Отдельный 31-й пехотный

Глава 1

Мир снова переворачивается и погружается во тьму — так, словно кто-то встряхнул меня за шкирку и выключил свет переключателем на стене — раз и все. Выключил не только свет, но и звук, в ушах звенит, но этот звон доносится до меня будто через вату — далеко и глухо. Умом я понимаю, что только что меня снова вбили в землю, что мир — на месте, что это просто я сейчас ничего не вижу и не слышу, но на какой-то миг я теряюсь в пространстве, лихорадочно ищу руками за чтобы зацепится, чтобы вылезти из дыры, в которую меня вбил генерал демонов Преисподней… как странно его так называть…

Я отбрасываю землю с лица, хватаюсь за края ямы и мерзлый грунт разваливается комками под моими пальцами. Сгибаю ноги и отталкиваюсь, вложив силу в мышцы и сухожилия.

— Ты все еще жив? — гремит голос и багровые небеса над нами — сотрясаются от этого голоса, замирают твари вокруг, прекращая свою трапезу.

С того момента, как Экспедиционный Корпус чжурчжэней вместе с Третьим Лейб-гвардейским полком и второй ротой валькирий — ворвался за периметр, с того момента, как чжурские всадники, держа сабли на отлете — смяли и отбросили тварей, как Волчица Шаоци, Мастер Парных Молотов «Две сестры» — раскидала в стороны первые ряды, как секиры «Север-Юг» впервые попробовали крови адских созданий и принц Чжи — опустил руку, обрушивая Теневые Лезвия, с того момента как люди, уверенные в своей победе — прорывались вперед — прошло совсем немного времени.

Но для меня, для нас всех, кто оказался за периметром во власти адских созданий — эти минут показались часами. Я находился на левом фланге, вместе с барышней Лан из рода Цин, я не видел, что произошло правее, там, где грохотали выстрелы винтовок валькирий и проседала земля под магией генерала Троицкого, но достаточно взглянуть вокруг, чтобы понять, что до Запирающего Камня не дошел никто.

Трупы лошадей, вперемешку с телами чжурских всадников, переломанное и окровавленное тело Волчицы Шаоци, лежащее совсем рядом, ее глаза с немым укором смотрят куда-то сквозь меня, меховой шапки с оторочкой из соболя на ней нет и ее черные как вороново крыло волосы — волной спадают на растаявший розовый снег. Тут же, совсем рядом — сгорбилась, стоя на коленях барышня Лан, я узнаю ее со спины по шинели валькирий, она одна во всем чжурском войске одета так… и из ее спины торчит костяной шип-позвоночник одной из тварей. В руке барышня Лан из рода Цин сжимает секирку «Север», сжимает до крови, выступившей из-под ногтей. В этот миг мне становится жаль, что я так и не понял эту странную девушку, которая вот уже второй раз не думая бросилась навстречу смерти, жертвуя собой… во имя чего?

— Хороший вопрос, гвардии лейтенант — рокочет гром под багровыми небесами: — зачем вы тут? Для чего вы сопротивляетесь? Это бесполезно. Просто оставь борьбу и сдавайся… я убью тебя безболезненно и быстро. Разве не об этом ты мечтаешь? Кто бы стал терпеть — гнет сильного, насмешку гордеца, боль презренной любви, судей неправду, заносчивость властей и оскорбленья… ты же хочешь этого… подойди сюда, встань на колени, и я снесу тебе голову одним ударом!

Ментальная магия, думаю я, он же залезает ко мне в голову, иначе откуда у него эти знания? И кто, или вернее — что это такое? Почему… я снова смотрю на барышню Лан, из спины которой торчит желтоватая кость шипастого позвоночника твари с острым наконечником и стискиваю зубы.

Есть время — собирать камни, а есть время разбрасывать их. Есть время удивляться природе и изучать ее, а есть время — сражаться.

Я еще раз осматриваюсь, выравнивая дыхание и приходя в себя. Трупы, трупы, трупы, твари, пирующие на них. Я нахожусь в этом мире совсем недолго и еще не успел проникнуться его чаяниями и мечтами, его кошмарами и недостатками. Но несмотря на это я знаю, на чьей я стороне. Кто здесь свой, а кто — нет. Я на стороне валькирии Цветковой, которая застенчиво улыбается мне при каждой встрече, словно школьница при виде любимого учителя, на стороне полковника Мещерской, которая сильная и властная женщина, но глубоко несчастная и одинокая внутри, на стороне этого идиота гусара Леоне фон Келлера, который такой друг, что и врагов не надо. На стороне валькирии Ромашкиной Киры, которая тайком передала мне бутылочку коньяка (чтобы нервы полечить), на стороне Пахома, старого ворчуна, окружающего меня заботой. На стороне барышни Лан из рода Цин, которую я так и не успел узнать, как следует, на стороне Мастера Парных Молотов «Две сестры», Волчицы Шаоци, на стороне чжурских всадников, так бесстрашно врубившихся в ряды тварей, на стороне третьего лейб-гвардейского. На стороне второй роты валькирий. На стороне человечества.

Я встаю и приглядываюсь к своему противнику. Он — один. Твари вокруг расступились в стороны, освобождая нам импровизированный круг. И я уже знаю, что мои удары — не берут его. Еще я знаю, что если уж мои удары его не берут, то брать в руки оружие — бесполезно. И это минут. Однако, в плюс — то, что и его удары мне не вредят. На мне ни синяков, ни царапин. Не говоря уже о сломанных костях. Пат?

За спиной моего противника — в воздухе, на расстоянии примерно метра от земли — висит Запирающий Камень, он горит алым светом и вибрирует, невидимые волны идут от него, он словно впитывает в себя пространство. Демон переступает ногами и смотрит прямо на меня.

Вот мы — стоим друг напротив друга и он неизмеримо сильнее меня, он отбрасывает меня в сторону взмахом руки, я ничего не могу с ним поделать… но…

Я закрываю глаза и вздыхаю, набирая воздуха в грудь и выдыхаю страх, сомнения, неуверенность и слабость. Выдыхаю все до конца. Открываю глаза. Сомнений больше нет. Нет ничего. Есть только он и я.

— Зачем ты борешься, Уваров? — рокочет гром надо мной: — ты только затягиваешь свою агонию.

— Может быть — киваю я и улыбка растягивает мои губы в стороны: — может быть.

— Ты все равно умрешь.

— Я предпочитаю сделать это на своих условиях. Уж лучше помучаться перед смертью, не думаешь? — говорю я и выставляю вперед левую ногу, описывая полукруг стопой. Чуть приседаю. Поднимаю руки. Он сильнее? Конечно. Это значит, что я сдамся? Нет. Сотни тысяч лет человечество оттачивало эти навыки, навыки рукопашного боя, умение более слабому — победить сильного. В моих движениях сейчас — вся мудрость человечества, все нежелание подчиняться силе, судьбе, богам или демонам! Многие, многие тысячи людей до меня — вот так же — выставляли вперед ногу и чуть приседали в боевой стойке, готовясь к смертельной битве. Так же выдыхали сомнения и страх, так же поднимали руки и были готовы убить или умереть. Так же, как и я — они бросали вызов врагам, намного более сильным чем они, они бросали вызов судьбе, богам и демонам.

— Это бесполезно! — гремит гром и Дьявол, Сатана, Враг Рода Человеческого — вдруг оказывается совсем рядом и взмахивает рукой! Мир вспыхивает, и я снова лечу вдаль, но на этот раз — успеваю перевернуться в воздухе и оттолкнуться от земли, рванув к нему обратно! Я увидел! Я увидел! Я могу видеть его движения! Да!

— Ты просто мошка! Букашка! — рокочет гром и я — подныриваю под его руку и выстреливаю вверх апперкот! Голова демона — вздрагивает от удара, он делает шаг назад, но… Удар! Удар! Удар! Серия, которая вбита в меня, въелась в мои кости и плоть — два-три удара по корпусу после апперкота, противник опускает руки, пытаясь защитить корпус и завершающий — мощный хук в голову справа!

Отпрыгиваю назад, оцениваю ситуацию. Демон ворочает головой с рогами, собираясь с мыслями, у него из уголка рта течет золотистый ихор, и я понимаю, это и есть его кровь. Все ясно. Голова становится легкой. Я все понял. Теперь — дело времени. Как говорил Датч — если его можно ранить, значит его можно и убить.

— Ты посмел ударить меня? — в глубине глаз у демона разгораются алые огни: — ты…

— Всего лишь человек? — сейчас я понимаю одну очень важную вещь. Здесь и сейчас физическое превосходство не так важно, как моральное. Почему-то демону важно сокрушить твой дух, уничтожить внутреннее сопротивление, заставить опустить руки… ну так в эти игры можно играть вдвоем.

— Знаешь — говорю я демону, переходя на насмешливо-издевательский тон: — мы, люди — не самые совершенные существа на свете. Мы ленивые, похотливые и вероломные твари. Мы обожаем сплетничать, не любим работать, в нас маловато стремления к добру и свету.

— Потому вы — мои жертвы! — ревет демон, но не нападает. Ему важно одержать победу не физическую, но моральную. Сперва сломить дух, а потом уже уничтожить физически… это так тут работает магия Преисподней?

— У людей много недостатков. Мы так и не научились любить друг друга со всей силой души. Мы завистливы и невежественны. Но есть одно ремесло, в котором мы люди преуспели… мы умеем убивать. О… в этом ремесле нам нет равных. Никакой демон не убил столько людей, сколько убили мы сами. Мы постоянно совершенствуемся в этом. Мы гордимся этим. Люди — самые совершенные убийцы на этой планете… — говорю я: — у нас много недостатков, но неумение сражаться, нежелание убивать — к ним не относиться. А ты… всего лишь порождение невежества, антропоморфная версия страхов деревенских детишек. Любой человек, повзрослев — понимает, что человек может быть страшней любого демона. Единственное, в чем такие как ты сильны — смерть и страдания… и человек умеет делать это лучше. Намного лучше.

— Ты всего лишь червь. Я не один, имя мне Легион и такие как я — пожрут человечество, оставив лишь гниющий скелет! Вы всего лишь жалкие букашки перед Князем Тьмы!

— Знаешь, я начал беспокоится, когда речь шла о магии. О каких-нибудь вывертах пространства, изменениях физических свойств материи и все такое. Но… если ты и я будем сражаться вот так — один на один и без оружия, то у меня для тебя дурные вести, демон.

— Почему это? Я — сильнейший из генералов Легиона Тьмы!

— Да потому что человечество сотни тысяч лет изучало как именно сделать больно другому человеку используя только свое тело. Я знаю сотни способов повредить тебе, нанести удар так, что ты не увидишь, использовать каждую часть своего тела как ударное оружие… а ты — просто силен. Сила — разлагает. Сила — расслабляет.

— Слишком много болтаешь! Настало время умереть! — демон бросается на меня и я — делаю шаг в сторону, делаю его в самый последний момент, шаг в сторону, так называемый подшаг полукругом, позволяющий выйти из зоны поражения, делаю шаг, но оставляю ногу и… могучий демон летит кувырком!

— С ума сойти. Ты попался на подножку — информирую я его, пока он отряхивает землю со своих рогов: — знаешь на такое у нас в школах только первоклашки попадаются.

Он скрипит зубами, видимо отказавшись от словесных дуэлей и снова бросается на меня. На этот раз я встречаю его, перехватывая мощную, мускулистую руку своей рукой (жжется!) увлекаю его за собой, вращаясь всем корпусом и…

— Кайтен! — демон снова летит в землю рогами, а я вытираю горящие кисти рук об одежду. Замечаю, что он словно бы становится меньше. Или мне только кажется?

— От Генерала Легиона Тьмы обычно ожидаешь большего — говорю ему я: — ты слишком стараешься достать оппонента. Успокойся, выдохни, сейчас твоя ярость работает против тебя. У тебя слишком замутненное сознание. — что-то внутри меня подсказывает что физически я не смогу победить такого противника. Только морально. Поединок воли, в то же время — красноречия. Издевки, насмешки, уверенность в себе… чем-то напоминает стихотворные поединки у викингов… перемежающиеся с поединками на топорах. А лучшая политика сейчас — блефовать. Потому я выпрямляюсь и ухмыляюсь ему в лицо.

— Убью! — снова бросается в бой демон и на этот раз я подныриваю под его руку, уходя чуть в сторону, перекатываюсь, уходя вперед.

— Неплохо, но ты слишком увлечен передвижениями. Когда ты вот так бросаешься — ты же бежишь. И как результат — не можешь остановиться. — говорю я: — приближайся медленно, но атакуй быстро… например — вот так! — в мгновение ока я оказываюсь рядом с Запирающим Камнем и обрушиваю на него мощный удар! И еще один! И еще!

Проклятый камень и не думает трескаться!

— Какая интересная идея — раздается сзади насмешливый голос. Оборачиваюсь. Демон снова вырос.

— Расколоть Запирающий Камень рукой. Должно быть это и есть твое хваленное искусство убивать. Вы люди, слишком примитивны. Так царь Ксеркс в свое время пытался высечь море… и ты такой же, Уваров. Просто ударить посильнее — это все, что ты можешь? Давай, я подожду… — он демонстративно складывает руки на груди: — попробуй еще. Ты же у нас человек. Ты же сильный. Умный. Давай. Попробуй головой.

— Тск! — разочарованно выдаю я, глядя на Камень. Ни трещинки. Размахиваюсь, вкладываю в удар всю силу, с поворотом бедер, с выбросом руки, с вложением всей своей ярости и ненависти и…

— Ничего⁈ — притворно удивляется демон: — а ты головой, головой попробуй. Ты же такой коварный, отвлек меня и за моей спиной напал на Запирающий Камень.

— Ну… попытаться стоило — отвечаю я. Молчать нельзя, признавать поражение нельзя, с каждым таким моментом демон становится сильнее и больше. Срочно надо разрушить его уверенность… жаль, что Камень не поддается. Как там говорила Цветкова — только Запирающие Маги могут разрушить Камень… а я не верил. Думал, уж врежу по нему как следует, он и рассыплется. Ан нет.

— Это лишь вопрос времени — сообщает мне демон: — да, я пока тут один. Но Легион Тьмы на подходе. Ты не можешь убить меня, а я… признаю, я не могу убить тебя. Но таких как я — легион. Скоро они выйдут из порталов и тогда… тогда мы позабавимся с тобой как следует. Никогда еще не испытывал адского пламени? Говорят ощущения незабываемые… первый раз.

— Знаешь что? Ты мне надоел. Пожалуй я… что это⁈ Легион Тьмы⁈ — вскрикиваю я и демон оборачивается.

— На! — ударяю я его и отпрыгиваю в сторону: — а на этот трюк даже первоклашки у нас не попадаются! И кстати… если тебе интересно, то такой вот удар называется «поджопник». Когда вот так вот ногой…

— Что⁈ Ты!! — ярится демон и набрасывается на меня. Отлично. Именно это мне и нужно — завести его до такой степени, что он будет ослеплен яростью и злобой. Пропускаю его мимо и награждаю подзатыльником, а когда он падает на землю — пробиваю ногой в голову.

— Знаешь, а я, наверное, подожду остальных — доверительно сообщаю ему я: — если они все такие как ты идиоты, то будет очень весело. Хотя… может они по пути поубивались, в ногах запутались или соплями захлебнулись…

— Я. Тебя. Убью. — произносит демон и мгновенно оказывается на ногах, его огромный, с дыню размером кулак — несется мне в голову, и я убираю ее только в самый последний момент.

Хруст! Демон замирает на месте, и я поворачиваю голову. Да. Могучий кулак упирается в Запирающий Камень, по гладкой поверхности которого идет одна-единственная трещина. Еще хруст и вот уже одна трещина раздваивается… паутина трещин расширяется.

— Смотри-ка… сработало. — говорю я и лицо демона искажает гримаса, он становится еще меньше, и я легко отбрасываю его в сторону одним пинком в грудь. Разворачиваюсь и снова вкладываю всю свою силу в удар по Запирающему Камню, стараясь попасть по средоточию трещин. Что-то лопается и меня отбрасывает в сторону, грохочет гром и налетевший ветер — ослепляет снежной пылью!

Мир вокруг темнеет, сужается и улетает куда-то далеко-далеко вверх, а я проваливаюсь в спасительную темноту…

Глава 2

Выбираясь из ямы в земле, отряхивая с колен комки мерзлого грунта — я вдруг понимаю. Что поединок здесь и сейчас происходит не сколько в физической плоскости, сколько… в ментальной? В воображении? И вопрос тут не в том, насколько я силен телом, вопрос тут в том — насколько я уверен в том, что могу победить. Уверенность? Нет, не то. Сила воли, концентрация, отсутствие пораженческих мыслей… как это назвать?

Почему, как только появился демон из Легиона Тьмы — у людей вокруг как будто поджилки подрезали? Как будто стержень вынули? Они еще сопротивлялись, они сражались, но в их движениях не было уверенности, не было силы, они как будто уже проиграли и только доигрывали свою роль, чтобы не упасть на землю сразу же, а все-таки умереть сражаясь. Все, кто зашел за периметр вместе со мной — воины. Воители и воительницы, а у тех, кто живет на острие меча, у тех, кто обучен воевать — есть простой рефлекс, который не дает им опустить руки в критической ситуации. Сражаться, даже если нет надежды. Вставать, даже если делаешь это уже в сотый раз. Не отступать, не сдаваться.

Но даже у этих людей есть свой предел, даже оружейная сталь начинает испытывать усталость… их можно сломить, но для этого должно пройти намного больше времени, чем какие-то пятнадцать минут! Если штурмовать их позиции изо дня в день, не давать спать, есть, лишить защиты и боеприпасов — даже самый стойкий воин будет представлять из себя бледного зомби… но не сразу же! Для этого нужно время, много времени, много испытаний, а у этого демона все вышло по щелчку пальцев — раз и все. И нет боевого духа, пропал запал, здоровая агрессия и желание сражаться… словно бы на арену против одинокого гладиатора с коротким мечом в руке — выкатился танк. Бесполезно. Опускаются руки. Силой воли, тренированным сознанием, неоднократным повторением вбитых до подсознания движений — люди сжали в руках оружие и двинулись вперед, но… они уже проиграли. В своей голове.

Что это? Репутация Демонов Легиона Тьмы? Что-то вроде «никто и никогда не выигрывал поединка с Демоном»?

— Ты думаешь, что ты можешь победить, Уваров… — рокочет гром и демон — возвышается надо мной: — но ты ошибаешься. Запирающий Камень может лопнуть, но мы с тобой — останемся здесь. И я — я никуда не уйду, пока не сломаю твою волю к сопротивлению. Пока не утащу тебя с собой в Преисподнюю… — сама мысль о том, что этот демон возьмет меня с собой, что я больше не увижу неба, что остаток дней своих проведу где-то там, где утробно кричат грешники и багровая тьма застилает горизонт — стискивает мне сердце холодной рукой ужаса, парализует волю и заставляет замереть на месте.

Я закрываю глаза и быстро формирую психощит, методику защиты подсознания от информационной атаки, перераспределяю эмоциональные ресурсы. На сознательном уровне поднимаю тезисы ментальной защиты. Первое — все мы умрем, нет ничего вечного во Вселенной. Второе — если все равно все умрут, в том числе и я — какая разница когда именно? Третье — если все конечно, значит и мой противник тоже. Даже Преисподняя с ее демонами — не вечная и однажды обрушиться внутрь самой себя, и кто-то будет ходить по развалинам, которые будет заносить песком времени. Четвертое — и он и я — всего лишь гости в этой Вселенной, пришедшие сюда на миг. Пятое — неважно кто победит. Важно, как именно. Нет победы и поражения. Есть правильный выбор и как говорили древние — делай что должен и будь что будет. Выдыхаю. Открываю глаза.

Запирающий Камень — трескается и вибрирует, от него исходят невидимые волны, в воздух вздымается снежная пыль и песок. Демон поднимает свою руку и в ней образуется огненный клинок, пылающее лезвие в рост человека. Ослепительное пламя гудит и ревет и становится ясно, что ничто на свете не может противостоять этому клинку, сама материя расступается в стороны, чтобы не быть поглощенной этим пламенем!

Я понимаю, что именно я делал не так все это время. Боевые искусства планеты Земля научили меня не сдаваться и идти вперед, научили меня отвечать ударом на удар и превращать себя в оружие, «пусть крепче булатной стали станет твоя рука, чтоб зря враги уповали на мощь стального клинка»… научили меня жесткости. Но… они же научили меня и мягкости. Не сопротивляться напору врага, соединится с ним в его стремлении, поддаться чтобы победить. Морихей Уэсиба, Дзигоро Кано, Джон Сикорски — создатели айкидо, дзюдо и бестравматической обороны — БТО, все они отрицали подход «сила на силу», все они практиковали «не сопротивляйся противнику, помоги ему двигаться туда, куда он хочет».

И если сейчас поединок происходит в ментальной плоскости, там где ты не можешь сокрушить врага физически, если это все еще поединок — значит и здесь можно применить те же самые принципы. Значит надо помочь этому демону, а что ему нужно? Чтобы я проиграл? Чтобы я умер? Что же… я проиграл и я умер.

— Ты умрешь — обещает мне демон, взвешивая огненный клинок в руке.

— Да, я умру — соглашаюсь я с ним и он замирает: — мы все умрем. Более того… я уже умер.

— Что?

— Я — мертв. Умирал много раз. Все умрет. И так… подобно призракам без плоти когда-нибудь исчезнут без следа…

— Не смей играть со мной! — взмах огненного клинка и я уже не удивляюсь тому, что клинок проходит через мое тело и гаснет. Это не имеет значения. Ничего уже не имеет значения. Когда ты мертв — ты поневоле становишься немного философом. Глядя на то, как демон плюется слюной, становясь все меньше — я вдруг понимаю природу магии этого мира. Она очень и очень проста. Я искал слово в самом начале? Вот это слово — вера. Нет, не так — ВЕРА. Не уверенность, не сконцентрированность, не сила воли. Вера.

Вот потому-то Экспедиционный Корпус принца Чжи и его боевые маги — споткнулись о магию Демона и опустили руки, признавая поражение, сражаясь уже обреченно, покорно принимая гибель. Потому что — они верили в то, что Демон сильнее.

Потому в этом странном мире магия есть как правило только у аристократов — эти ребята изначально верят, что они богоизбранные, а крестьянский сын или дочка всю жизнь втаптывается лицом в грязь, откуда у него вера в себя? Потому есть династии — если твой папа пышет огнем изо рта, то тебе легче поверить, что и ты тоже сможешь так.

Так легко? Ну нет. Поверить в себя — самое сложное из всего, что есть на свете. Все очень просто — попробуйте шагнуть с крыши, поверить, что вы и в самом деле встанете ногами на воздух, не допуская малейших сомнений — сможете? Если сможете, то… «воздух выдержит только тех, только тех, кто верит в себя…».

— Евангелие от Матфея — говорю я вслух, едва шевеля губами и не заботясь о том, слышит ли меня демон или нет: — истинно говорю вам: если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: «перейди отсюда туда», и она перейдёт; и ничего не будет невозможного для вас…

Где-то там на грани сознания беснуется и кричит демон, его рокот превращается в писк, но во мне нет места злорадству или облегчению, нет места триумфу или страху. Я — понял. Этот мир ультимативно справедлив к своим обитателям. Ты можешь взять все, сделать все, стать всем — если ты в это поверишь. Это легко как щелчок пальцами. Это невероятно трудно. Попробуйте всерьез поверить, что вы — розовый пони. До такой степени что начнете есть траву и гадить стоя — и если у вас это получится, поздравляю, вы — шизофреник. В моем старом мире было именно так. Но в этом мире, если вы в самом деле поверите — то вы, скорее всего, увидите, как на ногах и руках вырастают копыта, а ваша шерстка приобретает чудный розовый оттенок…

Прямо сейчас я понимаю, что же чувствовал Нео в момент, когда окончательно понял законы матрицы. Я вижу магию! Она разлита в воздухе вокруг и… не имеет значения, так ли это на самом деле или только мне кажется — в этом мире моя вера делает это все реальным. И… вообще, что такое реальность? Существует ли этот мир как таковой или это только отражение веры многих людей? В то, что есть солнце и что оно светит с небес, что есть вода и она течет по земле, что есть земля, которая держит нас всех на себе? Что первично — объект или его осознание, вера в то, что он существует?

Золотистый свет исходит из моей точки дань-тянь, лепестки лотоса вздымаются вокруг, заслоняя багровые небеса и я вдруг вижу — что именно надо исправить. Надо всего лишь потянуться…

— Ты не Уваров! — кричит где-то на краю сознания демон: — ты тот, кто захватил его тело! Корпус Дальней Разведки! Альматея! Дипломатический кризис Объединенных Миров Бетельгейзе! Инцидент с «Конкистадором»! Спасение круизного лайнера «Магеллан»! Ты не из этого мира, пришелец! Изыди!

Я тянусь туда, куда надо дотянуться чтобы сделать так, как надо сделать. Здесь, в этом мире — возможно все, достаточно только верить истово, а офицер Корпуса Дальней Разведки в совершенстве управляет своими эмоциями и отношением. И верой. Вот потому-то никто в этом мире не может мне повредить, я просто не допускаю такой мысли. Я — неуязвим. Но сейчас мне надо вернуть все на полчаса назад, когда все еще были живы. Вернуть назад и уничтожить демона. Жаль, что я тоже вернусь на полчаса назад и скорее всего не буду помнить… или буду? Я делаю то, что надо сделать и мир вокруг выключается с отчетливым щелчком.

Когда я открываю глаза, то против моих ожиданий меня встречает не багровое небо и даже не брезентовый верх палатки. Надо мной — потолок. Обычный, беленый известью, сложенный из досок. Странно. Я поворачиваю голову набок и вижу, что у моей кровати, на стуле — спит полковник Мещерская. На ее плечах, поверх потрепанного мундира — накинут белый халат. Она склонила голову набок и из уголка ее рта вниз тянется ниточка слюны. Ее руки лежат на коленях. Пальцы правой — сжимают чубук трубки, оттуда идет легкий дымок.

Хорошо, думаю я. Мария Сергеевна жива, а это значит, что и остальные живы. По крайней мере те, у кого отката не было. А еще это значит, что Прорыв — закрыт. Я пытаюсь вспомнить как именно и не могу. Смутные воспоминания про поединок с огромным демоном… и чувство просветления, осознания, единения с Вселенной. Как будто бы я все понял, как будто я понял принципы магии как обычную математику. И был — всемогущ, но променял это знание на то, чтобы вернуть все на места свои. Как? Не помню.

Огорченно цокаю языком. Вот была же какая-то мысль, простая и в то же время гениальная. Была какая-то схема, которая объясняла все вокруг, а теперь — пусто в голове и словно бы даже чешется там, где были эти воспоминания.

— А⁈ Что⁈ — от моего цоканья просыпается Мещерская, оглядывается вокруг, утирает слюну с подбородка и моргает, ее глаза принимают осмысленное выражение: — Володя! Ты как⁈ — она порывисто падает мне на грудь и обнимает меня: — скотина такая! Не смей меня больше так пугать! Не смей, слышишь⁈

— … — я только открываю рот, чтобы произнести что-то вроде «не извольте беспокоится, полковник Мещерская, со мной все в порядке» и тут же понимаю, что ой как не к месту будет. Поэтому я молча обнимаю ее в ответ и поглаживаю по спине, прислушиваясь к ее тихим проклятьям.

— Кобель. Скотина. Самоуверенный болван. Ненавижу тебя. Сгною. На гауптвахте. Сорок нарядов вне очереди — бормочет мне в грудь полковник Мещерская: — не вылезешь у меня из караула и нарядов! Скотина гусарская!

— Полноте вам, Мария Сергеевна — тихонько отвечаю я: — все же хорошо обернулось.

— Скотина! — бьет кулаком по моей груди она: — как бы хотела задать тебе такую трепку!

— Да я не специально! — оправдываюсь я, не вполне понимая, а что, собственно, я оправдываюсь. Не помню, где я опять набедокурил… а полковник Мещерская в руках ощущается как мягкая и очень теплая… приятно.

— Терпеть тебя не могу — заявляет мне она, но объятия не разжимает, создавая в комнате когнитивный диссонанс: — вот как таких как ты самоуверенных болванов земля носит⁈

— С трудом — признаюсь я: — сам порой удивляюсь.

— Помолчи уже! — она поднимает голову с моей груди и смотрит мне прямо в глаза. Глаза у полковника Мещерской красные. Она плакала? Быть такого не может.

— Уваров, ты самый эгоистичный и невозможный и… — на этих словах я прижал полковника Мещерскую к себе и поцеловал. Губы у нее были пухлые, мягкие и слегка солоноватые на вкус… и я заблудился в этом мгновении поцелуя, погрузившись в него, забыв о времени и месте…

— Ой! — и грохот чего-то металлического вдруг раздался от двери, Мария Сергеевна с явной неохотой оторвалась от меня. Повернула голову. Я — повернул голову вслед за ней. В дверях стояла валькирия Цветкова, прижав ладошки к щекам, а под ногами у нее на полу — металлический поднос с какими-то чашками и разбитым фарфоровым чайником. Щеки валькирии Цветковой на глазах приобретали красный цвет.

— Цветкова — ровным голосом говорит Мария Сергеевна, не изменив положения своего тела ни на миллиметр: — брысь отсюда. И дверь закрой.

— К-конечно, Мария Сергеевна. Владимир Григорьевич… доброго вечера вам… я пойду? — запинаясь бормочет Цветкова, делая шаг назад.

— Ступай уже — вздыхает полковник Мещерская: — ступай.

— Я… пожалуй чайник так оставлю… потом приберу. И дверь снаружи прикрою… стулом подопру… —

— Ступай.

— Слушаюсь! Эээ… то есть конечно. Уже ухожу и… ай! — Цветкова зацепляется краем кителя за дверную ручку, трещит ткань, в стороны разлетаются пуговицы и она, окончательно покраснев — вылетает за дверь.

— Ох уж эти валькирии — качает головой Мария Сергеевна: — а эта и вовсе…

— И не говорите… — соглашаюсь я с ней. Я бы сейчас с чем угодно согласился, непринужденную светскую беседу я веду лишь небольшой частью своего мозга, остальная часть сосредоточена на том, чтобы сжимать в своих руках упругие полушария полковника Мещерской, а мы мужчины никогда многозадачностью не отличались. Так что на уровне вербального общения прямо сейчас я могу только междометия выдавать, «да что вы говорите?», «неужели» и «конечно же, да, дорогая». В то же время мои ладони уже расстегивают китель на груди у полковника и еще какая-то, совсем маленькая часть — задается вопросом, сколько всего суток гауптвахты мне за все это положено и не является ли это прямым нарушением Устава… но эту маленькую часть мозга я и вовсе не слушаю. Прямо под кителем у полковника Мещерской форменная рубашка… пуговицы там заметно мельче, но когда это гвардия отступала перед какими-то пуговицами?

— А я смотрю, память понемногу возвращается к тебе, Уваров. — говорит полковник Мещерская, опуская взгляд вниз, туда, где я уже расстегнул и раздвинул в сторону рубашку, обнажая монументальные формы, заключенные в кружевной бюстгальтер.

— Боюсь мне придется приложить усилия, чтобы вспомнить все до конца, Мария Сергеевна… — отвечаю я пока мои пальцы скользят по телу полковника в поисках застежки бюстгальтера. Сзади или спереди?

— Пока ты справляешься на удивление хорошо. — поднимает бровь полковник Мещерская, а бюстгальтер уже скользит лямками вниз по ее плечам, открывая скульптурные формы. Я сглатываю комок в горле, от волнения в глотке пересохло… сердце стучит в висках нетерпеливыми пульсами… но я справляюсь с собой и бережно беру в свои ладони эти мягкие и тяжелые плоды, наслаждаясь каждым мигом, впитывая прикосновения словно лист каплю воды после засухи.

— Иди сюда, Володя — шепчет Мещерская и я вижу что у нее тоже пересохли губы: — я столько ждала…

Глава 3

— Бесстыдник вы, Владимир Григорьевич — заявляет мне Цветкова, пристраиваясь сзади, едва я только вышел из палаты: — глаза бы мои вас не видели.

— Доброе утро, Маргарита. А ты не знаешь, где полковник Мещерская? Вроде была тут и…

— Не было ее тут. — отвечает Цветкова: — не было. И все тут.

— Наверное у себя… а где мы вообще? — задаюсь я вопросом, которым следовало задаться намного раньше.

— Это Уездный. — отвечает валькирия: — после того, как все… закончилось, всех сюда вывезли. Кто пострадал. Мария Сергеевна подняла, но… не всех. У кого откаты были, а кого адским пеплом сожгло так, что и не поднимаешь.

— Точно. Адский пепел — какая-то мысль заворочалась было у меня в черепе, но она была слишком слаба, чтобы я смог ухватить ее за хвост и вытащить на белый свет.

Мы с Цветковой выходим наружу, и я прикрываю глаза ладонью, прищуриваясь от яркого солнечного света. Палата, в которой я лежал — находилась в деревянном домике, обычном деревенском доме из кругляка, между ссохшихся и потемневших бревен был виден темно-зеленый мох, темные от старости доски крыльца — скрипнули под ногами. Неожиданно, но вокруг деревянного домика не было забора или дворика, вокруг стояли такие же домишки, неподалеку возвышалась к небу церквушка с темными крестами на деревянных же куполах. По улице неторопливой рысью проносятся трое всадников в форме лейб-гвардии, они уважительно прикладывают два пальца к козырьку кивера при виде меня и Цветковой. Тут же, неподалеку, стоят чжурские воины, они яростно спорят о чем-то с невысоким мужичком в потертой шинели. Мужичка дергают за полы шинели двое мелких, чумазых и одетых в какое-то рванье, явно им большое. На завалинке у дома — греется огромный рыжий кот, прищуриваясь от яркого солнца и отворачивая морду от взглядов.

Звонко ударяют колокола и мужичок в потертой шинели — снимает шапку и креститься, повернувшись к церквушке. Цветкова, стоящая рядом — так же осеняет себя крестным знамением, склонив голову.

Неожиданно тепло, я вижу темные прогалины, снег растаял на дороге, снег растаял на завалинке у дома, и я оглушительно чихаю, от этого ослепительного солнечного света.

— Будьте здоровы, вашблагородие. — говорит Цветкова: — и пожалуйте в Штабную. Мне с утра Сиятельный Князь Муравьев Николай Николаевич приказал вас как только проснетесь — к нему проводить. И…

— Вашблагородие! — из-за угла выкатывается Пахом, его физиономия сияет так, словно он в лотерею миллион выиграл: — живой! Здоровый! А я вам домик выбил и покушать сообразил. А вот… — он достает из-за пазухи коричневую тубу с блестящей, хромированной крышкой: — вот и кофей ваш любимый, да с коньячком! — он сноровисто откручивает крышку термоса и наливает в нее черного кофе.

— Сливок на кухне нет, хоть коров вокруг у местных полно — жалуется он: — валюши наши никогда ничего не берут. Но ниче, после обеда лейб-гвардия реквизирует у местных коров и мяса и молока будет вдоволь.

— Пахом! Нельзя так! — упрекает его Цветкова: — им же тоже детишек кормить!

— Так а чего? У местных скота — вся долина черным-черна. А в армию отдавать не хотят. Это вы монашки по обычаю своему, а гусары ежели жрать захотят, так и спрашивать не станут — отвечает Пахом: — Императорская армия же. — он протягивает мне чашку-крышку от термоса и я беру ее, вдыхаю аромат крепкого кофе с коньяком и прикладываюсь губами к металлическому краю. Горячая жидкость обжигает мне пищевод, жизнь сразу же становится ярче и намного проще. Уж не переборщил ли Пахом с коньяком?

— Доброе утро, мой дорогой супруг… — раздается голос, и я оборачиваюсь. Ну, так и есть. Барышня Лан из рода Цин, Мастер сломавшихся секирок «Север-Юг» — стоит совсем рядом, одетая в теплый дэгэл, отороченный мехом. Вместо секир на поясе у нее висит чжурская кривая сабля, на ножках — отороченные мехом гутэлы, местные сапожки, разукрашенные вышивкой. Барышня Лан жива, румяна и необычно скромна с утра, никаких «ванбадан» и требований срочно ей что-то дать или вернуть. Хотя… оно и понятно, она теперь у нас вольная птица, чего бунтовать. И… стоп, а что это еще за обращение? Супруг?

Вообще-то они классифицируются как кастеты, однако есть и такое название - секирки Север-Юг

— Доброе утро, госпожа Лан — отвечаю я, чувствуя, как волоски на затылке становятся дыбом: — а с какого перепугу я вдруг стал супругом? Ты же у нас теперь более не пленница, или я неправильно все понял?

— Ванбадан! — топает ножкой барышня Лан, привлекая внимание редких прохожих: — как ты можешь! Я — твоя наложница! А ты меня как вещь обратно отдал! Я что, игрушка⁈ Поиграл и вернул⁈ — ее рука тянется к рукояти сабли.

— Стой! Погоди! Кто сказал, что ты игрушка? Просто ты… ну, больше не пленница, с чжурами мы вроде как в мире сейчас… чего бы тебе не пойти к своим?

— Ах ты! — костяшки ее пальцев на рукоятке сабли белеют от того, с какой силой хрупкая барышня сжимает эту рукоять. Она еще раз топает ногой и убегает куда-то по улице. Я смотрю ей вслед и пожимаю плечами.

— И что это с ней? — спрашиваю я вслух.

— Это, вашблагородие, она обиделась — доносит до меня Пахом, принимая от меня пустую чашку-крышку и неторопливо накручивая ее на коричневый тубус термоса: — она же в лучших чувствах так сказать…

— Это еще как? — не понимаю я: — ее отпустили, вот и…

— Эх, вашблагородие. — вздыхает Пахом: — она ж из чжуров. Только ципао на ней шелковый, да секиры ханьские, а так она — чжурская до мозга костей. Вот Волчица, например — та из Хань, это сразу видно.

— И в чем разница то?

— Чжуры были кочевниками, кочевниками и остались, несмотря что Золотой Город у них и империю свою создали. Разбойники в душе. У них традиция такая — силой женщину брать. Ежели что с бою взято, да с лезвия сабли — то святое. Чистоты и непорочности они там между собой не блюдут, но если кто себе жену с бою взял — то это вроде как традиция и хороший тон. Как там в Парижах говорят — бонтон. Конечно, сейчас все цивильнее стало, однако же сразу после того, как даму сердца с бою взял — тут же ее назад отдавать… это вроде как совсем нехорошо.

— Вот как? — я смотрю туда, куда убежала барышня Лан: — это я ее обидел получается?

— Ежели сравнить, то это как по-нашему вы ей серенады под балконом пели и в чувствах своих признавались, а как своего добились — так и отвернулись сразу и родителям вернуть решили. Наши-то девки в таких случаях топиться ходют… но чжурские крепче. Она только зло затаит и все. — отвечает мне Пахом: — а вы возьмите термос с собой, вашблагородие. Чай никто не знает насколько там в Штабной вас задержат, а вы не завтракали.

— Хм. — смотрю туда, куда убежала эта Лан. Действительно, не подумал. А какого черта этот Муравьев такой — «верните девицу»? Хотя, стоп, нельзя на других ответственность перекладывать, тоже хорош. Сказали вернуть — вернул. Действительно, это ж не вещь какая, надо было хотя бы ее мнение спросить. Вот просто в голове есть установка, что плен — это плохо, а когда отпускают из плена — это хорошо и все тут. Но не надо в чужой монастырь со своим уставом, каждому свое, а я тут со свиным рылом да в калашный ряд…

— Да я схожу с ней поговорю — говорит Пахом, глянув в том же направлении: — не беспокойтесь, вашблагородие, ничего с ней не станется. Объясню ей, что вы в традициях да обычаях ихних не понимаете и все тут. У них же самая главная традиция что кто с бою кого взял — тот и главный. А вы с ней мягко… нельзя так. У нее голова и запуталась.

— То есть мне надо было ее косу на руку намотать и дать понять кто тут хозяин?

— Как вы можете, Владимир Григорьевич! — возмущается валькирия Цветкова

— Именно так! — кивает Пахом, не обращая на нее внимания.

— Пахом! Ступай уже! Нам в Штабную пора! — сердится Цветкова. Пахом вручает мне термос, хмыкает и удаляется вдаль по улице.

— А и правда — говорю я: — маловато я про чжурчжэни знаю и про обычаи с традициями… а вот ты, скажем, Цветкова…

— А что я сразу? — откликается валькирия: — сюда идем, Владимир Григорьевич, дальше по улице, у церкви там Штабную и расположили.

Штабную и вправду расположили у самой церкви, Уездный был не так уж и велик, да и не городок это, а так, село, только большое. У церкви же стоял большой, двухэтажный дом, облицованный снаружи досками, украшенный резными ставнями и белой крышей. У дверей дома стоял караульный в форме лейб-гвардии, придерживая винтовку с примкнутым штыком у ноги. Глядя на то, как он вытянулся при виде нас и козырнул — я невольно окинул себя взглядом. Да, вот раньше мой вид у меня сомнений не вызывал, а сейчас… шинель с чужого плеча, да и мундир не мой. Ни петлиц, ни эполетов, на ремне — ни сабли, ни кобуры. Выгляжу как гражданский вахлак, который где-то себе шинельку раздобыл. Фуражка — и та старая, повидавшая виды. Впрочем, учитывая, что обычная одежда на мне рвется, когда сражаюсь, а сражаться за последнее время пришлось немало — оно и понятно. На такого как я одежды не напасешься. Интересно, сколько тут комплект «мундир-шинель-сапоги-фуражка» стоит и должен ли я из собственных денег все это восстанавливать или все-таки за казенный?

— Проходите. Вас ожидают — говорит нам караульный в своей чистенькой и наглаженной форме, медные пуговицы сияют на солнце, начищенный орел на кивере — едва не слепит глаза отражением. Хромовые сапоги, в которые можно глядится как в зеркало, и я уверен — забери сейчас у него винтовку, отведи затвор назад и загляни в ствол на просвет — ни единого пятнышка не найдешь. Рядом с ним становится немного стыдно за свой внешний вид.

— Спасибо. — открываю дверь. За дверью — большая комната, сразу же стоят несколько лавочек, на которых сложена одежда, чуть дальше — стол, за столом сидят люди. Много людей. Я узнаю и форму лейб-гвардии и мундиры валькирий и кто-то еще тут, не знаю кто, но мундиры у них — темно-синего цвета, темней чем у валькирий, едва ли не черные. Кто-то сидит, кто-то суетиться, кто-то бегает взад и вперед с какими-то бумагами и картами. В воздухе висит гул от голосов.

— О! Володя проснулся! — раздается возглас и ко мне подходит гусар Леоне фон Келлер, как всегда бодрый и как всегда — немного навеселе: — Бонжур, сударь! Вас там наверху господа из штаба к себе звать изволили. — говорит он громко, наклоняется ко мне и подмигивает.

— А что, никак вы с Марией Сергевной помирились? — шепотом спрашивает он на ухо: — ух ты и везунчик, Уваров! Она же у нас kapitale Frau!

— Клевета — тут же отрицаю я: — знать ничего не знаю.

— А тут и доказывать ничего не надо — прищуривается гусар и отбирает у меня термос с кофе, споро отворачивает крышку и вдыхает поднимающийся пар: — с коньяком? Это, брат, дело! Все-таки Пахом у тебя… молоток мужик. Вот сколько раз просил его мне продать… он же не армейский, он же из крепостных твоих. Эх… — он прикладывается напрямую к горлышку термоса, обжигается, шипит что-то нечленораздельное и вытирает рот рукой.

— Горячо, осторожно — запоздало предупреждаю его я, он отмахивается, переворачивает крышку-чашку, наливает туда кофе и отхлебывает оттуда. Расплывается в улыбке.

— Вот за что я тебя люблю, Володенька — говорит он и задумывается: — а я вообще — люблю тебя, Уваров?

— Еще как любишь — отвечаю я: — термос не потеряй. Он на кухне взят, казенный.

— О! Ты мне кофе оставляешь! Ступай наверх, тебя сам старик Муравьев дожидается. Впечатлил ты его. Да что его — меня впечатлил… правда не подвигами на поле боя, я ж так и знал, что ты всех спасешь. Ты меня впечатлил подвигами после боя. Ночными подвигами. Подвигом. Геракл! Такой подвиг — это тебе не с медведем…

— Леоне фон Келлер! — не выдерживает валькирия за моим плечом: — как не стыдно!

— И госпожа валькирия Цветкова с тобой. — хмыкает гусар: — рад видеть в здравии. А где эта твоя, которая мастерица по «сунь-вынь»?

— «Север-Юг»! — поправляет его валькирия, но гусар только ухмыляется. Нравится ему валькирий смущать.

— Вижу вам не скучно вдвоем — замечаю я: — Цветкова, ты со мной?

— Я тут, вашблагородие! — валькирия бросает гневный взгляд на гусара, но тому, как с гуся вода, он наслаждается кофе. Закрадывается подозрение насчет пропорции коньяка в нем, но ведь кашу маслом не испортишь?

Кивнув на прощание довольному как кот у которого наступила масленица гусару, мы с валькирией поднимаемся вверх по деревянной лестнице, ступеньки скрипят под ногами. Наверху — небольшая площадка и две двери. Толкаю первую попавшуюся и вижу сидящих за столом офицеров.

— Гвардии лейтенант Уваров по вашему приказанию прибыл! — выталкиваю я из себя привычную формулу.

— Уваров! — поднимает на меня взгляд Сиятельный Князь Муравьев: — вот он, наш герой! Проходи, проходи! Ну-ка, дай на тебя взглянуть… — он встает из-за стола и быстрым шагом приближается ко мне хватает за плечи и всматривается в лицо.

— Герой! — улыбается он и внезапно обнимает меня, хлопает по спине: — браво, гвардии лейтенант! На орден заслужил вчера, не меньше Анны! Такое выдать… сам Император заметить должен! Ну-ка… не ранен? Цел?

— Так точно Ваше Сиятельство! — отвечаю я, как и положено по Уставу. Князь только рукой машет.

— Полноте вам, голубчик — говорит он: — давайте без чинов. Проходите, присаживайтесь за стол.

— В самом деле, садитесь Владимир Григорьевич — добавляет генерал Троицкий, который сидит за столом рядом с Мещерской. Полковник выглядит как всегда — твердая линия скул, трубка, зажатая в правой руке, китель, накинутый поверх рубашки с закатанными рукавами и если бы не легкий румянец на щеках — ничего бы не выдавало в ней событий прошлой ночи. Глядя на нее, я вдруг почувствовал прилив крови к собственному лицу. Я краснею? Вот же черт, впечатлительный молодой организм.

— Не стоит так скромничать — гудит Сиятельный Князь Муравьев: — Высший Родовой Дар это конечно хорошо, но не даром единым. Видел я как ты на своем фланге рубился, славный был бой. Но, конечно все тут заслужили по ордену, и я лично прослежу чтобы награда нашла героев. Счет на минуты шел, чувствовал я что Легион Тьмы близко, но успели-таки.

— Клянусь я думал, что нам конец — ухмыляется генерал Троицкий: — будто и в самом деле в глаза Генералу Преисподней заглянул. Старею видимо…

— Если бы Генерал Преисподней успел бы на Прорыв — не сидели бы мы с вами тут — говорит князь Муравьев и садится на свой стул, откидывается на спинку и закрывает глаза: — смертным не преодолеть бессмертных демонов.

— С этим ладно — поднимает голову полковник Мещерская, стараясь не встречаться со мною взглядом: — викторию одержали, хоть и шансов было не так много. Что дальше? У валькирий половина состава выбыло, у всех в лейб-гвардии откат на два дня еще, а мы с чжурским Экспедиционым Корпусом в состоянии непонятном. Потому как соглашение и перемирии до момента закрытия Прорыва действовало… а сейчас всадники их по улочкам Уездного катаются как у себя дома и водку у купцов покупают. Только с утра гусары с чжурами уже успели подраться… хорошо, что потом помирились и до смертоубийства не дошло.

— Да не обращайте внимания — кряхтит Троицкий: — все уже на гауптвахте сидят. И гусары и чжуры.

— Как? И гусары и чжурские всадники⁈ — поворачивает голову князь Муравьев.

— И в самом деле… — хмурится генерал Троицкий: — Петька! Подь сюды! Почему у тебя гусары вместе с чжурами на губе сидят?

— Ваше превосходительство! Согласно военному Уставу и Уложениям! — тут же появляется рядом со столом адъютант: — На момент Прорыва действует военное право. Чжуры — на правах временного союзника подпадают под чрезвычайную юрисдикцию военной прокуратуры. Все по закону.

— А гауптвахту они в шинке устроили — кивает Мещерская: — кто додумался чжуров и гусаров в кабаке запереть? Они же там пьянствуют, не просыхая!

— Зато помирились — пожимает плечами генерал: — вечерком сам к ним зайду, песни послушаю. Уж больно красиво поют, мерзавцы.

— Ладно. — заканчивает спор князь Муравьев: — довольно. С принцем Чжи я сегодня же поговорю. Отправим их домой. Что же до тебя, гвардии лейтенант, то по уму тебя надо бы в столицу отправить, как-никак Высший Родовой открылся… но пока чжурчжэни тут надо бы тебя придержать на денек-другой. Мало ли что. И кстати — насчет твоей пленницы, ты чего сразу не сказал что она у тебя не пленница, а наложница? Чжуры к этому серьезно относятся, никак нельзя было ее назад отдавать.

— А может все-таки отдадим? Решением высшего командования? — предлагаю я, представив, что барышня Лан так и останется у меня на шее висеть. Я и сам не знаю, что со мной завтра будет, только ее мне не хватало. А так, вроде и я не при чем, жестокое высшее командование разлучает и обычаев, традиций чжурских не нарушает.

— Владимир Григорьевич, голубчик, ты пойми — говорит князь Муравьев: — у нас с чжурами мир на волоске держится. Ты же войны не хочешь? Нет? Тогда — выполняй приказ. Барышню эту… обращаться с ней как с собственной женой. Как и положено у чжуров, с меча взял — значит твоя. Не беспокойся, перед богом и церковью это браком считаться не будет.

— Да любой гусар на твоем месте только прыгал от радости! — вставляет генерал Троицкий: — такая красотка восточная! Ладная и молодая, чего надо еще? И в бою она себя показала, жалко, что секиры ее фамильные сломались…

— А я вот считаю, что ее назад надо отправить — ни на кого не глядя заявляет Мещерская: — развели тут бардак… девки какие-то из чжуров… у нас полевой лагерь, а не бордель!

— Мария Сергеевна, я вас умоляю — прижимает руку к сердцу князь Муравьев: — я понимаю ваши чувства, но увы. В делах государственных мы должны считаться с государственными интересами, а моральный облик лейтенанта Уварова… может и потерпеть.

— Охо-хо… — вздыхает генерал Троицкий: — да не о том она переживает! Она же… — он вдруг затыкается и багровеет. Закрывает и открывает беззвучно свой рот. Мещерская же — смотрит в противоположную сторону, разве что не свистит. Не будь я так уверен в благородстве и субординации между командованием — я бы решил, что она ему на ногу наступила, чтобы старикан лишнего не сболтнул.

— Ну вот и хорошо — делает вид что ничего не замечает князь Муравьев: — уладим дела с чжурами, помашем вслед их коннице платочками, а потом — первой же оказией Уварова в столицу и отправим.

Глава 4

— Я буду жаловаться! — произносит Сиятельный Князь Муравьев и из его уст это звучит… жалко. В самом деле, он же Сиятельный Князь, генерал-адъютант от инфантерии, Закрывающий Маг, таких как ты во всей Империи человек двадцать всего, тут бы и кулаком по столу стукнуть, а он чижика съел. Это вон Пахом жаловаться может, или этот парнишка, которого Пахом подобрал из местных, как его там зовут — вот они могут жаловаться и терпеть, а уж Сиятельному Князю такое вовсе неприлично. Я оглядываюсь.

Генерал Троицкий — молчит. По его скулам ходят желваки, стиснутые кулаки на столе, стиснутые до такой степени, что белеют костяшки — говорят за него. Ему это все тоже не нравится, но он будет молчать. Сдерживать себя.

Мария Сергеевна. На контрасте с мужчинами — она спокойна. Бледна, на виске выделяется синяя, пульсирующая жилка, но она — спокойна. Так ведут себя люди, которые уже прошли через отрицание и гнев, так себя ведут смирившиеся.

— Я готова — говорит она и встает, одергивая китель: — полно вам господа. Ведите. — и она вытягивает руки вперед, подставляя запястья под тяжелые кандалы из иссиня-голубого металла с оттенком зеленого… словно малахит.

Один из четырех неприметных сотрудников Службы Имперской Безопасности — делает шаг вперед, чтобы защелкнуть кандалы на руках у Мещерской и в этот самый момент у меня в голове что-то щелкает. Я вдруг понимаю, что тут происходит. Но не только что происходит тут, нет. Я понимаю все… нет, почти все.

Этот мир — удивителен. Он необычайно чувствителен к ноосфере, а может быть этот мир и есть ноосфера? Не уверен, но у меня в голове родилась теория, которая пока соответствует всем наблюдаемым результатам. Гипотеза. Итак — магия существует. Это факт. Что такое магия и почему человек в состоянии управлять различными физическими явлениями (подчинять себе воду, пламя, землю, предметы) силой воли? И не только физическими. Как такое возможно? Только если предположить, что человеческий разум впрямую воздействует на ткань мироздания. Вот так. Это значит что процесс мысли, принятия решений и воплощения решений в жизнь здесь, в этом мире влияет на реальность непосредственно, напрямую. Вот маг огня — управляет огнем, потому что искренне считает, что умеет это. Управлять водой ему и в голову не придет, у него психологические установки. Потому главная магия тут — это мысль. Но не всякая. Только та, в которую искренне веришь и считаешь аксиомой. Мои предки управляли огнем — и я буду. Я знаю, что во-первых — это возможно, я видел, как управляет огнем мой отец, во-вторых, я его сын и значит тоже могу.

Теперь по пунктам с самого начала — что же произошло со мной, когда я попал сюда? Сперва я не воспринял этот мир как реальность. Подумал, что это сон. А со сном у меня особые отношения. Когда-то давно мне снились кошмары, в которых ужасные твари больше похожие не то на худосочных свиней, не то на собак — нападали на меня и разрывали на части своими отвратительными пастями… я просыпался в холодном поту. Это было в детстве. Но после того, как я начал заниматься единоборствами… после того, как я обрел уверенность в себе… нет, сны не прекратились. В них все продолжалось так же — свинособаки набрасывались на меня, вот только это перестало быть кошмаром. Потому что я легко разрывал их на части и даже наслаждался процессом. Эти сны остались… но они превратились в легкие и радостные сны воина о победах. Я топтал этих тварей, раздирал на части, бил одних тварей другой, словом — развлекался как мог.

И попав сюда — я посчитал что это такой же сон. И… разодрал местную Адскую Тварь голыми руками, получив искреннее наслаждение от процесса. Потому что в своих снах — я неуязвим и невероятно силен. Я не стреляю лазером из глаз, не умею управлять огнем, но с того момента как я обрел уверенность в себе — много лет я нарабатывал в себе непоколебимую уверенность в то, что в своих снах я неуязвим. И силен. Вот и весь секрет.

Проверяю теорию — игла в глазу. Объясняется очень просто. Как только мандраж прошел и я начал воспринимать этот мир как реальность, данную мне в ощущение — я поверил в то, что не сплю. И еще — у эскулапа я расслабился, это же врач! Привык доверять врачам в своем мире и привык к тому, что будет больно. Результат — мне было больно. На самом деле интересный ход, уверен, что эскулап втихую попробовал проткнуть мне кожу, чтобы взять образец, но не смог, оставался только глаз, а глаз — подсознательно воспринимается как самое уязвимое место. Итого, вера в то, что у врача будет больно, что перед врачом я уязвим, что надо доверять врачу и восприятие глаза как уязвимого места. Сходится?

Огонь. Господин Малютин не смог меня сжечь, хотя я был готов сгореть и тут существует ментальный трюк. На самом деле я не знал, чего ожидать. То есть я был готов сгореть, но не знал, как именно ощущается, когда ты горишь. В момент, когда я вставал напротив него — меня охватило острое чувство нереальности происходящего, знаете, такое бывает, когда вот разговариваешь с человеком, все нормально и вдруг — бац! В челюсть. Наступает ступор. И вот тут-то снова сработало подсознание, нереальность равно сон, сон равно неуязвимость. На самом глубинном уровне я не ожидал боли. Нет, что-то тут не так, но сейчас нет времени додумывать.

Сейчас главное, что я понял — зачем следователи СИБ демонстративно арестовывают Мещерскую на глазах у князя Муравьева и генерала Троицкого. И на моих глазах.

Что такое СИБ — просчитывается почти мгновенно. В мире, где магия существует — неизмеримо возрастает роль отдельного человека, вернее — мага. Если один маг может заменить собой артиллерийскую батарею, то с ним поневоле придется считаться. В централизованном государстве сама мысль о том, что в частных руках (у влиятельных родов например) сосредоточена огневая мощь не уступающая армейским подразделениям — кошмарна. Ни в коем случае нельзя допустить чтобы у кого-то было больше боевой силы. Это путь к заговорам и даже прямому свержению власти… в лучшем случае — к потере управления.

Значит задачи у СИБ — контролировать магов из влиятельных и благородных родов, не давая им голову поднять и тем более — объединиться. Исходя из этого, сразу же предположу, что за львиной долей междоусобных свар, драк и войн между родами — торчат их уши.

И если я прав относительно того, как именно работает здесь магия, то СИБ просто жизненно необходимо постоянно лишать магов уверенности в себе и своих силах. То, что они делают прямо сейчас — это способ контроля. Они постоянно должны убеждать всех вокруг в том, что они — всемогущи. Что они — в состоянии арестовать любого и сделать с ним все что угодно. Что за их плечами стоит сам Император… которому тоже надо производить впечатление. И нет ничего более унизительного и оставляющего такие глубокие следы в душе, чем осознание мужчины что он — беспомощен и не в силах защитить женщину. Особенно — свою женщину. То, что сейчас происходит — это не случайные перегибы на местах, не произвол отдельного сотрудника СИБ, не эксцесс исполнителя. Это — продуманная и выверенная процедура кастрации аристократов. В этом мире особенно тяжко живется крепостным — у них прав и вовсе нет, они на положении сервов, рабов, «инструментум вокале». Но и аристократы здесь живут в постоянном страхе… сегодня ты князь, а завтра уже в колодках с вырванными ноздрями и клеймом на лбу — едешь в Сибирь, и хорошо если едешь, а то и на Лобном месте можно голову оставить.

В данном случае, в данном конкретном случае этот демонстративный арест — способ разбить мою уверенность в себе, не только мою, но и князя Муравьева, генерала Троицкого, гусара Леоне, всех, кто видит, что происходит. Укрепление имиджа СИБ, а имидж здесь — это та самая вера в силу и коварство в непобедимость и безжалостность Службы Имперской Безопасности. Потому они и носят все черное, потому они и привлекают взгляды своей одеждой, своей манерой вести себя, хотя, казалось бы, спецслужбы должны быть незаметны, но нет. Их задача — внушать страх. И с ней они справляются.

— Секундочку! — я делаю шаг вперед и хватаю неприметного за руку, не давая кандалам защелкнуться на запястьях полковника Мещерской.

То, что я сейчас делаю — я делаю по наитию. Я не знаю, что я буду делать дальше, я не знаю к чему это приведет, но я не могу допустить чтобы Марию Сергеевну сейчас вывели из комнаты с кандалами на руках и с опущенной головой. По многим причинам. Я могу рационализировать их, могу подводить научную и логичную базу под мои действия, могу нарисовать графики и диаграммы, уверять что такое вот разрушение уверенности в себе, уничтожение мужского начала путем унижения и вселения чувства беспомощности — недопустимо, потому что моя уверенность — это и есть мое оружие, а без него в этом мире меня съедят, и это я поеду с вырванными ноздрями в столыпинском вагоне… хотя дальше Сибири не пошлют, а значит и везти не будут. И значит делаю я это не для Марии Сергеевны, а для самого себя, я эгоист. Много чего еще я могу придумать, но… на самом деле сейчас мне плевать на логику. Плевать на рационализм. Плевать на магию. Плевать на Российскую Империю и даже на самого Императора. И уж тем более — плевать на следователей из СИБ.

— Вы отдаете себе отчет в том, что вы делаете, господин Уваров? — голос у неприметного как раз то, что надо — он словно скрежещет железом по стеклу, вызывая неприятные ощущения где-то под ложечкой. Должен вызывать.

Я чувствую, как у меня расширяются глаза, как адреналин бьет в голову, и темная волна ярости поднимается со дна души. Сжать руку? Сильно сжать, так чтобы кости затрещали и полопались как сухие соломинки, вырвать ее из плечевого сустава и забить его же рукой его до смерти? Какая прекрасная мысль.

— Сопротивление сотрудникам Службы карается каторгой — продолжает он, оставив попытки вырвать свою руку: — а насилие в отношении сотрудников — смертной казнью. Прошу отметить — мучительной. Вы предпочитаете четвертование или сожжение на костре, господин Уваров?

— Пока я жив — говорю я, глядя ему прямо в глаза: — ни одна тварь ни прикоснется к этой женщине с дурными намерениями. А те, кто прикоснуться — очень сильно об этом пожалеют.

— Владимир Григорьевич! — прерывает меня Мещерская: — прекратите немедленно! Что вы делаете⁈ Это же сопротивление при аресте!

— Послушайте свое непосредственное начальство, гвардии лейтенант и не бузите. Сейчас ситуация предельно ясна. Вы — знаете что мы уполномочены произвести арест. Вы знаете, что мы — сотрудники Службы Имперской Безопасности. Прямо сейчас в комнате присутствуют свидетели. Вы хотите…

— Лейтенант Уваров! — командует Мещерская: — отставить!

— А вот хрен вам — отвечаю я всем сразу: — а ты вообще молчи, женщина.

— Что⁈ — задыхается она и ее лицо идет багровыми пятнами. Ну наконец-то, а то совсем бледная была, смирившаяся со своей судьбой, а тут — гляди-ка, ожила. Не, помирать нам рановато, есть у нас еще дома дела.

— Что я сказал! — повышаю я голос: — слушайся своего мужа, женщина!

— Да что ты себе позволяешь⁈ Уваров!

— Машенька, дорогая, посиди пока тихо, твой муж разберется. Прижми свою очаровательную попу к креслу и не отсвечивай — говорю я: — не усугубляй ситуацию. А я пока господам из СИБ головы поотрываю… снова.

— Вы не слышали меня? — наклоняет голову неприметный из СИБ: — вы знаете о нашем статусе. У ваших действий есть свидетели. Вы станете врагом Императора и всей страны! Вы этого хотите⁈

— Маша — села! Прижала попу! — рычу я и полковник Мещерская — садится в кресло так, словно ей колени подрубили. Просто падает. И закрывает рот. Складывает руки на груди.

— Теперь к вам — поворачиваю я голову: — господа офицеры, вы видите, что тут происходит? Это же не СИБ, а иностранные шпионы, которые признались в том, что работают на Хань с целью рассорить нас с чжурами. И… по-моему они говорят что-то о том, что они Императора ненавидят и хотят убить?

— Тебе никто не поверит! — следователь подбирается, а его напарники — принимают боевые стойки, что-то блестит в руках у одного их них: — свидетели…

— В самом деле — задумчиво говорит генерал Троицкий: — кругом шпионы. И так отчаянно сопротивляются… трудновато живыми взять хотя бы одного. Они скорее умрут, чем сдадутся… фанатики. — он встает из кресла и его руки вспыхивают белым светом, а пол под нами начинает ходить ходуном.

— Я не одобряю такие действия — произносит князь Муравьев: — но если предположить, что они и вправду шпионы из Хань, то наш долг как офицеров Империи — задержать их до выяснения обстоятельств. В случае сопротивления… хм… как вы сказали, Константин Георгиевич? Фанатики?

— Вам это с рук не сойдет! — обещает неприметный, но я вижу, что он — сбледнул с лица. Понял, что никаких свидетелей у него здесь нет, что единственные его свидетели — это его же сотрудники, а против четырех магов… один из которых Неуязвимый Отшельник… но и сдаваться он не собирается. Не отступает. Нет, я могу оторвать им всем головы, причем достаточно быстро, но… первый раз еще можно было списать на случайность, а вот второй раз совершенно точно ставит меня в список врагов Империи и лично Императора, а я старика даже лично не знаю пока.

— Хорошо — убирает руку назад неприметный: — я готов сдаться и сложить оружие. Подождать, пока пройдет проверка и наши полномочия не подтвердят с самого верха. Но потом… вы же знаете, что будет потом, верно? — он кивает и тотчас один из его людей — открывает дверь и исчезает в дверном проеме, генерал Троицкий только щекой дернуть успел. Итак, он не дает нам шанса на то, чтобы потихоньку оторвать им всем головы, он решил играть по правилам, а если играть по правилам, то я проиграю… или?

— В таком случае и я готов объяснить свое поведение — улыбаюсь я: — если вы и не будете совершать резких движений.

— Конечно — неприметный отступает на шаг и садится в кресло напротив. Закидывает ногу на ногу. Снова делает жест, и его сотрудники уходят из комнаты.

— Я готов выслушать — говорит он: — расскажите мне почему вы препятствуете аресту полковника Мещерской.

— Володя…

— Машенька, я, кажется, сказал — помолчи. — я закрываю глаза и быстро вспоминаю все, что знаю про местные обычаи и нравы.

— Мария Сергеевна Мещерская — мой трофей. — наконец говорю я: — по обычаям Восточной Ся, все, что взято с боя — священно, особенно женщина. Согласно тем же обычаям, никто не может уводить мою женщину без моего согласия, чего вы спросить не удосужились, а я бы вам не разрешил. Кроме того, находится в одной комнате с ней без моего присутствия — тоже недопустимо. Константину Георгиевичу и Николаю Николаевичу я доверяю, а вам нет, вас я в первый раз вижу и уж извините, но доверия вы у меня не вызываете.

— Что? Но… это относится только к подданым Восточной Ся!

— А я и есть подданный Восточной Ся! — отвечаю я: — вот вчера с принцем Чжи разговаривал о предоставлении политического убежища.

— Но… вы же подданый Российской Империи и военнослужащий!

— В тех вопросах, что затрагивают мою военную службу — да. В личных вопросах, особенно в брачных — нет. Российская Империя не признает мою наложницу Лан из рода Цин, тем не менее она у меня есть. Какими правовыми актами это регулируется? Обычаями и традициями Восточной Ся, несмотря на то, что я подданый Российской Империи и территориально нахожусь здесь. Иначе получилось бы что Император одобряет разврат.

— Что⁈

— Вот посмотрите — привожу я пример: — приезжает с визитом султан Османской империи со своими сотнями жен. Эти брачные отношения в Империи не признаются. Следовательно, с точки зрения права — это не жены. Это падшие женщины, любовницы, содержанки. Но наш Император в мудрости его — встречается не только с самим султаном, но оказывает знаки внимания и его женам, приглашает на приемы и балы. Вы же не хотите сказать, что Император встречается со шлюхами? Нет? Вот и хорошо. Фактически это означает что в той части, которая не урегулирована законами Российской Империи — допускается применение законов иных государств, — для подданых этих государств. Тот же принц Чжи например — вы хотите ему сказать, что с точки зрения законов Империи его женщины — шлюхи? Мир между Империей и Восточной Ся сейчас очень хрупок… вы действительно хотите развалить все только из-за того, что у вас пальцы чешутся Мещерскую допросить?

— У сотрудников Службы Имперской Безопасности есть особые полномочия… — шипит неприметный, собираясь в кресле: — словоблудием меня не запутать!

— Словоблудие? О нет. Собирайся, дорогая — поворачиваю я голову к Мещерской.

— Что? Куда? — не понимает она. Она все это время напряженно вслушивалась, нить разговора не теряла, но все равно не понимает.

— Домой. Мы с тобой эмигрируем. Пока Экспедиционный Корпус принц Чжи здесь — вместе с ними в Золотой Город и поедем. Кажется, слышал я что при дворе в Лояне тебе генеральскую должность обещали…

— Лоян? — ее глаза на секунду заволакивает туман, но она мгновенно берет себя в руки: — конечно. Шаоци говорит что там чудесные персиковые сады… я соберу вещи.

— Что⁈ Вы… не имеете права!

— Вот и посмотрим. Пока подтверждаются ваши полномочия — я пожалуй пройдусь к палатке принца Чжи, нам кажется есть о чем поговорить…

Глава 5

— Времени у нас не так мало — едва только мы выходим из Штабной избы, полковник Мещерская тут же перестает играть роль послушной женщины, которую взяли в бою и мгновенно переходит в режим «старшего по званию, который знает лучше».

— Полномочия подтвердить — это полдня, максимум день. Вестового до ближайшей станции железной дороги, а оттуда телеграфировать в Иркутск или Читу. Из Читы к нам тотчас особисты из СИБ двинутся… не знаю и знать не хочу, о чем ты там думал, но если бы не то, что принц Чжи тебя поддержал… — качает она головой: — и когда ты успел?

— Я не успевал — признаюсь я: — это был блеф. Надеюсь, что он все же рассмотрит мою просьбу.

— Тск! — цыкает зубом Мария Сергеевна: — чтоб тебя! Уваров, ты невозможен!

— Думаю ты хотела сказать — невероятен. — я останавливаюсь возле первого попавшегося чжура, который поправляет подпругу и похлопывает свою лошадь по боку: — Дружище, а где резиденция принца Чжи в этом бардаке?

— Во бу минбай, улусы шангуа! — отвечает он и скалит зубы, отворачиваясь.

— Кто тут дурак? — упирает руки в бока полковник Мещерская: — ну-ка… ниджидао ни зай ген шей шухуа ма? Тебе мозги вправить? Сейчас вправлю, утырок…

— Эээ… не надо! — поднимает руки чжур, он говорит с легким акцентом, но все же говорит! Острое чувство неполноценности охватывает меня, и я думаю о том, что гвардии лейтенант Уваров все время, проведенное на Восточном Фронтире — ерундой страдал. Коньяк дегустировал совместно с гусаром фон Келлером, за юбками гонялся, да господина Малютина из себя выводил. Нет бы языки учить, вон, даже чжурские воины знают наш язык, а я ни зуб ногой…

— Прошу меня простить — склоняется он в легком поклоне: — я не узнал вас сразу. Уважаемая Тигрица, поистине таланты ваши выше неба и шире моря. А ваша задница самая сильная задница из всех, что мне довелось видеть!

Услышав это, я на секунду перепугался что сейчас то у чжура голова и отлетит в сторону от звонкой пощечины, но Мещерская только поморщилась слегка. Ну да, чжуры заимствовали часть культуры от Хань, ассимиляция Ханьцами степного народа идет постоянно, однако в основе своей они так и остались дикими кочевниками и простота, даже грубость у них рука об руку с витиеватостью речи идут. Забавное сочетание.

— Палатка принца из Золотого Рода вон там — указывает направление степняк: — по дороге увидите бунчуки… значит там и есть.

— Спасибо — киваю я, степняк в ответ сверкает белозубой улыбкой, вскакивает на свою лошадку и уносится по своим делам.

— Чертовы чжуры — смотрит ему вслед полковник Мещерская: — вот всегда они так. Нельзя с ними нормально говорить. Так… слушай сюда, Уваров, слушай сюда внимательно. В палатке у принца Чжи ты говорить будешь. Я — не могу, потому что какой-то умник меня своим трофеем сделал! У трофеев права голоса нет. Не открывай так рот, у принца толмач есть, а кроме того и он сам неплохо по нашему говорит. У него образование лучших ханьских учителей, как ты думал? Он и ханьский знает и наш и южные диалекты. Говорила я тебе — учи языки, Уваров, а то неучем умрешь!

— Говорила, да?

— Много раз. Да чего сейчас. Смотри, у нас времени мало и если принц нам в убежище откажет, то у нас только один выход — бежать куда глаза глядят. После того, что ты там выкинул, назад у нас пути нет. Ладно, не о том речь. У чжуров ты будешь говорить, потому и знать тебе надо как они дела ведут. Ты у нас горячий и кулаками помахать горазд, так вот, держи себя в руках. У чжуров переговоры вроде и не переговоры вовсе, а такие… издевательства на грани возможного. Манера у них такая говорить — сперва накатить, обстановку накалить до предела, а потом — откатить. Самый лучший способ — не принимать слова, сказанные за столом всерьез. До того момента, как не настанет время принимать их всерьез. Видишь ли… у чжуров своеобразная дисциплина… на поле боя и при подготовке к ней слово военачальника — приказ и за неисполнение — смерть. Но за столом — они все вроде как братья и способны ругаться всерьез даже с начальством. Правда сейчас влияние конфуцианства и к ним понемногу добирается, но обычаи у них именно такие.

— А как я отличу, когда надо принимать их всерьез, а когда — нет?

— Я откашляюсь. Знак подам. Когда я кашляну — значит вот сейчас это серьезно. Ты не поймешь иначе. И как я с таким как ты… — тут у полковника Мещерской должен был вырваться сочный эпитет, но она только глаза закрыла, вздохнула поглубже и промолчала. Вот сила воли у женщины.

— Вашблагородие! — раздается крик сзади и Мещерская открывает глаза, с досадой цыкает зубом. Конечно, валькирия Цветкова, а я в суете про нее и позабыл.

— Цветкова! — рявкает полковник и валькирия — останавливается на месте, словно о прозрачную стену со всего размаху ударилась.

— Здесь! — невпопад откликается она.

— В расположение роты — кругом марш! Ждать дальнейших распоряжений!

— Есть ждать дальнейших распоряжений! — откликается валькирия, четко поворачивается на каблуке и чеканит шаг вдаль по улице.

— Это же касается и вас, господин фон Келлер — добавляет полковник и гусар, который оказался рядом — только нос морщит.

— Слушок тут прошел — говорит он: — что вас опять арестовать хотели. Я… рядышком похожу, мало ли что.

— … — полковник некоторое время смотрит на него, набрав воздуха в грудь для командного окрика, но поразмыслив — выдыхает и сразу становится как-то меньше.

— Что же… ваш выбор — говорит она тихо: — не знаю, как долго я останусь старшей по званию. Вон у друга вашего можете спросить, фон Келлер.

— Володя? — поворачивается ко мне гусар.

— Не до тебя сейчас — машу я рукой: — Маш, расскажи про чжуров еще. Чего от них ожидать?

— А вот теперь мне стало любопытно — поднимает бровь гусар: — теперь вы меня заинтересовали.

— Скомандовала бы я вам фон Келлер «кругом марш!», но бесполезно же — вздыхает Мещерская: — а ты, Уваров, прекрати со мной фамильярничать на публике. У нас и так проблем хватает. И да — если уж сказал, что с бою взял… значит будет тебе бой. Вот откат у меня выйдет и будет. Все, пошли к принцу… ты главное в руках себя держи, в плане кулаками не маши. А говорить можешь все что угодно, ты у нас на язык гадкий, как будто с детства с чжурами рос.

В палатке у принца Чжи было полно народу. Сам принц и его окружение изволили трапезничать. То ли это я так удачно попал, то ли степняки вообще не понимали на черта в палатке сидеть, если не пищу принимать или спать. Кстати, и не палатка — это вовсе, а юрта. Из белого войлока, как и положено, все-таки Золотой Род.

Сам принц изрядно выделялся из своего окружение и не только своими золотыми доспехами, но и тем, что был слишком молод и слишком уж красив. С длинными волосами и точеными чертами лица, переодень его в женское платье и отбою от ухажеров не будет, а уж фон Келлер в первых рядах появится, с розой во рту и бутылкой игристого.

— Смотрите, кто пришел! — откуда-то сбоку появился подвыпивший степняк в темно-синем дэгэле, его кушак был ярко-красного цвета, жидкие усы свисали по бокам его рта, пропитанные архи — степной водкой из кумыса.

— Сам Неуязвимый Отшельник! Победитель Легиона! О, как! Выпьем? — он протягивает деревянную чашу с белым напитком. Краем глаза вижу, что Мещерская едва заметно качает головой. Не надо, мол. В чем причина? Да в чем угодно может быть, начиная от статуса того, кто предлагает выпить, и от того, что чаша — деревянная. И вообще, обычаев я тут не знаю, буду ориентироваться по Марии Сергеевне, она-то в отличие от меня не просто тут жила, держала глаза открытыми.

— Спасибо, воздержусь — сухо отвечаю я, отстраняя пьяницу с дороги: — у меня тут дело.

— Никак гвардии лейтенант Уваров к нам пожаловал — наконец замечает меня сам принц: — эй, бродяги! А ну дайте место Герою Фронтира! — и он добавляет несколько хлестких фраз на своем гортанном языке. Все тотчас засуетились и рядом с принцем волшебным образом освободилось два места.

— Садитесь. Неуязвимый Отшельник и Тигрица Страны Голода. Видеть своих врагов в моем доме с утра пораньше… еще и обеда не было, а вы тут. Все-таки решили отрезать мне голову и поднести ее на блюде Белому Вану? То-то Волчица обрадуется!

— Не буду я радоваться — буркает сидящая тут же Волчица Шаоци: — было бы чему. Говорила я не надо соваться тигру в пасть, а кто меня слушал? В обоз определили…

— Ты слишком много говоришь, Волчица. О! А кто сильнее — ты или она? — принц кивает на Мещерскую: — волк против тигра, а⁈ Драка!

— Дзидоу! Дзидоу! — тут же стали выкрикивать все окружающие: — Дзидоу!

— Заткнитесь! — кричит Волчица, перекрикивая всех: — а ну заткнулись все! Мы с Тигрицей теперь подруги. Потому что вы все, огрызки старых собачьих хвостов — ничего ни с ней, ни с Отшельником сделать не смогли! Будете пасть разевать — мы с ней вам всем накидаем!

— Ого! — хохочет принц, откидываясь назад и хлопая себя по бокам: — так их! Так меня! Но… я хотя бы постарался. Отшельник! — он поворачивается ко мне и потирает скулу: — тяжелая у тебя рука. Откат пройдет — давай еще разок смахнемся, а? Ты мне голову едва не оторвал!

— Честно говоря — не помню — признаюсь я. Бой с чжурскими магами для меня был давно и слился в череду «ударил-ударил-ударил-поймали в ловушку».

— Это он так утончённо издевается — вставляет Волчица Шаоци: — дескать и не заметил.

— Зато я по крайней мере не попался бы в такую простую ловушку — ухмыляется принц, нимало не обижаясь и я мысленно — прибавляю ему парочку пунктов. Несмотря на то, что принц — он все же умеет принять критику и даже пошутить сам над собой.

— С ловушкой… да. Но там была такая красивая девушка… вот я и остановился.

— Чертова Лан — морщится принц: — ну, с ней все понятно, но вторую-то верни!

— Что? Какую вторую? — не понимаю я. Он о секирах? Так сломались они…

— Вторую сестру — поясняет принц: — они же близняшки. Стоп… ты не знал? Ахаха! Вы посмотрите! Он — не знал! У него в лагере две моих женщины, а он не знал! Скажи-ка, ты их за одну принимал?

— Да не было там второй! Одна была!

— Вот, поглядите! Отшельник на то и Отшельник! Женщин он не считает, одной больше, одной меньше! А ты, старый Сяхоу моими разбрасываешься! — журит он кого-то: — думаешь, если у тебя все отрезано, то и другим не надо?

— Я больше мозгами думаю, а не яйцами! — огрызается старик в шелковых ханьских одеждах: — а эта из рода Цин сама вызвалась!

— Повезло тебе, старый Сяхоу, что мы побратимы пока. — говорит принц и в его голосе звучит сталь. Все как-то сразу подбираются и в шатре наступает звенящая тишина: — вот правда повезло. Во ди ису ляньлянг ни… но только в этот раз…

— Впрочем — тут же меняет свой тон принц: — я невежлив. Извольте отведать угощений и давайте поговорим. Например, о том, какой урожай персиков в Лояне этой осенью выдался. Мне Волчица Шаоци все уши про персики прожужжала. Или вот — какая же шикарная задница у Тигрицы Страны Голода. Клянусь, каждый в это шатре отдал бы правую руку за обладание такой женщиной… или продался бы ей в рабство. Или… почему она стоит за твоим левыми плечом, Отшельник Болодя?

— Дай разрешение мне сказать… — шепчет мне на ухо Мещерская. Понятно. Патриархальная культура, смешанная со всем этим «кто победил, того и тапки» и вообще, «горе побежденным».

— Говори дорогая — поворачиваю я голову к ней: — объясни принцу Чжи в чем тут дело.

— Да, мой господин — кротко (!) склоняет голову Мещерская: — сиятельный принц, я вынуждена известить вас о изменении моего статуса. Отныне я — трофей Неуязвимого Отшельника, его женщина по законам Великой Степи.

— … — принц Чжи молчит. Замолкают и все остальные. Наступает тишина.

— Я так полагаю, ты сюда похвастаться пришел… — наконец говорит принц и поднимает бокал: — за Отшельника и его женщину! — и нестройный хор пьяных голосов оглушил меня.

— Поздравляю! — выкрикивает Волчица Шаоци с места: — и бросаю тебе вызов на поединок! За обладание!

— Пошла к черту, дура! — тут же отзывается Мещерская: — у нас все нормально! Отзывай свой вызов.

— А… ну тогда отзываю вызов… — садится на место Волчица Шаоци: — тогда просто поздравляю… но откуда ж мне знать. Он на вид грозный… кто ж знал что тебе нравится…

— Не, а я, пожалуй, все же брошу вызов — задумчиво говорит принц: — все равно нам с тобой драться еще… а вдруг и получится. Будет у меня старшая жена из бывших воинов Белого Вана.

— И тебя к черту, принц Чжи. С бою — это значит со мной драться придется — складывает руки на груди Мещерская и принц смеется. Подмигивает мне и толкает локтем.

— Завидую я тебе, лейтенант! — говорит он: — такое редко встретишь. Все, что взято с бою — свято, но когда взятая тобой женщина тебе же и верна — это ценней в три раза. И все-таки, вернешься в свою палатку — поищи там вторую. Которая из рода Цин. Ее Лина зовут, ее секиры — «Запад-Восток».

— У тебя оказывается две бабы в палатке прячутся⁈ — прищуривает глаза Мещерская: — дома поговорим… север-юг, запад-восток, туда-сюда… ну-ну…

— Ревность это хорошо! — смеется принц: — когда ревность — это страсть. Огонь! А все, что остается этому принцу теперь — это любовные утехи. И надо же, что двух моих женщин у меня Отшельник увел. И ладно бы это просто женщины были, Отшельник, мне женщин не жалко. Это боевые маги с талантом оружейников древнего рода Цин. Давай меняться? Вот как натешишься с ними вдоволь — я готов выкуп заплатить.

— Это не от меня зависит. — отвечаю я, наученный горьким опытом: — спрошу у нее, чего она сама хочет.

— Ахаха! Хорошая шутка! Спроси, спроси у нее. И у ее сестрицы спроси, какого черта она свалила? Пей! Хорошая архи. В голову не бьет совсем, но ноги отнимаются… хэн хао! А тебе какие женщины больше нравятся, Отшельник? Наши, чжурские? Или ханьские девицы, вроде Волчицы? Русские? Местные? Помоложе, постарше?

— Ему нравятся сильные — такие как Тигрица — вставляет Шаоци: — он же типичный дамский угодник, ты взгляни! Ему нужна сильная. Чтобы его в узде держать с его идеями глупыми и по голове вовремя бить.

— Не нужны ему бабы. Он — Отшельник. Глупцы вы все — встревает в разговор старый Сяхоу: — ему нужна власть и деньги.

— Ему нужна драка! — выкрикивает один из советников принца и поднимает свою чашу: — и я, Лю из рода Мастеров Каменных Копий могу это подтвердить! Отшельник — вызываю тебя на поединок! Борьба!

— Борьба! Точно! Борьба! — хлопает в ладоши принц и наклоняется ко мне: — очень прошу, уважаемый Отшельник, не сломайте ему спину и не убейте. У нас всех откат еще на два дня, а мастер Лю мне еще нужен живым.

— Мне нужно политическое убежище и дипломатический иммунитет — отвечаю я ему так же шепотом.

— Что? У меня такого нет, но я попрошу поискать в сокровищнице — отзывается он: — Борьба! Все наружу! Ставлю на мастера Лю золотую упряжь!

— Да нет, у нас неприятности с СИБ и нам нужно стать вроде как поддаными Восточной Ся, а дипломатический иммунитет — ну… это как будто мы послами от вашей страны выступаем, чтобы не арестовали нас. — поясняю я ему на ухо.

— Да? Хм. Конечно. Делов-то. Айни! — повышает голос принц и рядом тут же появляется хрупкая девушка в нарядном халате, увешанная драгоценностями с головы до ног.

— Дай-ка мне мой сундучок… ага… — она достает замысловатой формы ключ и открывает его. Принц извлекает оттуда золотую пластину с иероглифами, с круглой дырочкой наверху. Пластина вытянута вверх, в длину — больше ладони. Толстая и увесистая.

— А ну заткнулись все! — повышает голос он и все тотчас замолкают. В тишине отчетливо слышен выкрик одинокого пьяницы в темно-синем дэгэле, он продолжает скандировать «Борьба!», но ему тотчас наступают на ногу и, кажется, даже дают локтем в бок, и он затыкается.

— Слушайте все! Я принимаю Неуязвимого Отшельника Болода на службу в качестве… эээ… посланника от Золотого Рода и всей Восточной Ся! В знак его заслуг перед родом и страной — дарую ему вторую наложницу, Лин из рода Цин, спорные родовые земли за Великой Стеной, а в качестве доказательства того, что он представляет интересы Восточной Ся и лично меня — передаю ему эту пайцзу!

— Поздравляю! — тут же поднимает чащу старый Сяхоу, к нему присоединяется Волчица Шаоци, воин Лю из рода Каменных Копий и все остальные.

— А теперь — борьба! — допив из своей чаши принц бросает ее на пол: — Борьба! Болодя, пошли! Только не сломай мне мастера Лю!

— Ээ… — я смотрю как все вскакивают с мест, и весело переругиваясь — тянутся наружу. Что вообще происходит?

— Все прошло отлично, Володя — говорит Мещерская: — принц тебе пайцзу пожаловал! С ума сойти, ты знаешь, что это значит⁈ Ты теперь — его голос, его кулак, твои слова — его слова. А уж тронуть тебя — значит напасть на него. Чтобы нас арестовать теперь — надо у Департамента Иностранных Дел разрешения спрашивать!

— А почему я Неуязвимый Отшельник Болод?

— Не обращай внимания, они букву «эв» плохо выговаривают, у них это скорее «бэ». И имя такое есть — Болод. Но принц — молодец. Он же тебе практически ничего не дал, а теперь ты ему обязан. Титул ничего не значит, родовые земли за стеной — это с Хань воевать надо, все, что пожаловал этой пайцзу. От этого ему не тепло не холодно, пока он во главе страны не стал ни к чему это его не обязывает. А вот тебя… — Мещерская задумывается: — тебя обязывает, правда защита от СИБ у нас теперь есть. Не захотят они на ровном месте конфликт с Восточной Ся завязывать. Так что даже эмигрировать не придется. Ах… да. Что там с второй мастерицей сунь-вынь⁈ — хмурится полковник Мещерская и я сглатываю ком в горле. Иногда эта женщина меня пугает.

— Господи, Маша, да нету никого у меня в палатке! Я, эта которая Лана за пологом из простыней, Пахом и какой-то мальчишка из местных! Все!

— Ой, не верю я тебе, Уваров, ой не верю! — прищуривается она.

— Слово офицера!

— Вот если ты про войну или там про службу — то надежно твое слово. Но насчет баб… — качает головой Мещерская: — все, пошли наружу, бороться. Только и вправду не сломай ему ничего, конфуз выйдет. Тебе пайцзу дали, а ты ему магов ломать. Я сейчас никого вылечить не смогу… дня два еще.

— Точно бороться надо?

— А как иначе? Выпить да подраться, кочевники как гусары или казаки — одним миром мазаны. Только вместо шампанского да коньяку архи да кумыс хлещут. — пожимает плечами Мещерская: — мужики…

— Борьба! Борьба! — скандируют снаружи юрты из белого войлока.

— Рада видеть тебя в добром здравии, сестра — появляется перед нами Волчица Шаоци: — и поздравляю. Эти события уже войдут в истории и легенды. У нас с тобой еще осталось нерешенное дело, не помнишь?

— Господи Иисусе, как вы все на культе личной силы помешаны — вздыхает Мещерская: — как откат пройдет — проведем мы дуэль, не переживай.

— Да мне на самом деле не так уж и пригорает — пожимает плечами Волчица: — но чжуры не поймут. Может просто сказать, что уже подрались и вничью свели. Что думаешь?

— Давай так и сделаем — кивает Мещерская: — скажу, что ты дралась… как волчица!

— Да, да, очень смешно. — фыркает та в ответ и поворачивается ко мне: — постарайся все-таки сломать этому ублюдку Лю спину. Нечаянно.

— Все-таки в каком сложном мире я живу — вздыхаю я в ответ: — ну, бороться, так бороться.

Глава 6

— Тудунн-тудунн! Тудунн-тудунн! — стучат колеса на стыках рельсов, через окно купе спального вагона категории «люкс» — видно, как проносятся мимо величественные сосны с снежными коронами на ветвях. Я смотрю на убегающий вдаль пейзаж и думаю о том, что нет пророка в своем отечестве. Эта фраза всегда играла особенными красками на территории Российской Империи. В отличие, скажем от континентального Китая, где сама Хань считалась «Срединным Государством», местом обетованным, а по краям жили глупые и злобные варвары, которые ни черта толком делать не умели. Хань всегда была самодостаточной, у Хань было все — золото, серебро, шелк, фарфор, порох, женщины. И главное чего хотела Хань — чтобы ее оставили в покое. А то взяли моду кочевники завоевывать Хань — то монголы, то маньчжуры, то еще кто. Потому в Хань ко всему иностранному было принято относиться с известной предвзятостью, заранее настраиваясь что ничего хорошего от внешнего мира ожидать не приходится, а все, кто из-за границы Срединного Государства — сразу же люди второго сорта. Чем-то подобным отличалась и Страна Восходящего Солнца, Япония. Тоже изоляционизм и святая вера в то, что «у нас все лучше».

Но в России со времен Петра Первого принято, что если из-за рубежа — то лучше. Все заграничное — лучше, чем свое. И надо сказать, что это приводило к интересным перекосам сознания. Вот и сейчас, воительница и маг восьмого ранга (что очень немало), полковник Мещерская — вызывает намного меньше пиетета в обращении со стороны своих же спецслужб в статусе аристократки Империи и военнослужащей ЕИВ Армии, чем в качестве жены какого-то посла от Восточной Ся. Должно же быть наоборот — свои ценятся, а чужие — не так чтобы очень. Увы, но в России так не работает. Бей своих, чтобы чужие боялись — старый принцип, которым с уверенностью руководствуется СИБ.

Конечно, после означенного инцидента с получением золотой пластинки с иероглифами, после утверждения в чине чрезвычайного и полномочного посла от Восточной Ся — подошли и официальные разъяснения с извинениями от неприметных сотрудников СИБ. Они выражали сожаление, они уверяли что не имели в виду, гарантировали неприкосновенность высокого статуса и все такое. Однако же веры сотрудникам СИБ у меня лично было ровно… вот ни на сколько. На то и безопасники, чтобы врать. Никаким гарантиям с их стороны веры нет.

Но вот золотая пайцза от принца Чжи… это сила. И тут тоже веры им нет, но есть крайнее нежелание брать на себя ответственность за ухудшение отношений с Восточной Ся, особенно на фоне грядущей войны с Японией, которые с Хань на полуострове чего-то не поделили, а у Империи там порты и железная дорога. Одно дело с Японией воевать и Хань с Ся в союзниках держать и совсем другое — со всеми дальневосточными соседями поссориться и из-за чего? Из-за какого-то Уварова? Да пес с ним, пусть изгаляется дальше. Это в статусе гвардии лейтенанта Уваров ничего из себя не представляет и можно из него веревки вить, а вот в статусе посла, чрезвычайного и уполномоченного… хотя может быть я и ошибаюсь. Может вот задача у них — выманить меня в глубь империи и где-то между Омском и Иркутском — повязать.

— Это вряд ли — прерывает мои размышления Мещерская, укутываясь в свою шинель: — теперь нашу судьбу будут люди рангом повыше решать. Ты лучше вот что мне скажи — ты вторую девку из Цин нашел?

— Нету у меня никакой второй девки — отрицаю я: — ты же видела в какой спешке мы собирались. Все видела. У меня все вон тут, на глазах. В соседнем купе едет Лан из Цин и она одна, вместе с твоей Цветковой. Пахом и мальчишка из местных, который к нам прибился — в телячьем вагоне едут. Разве что она в вещмешке спряталась.

— Ну… зная тебя ты можешь себе девку и в вещмешок засунуть — уверяет меня Мещерская: — дал же бог такого кобеля… и как я с тобой связалась.

— Пути господни неисповедимы — вздыхаю я. Оставить полковника в расположении части я не мог по многим причинам. Начать с того, что она теперь по законам Восточной Ся — вроде как моя женщина. Есть у них там крохотный нюанс в «моя жена» и «моя женщина». Как с удовольствием разъяснил мне принц Чжи сразу после сеанса борьбы с половиной его советников и им самим — всякая может быть женой. Но не всякая — может быть «твоей женщиной». Это надо чтобы с бою взял — раз. И чтобы потом — возлюбила тебя, два. И еще что-то. Не помню, был пьян. У степняков так, поборолись — пошли пировать. Съели огромное количество мяса и выпили немереное количество алкоголя. Хлопали друг друга по плечам (пришлось целителей вызвать, я случайно кому-то ключицу сломал), хохотали в голос и горланили песни. В какой-то момент к нам присоединился и Леоне фон Келлер, который со степняками смешался как свой, до степени абсолютной мимикрии между ними, особенно когда он свой кивер на меховую шапку поменял. Ходили наружу — выливать все выпитое, скрещивали струи — это у кочевников считается дружеским жестом, ржали как кони. Фон Келлер, кстати на молоденькую девчонку, которая кумыс разливала — глаз положил.

На следующий день, едва с попойки очнулись — вызвал нас Сиятельный Князь Муравьев. Положил перед нами — мной и Мещерской — письменные извинения и гарантии от СИБ и настоятельно советовал убраться с глаз его долой прямо ко двору Императора. Потому как Высший Родовой Дар и надлежит присягу принести уже в качестве магикуса Империи. Правда в моем случае опять-таки все спорно, но ему, князю Муравьеву — все равно. Пусть в Имперской Канцелярии голова болит, а у него и так головой боли достаточно, всю ночь вахлаки из Восточной Ся песни горланили вместе с гусарами, мерзавцы такие.

Так что Сиятельный Князь благословил нас в дорогу, пожевал свой седой ус и заметил в пространство, что ежели, где и найти управу на СИБ, так это при дворе. И что он за нас словечко замолвит, а нам надо только письмецо от него, рекомендательное — передать. И княгине Полине Иринчеевне — передавать приветственные амуры. Родственница же? Ах, тетя… ну, тем более. Уваровы… не из тех ли Уваровых, что от Минчака Касаева, татарского мурзы, во владения к Великому Князю Московскому Василию Дмитриевичу? Те самые? Ну-ну.

С тем и отпустил нас Николай Николаевич, а у ворот нас встретил СИБ. На этот раз — в лице Медузы Горгоны, вернее — Ирины Васильевны Берн, старшей сотрудницы и мага-менталиста. Или менталистки? Применимы ли тут феминитивы? В любом случае Ирина Васильевна Медуза Горгона преодолела свой страх перед неминуемым изнасилованием и заявила, что руководителем местного отделения СИБ принято решение что сопровождать нас в столицу будет именно она — Ирина Васильевна. И все тут.

Надо сказать, что она изрядно на Мещерскую косилась. Не понравилась она ей что ли? Возникло вот между ними определенное напряжение… или мне показалось?

— Могла бы с Волчицей в Ся поехать… или в Лоян. Генеральское звание тебе там обещали… — замечаю я вслух, глядя на проносящиеся за окном вагона «люкс» сосны под тяжелыми снежными шапками на ветвях.

— Чего я там забыла — фыркает Мещерская, набивая свою трубку табаком: — у ханьцев еще хуже, чем у нас грызня при дворе. Интриги на интригах. А если уж выбирать между ханьской тюрьмой и нашей каторгой, так я, пожалуй, лучше на каторгу поеду. Бесплатный сыр, Володя, он только в мышеловке бывает. Только вот… из огня да в полымя ты у нас.

— Почему это?

— Почему, спрашиваешь? — прищуривается она и покачивает головой: — почему… видать крепко ты головой ударился. Да и дружок твой ненаглядный тебе ничего не сказал. Чай скучать о нем будешь? Вы ж не разлей вода были…

— За кого скучать? За фон Келлера? Я вас умоляю. — делаю я вид что мне все равно. На самом деле не все равно и о неугомонном гусаре я, наверное, все-таки буду скучать, но такова воинская служба — он у нас все еще в лейб-гвардии, а меня вон в столицу вызвали, «со всем скарбом». Под скарбом поздразумевалось все мое нехитрое имущество, а также мои домочадцы, к которым неожиданно причислили — помимо Мещерской и барышни Лан — еще и Пахома, а также этого неприметного паренька из местных, который помогал Пахому по хозяйству. Как его там? Все время забываю…

— Вляпались мы с тобой, Володя — вздыхает Мещерская и откидывается назад, положив голову на мягкий подголовник, обитый красным бархатом: — и вроде ничего не предвещало, а оно вон как вышло. Ну… раз уж мы с тобой теперь в одной лодке, думаю надо тебе сказать куда именно ты вляпался. — она мотает головой и ее черные, цвета воронова крыла волосы — рассыпаются по плечам.

— Скажи пожалуйста. — дверь в купе открывается и к нам вплывает валькирия Цветкова, которая держит в руках металлический поднос. На подносе — два стеклянных стакана с коричневой жидкостью, стаканы в мельхиоровых подстаканниках, на блюдечке — колотый сахар, несколько ломтиков лимона. И тарелка с баранками.

— Вот — говорит Цветкова: — обед будет в час, добро пожаловать в вагон-ресторан. Но я могу принести сама, потому как мне эта страшила одноглазая из СИБ говорила, что вам запрещено из купе выходить. Но она и сама никуда не ходит, только зыркает по сторонам глазищем своим, так что, если захотите ноженьки поразмять — так добро пожаловать.

— Спасибо Маргарита — кивает полковник и Цветкова — ставит поднос на столик, между нами. Тут же краснеет.

— Мы с девочками всегда за вас молились! — тут же поведала она нам тихим шепотом: — чтобы у вас все сложилось! Кира Ромашкина говорила, что у вас — любовь! А оно вона как… и хорошо! Совет да любовь, честным пирком да за свадебку! Жаль что батюшка Император вас к себе вызывает, а то бы свадьбу в гарнизоне и справили… но ниче, у вас в имении справим! Жаль, что девочек со второй роты не будет, но они все вас поздравляют!

— Какие вы у меня умницы — говорит полковник и Цветкова — расцветает на глазах. Краснеет еще пуще и поспешно удаляется, что-то бормоча про свадьбу, цветы и «детишек побольше». Дверь за ней закрывается с тихим шелестом.

— А у тебя есть имение, Уваров? Не знаешь? Вот у меня — нет. — говорит полковник и сжимает трубку в руке: — все отняли. И пес с ним что отняли, но то, что Валюшку вместе с мамой монастырь загнали… опальная я, Володенька. Род мой в измене государству и государю-императору подозревался. Оттого-то и неровно дышит ко мне Имперская Безпека. Батюшку моего Никона Петровича и брата старшего Андрей Никоновича — взяли за заговор. Не знаю, был ли он на самом деле или нет — в то меня как женщину, да по малолетству не посвящали. Взяли как полагается — имущество под арест, вроде, как и не конфисковали, а пользоваться нельзя. Отца и брата под следствие, а потом — казнили. Нас всех — через менталистов раз по пять прогнали за три года. Но подозрения остались, так что это моя вина, что ты с СИБ так крепко поссорился. Они ни тебя ни меня теперь в покое не оставят.

— Ну… пока у нас есть пайцза… а потом можно и вправду эмигрировать — отвечаю ей я: — время покажет.

— Легкомысленный ты, Володя. — качает головой полковник: — за то ты мне и нравился всегда. Я же ведь с тобой не всерьез. Я ведь с тобой потому роман и закрутила, что подумала — не может такой как Уваров всерьез быть. Сегодня здесь, а завтра там и никаких угрызений совести или там сердечных ран. Такой бонвиван мне и нужен был… а ты решил жениться. Совсем с дуба рухнул? Не пара мы с тобой. И черт с ним, что ты лейтенант, а я полковник и что в нас на светском приеме пальцами тыкать будут, я переживу. Но ты же… ты органически верен быть не можешь, а я — ревнивая. Я же и тебя убью и девку эту твою, которая мастерица по сунь-вынь, даром что магичка она. И вторую, если найду — тоже.

— Тут и правда затык — признаюсь я: — однако прямо здесь и сейчас ты мне нравишься больше всех на свете. И я в любом случае хотел бы остаться с тобой друзьями.

— Дурак ты Уваров — вздыхает она: — не бывает такого. Впрочем, мы с тобой уже одной веревочкой связаны… по твоей вине, между прочим! Кто тебя просил головы СИБовцам отрывать?

— Я и оторвал то всего одну! — защищаюсь я: — у второго голова на месте была! Почти вся…

— Вот! В этом весь ты! — тычет в меня трубкой полковник и поправляет шинель: — безответственный! И как ты еще лейтенантом остался? Из-за таких как ты в армии отрицательные звания надо вводить! Минус лейтенант! Отрицательный ротмистр!

— Это… интересное предложение — признаюсь я.

— Ладно — успокаивается она: — не о том речь. У меня… у моего рода — есть враги. Влиятельные враги. Многим в свое время батюшка мой покойный дорогу перешел… а как имение и прочее имущество арестовали, и мы по миру пошли — так все оторваться на нас решили. Так что… нету у меня больше ни имения, ни земель родовых с деревеньками. А мы… заключили соглашение, пошли на то, чтобы уйти из светской жизни окончательно. Как род Мещерских. Мама и Валюша — в монастырь, а я — на военную службу, потому что Родовой Дар открылся, как в пору девичью вошла. Так что… — она вздыхает: — у твоей жены во врагах сами Денисьевы. Есть там такой ублюдок по имени Герман, он лично маму и Валюшу в монастырь пристроил… и меня бы тоже, но только у меня Высший Родовой Дар, а с таким в монастырь не берут. С таким одна дорога — служба Императору. С меня слово взяли что я не буду головы поднимать, буду на фронтирах служить и замуж если выйду — то фамилию свою оставлю. На мне род и кончится… но кто же такую замуж возьмёт? Один ты, дуралей, согласился…

— Что за варварское соглашение — говорю я: — а замуж любой гусар возьмет. Думаешь я не видел, какими глазами они на тебя смотрят? Ты у них — героиня Фронтира! А в юрте у принца Чжи только и разговоров про твою задницу!

— Правда? — полковник изогнулась, так, чтобы посмотреть на свою собственную корму, но шинель упала с ее плеч, и она завозилась, поправляя ее на место: — только и разговоров?

— А то! Но я сразу заявил — что с бою взято, то свято! — я подбоченился, жалея, что не отрастил себе усы, как у фон Келлера, сейчас в самый раз было бы их залихватским жестом закрутить и эдак — игриво подмигнуть.

— Задница задницей — продолжает полковник: — у вас, у мужиков одно на уме. А вот женой взять в свой род, никто из знатных себе не позволит. Даже твой любимый фон Келлер. Хотя… — она задумалась.

— Не, точно взял бы — возражаю ей я, вспоминая гусара. Судя по всему, ему не только на Уставы наплевать, но и на традиции рода и прочую чушь. Недаром он аж до вольноопределяющегося разжалован и на Восточный Фронтир сослан. Вот так и ковались сибиряки — из тех, кто отчаянный да отмороженный.

— Ну ладно, фон Келлер может быть — признает мою правоту Мещерская: — но за того я и сама не пошла бы. Легкая кавалерия!

— Можно подумать в нормальных условиях за меня пошла бы! — снова возражаю ей я, вспоминая слова фон Келлера «где она, а где ты, не льсти себе, Володенька!»

— Не пошла бы. — соглашается она: — что ты, что он — это же худший выбор супруга в истории института брака, а возможно — в истории человечества. Так что давай пока так — этот твой союз «взято с бою» — он только для виду. Как только с СИБ разберемся — так и разбежимся в разные стороны, понял? Никакого брака не существует.

— Вы раните меня прямо в сердце, моя канимура… — прижимаю я ладонь к груди: — неужели в вашей изумительной формы и содержания груди нет никаких чувств к вашему покорному слуге? Даже чувства жалости? Чувства неуместности? Негодования? Я слышал, что любовные утехи с рассерженной женщиной способны внести нотку свежести и заставить вновь расцвести супружеское ложе нотками страсти и…

— Уваров, прекрати паясничать. — бросает полковник и встает из-за стола: — пойду я в тамбур покурю. А ты чай пей, пока не остыл. А то Цветкова твоя испереживается вся.

— Хорошо — отвечаю я: — чай я попью. Но признавать жестокую реальность, где Мария Сергеевна отказывается делить со мной супружеское ложе — не признаю никогда!

— Дурак ты Уваров — говорит она и улыбается: — я же сказала — брака не существует. А вот ложе разделить… нам еще неделю ехать, ты еще пощады запросишь.

— Пощады? — в голове мелькнули картинки, одна веселей другой.

— Пей чай с сахаром, тебе понадобится вся твоя энергия, Уваров — ласково произносит полковник Мещерская: — может быть по приезду в столицу нас с тобой сразу в пыточный приказ потащат, так что я намерена насладиться жизнью по полной. И если в процессе этого наслаждения один гвардии лейтенант помрет от недостатка сил…

— Это будет сладкая смерть! — тут же нахожусь я: — я немедленно начинаю пить чай! С сахаром!

— Паяц ты Уваров… шут, скоморох и паяц — качает головой полковник, придерживая шинель на плечах: — но не думай, что ты сможешь избежать своей горькой участи. Я изнасилую тебя так, что ты и думать о женщинах забудешь… ты еще не знаешь кто такая полковник Мещерская. Я не отступаю ни на поле боя ни в любовных утехах. Готовься… гвардии лейтенант. — дверь за ней закрывается с тихим шелестом, а я кидаю в остывающий чай несколько осколков колотого сахара. Мне нужно много энергии!

Глава 7

— И о чем ты сейчас думаешь? — раздается в полутьме голос полковника Мещерской. Я хмыкаю про себя. О чем можно думать, прижимаясь к совершенной груди своего непосредственного начальника? О том, что природа несправедлива и кому-то все, а кому-то ничего и что если бы барышня Лан из рода Цин увидела формы полковника не затянутые в плотную ткань мундира — она наверное удавилась бы от зависти? Пожалуй, и валькирия Цветкова бы удивилась такому. Все-таки в одежде Мешерская производит впечатление крупной женщины, но чертов мундир недостаточно облегает ее фигуру, для того, чтобы понять, что на самом деле у нее есть талия, что эта самая талия делает ее похожей на песочные часы… а еще что грудь непосредственного начальника и по совместительству — трофея, взятого в бою — очень мягкая, упругая, но мягкая. Такое вот сочетание несочетаемого. И еще — от нее пахнет фиалками. Едва уловимый цветочный аромат в полутьме купе спального вагона… и это едва слышное «тудунн-тудунн», которое издают колесные пары, проезжая очередной рельсовый стык.

— Я думаю о том, сколько у нас еще осталось дней — отвечаю я: — дни, наполненные негой и блаженством. Кстати, не такая уж ты и страшная в постели… а говорила, говорила…

— Это я тебя пожалела — откликается она и ее голос журчит словно прозрачная вода горного ручья, переливаясь через камни: — ты, Уваров, даже на «удовлетворительно» не отработал.

— Да? А мне показалось что ты сознание потеряла… разок. Или два?

— Это я от скуки заснула. Эй! Ты куда⁈

— Если ты все равно спишь, то я…

— Не, не, не! Убери свои лапы, Уваров! Все, на сегодня все! У меня ресурсы на самоисцеление ограниченные, ты и так меня заездил… лапы убрал, кому говорю!

— Ага, все-таки значит теряла сознание…

— Это нечестно — отзывается она: — ты используешь Родовой Дар. Конечно, ты у нас человек-паровой двигатель. Ты бы всю чжурскую конницу перетрахал вместе с лошадьми.

— Странные у тебя фетиши, полковник… но если ты так хочешь…

— Отстань! — она бьет меня по руке: — отвали! Вон, иди в соседнее купе, свою Лан окучивать. Сколько можно! Лучше скажи как ты свой Дар чувствуешь? Куда энергию направляешь? Как управляешь вообще?

— Управляю? — я приподнимаюсь на локте и смотрю на Марию Сергеевну Мещерскую, а сейчас — просто Машеньку, которая прижимает простыню к груди и выглядит донельзя соблазнительно, словно такая… обычная и беззащитная девушка.

— Да не управляю я ничем — признаюсь я: — просто… дерусь и все.

— Серьезно? — она прикусывает ноготь на большом пальце, и простыня сползает вниз, обнажая один спелый плод с торчащим темным соском: — у тебя так?

— Ну да. А у тебя как? В смысле — как ты исцеляешь людей и себя? Разве не просто — руку приложила и все?

— Что? — простыня окончательно спадает с ее груди, но она не обращает на это внимания: — ты серьезно⁈ Ты… ты даже себе не представляешь, как тебе повезло! Ты… тебя же обучать срочно надо!

— Так я не против учиться. Учение свет, неученье тьма, кто владеет информацией владеет миром. Но… почему всех так занимает факт что я ничего не делаю для реализации своего Дара? Это ж просто… я просто неуязвим. И силен.

— И глуп. — припечатывает меня полковник, которая сейчас — со съехавшей на живот простыней совсем на полковника не похожа. А похожа она на женщину, которая вот только что стонала подо мной, впивалась ногтями в спину и просила еще… пока не стала умолять прекратить. Хм… а я быстро восстанавливаюсь. Интересно, это тоже Дар?

— Даже не вздумай — отодвигается от меня она и, заметив, что простыня сползла на живот — тут же прижимает ее к груди: — вот даже не вздумай, Уваров. Давай поговорим.

— Конечно — соглашаюсь я с ней, стягивая простыню: — конечно… я обожаю с тобой разговаривать…

— Уваров! Нет! Не… а… да пес с тобой… — кожа Машеньки покрывается зеленоватым сиянием, и она мотает головой: — подумать только, из-за озабоченного кобеля откат слила! А если что случится… ох… да…

— Если что — то я тебя защищу. И тебя и всех, кто в этом поезде едет — успокаиваю я ее: — я Прорыв закрывал. Можно сказать Закрывающий теперь.

— Ты слишком много разговаривающий, Уваров… о… — ее теплое дыхание обжигает меня и я снова погружаюсь в исследование впадин и холмов, долин и изгибов, чтобы пастись среди лилий и лепестков лотоса до одурения женщиной…

Я снова лежу на спине и гляжу в потолок. Спальный вагон уровня комфорта «люкс» оборудован новейшими электрическими лампами… вернее — одной лампой. Которая видимо работает от генератора, который в свою очередь барахлит. И эта лампочка светит азбукой морзе — то поярче сделается, то снова потускнеет.

— Теперь-то ты в состоянии говорить? — спрашивает меня полковник, которая сейчас Машенька. Простыни на ней нету вовсе, где-то на полу сейчас простыня валяется, никакого желания ее искать нету, жарко нам. Она лежит совершенно голая, не стесняясь своей наготы, забросив на меня ногу и проводя пальцем по груди.

— Угу — отвечаю ей я. Хорошо, что в перерыве всех этих языческих ритуалов плодородия — к нам постучалась красная как варенный рак валькирия Цветкова и принесла ужин. Обед мы с полковником пропустили, потому как я продолжал пастись среди лилий и лотосов, считая каждый изгиб ее тела, вдыхая ее аромат и обладая женщиной…

— Ну так вот, господин Стальной Стержень и Паровой Двигатель. Хм… вот чжурские всадники тебя назвали Неуязвимый Отшельник, а надо было — Неутомимый Ебака. Видели бы они твои настоящие подвиги — размышляет она, выводя пальцем у меня на груди какие-то узоры: — хотя, справедливости ради надо заметить, что этот титул — самое страшное твое оружие. И если бы ты перетрахал всю чжурскую конницу — принц Чжи нипочем тебе пайцзу не пожаловал бы. Всех коней бы им испортил. И принца. Или, например эту девицу из СИБ. Признавайся, хотел ее завалить? Чтобы она на коленях перед тобой стояла, вся такая покорная и на все согласная?

— Интересные у тебя фантазии — замечаю я: — но мне нравится, продолжай. Я так понимаю ты тут про эксперименты в постели?

— Пфф… — фыркает она и переводит тему, не отрывая своего пальца от моей груди: — вот ты говорил что я — лечить умею, да?

— Разве не так? Ты и себя и остальных… — начал было я, но тут ее палец уткнулся мне в грудь и застыл.

— Пятое ребро — говорит она: — коста, сердечная мышца, кардиа, легкое, пулмо… соединительные ткани — текстус коннективус… позвоночник… колумна вертибралис… я знаю все, что у человека внутри и я могу управлять этим. Смотри — она поднимает свою руку и в мерцающем свете электрической лампочки под потолком — я вижу, как у нее под кожей начинают бугриться мышцы, преображая женскую руку в конечность, которой сам Халк не постыдился бы. Она сжимает пальцы, разжимает их и я вижу, как ее ногти — растут, превращаясь в острые лезвия. Лезвия блестят в тусклом свете и кажутся очень и очень острыми. Волнительно… волнительно видеть как женщина, с которой ты лежишь в постели — превращается в такое.

— Я не умею просто лечить. Я управляю организмом. Своим. А если прикоснусь и получу внутреннее согласие на вмешательство — то и чужим. — говорит она и ее рука снова принимает прежний вид.

— Очуметь — говорю я и сажусь на кровати: — Это просто… я слов не могу подобрать! Это же…

— Да, да, я знаю, что я невероятна — отмахивается она: — Высший Родовой Дар, как-никак. В отличие от этих, которые заклинания у Церкви клянчат, я могу…

— Да! Ты можешь! Ты… ты же можешь сиськи больше сделать⁈ Или меньше? Или попу? А… и остальное!

— Уваров!

— Давай сперва с сиськами попробуем! О! А щупальца? Ну, как у осьминога? Не, не, не… хвостик. Ушки! Как у котенка! И глаза! И…

— Уваров!

— А если скажем… ну вот говорят, что в постели — нет границ. Я в теории… теоретически. Ведь ты можешь, скажем… дополнительные отверстия и… эй! Ты чего дерешься!

— Уваров, ты невозможен! Я тебе про Высший Родовой Дар, а ты!

— Так и я про то же! Его же использовать можно! Это ж какие возможности открываются! Маша, Машенька, я тебя научу, я тебе все покажу, у меня столько идей…

— Отстань! Все! Нет, я сказала! Как старшая по званию… оох… я же еще чувствительная после прошлого раза! Прекрати…

— Твой ротик говорит «нет»…

— Я убью тебя, Уваров!

— Хорошо. Твой ротик говорит «я убью тебя, Уваров», а твое тело…

— Клянусь, я тебя убью… подушкой во сне задушу… аах… ну… пожалуйста… оох… нежнее… пожалуйста нежнее…

Я снова гляжу в потолок, но на этот раз тусклая электрическая лампочка едва видна. Курить в купе, наверное, нельзя, но табличек я нигде не видел, а Мещерская твердо заявила, что в тамбур она сейчас не пойдет, потому что вообще ходить в ближайшее время вряд ли сможет.

Потому я смотрю вверх, вглядываясь в клубы дыма, которые выдувает полковник из своей трубки. Она сидит рядом со мной по-турецки и курит.

— Имей в виду — говорит она мне: — я на твои увеселения уже третье тотальное исцеление использовала. Это как если бы я в общевойсковом бою трижды человека с того света вытаскивала.

— Это потому, что ты меня не слушаешь — отвечаю я: — ты же не лекарь. Ты — метаморф. Ты умеешь телом управлять. Вот и измени соответствующие органы у себя. Сделай все там более крепким, упругим, способным выдерживать нагрузки и конечно же добавь нервных окончаний.

— Чтобы я с ума сошла? Ну нет. И потом… мне кажется, что это тебя только спровоцирует. Ты ж как ребенок — если стало прочней, то обязательно на разрыв проверить надо. Нечего. Просто будь нежнее. И осторожнее, это со мной ты так… а если с обычной девушкой? Ты ж ее порвешь. Или сотрешь.

— Ты совершенно зря отказываешься экспериментировать. О! Мне в голову мысль пришла… — я окидываю ее подозрительным взглядом: — если ты умеешь управлять своим телом… значит ли это что я твоего настоящего тела и не видел? И что ты себе Высшим Родовым Даром такие вот формы сделала? А может у тебя… хм…

— Что⁈ А ну возьми свои слова обратно! — кидает в меня подушкой полковник: — ты чего⁈ Я такая, какая есть! Это… ну выросло, само. А я бы… — она закрывает глаза и сосредотачивается, ее грудь мгновенно надувается на размер…

— Ого! Так и оставь! — тут же подскакиваю я: — а дай потрогать!

— Отстань!

— Ну пожалуйста!

— Ну… разве что разок…

— Можно так и оставить?

— Как я потом в китель влезу?

— Китель можно новый купить…

— Уваров! Нет! Я сказала нет! Ты вообще слова понимаешь, кобель озабоченный⁈

— Но, Машенька!

— Надо тебе любовниц завести. Надо сюда эту Лан притащить, пусть тоже страдает, чего я одна отдуваюсь…

— А это мысль! А ты можешь щупальца при этом вырастить? Мы ее будто изнасилуем щупальцами! Смотри, есть такая штуковина как тентакли…

— Уваров!

— Ай! Нет, мне не больно, но обидно! В постели и на войне нет правил, нет границ! Пуританка!

— Вот тут граница и с этой стороны никаких тебе щупалец или кошачьих ушек! Отстань! Извращенец! Нет и нет!

— Твой…

— Еще раз услышу про «твой ротик говорит нет» — клянусь, я найду способ тебя убить, Уваров! Я тебя мухоморами отравлю!

Когда я открываю глаза в очередной раз — я сразу понимаю, что все не так. Холодно, пар идет изо рта, холодно и темно. Сперва я не понимаю, что произошло и почему рядом нет теплого тела и цветочного аромата, а потом. Потом я вскакиваю на ноги. Глаза привыкают к темноте, и я вижу, что не так уж и темно, что светит луна и что в свете полной луны на заснеженном поле идет бой. Грохочут выстрелы и вверх ударяют столбы пламени. На поле, под светом луны — грузно ворочается темная туша, изрыгающая огонь.

Но не эта странная картина приковывает мой взгляд. Пышущий огнем дракон и темные тела вокруг него, полная луна в небе, грохот выстрелов и рев пламени — это все сразу уходит на второй план, как только я понимаю, что я сижу в остатках разодранного словно лепестки цветка спального купе вагона люкс, что у меня в ногах — смятые простыни, а среди простыней — белая, шелковая ночнушка, которую я видел на шее у полковника Мещерской.

Маша! Мария Сергеевна! Я вскакиваю на ноги и оглядываюсь. Где мой полковник⁈ В мгновение ока я собираюсь и выстреливаю в небо, оглядываясь в прыжке. Вижу ниточку железной дороги, вижу наваленные деревья на железнодорожном полотне, вижу развороченные вагоны, тела возле них. На поляне — отбивается от группы вооруженных людей и парочки огненных магов — самый настоящий дракон! Марии Сергеевны нигде не видно, ни в кителе, ни без него. Или я просто ее не вижу?

Падаю вниз и бегу по направлению к голове состава, по дороге вглядываясь в лица людей, который собрались у вагонов, некоторые из них лежат без сознания, некоторые — на ногах. Я бегу вдоль рельсов, не находя никого… ага! Знакомые лица!

— Пахом! — кричу я, с ходу вбивая ноги в смерзшийся гравий. Краем сознания замечаю что я босой… да что там босой, на мне одежды совсем нет, но и времени рефлексировать у меня тоже нет.

— Вашблагородие! — мой денщик тотчас накидывает мне на плечи свою шинель: — замерзнете же! А где Мария Сергеевна?

— Значит ты ее не видел — констатирую я: — а где барышня Лан? И… пацан твой?

— Булат? Так тутой где-то был… — оглядывается Пахом: — а… так вон он, по полю бежит! — он тычет пальцем в сторону заснеженного поля. Я прищуриваюсь туда, вижу как к группе, теснящей дракона — бежит, высоко поднимая колени фигура в темном дэгэле и меховой шапке. Ни полковника Мещерской, ни барышни Лан из рода Цин я не вижу. Черт.

— Что случилось? — спрашиваю я у Пахома, который торопливо развязывает свои узелки и достает оттуда пару сапог и форменные брюки.

— Так чертовы хунхузы засаду сделали — поясняет Пахом: — они на КВЖД последние полгода лютуют, никакой управы нет. Уж и карательные экспедиции отправляли, а они ограбят состав и в тайгу… не найти. Вы главное Марию Сергеевну найдите и барышню эту, которая с сабелькой. — он помогает мне натянуть сапоги и штаны. Лезет с кителем.

— А это что — там на поле? — спрашиваю я, кивая на дракона, который поспешно ретируется в лес.

— А… это Лунг. — отвечает Пахом, накидывая на меня китель: — он у хунхузов за главного. За его голову награду в Разбойничьем Приказе назначили… или как сейчас говорят — в Департаменте Внутренних Дел.

— Ясно. — говорю я. Информацию о происходящем я получил, пусть не полную, но все же… все же. Сейчас догоню этого дракона и потолкую с ним по душам, где черт возьми мои женщины и что это за цирк тут происходит⁈ Скорее всего и полковник, и барышня Лан там, где-то — на поле с драконом бьются, где еще им быть?

Я ускоряюсь с места, бегу к группе, которая продолжает преследовать дракона, он взвивается вверх, застывая на месте темной скульптурой, покрытой блестящей чешуей, падает вниз и в мгновение ока — всю заснеженную поляну накрывает огнем! Бегу вперед, вижу упавшие на снег тела, сердце немного заходит в беспокойстве, все-таки говорила мне Маша, что нельзя все откаты использовать на веселье постельное, не послушал я ее… не дай боженька она тут вот лежит, на талом снегу темным пятном…

Переворачиваю первое попавшееся тело и в глаза бросается распяленный рот и выпученные глаза, кожа лохмотьями слезает с лица и запах… запах горелой плоти, так пахнет во дворе, когда свинью опаливают перед разделкой.

Нет. Еще тело — тоже не то. И… снова пламя! Чертов дракон мешает мне проводить поисковые работы! Придется сперва с ним разобраться. Мимо меня проносятся секирки «Север-Юг», проносятся и на обратном движении — вспарывают дракону кожу на шее, оттуда бьет кровь, но секиры слишком маленькие, а шея у дракона побольше чем у быка, царапина, не более.

— Лан из рода Цин! — я оглядываюсь. Если секиры «Север-Юг» со мной на поле боя, значит и барышня Лан тоже где-то неподалеку. Секундочку… а откуда у нее эти секиры? Они же сломались?

— Не стой на месте! — кричит мне паренек в темном дэгэле, взмахивая руками и ловко ловя на лету одну из секирок: — он сейчас атакует снова!

Глава 8

Чертов дракон улизнул. Как и куда? Вот только что он ворочался на снежной равнине, отплевываясь огнем и устраивая огненное шоу, а вот — и нету его. Все. Я мечусь по снежной равнине в поисках, выпрыгиваю вверх, в надежде увидеть что-нибудь с высоты. Тщетно. Сразу за кромкой белого полотна поля — кромка леса. И, дальше, куда не кинь взгляд — тайга. Макушки высоких деревьев, одетые в снежные наряды. Здесь нужен следопыт… просто потому, что следы нападающих — заканчиваются у этой самой кромки. Как они умудрились уйти, не оставив следов? Впрочем, да, все логично, Пахом говорил, что некая шайка хунхузов орудует тут уже полгода, быть не может чтобы по их душу карательный отряд не высылали, вот быть не может. Значит и остаться в живых эта группа может только при одном условии — если они мастера в хит-энд-ран, если он умеют не только стремительно появится ниоткуда и удар нанести, но и так же стремительно смотать удочки и скрыться, не оставив следов.

Уходить в тайгу прямо сейчас смысла нету, только заблужусь без толку. Мне нужно направление, мне нужно знать кто противник. Кроме того, быстрый анализ показывает, что даже если Мещерскую и барышню Лан похитили — то в ближайшее время с ними ничего не случится. Никто не похищает женщин только для того, чтобы перерезать им глотку на ближайшем привале. Да и сами эти женщины за себя постоять в состоянии… и как это все так вышло? Почему я не проснулся? Вернее — почему я проснулся так поздно?

— Лейтенант Уваров! — я слышал, как скрипит снег под ногами, слышал дыхание за спиной. Я поворачиваюсь. Уже светает и первые лучи солнца освещают кончики деревьев алым светом, пар вырывается у меня изо рта. Такие же облачка пара вырываются изо рта у неприметного из Службы Безопасности.

— Нам необходимо объединить усилия — говорит неприметный: — мы не может позволить сейчас разногласия. У меня есть сведения, а вы — сможете разрешить ситуацию наилучшим образом.

— Какие сведения? — спрашиваю я у него. Действительно, у меня преступно мало информации, расслабился тут за постельными утехами, подсознательно воспринимая вагон поезда как крепость на колесах… как свой дом.

— Это Лунг. Выходец из хунхузов, бывший военачальник на службе у Хань. Был обвинен в преступлении и заговоре, но сумел сбежать из тюрьмы перед самой казнью. Он довольно давно тут орудует. Обычно все же он не совершает таких… масштабных нападений. Обычно все намного скромнее. Но нападение ему удается не благодаря его силе. Застать врасплох противника ему помогает некая Паучиха. Кто она такая и как она это делает — никто не знает, однако она умеет погружать людей в глубокий сон. Обычный паттерн их нападения — блокировка пути следования. Само нападение происходит под утро — тогда, когда почти все спят. Бодрствующих они погружают в сон, останавливают состав и спокойно грабят. Потому очищают путь и уходят. Иногда факт нападения вскрывается только по прибытии поезда в пункт назначения. Однако в этот раз все прошло намного… более грязно. Я подозреваю, что это из-за ваших протеже. — говорит неприметный: — из-за полковника Мещерской и Цин Лан. Наверное, они проснулись и устроили… все это… — неприметный обводит рукой окружающий пейзаж. Я смотрю вокруг. На поляне несколько целителей оказывают помощь пострадавшим, там же поднимает свои руки, светящиеся зеленоватым светом, и валькирия Цветкова. У кромки леса, присев на одно колено — вглядывается в следы паренек в темном дэгэле… хотя какой он к черту паренек!

Ну ладно я, а Пахом-то с ним вместе постоянно, как он мог не заметить⁈ Все же у меня тут слишком много информации, перегрузка и постоянный цейтнот, а все благодаря этим вот господам из СИБ.

— Эй! — машу я рукой «пареньку»: — иди-ка сюда! Как тебя звать-то?

— Булат. — буркает «паренек», вставая с колена и отряхиваясь: — я же говорил…

— Ты мне горбатого не лепи — отвечаю я: — ежу уже понятно что из тебя парень как из меня балерина, а танцую я хреново. Ты же сестра Лан из рода Цин? У тебя секиры «Север-Юг».

— Это не «Север-Юг». — отвечает «паренек» и выпрямляется во весь рост, откуда-то из-за спины извлекает одну из секир и ловко прокручивает ее между пальцами привычным движением. Чтобы вот так небрежно обращаться со своим оружием — надо носить его с собой постоянно, надо тренироваться, надо чтобы каждый миллиметр твоего оружия — стал запечатленным образом в твоей голове. Чтобы чувствовать, а не видеть. Эти вот парные секиры — продолжение ее тела.

— Это «Запад-Восток» — говорит она и снова прячет секиру за спиной: — я — Лин из рода Цин, Мастер Парных Секир.

— Что ты тут делаешь, Лин из рода Цин?

— Для начала, хочу убедиться, что некий ванбадан не оставит мою сестру в лапах грязных хунхузов!

— Похоже вы и в самом деле сестры… ругаетесь вы одинаково. — замечаю я: — а что такое «ванбадан» вообще? Нет, стоп, дурацкий вопрос. Ты знаешь, как их найти? Не следопыт случаем?

— Я знаю только одно. Боя не было. Твоя старая женщина и моя сестра — ушли с ними без драки. — отвечает Лин: — а потом следы обрываются. Словно по воздуху улетели.

— Потому их поймать и не могут — говорит неприметный из СИБ: — никто не может. Как они уходят?

— Вот как… — я оглядываюсь по сторонам: — а где тут можно карту местности достать? И еще — ты можешь сказать, сколько всего было нападающих?

Через некоторое время я стою над картой, расстеленной на столе в вагоне-ресторане, края карты придавлены солонкой и стаканом в мельхиоровом подстаканнике. Неподалеку о чем-то разговаривают неприметный и комендант поезда. Да, есть тут и такой, оказывается. Тоже одет в форму, правда выглядит она на нем так, словно он не комендант поезда, а какой-то гусар на параде, весь в эполетах и шнурочках аксельбантов.

Они спорят о том, сколько времени нас будет ждать поезд и через какое время уже трогаться надо. Времени ждать пока мы тут будем пропавших барышень искать у коменданта нет, он и так едва ли не полдня потерял, перекрывать железную дорогу только по этой причине никто не будет.

Тем временем я изучаю карту. К сожалению, подробной карты местности нет, есть только карта региона, а это нам дает только обозначения ближайших населенных пунктов. Однако… этого вполне достаточно для начала. Почему? Да потому что такие вот банды не могут существовать в вакууме. Лин, которая сестра-близняшка Ланы — сказала, что на ее взгляд нападавших (или скорее грабителей) — было около двадцати человек на лошадях. Плюс один дракон. Итак, что мы имеем? Двадцать человек минимум. И эти двадцать человек — передовой отряд. Основа. Костяк. У этих людей есть свой лагерь, обязан быть, не спят же они на деревьях. В лагере остались те, кто недееспособен, болен, ранен, слишком стар или слаб. Плюс те, кто занимается хозяйственными делами, то, что вы разбойники с большой дороги — не освобождает вас от необходимости чистить оружие, ухаживать за лошадьми, добывать для них фураж, а для себя — пропитание. Следовательно, общее число отряда Лунга можно смело умножать на два. Итого — сорок человек и столько же лошадей. Почти столько же. Эти люди нуждаются не только во сне и еде, нет. Такое количество человек и лошадей постоянно нуждается в контакте с окружающим миром, их под простыню не спрячешь.

Соль, сахар, спички, табак, водка — это навскидку. Такие вещи в лесу не найдешь, их нужно приобретать в торговых лавках и у людей. Я уже не говорю о патронах, об оружии, об упряжи, подковах, гвоздях, топорах и прочем. Это только городскому жителю кажется, что спрятаться в тайге просто — ушел в лес и все тут. Как бы не так. Как раз в тайге каждый другого знает — пусть и в глаза не видел, но примерно знает кто и где и какой из него человек. Оставляет ли он запас продуктов и спички в зимовье на случай, если заглянет кто. А если берет такие вот «заначки» — благодарит ли хозяина махоркой или хотя бы сложенными аккуратно поленьями.

Каждый, кто в тайге ходит — знает свои владения как пять пальцев. И знает соседей. И по следам определить может — как у него со здоровьем, да повезло ли ему на охоте. А покупают охотники свои соль, сахар, спички и водку с патронами — в одних и тех же местах… это раз.

Второе — не может существовать в тайге отряд практически в полсотню человек с боевыми магами и лошадьми, да так, чтобы местные жители про него не знали. Кроме продажи-покупки и сбыта краденных товаров — еще и социальный аспект есть. Бравые молодцы-разбойники с местными девушками знакомятся, усы свои подкручивают, да под юбки им залезть не против. А уж заговор на то, чтобы не понести — в этом мире каждая деревенская знахарка наложить может. Да и нравы тут, в Сибире попроще…

А вывод отсюда довольно простой — не надо рыскать по тайге, нету у нас следопытов, и даже если бы и были — лошадей нет. Не найдем мы их так. Они уже привычные что так их ищут, по следам, вот и не оставляют ничего. Искать надо там, куда они сами придут потом — там, где им могут продать соль, сахар, спички, патроны и водку с чаем. Потому что ни то, ни другое, ни третье — на деревьях не растет. Потому что таких размеров отряд — закупаться у местных купцов должен просто в промышленных масштабах.

Но этого вывода — мало. Если вдуматься, то… разве этого местные не знают? Знают конечно, это не я такой тут умный с методами борьбы как с партизанскими отрядами, так и в их составе. Да тут любой охотник в лесу мне пятьсот очков вперед может дать, я в тайге заблужусь еще до полудня. Тут все друг друга знают, а уж сплетни и свежие новости — разносятся со скоростью верхового пожара.

Значит то, что тут происходит — происходит с молчаливого согласия между местными жителями и разбойниками, а на все происходящее местные же органы следствия и контроля — глаза закрывают. Везде есть свои филиалы СИБ, вот я уверен в этом. И что, неужели у них своей одноглазой Медузы Горгоны нет, чтобы местных расколоть и найти лагерь Лунга? Да, пфф… не верю. Более того — уверен в том, что отряд Лунга в местном раскладе немалый вес имеет и играет на чьей-то стороне. Местного варлорда? Ах, да, здесь же Россия, значит местного генерал-губернатора? Или главы гражданской администрации? Местного купца-воротилы, вроде того же Зимина?

И все это меня не волновало бы совсем, если бы этот самый Лунг полковника Мещерскую не увел. Да еще и без сопротивления… да, купе было практически разодрано и если бы Мария Сергеевна не показала мне, как она может за секунду свою руку практически в клешню экскаватора с когтями медведя превратить — я бы и не заметил, что порван металл — изнутри. Как будто у нее времени не было дверь открыть, да в тамбур проследовать, вот она и разорвала вагон, выпрыгнула наружу. Косвенный признак — шелковая ночнушка лежала на кровати, а вот мундира, сапог и шинели с фуражкой — не было. Значит, переоделась.

С одной стороны вроде бы меньше причин для беспокойства, уж если сама ушла, и никто не заставлял… а с другой стороны — видел я тут уже ребят, которые в мозгах копаться могут. Страшное дело. В любом случае, пока сам не увижу, что с ней все в порядке — не успокоюсь. Вот, найду я их, и окажется что этот Лунг — красавчик бисенен с длинными волосами и кубиками пресса на рельефном теле, стихи слагает, а член у него как хобот у слона… и сидит такая Маша Мещерская, довольная, словно сладостей наелась и все ее устраивает… ну тогда другое дело. Рукой помашу, мира и любви пожелаю, с чувством выполненного долга — дальше поеду. Ах, да, еще этому бисенену с слоновьим хоботом — двух близняшек оставлю, по крайней мере спрошу — не хотят ли остаться? И… свободен!

А если серьезно, то такие вот «герильес» в условиях наличия централизованной власти могут существовать только если местное население их поддерживает, не просто даже нейтрально относится, а поддерживает. И еще боится. Смесь восхищения и страха. Тут тебе и благородные разбойники Робин Гуда в Шервуде и отряды Хо Ши Мина, военные группировки наркобаронов и полевые командиры Бетельгейзе-Три. Совсем ненавидеть себя они не могут позволить, но и слюнтяями, эдакими Тимур и его команда — тоже не могут стать. В первом случае их начнут сдавать властям при каждом удобном случае, а во втором — сядут на голову. Они — действуют на основании какого-то морального кодекса, скорее всего провозглашая себя не просто разбойниками, а борцами за свободу и против угнетения. Чьего именно угнетения и за какую именно свободу — пока не знаю, да и не всегда это уточняется. Просто — за свободу и против угнетения. Но пассаран. При этом они довольно жесткие по отношению к своим врагам и жестокие — по отношению к предателям. Иначе они не выживут. С этой точки зрения — они не будут казнить или насиловать Мещерскую или Цин Лан. Плен, выкуп — вот такое у них мотто. Разве что, если Мещерская — прямой враг. Но и тогда без какого-то своего ритуала, имитации суда — казни не будет. Это важно. Конечно, возможны и исключения… может это она сама с ними пошла. Все может быть. Но до той поры, пока сам не разберусь — считаю, что похищение было недобровольным, а тех, кто его организовал — своими врагами.

Вывод следующий — придется остаться и найти полковника и барышню Лан, тем более что Лин без нее скучает. Эх… до чего проблематично.

— Поезд отправится через полчаса. — говорит мне подошедший неприметный из СИБ: — к сожалению в составе не так уж и много боевых магов, а те, что были — пострадали и в откате. Ситуация не позволяет объявить мобилизацию и призвать их на службу, так что мы ограничены в ресурсах. Лучше всего было бы последовать вместе с поездом… но тогда я не выполню приказ. Да и ты… ты тоже свою полковницу не оставишь, ведь так? Так что собираем вещи и выходим. Полчаса на все. Нас всего… ты, твоя Мастер Парных Секир и я. Несколько слуг возьмем.

— Погоди. — говорю я: — а эта, которая с одним глазом? Медуза Горгона? Она ж тоже из СИБ, значит что-то да умеет. Кроме того, чует мое сердце что ее умения сейчас нам ой как понадобятся… или ее тоже похитили?

— Не мог бы ты не называть меня так? — морщится неприметный: — нам еще работать вместе.

— Как? Медузой? Погоди… ты — это она? Но… — я протягиваю руку, чтобы потрогать неприметного за щеку, но тот делает шаг назад. Жест рукой и лицо неприметного — растворяется, оставляя на своем месте Ирину Васильевну Горгону, агента СИБ с черной повязкой на одном глазу.

— Классный трюк — говорю я: — а то я никак твое лицо запомнить не мог. Или лицо твоей маски? И… я так понимаю, что нет никаких четверых сотрудников СИБ, а? Есть только ты.

— Информация засекречена — буркает Ирина, поправляя повязку на глазу: — но к твоему сведению сотрудников службы прибыло достаточно для выполнения всех необходимых задач.

— Ну да. То-то же вы руки не пожимаете… да и не носите в руках ничего. Из кабинета, когда выходили — один все нес, никто ему не помог… плохо, когда твои копии — иллюзорные, а? Все самой таскать приходится. — прищуриваюсь я.

— Гвардии лейтенант Уваров — отступает еще на шаг назад Ирина Медуза: — сотрудничать со следствием в твоих интересах. А уж сейчас и вовсе. У нас не так много времени, хунхузы с похищенных женщин кожу сдирают на барабаны. И обесчещивают. Собирай вещи.

— Во-первых, если бы сдирали, то и отношение к ним у местных совсем другое было бы — отвечаю я: — слышали мы такие сказки. А во-вторых, нельзя нам сейчас с поезда сходить. Мы все вместе поедем до следующего поселка на ветке. Там уже и сойдем. Искать в тайге бесполезно, надо начинать с поселения. Что там следующее? Уездный центр?

— Уездный Центр. Чеховское. Но там нет хунхузов. Там ярмарка.

— Вот тем более. Ярмарка. — киваю я: — ярмарка — это самое то. Там мы все и разузнаем. Хорошо, что ты со мной, легче все пройдет. Быстрее. Пойду, Пахома кликну, чтобы вещи собрал. И с мастерицей Лин поговорю.

— Ярмарка. При чем тут ярмарка? Я следопыта нашла в телячьем вагоне, не местный, тунгус, но лучше, чем ничего — невпопад отвечает мне Ирина: — на ярмарку-то зачем? Пряников расписных захотелось, да на девок нарядных посмотреть?

— Ну… и это тоже. — не отрицаю я: — пока у тебя жену похитили — всегда надо иметь в голове запасной вариант. А вдруг ей там понравится? Так что и себе надо кого-нибудь присмотреть…

— … дурацкая шуточка. — делает заключение Ирина: — вот найдем полковника — я ей все расскажу.

— О… я и не сомневался. Доносы — это у СИБ в крови. Правда может так статься, что полковника то найдем… а тебя — потеряем… тайга же.

— Твои попытки запугать меня — смешны и нелепы — отвечает мне она, но делает еще полшага назад: — и у тебя нет времени. Ты совсем не беспокоишься?

— Если бы беспокойство помогало в данном случае — я бы очень беспокоился — отвечаю ей я: — пойдем, Медуза Горгона, поезд скоро тронется, вещи собрать надо. Впереди — ярмарка! Надо бы кофе прикупить, а то тут только «Рыбов и Ко» на паях… вот как кофе может запаковывать человек с фамилией Рыбов?

Глава 9

— Подходи, налетай! Есть горячий каравай! С пылу, с жару, полно у нас товару! — надрывался розовощекий молодец в овечьем тулупе, размахивая руками и всячески расхваливая свой товар — лежащие на прилавке поддоны с хлебом, тульскими пряниками и леденцами. У прилавка толпилась ребятня, кто-то совал в руку торговца мелкие монетки, кто-то пытался снизить цену, качая головой и утверждая, что «а хлеб-то вчерашний!».

Я взял булочку с завитыми разрезами наверху и какой-то калач. Не то, чтобы хотелось покушать, аппетита еще не нагулял, однако «будучи в Риме — поступай как римлянин».

— Сколько с меня? — спросил я у розовощекого и тот мгновенно окинул меня взглядом, оценивая.

— Пол-осьмушки да алтын, не серчайте, господин! — тут же откликается продавец: — булки свежие, да румяные, ржаные да овсяные. Кушайте, и радуйтесь, да на вкус не жалуйтесь!

— Эка ты ловко к словам рифму подбираешь, братец! — замечаю я и розовощекий молодец в тулупе — подбоченивается, принимая от меня монетки.

— Да как тут не подобрать рифму, ежели лучшие булки на ярмарке — отвечает он, уже не в стихотворной форме: — у нас и леденцы есть, для ваших красоток! От наших леденцов красота ваших дам расцветет как папоротник на Ивана Купала. Берите, вот тут и петушки и медведи и змей басурманский, Лунгом, называемый и даже сам генерал-губернатор!

— Лунгом называемый? Так это, братец по-ханьски дракон так называется… Лун.

— А и то верно! Берите Луна на палочке, цвета золотистого да янтарного, можете откушать ворога коварного! Откусите ему хвост или голову — одолейте Паучиху и ее сон-траву!

— Да ты никак про нашего Лунга говоришь? Откуда знаешь про Паучиху и сон ею насылаемый? — вылезает сбоку Ирина Васильевна.

— Да как не знать, ежели ты не знать. — пожимает плечами торговец: — вот купите леденец, барышня, для зубов очень полезно. И своему кавалеру потом сладкие уста сможете сделать. Получше чем шпанская мушка, уста сахарные на молодцов действуют. Берите, не пожалеете!

— Тск! — цыкает Ирина Васильевна, видно, что к такому вот обращению она не привыкла и только то, что мы тут «под прикрытием» действуем, мешает ей влепить говорливому торговцу оплеуху и подавить всей мощью и авторитетом Службы Имперской Безопасности.

Однако мне удалось убедить ее в том, что размахивать значком с глазом Гора в треугольнике, или просто расхаживать по ярмарке в черной форме СИБ — не расположит местных к нам и отпугнет всех, кто мог бы что-то сказать. Потому мы тут не в военной форме, а по-гражданке. Более того, я и сам одет в потёртый овечий тулуп, на ногах все еще хромовые сапоги, но да это ладно, многие тут в сапогах ходят, сапоги военного образца от обычных не так уж и сильно отличатся. Тулуп да шапка мехом наружу — и выгляжу я теперь как средней руки купец, который на ярмарку затесался, или там старатель, у которого сезон выдался удачным и он теперь ищет куда бы денежку свою деть да развлечься… вона и девку с собой притащил.

Ирина Васильевна в гражданской одежде была бы похожа на ощипанную курицу, да еще и эта ее повязка через глаз — запоминающаяся деталь. Однако она у нас управляет иллюзиями и потому за моим плечом была не агент СИБ с черной повязкой на лице, а молодая, деревенская девушка, эдакая сельская Дульсинея — ладная, крепкая да румяная. Ничем особым в то же время не выделяющаяся — вот взгляд кинешь, вроде есть молодая да ладная девушка, взгляд отведешь и не вспомнишь. Умеют в СИБ такие вот вещи делать.

Кроме Ирины Васильевны Горгоны (нет. я не перестану ее так называть), с нами отправилась барышня Лин из рода Цин, Мастер Парных Секир «Запад-Восток». Она своему имиджу «паренька из местных» не изменила, она в местной толпе совсем как своя — в меховом дэгэле, украшенных меховых гутэлах и меховой же шапочке. Секирки ее были спрятаны где-то за пазухой, грудь из-под одежды не выделялась, глаза она черным не подводила, так что «паренек из местных» вышел что надо. Разве что слишком симпатичный… и как я этого не заметил?

В общем и целом, наша троица сейчас меньше всего напоминала военных или аристократов или тем паче агентов СИБ. Мы сейчас были похожи на всех вокруг — одеты не совсем уже бедно, но и не прямо уж богато… что-то посредине. Не богат, не беден, не румян, не бледен, не в парше, не в парче, а так… вообче…

Потому то и торговец с нами без пиетета. Как с равными, но с почтением, как к покупателям. Сперва я опасался, что Ирина Васильевна мне гамбит весь порушит своим поведением, потому как можно вывести девушку из Службы Имперской Безопасности, однако вот Службы Имперской Безопасности из девушки вывести не всегда удается. Однако Ирина Васильевна сумела меня удивить — преобразившись в скромную деревенскую Дуняшу — она и ходить стала по-другому, голову наклонять, выслушивая, краснеть невовремя и приобрела привычку косу, перекинутую через плечо — в руках теребить. Ну не дать, не взять — обычная девка из забайкальского села… вот только иногда из нее прет агрессией, вот как сейчас.

— Да ты молодка не серчай — тут же отзывается торговец и протягивает ей леденец, отлитый в форме медведя, стоящего на задних лапах: — вот тебе медведь на чай!

— Не надо мне твоего леденца! — складывает руки на груди Дуняша-Ира Горгона: — я и сама могу себе купить!

— С норовом у тебя сестренка — качает головой продавец: — но справная. У меня тоже такая была… эх. Ты… это, братец, присматривай за ней. Уж больно ладная девица, а у нас на ярмарке второй день как Мотыга ходит, увидит такую вот… ладную да дерзкую — не миновать беды. На, вот, держи леденец. Подарок.

— … спасибо… — бурчит себе под нос Дуняша-Ирина Горгона, принимая леденец и тут же краснея. Глядя на нее я поражаюсь то ли игре, то ли мастерству иллюзий, вот нипочем не поверишь что перед тобой прожженная агент СИБ, а не скромная, но в то же время с характером, деревенская девчушка.

— Подходи, налетай, покупай каравай! — тут же повышает голос торговец, давая понять что с нами он закончил: — кто не купил у Врана хлеб — того ждет много бед! Хочешь стать первым в роду — развяжи калиту, больше денег вынимай, покупай каравай!

Мы идем дальше. Ярмарка довольно большая, чего тут только нет — вездесущие чанки с товарами, вывезенными из Хань контрабандой — чаем, шелком и фарфором, липкими конфетами в бумажной обертке и прямыми мечами — цзянями, с запечатанными кувшинами, наполенными прямым вином. Местные с солью и мехами, с пряниками и сладостями, чжуры с вяленным мясом, перетертым в порошок — походная еда, бросил в рот, запил водой и целый день в седле можно держаться. Чосонские приправы да острая паста такого красного цвета, что сразу становится ясно — положи ложку такой в рот — сожжешь себе язык и гортань к чертям собачьим.

Тут же и развлечения — дают представления циркачи, стоит шатер театра, гадают по руке и раскидывают карты таро на будущее, стоят так называемые райки — коробки с подсветкой и увеличительными стеклами, эдакий прообраз синематографа, с лубочными картинками и незатейливыми историями.

— А это река Висла, водичка в ней кисла! Кто сей водички изопьет, тот сотню лет проживет! — улыбаясь тараторит раешник, меняя картинку в своем райке.

Чуть поодаль, у соседнего райка — целая толпа, как ни странно — одни мужчины да юноши, они толкаются у райка, а раешник, распяливая в усмешке рот с выбитыми передними зубами, шепелявя выкрикивает свою скороговорку.

— А здесь бесстыдница, смотреть срамно! Сие было давным-давно! Мария Магдалена, красива девица, в Империи Римской — первая блудница! На сем лубке она без одежи восходит с пятью сенаторами на ложе!

— Культурная программа я тут смотрю… весьма обширна — говорю я, обходя толпу мужчин у райка.

— А тебе охота посмотреть, да? — спрашивает Ирина Васильевна, которая все еще в образе Дуняши из Малофеевки.

— Конечно охота — признаю я: — как не охота. Мария Магдалина, блудница да девица, с пятью сенаторами… чисто теоретический интерес.

— Мужики… — фыркает Дуняша-Ирина, но мое внимание уже привлекает следующий раек, у которого не так много народу.

— История поучительная и надзирательная! — выкрикивает раешник, одетый в поношенный зипун, перетянутый веревкой вместо пояса: — о девицах, в наших краях похищаемых! О тайных культах и хунхузах, которые девицам вспарывают пузо!

— А я смотрю, с рифмой у тебя проблемы, братец — останавливаюсь возле него я: — хунхузы-пузо, серьезно?

— Да ну тебя — обижается мужичок: — сам сперва два слова свяжи, а потом чужим людям ворожи.

— Надо признать, что я не поэт. — откликаюсь я, борясь с желанием вставить что-нибудь вроде «вот тебе мой ответ» или там «поесть конфет»: — так что там насчет девиц и пуза?

— Денежку сюда кидай, уши славно разевай! — ободряется раешник. Я только головой качаю, но от замечания воздерживаюсь. В конце концов, кто я такой чтобы этот местный рэп критиковать? Просто кидаю в его шапку пару мелких монет и склоняюсь над увеличительными стеклами, прилаженными к коробке райка наподобие окуляр бинокля.

— Справные девицы в деревнях водится! — продолжает свою работу по уничтожению русского языка раешник: — глянь какие стати, сидя на полатях! — и вправду в стеклах райка появляется лубочная картинка с «справными девицами». Нарисованы они в той самой манере, что фараоны на египетских пергаментах — в профиль, однако оба глаза на одной стороне лица. Жутковатое зрелище, однако груди у этих вот чудовищ — прорисованы со знанием дела и явной любовью к предмету. Чудовища сидят на полатях, едят, пьют и по всей видимости — предаются праздному образу жизни.

— Вдруг откуда-то явился древний змей с тысячью лицами! Тех девиц он вдруг хватает и с собою забирает! — картинка меняется, на новом лубке — дракон в китайской традиции, эдакий змей с ногами, он зловеще изгибается, девушки с хорошо прорисованными грудями и очень плохо нарисованными лицами — изображают не то страх и ужас, не то депрессию и испытываемый ими когнитивный диссонанс. Дракон обвил одну из них хвостом, со второй — срывает одежду. Первое в мире порно с тентаклями? Хм… а говорят что это японское изобретение, а оказывается…

— Хватает он всех подряд, штук сразу дву-десят! — раешник меняет картинку, Ирина-Дуняша молча толкает меня в сторону, и я уступаю ей один окуляр. Прищуриваю глаз. Мы с ней совсем рядом и я чувствую ее аромат, пахнет чем-то сладко-кисловатым. Слышу ее дыхание. Мы даже соприкасаемся щеками.

— Эй, по два не смотреть! — возмущается раешник: — заплочено за одного!

— Помолчи уже — Дуняша-Ирина бросает монетки в его шапку: — нам некогда. Следующую картинку давай.

— Аааа…. Ну так вот! Дракон девушек пытает, дабы от христианской веры те отступились и басурманском богу поклонились! — глядя одним глазом на картинку и чувствуя участившееся дыхание Ирины Васильевны, девушки с одним глазом, агента СИБ и Медузы Горгоны совсем рядом, я понимаю, что не только тентакли тут у нас на райке. На картинке — связанные девицы, «пытаемые» злобным Лунгом, кто-то связан с руками за спиной, но с раздвинутыми в стороны ногами, лоскутки одежды целомудренно прикрывают стратегически важные места, не показывая ничего такого, никакого сраму. Какая-то из девиц подвешена за ноги и юбка спадает вниз, обнажая… панталоны. Интересно, с каких пор деревенские девушки панталоны носить стали? Хотя, дракон всех подряд похищает, наверное, эта девица из богатых да просвещенных… или тут все панталоны носят? Надо бы исследование провести.

Кроме панталон и связанных девиц с торчащими вперед могучими персями, едва прикрытыми лоскутками одежды — на картине и сам Лунг. Он огромен и могуч и у него впереди — громадный уд. На который он явно намеревается насадить одну из похищенных девиц.

— Смотрите в следующем лубке как дракон поедает девиц на реке! — продолжает нести в мир скверные рифмы раешник: — сперва обесчестит, потом — всех сожрет. Такой уж в природе круговорот! Ой!

Картина не сменилась, никакого «пожирания обесчещенных девиц» не видно, да и голос раешника изменился, я поднимаю голову от окуляра и вижу, как он — потирает голову и что-то бормочет. Нашего раешника за шиворот держит высокий и ладный парень в белом, заячьем тулупе. Раешник потирает затылок и бегает глазами.

— … дык а я чего? — бормочет он: — это же истории! Просто небылицы!

— Я тебе дам небылицы! — говорит парень и трясет раешника за шиворот: — я тебе покажу как напраслину на людей возводить!

— Данила! Да оставь ты его! — раздается еще один голос. Еще один молоденький парнишка, глядя на которого я понимаю, что меня вот так вы больше не проведете. Слишком тонкие черты лица, слишком гладкая кожа… да и голос. Пытаюсь разглядеть, есть ли у паренька адамово яблоко, кадык. Не вижу, шея прикрыта шарфом или платком… закутан он, простудиться боится наверное. Или все-таки она? И если это — она, то… скандал и все такое. В этом обществе кросс-дрессинг недопустим и переодеться могут только в качестве крайней меры, например — если ты скрываешься от закона и его представителей.

— Люди добрые — обращается к нам Данила, у которого я тоже адамова яблока разглядеть не могу: — не верьте этому обманщику! Все знают из-за кого в городах да селах красивые девушки пропадают. И где они потом оказываются! Все знают, да только боятся слово вымолвить.

— Неправда. — откликается раешник, которого все еще за шкирку держат: — я эту вот историю две недели рисовал. По заказу из канцелярии генерал-губернатора! А там не дураки сидят! Чай, начальству виднее! А этот самый Лунг Велементова сожрал.

— Велементов — старый хрен, который людей грабил! Туда ему и дорога! — откликается Данила и еще раз трясет раешника за шкирку: — Лунг всем услугу оказал!

— Оно конечно, ежели всякий будет чиновников из начальства почем попадя жрать, так сразу все и наладится — прищуривается раешник: — анархия наступит, вот и все! Кто ты такой, чтобы помощника наместника, присланного генерал-губернатором, которого сам Батюшка-Император на должность утвердил — жрать? Дак еще и нечисть некрещенная! Бесовское отродье!

— Да я тебя сейчас! — Данила поднимает кулак и раешник как-то сразу съеживается.

— Не то, чтобы я его защищал… — говорю я, обращая на себя внимание: — но мы тут деньги заплатили за историю. Может он закончит представление, а ты ему потом наваляешь?

— История сия — лжива насквозь! — грозит Данила и раешник- закрывает глаза, стараясь не обращать внимания на кулак парня у самого своего носа: — так что вас обманули, уважаемые. Забирайте свои деньги у этого мошенника, и пошли со мной. Я вам правду расскажу.

— Денег не отдам! — кричит раешник и извивается в руке у парня: — Караул! Грабят!

— В самом деле — говорит Дуняша-Ира Медуза: — интересно же послушать, Володя. Давай с ними пойдем… а сюда всегда вернуться можно.

— А… и ладно — делаю вид, что задумался. На самом деле все вышло лучше, чем я думал. Я предполагал вычислять людей, которые обеспечиваю поставки Лунгу и его отряду, работать с купцами и проконтролировать выход обозов с ярмарки… примерно предполагая, что именно ему нужно и в каком количестве, опять-таки слухи и сплетни послушать. Возможно — выпить в местном шинке с купцами, прикинувшись своим, а как найти того, кто что-то знает — натравить на него менталистку. Да, жестоко, но времени рассусоливать у меня нет.

А тут — откуда-то появляются те, кто знает «правду» о Лунге и даже хотят сами ею поделится. Как я уже говорил — такие отряды герильяс не могут существовать без поддержки со стороны местных. А значит — у них есть своя идеология и сложившийся имидж «не таких уж и плохих парней». И те, кто уж слишком о этом имидже заботятся, угрожая раешнику — как минимум его сторонники, скрытые коллаборационисты. А как максимум — могут даже что-то знать о местоположении лагеря.

— Действительно. До свидания, уважаемый… — киваю я раешнику, которого только отпустили и он, ворча — поправляет свой зипун.

— Скатертью дорожка — отвечает он: — чтобы глаза мои вас не видели. В следующий раз я точно стражу позову…

— Ты бы прекращал всякую похабень рисовать, а то не ровен час беду накликаешь — бросает ему Данила: — вон, у соседа своего поучись Марию Магдалину нарисуй. Как она Господу нашему Иисусу Христу ноги своими волосами вытирала…

— Молоко на губах не обсохло советовать — складывает руки на груди раешник: — поди и груди то, кроме мамкиной не видал еще? Ступай себе мимо, неча народ распугивать.

— Ну смотри… — качает головой Данила и поворачивается к нам: — давайте в шинок к старому Боне зайдем, там и поговорим.

Глава 10

— Кто к нам пришел! — воздевает руки вверх пожилой мужчина с небольшим животиком и в засаленной жилетке, из кармана которой тянулась золотая цепочка: — таки не забыли дороги в мой скромный дом! А я-то старый себе на уме думал шо забудете! Проходите гости дорогие! А это кто такие — чтобы сразу в друзья к уважаемым людям?

— Вениамин Исаакович, добрый день — говорит Данила и пожимает руку нашему гостеприимному хозяину. В шинке светло и чисто, за столами кучкуются люди, звучит говор, слышны взрывы хохота, звон посудой.

— Нам бы в комнату, Вениамин Исаакович — понижает голос Данила: — а то не ровен час…

— А то старый Беня не понял! — горячо шепчет в ответ мужчина, доверительно наклоняя голову: — конечно же старый Беня знает когда паленым пахнет! Проходите, проходите, задняя комната пустая как раз, купцы из Хань останавливались… да проходите, не стойте на пороге! — мы проходим дальше, хозяин открывает дверь и провожает нас внутрь, в дальнюю комнату.

— Ну… сидите, стало быть, разговаривайте, а я… схожу соображу на стол. Чего вам на пустой желудок говорить? — старый Беня исчезает, а Данила — снимает свой тулупчик. Под тулупчиком он так же похож на Данилу, как я — на Бармаглота. Девичий стан, выпирающая вперед грудь из-под теплой вязаной шерстяной кофты. «Данила» снимает с себя шапку и роскошные золотые кудри рассыпались по плечам. Второй «паренек» тут же занимает место у двери и засовывает руки в карманы. Не просто так засовывает, напрягается… судя по движениям и позе — его пальцы сейчас сжимают оружие. Что там? Парочка револьверов? Или парные кинжалы?

Рядом со мной чуть приседает в боевой стойке девица Лин, ее фамильные секирки «Запад-Восток» блестят острыми лезвиями «рогов». Неприметная Дуняша справа от меня — поднимает руки, смыкая их в замок.

— Не надо! — командует «Данила», жестом указав своей спутнице, чтобы та — вынула руки из карманов: — это — свои.

— Как же… — ворчит та, но руки из карманов вынимает: — какие они свои…

— Такие. Две девушки и парень. Девушки — привлекательные, а паренек не из дворян и не богатый. Что думаешь с ним станет, как Мотыга прознает? — говорит «Данила» и вторая девушка — скрещивает руки на груди.

— Поступай как знаешь — говорит она: — вечно ты всех жалеешь.

— Может быть вы все-таки объясните мне, что за цирк тут творится? — спрашиваю я, поднимая руку, чтобы удержать на месте барышню Лин, которая слегка доворачивает свой кулак с зажатой в ней секиркой.

— Собственно и хотела — вздыхает «Данила»: — но вы оказывается вполне можете за себя постоять… однако же Мотыге дорогу перейти — это добром кончится не может.

— Так — говорит Ирина Васильевна Медуза Горгона: — мне это надоело. Времени у нас мало. Владимир Григорьевич, разрешите… — она складывает руки вместе и выдыхает воздух, выбрасывает сложенные ладони перед собой: — Ха!

Ноги у девушки, которая назвала себя «Данилой» — подкашиваются, она падает на чистый, добела отскобленный деревянный пол, падает беззвучно, оседает вниз словно ей коленки подрубили. Не знаю, что именно задумала Ирина, но с ней я разберусь потом, тут есть еще одна! Однако барышня Лин из рода Цин — успевает раньше меня, она сметающей подсечкой валит вторую переодетую девицу (та успевает только глухо вскрикнуть) на пол и контролирует ее, навалившись коленом на спину и удерживая заточенный «рог» одной из своих секирок у горла упавшей.

Глядя на это, я фиксирую в уме два факта. Первый — девушки работают вместе так, словно работали всегда — быстро, четко и слажено. И второй — меня тут не в грош не ставят. Решения принимаются кем угодно, дисциплины и порядка в танковых войсках не видно отсюда и до Питера. Кто давал команду вязать местных? То-то и оно. Сейчас может не время бучу поднимать, но вопрос о единоначалии проработать придется, что за самодеятельность?

— Встать! — коротко командует Ирина Васильевна Берн и осевшая было на пол девица — поднимается на ноги. Встает. Руки у нее болтаются вдоль корпуса, из уголка рта стекает вниз прозрачная ниточка слюны, глаза бессмысленно уставились в одну точку… ну чисто зомби.

— Кто такая? Имя. Фамилия. Отчество. — рубленными фразами бросает ей Ирина Васильевна и девушка начинает отвечать. Тихим, безэмоциональным и бесцветным голосом она говорит о том, что ее зовут Наталья, фамилии она не помнит, что переоделась в мужчину потому что местный представитель генерал-губернатора, некий господин Мотыгин Лев Акадьевич — в последнее время стал арестовывать и содержать под стражей до особого распоряжения молоденьки девушек. Особое распоряжение канцелярии генерал-губернатора вышло в связи с тем, что в окрестностях города стали пропадать молодые девушки, некоторых из них потом нашли по частям, по кусочкам. Поползли слухи что Лунг кровью молодых дев питается, а потом раздирает их на кусочки и по оврагам раскидывает. Почему в окрестностях города разбрасывает? Наверное, напугать хочет. Только вот в результате таких вот дел по распоряжению генерал-губернатора девушке на улицу не выйти — ежели кто из людей Мотыги увидит — так сразу под арест в острог — до особого распоряжения. Вот уже две недели так. Говорят, что как власти справятся с Лунгом — так всех и выпустят, но пока… пока в остроге у Мотыги пять десятков молодых женщин сидят. Нет, не лютуют, никого на хлебе и воде не держат и плетьми не угощают, да только все равно в остроге сидеть медом не намазано. Не сахар в общем.

Пока в комнате звучит бесстрастный голос Наташи-Данилы — на полу злобно шипит ее напарница, удерживаемая твердой рукой мастерицы Парных Секир. Умеет мастерица обезоружить и удерживать, казалось бы, вовсе сил не тратит — удерживает ее играючи, даже красиво — коленом прижимает затылок, лицом в пол и острое лезвие секиры — щекочет горло, попробуй пошевелись. Только и остается что злобно шипеть.

— Кто дал тебе команду сблизится с нами? Сколько вас? Что ты знаешь о Лунге? — продолжает допрос Ирина.

— Знаешь, на мой взгляд ты перегибаешь палку, госпожа следователь — вмешиваюсь я: — никаких поводов для такого вот обращения, мы могли бы сперва просто поговорить.

— Я — следователь Службы Имперской Безопасности и это моя юрисдикция! — отрезает Ирина, даже не повернувшись ко мне: — я лучше знаю, что и как… кхм! Отпусти!

— Вот что. Это все начинает мне надоедать — говорю, держа ее за шкирку как нашкодившего котенка: — у нас тут и так люди пропадать стали, может и ты пропадешь? Что там твой ротик говорит?

— Ты… не посмеешь! — пытается вырваться из моей руки следователь СИБ, бессильно колотя кулачками по плечу: — ты!

— У меня может и не быть возражений по поводу допроса — говорю я: — но точно есть вопросы по поводу вашей самодеятельности. И пока мы не расставим все точки над «и» и перекладины над «т» — никто и никуда не тронется с места понятно?

— Да я! Уваров! Что ты творишь⁈ Это дело Имперской Безопасности! — злобной змеей шипит в моей руке Ирина Горгона. Я поднимаю ее и поворачиваю так, чтобы ее глаза оказались на одном уровне с моими и убеждаюсь, что она смотрит прямо в них. Убеждаюсь, что она видит насколько я сейчас серьезен. Сколько сейчас твердой решимости в моей душе.

— Насрать — четко, громко и внятно произношу я: — насрать на Имперскую Безопасность. Ты меня слышишь? Мне насрать. Еще раз ты дернешься раньше, чем я тебе скажу «фас» или «апорт» — я твою голову в руке сдавлю так, что она лопнет как перезревшая дыня… тебе ясно?

— Но… — бледнеет она, пытаясь отдалить свое лицо от моего: — но…

— Я. Не. Слышу. — второй рукой я обхватываю макушку ее головы пальцами и слегка сдавливаю.

— … ясно… — сдавленным голосом выдает она: — отпусти…

— До тех пор, пока мы назад не вернемся — нарушения субординации будут караться. — предупреждаю я следователя СИБ: — я же об этом предупреждал. Прекратить самодеятельность. Исполнять приказы. Выдавать информацию вовремя. Ясно?

— Ясно. Отпусти… те…

— Смотри у меня — я отпускаю следователя СИБ и обращаю свое внимание на барышню Лин, что смотрит на меня снизу вверх. Она все еще сидит верхом на второй девице, держа ее под контролем.

— Тебя тоже касается — говорю я: — ты мне тут в качестве наложницы номер два придана, так что изволь прекратить самостоятельно на людей кидаться. Только по моей команде. Понятно? — дожидаюсь ее ответного кивка.

— Хорошо. Теперь — с самого начала. Ты… как тебя звать? — обращаюсь я к той, что сдавленно шипит под коленкой Мастера Парных Секир «Запад-Восток».

— Псссшш…

— Дай ей немного воздуха вдохнуть уже… убери коленку, оставь лезвие… вот так.

— Вам конец! — выдает лежащая на полу, как только барышня Лин убирает коленку с ее затылка: — вам конец! Вы знаете кто мы такие⁈

— Вот как раз это мы и хотели узнать. Прошу прощения за… резкие действия моих коллег. Так кто вы такие и почему нам конец?

— … — молчит в ответ лежащая на полу.

— Я… Владимир Григорьевич, я могу ее допросить. — предлагает моя Медуза Горгона. Обучаема — уже хорошо. Но видел я как даже Мещерская после легкого допроса менталистом слюни пускала и в себя прийти не могла. Говорят, что обычные люди потом в себя по полгода приходят и хорошо, если придут. А у нас целителя под рукой нет. И безжалостную логику следователя СИБ я прекрасно понимаю, в этом обществе разделение по кастам и социальным рангам приобретает дополнительное измерение — магия. Если в моем мире аристократ от плебея мог отличаться только своим положением в обществе, то тут аристократ как правило обладал магией… а простолюдин — нет. И как следствие простолюдины за полноценных людей и не считались. Крепостные тут и вовсе на положении рабов находятся, слышал я пару душераздирающих историй…

Так что следователь СИБ Ирина Васильевна не моргнув глазом приговаривает к мучительному сожжению нервных синапсов первых встреченных нами переодетых девушек потому что они — обычные. Не аристократы, не дворяне. Не одеты в шелка и модные приталенные жакеты, нету слуг и драгоценностей на пальцах, нет вооруженной охраны и всего, что сопровождает богатство и власть. Значит — простолюдины, значит никому нет дела до того, как долго они будут потом пускать слюни и смотреть в пространство стеклянными глазами. А у Ирины Васильевны времени нет сортировать. И у меня тоже нету, но я бы хотел сперва совершенно точно убедиться, что нам надо так поступать. Кстати, я вот уверен, что одно дело, когда Ирина Васильевна копается в мозгах полковника и героини Фронтира и совершенно другое, когда — в голове у обычной встречной девицы. Уверен, во втором случае она с самого начала топором пользуется, чего тут деликатничать…

— Отпусти ее — командую я барышне Лин и та нехотя — убирает секиру от горла девушки и встает. Девушка — подбирается, встает на четвереньки и, помогая себе руками — наконец выпрямляется. Бросает взгляд на свою подружку, которая продолжает стоять неестественно прямо, опустив руки вдоль тела. Глаза девушки тут же наполняются слезами, и она подносит руки ко рту, боясь всхлипнуть.

— И вторую из комы выведи, пожалуйста. — приказываю я Ирине. Не просто говорю, нет. Приказываю. Она явно не одобряет мои действия, но короткий взмах руки и снятие печати… девушка падает на колени и открывает рот, пытаясь вздохнуть. К ней тут же бросается ее подружка, обхватывая руками и что-то бормоча ей на ухо… барышня Лин подбирается, но я поднимаю палец, предупреждая ее излишне резкие действия. Она тут же делает шаг назад и убирает свое оружие.

— К сожалению у нас действительно нет времени — говорю я, привлекая внимание той, которая сидит на полу и сжимает в объятьях пострадавшую от ментальной магии и гладит ее по русым волосам, бормоча утешающие слова.

— И нам нужна информация. Лунг и его люди похитили мою жену и ее сестру. Если с ними что-то случится… поэтому пожалуйста расскажите все, что может нам помочь. И… вот эта, психованная — маг-менталист. Она уж очень спешит и верит, что вскипятить вам мозги будет быстрей. Я считаю, что когда вы в своем сознании — вы быстрей найдете что сказать и ничего не утаите. Верно я говорю? Ну… конечно мы можем вернуться к варианту «Б», в конце концов…

— … н-не надо! Я все расскажу! — поднимает залитое слезами лицо девушка и я чувствую легкий укол совести. Они тут за нас испугались, помочь хотели, чтобы под арест не попали, а Ира-Медуза сразу с места и в карьер — мозги жечь.

— Вот и хорошо — говорю я, и в этот момент открывается дверь. Нет, не открывается — распахивается!

— Ага! Вот они! — довольный голос звучит в задней комнате шинка старого Бени: — да не они одни! Тута девок как семян в огурце! Хватай их, ребята!

Я делаю шаг вперед, загораживая собой девушек — своих и не своих, простолюдинок и Мастеров, следователей СИБ и нет. Порог перешагивает мордатый здоровяк, правда он больше пузат чем мускулист, форменная бледно-голубая шинель едва сходится на животе, он подпоясан, на поясе висит сабля, сбоку — кобура. Вслед за ним — четверо в таких же шинелях, румяные от мороза лица, тяжелое дыхание, в воздухе повисает дух чеснока и спиртных паров, эти четверо — крепки и уверены в себе. Они не тратят время на разговоры и пытаются пройти мимо меня. Пытаются — потому что у них не получается. Я перехватываю руку одного из них и толкаю его назад, тот валится на спину, нелепо взмахнув руками и задерживая своего товарища. Второго я просто останавливаю выставленной вперед рукой. Отрывать людям руки и головы еще рановато, да и неохота до такой степени эскалации доходить, однако же и поведение из разряда «а давайте всех тут схватим» — вежливости мне не прибавляет.

— Вы что творите? — спрашиваю я, легко отталкивая и второго: — кто такие? Чего надо? Тут частная собственность.

— Это еще кто такой? — хмурится мордатый: — его тоже в кандалы!

— Дык… крепкий он. Вашество… — говорит один из крепких ребят, вставая с полу и потирая свое запястье: — как железом держит, вот те крест…

— Ты, Сенька, никогда ничего путем не можешь сделать… — вздыхает мордатый и смеривает меня взглядом: — а ты, деревенщина — шаг в сторону и залез под лавку. Ты вообще знаешь кто с тобой говорит? Я — капитан службы охраны самого господина Мотыгина! Так что под лавку залез и боятся начал. Девок всех этих я забираю, потому как указ господина Мотыгина есть — всех девок, кто по улицам города, али из дома выдут — в острог. Для ихней жа сохранности. А то шарятся, прошмондовки и приключений на жопу ищут. Слыхал, деревня? Тем более с тобой сестры Раскольниковы, беглянки.

— А я не вернусь! — вскидывает голову одна из девушек позади меня, та, самая, что свою подружу на полу в руках держит так, словно убаюкивает: — не вернусь и все тут!

— С тобой, барышня Татьяна — отдельный разговор выйдет. — отвечает ей мордатый: — этих в острог, а тебя с сестрой — к батюшке вашему, Павлу Николаевичу. Чтобы не бегали больше и романов дурацких не читали. Взять их уже.

— Будет исполнено! — закатывает глаза и становится во «фрунт» крепкий в шинели, тот, которого Сенькой зовут, но исполнять приказ не спешит. Смотрит на меня. Пристально так. И его дружки — тоже смотрят. Умные, мать их. Приказ получили, но в бой не рвутся, есть у парней смекалка сибирская, чуйка, которая им говорит, что торопиться тут не надо. Раньше всех рванул — раньше всех перелом получил. Или сотрясение.

— Владимир Григорьевич… разрешите мне? — задает вопрос Ирка-Медуза. Про себя теперь ее иначе называть не буду, реагирует на все как семиклассница в глубоком пубертате — обидчива и стервозна.

— Не разрешаю — отзываюсь я: — сиди на попе ровно. Видишь — я переговоры с местными властями провожу.

— Точно переговоры? — в голос следователя СИБ слышится легкое сомнение. Может потому, что Сенька все же решил пойти на прорыв и сейчас висит у меня в руке, схваченный за глотку. Он довольно высок и для того, чтобы его ноги не касались пола — мне приходится держать его подняв руку немного вверх. Чувствую себя глуповато. С другой стороны, здесь и ранее я постоянно транслировал этому миру простую идею, нарабатывал репутацию. Какую идею? Очень простую — с Уваровым можно договориться. Уварову нельзя угрожать, на Уварова бесполезно давить, на Уварова очень чревато нападать. Но всегда можно договориться. Если все пойдет как надо, то рано или поздно местные все же поймут эту простую парадигму и любой конфликт с моим участием будет превращаться в переговоры, а не все эти «давай-ка проломим ему голову!». А уж переговоры — это мой конек… не смотря на репутацию «Уваров-Все-Сломает».

— Точно. — отвечаю я и вижу, как багровая пятерня мордатого — нащупывает рукоять сабли: — возможно силовые переговоры, но все же… — в воздухе расплывается блестящая дуга сабельного удара, успеваю про себя похвалить мордатого, видать бывший кавалерист или из казаков — удар что надо. Но в воздухе повисает звон от столкновения металла с металлом, проносится по дуге, отклоняя сабельный удар в сторону фамильная секира «Запад». Или «Восток»? Они ж на вид одинаковые, не отличишь. Барышня Лин не усидела на месте, отразила удар… что же разумная инициатива поощряема, трактует приказы в бою довольно вольно, умеет с собственной инициативой выступать и… додумать не успеваю, мордатый замахивается второй раз, я отбрасываю Сеньку в сторону и делаю шаг вперед. Перехватываю секиру «Восток» на лету, она дергается в руке, отражаю ее лезвием сабельный удар… зачем? Я же могу просто на шею такие вот удары принимать. Но привычка беречь себя и не подставляться под удар делает свое дело и я поворачиваю рукоять секирки, захватывая лезвие сабли между ее хищно оточенных рогов. Выдергиваю саблю из руки мордатого и взмахом руки — отправляю его в недолгий полет. Хватаю Сеньку, который пытается встать и запускаю его в остальных. Они валятся и создают кучу-малу на чистом деревянном полу.

— Батюшка нас хотел замуж выдать за Картаполова-младшего, который Геннадий, а у него прыщи и изо рта пахнет! — выдает барышня, которую мордатый Татьяной называл: — а говорят, что Лунг девушек от мужского беспредела защищает! А еще мы знаем где у него лагерь! Ежели вы и в самом деле карбонарий, и противу власти идете, то помогите нам до тудова добраться! А мы уж отблагодарим вас и в молитвах поминать будем!

— Молитва это серьезно — отвечаю я, разжимая пальцы и секирка «Восток» — возмущенно «вжикает» в воздухе, возвращаясь к владелице: — Офелия, в своих молитвах нимфа все чем я грешен, помяни…

— Меня Таней зовут. Татьяна Павловна. А это сестра моя, Наташенька… с ней все в порядке будет? Она…

— Все с ней в порядке будет. — складывает руки на груди Ирка-Медуза: — я даже не начала толком.

— Слава богу! — говорит барышня Татьяна и в этот самый момент ее сестра Наташа — открывает глаза и что-то бормочет.

— Стоять! — выдает с полу Сенька, пытаясь выбраться из кучи-малы и отпихивая в сторону чей-то сапог, который лежит на его лице: — вы арестованы!

— Раз уж вы знаете куда — ведите нас — обращаюсь я к девушкам: — нам и в самом деле надо к Лунгу попасть.

— Ежели ваших женщин Лунг похитил, то ничего с ними не будет. Но если они от вас сами убежали… — хмурится Татьяна: — ежели вы их обижали…

— Кто я⁈ — припоминаю полковника Мещерскую. Такую обидишь, пожалуй. Обижалка у меня еще не выросла такую обижать. Она сама кого хочешь обидит.

— Стоять! — продолжает гнуть свою линию с чисто отскобленного деревянного пола Сенька. Барышня Лин, Мастер Парных Секир — с полушага прописывает ему футбольный удар в голову, да так, что только слюни в стороны летят!

— Лежать! — рычит она с легким акцентом: — раскомандовался!

— Меня окружают девушки с характером — вздыхаю я: — ведите нас. На встречу с Драконом. Посмотрим, что за феминист тут нарисовался…

— Это называется суфражист — поправляет меня Ирина Васильевна: — слышала я о таком. Но чтобы в Сибири такое было…

— В самом деле стали девицы пропадать — говорит барышня Татьяна, поглаживая пришедшую в себя сестру: — но это не Лунг. Напраслину на него возводят. Он наоборот — спасает тех, кто под гнетом мужчин и самодержавия…

— Чувствую заговор против Империи — бормочет себе под нос Ирина-Медуза Горгона: — вот чувствую…

— Ну так что? — подает голову Лин из рода Цин, пропнув в голову еще одному лежащему на полу: — может пойдем уже? А то они сейчас очухаются, мне снова им в голову пинать? На свежие синяки…

— Теперь я точно знаю, как вас различать — замечаю я, забирая свой тулуп с вешалки: — ты у нас милосердная. Вот сестрица у тебя пожестче будет…

Глава 11

Скрыться от властей в сибирской тайге — плевое дело. Так испокон веков и поступали те, кого власть не привечает — и староверы и раскольники и каторжные али из лихих людишек кто. Сюда все бежали, тайга большая… миллионы гектаров зеленого моря во все стороны, пешком ли верхом ли — можешь месяцами блуждать и никого не встретить. Так что спрятаться от властей в сибирской тайге — плевое дело.

Но вот спрятаться в тайге от местных жителей, от тех самых сибиряков, которые, закинув за плечи тощий «сидор» с пачкой чаю да кисетом с табаком, с туеском соли да полосками вяленного мяса, с несколькими патронами в промасленной тряпочке — уходят в тайгу за меховой добычей… Нет, понятно, что в тайге вот так вот, лицом к лицу человека редко встретишь, но каждый, кто идет по тайге, будь то зверь или человек — оставляет следы. А уж человек на следы горазд, тут и кострище с углями, и вырезанный из бересты ковшик, и закопанные от греха остатки разделанного зверя, кости да угольки, щепки и дрова для костра… и сами следы, конечно же. Это только в книгах возможно обмануть следопыта, если по своим следам пятиться, а потом в сторону прыгнуть, как это зайцы делают, следы петляя. В дальнем походе толку от таких нелепых хитростей нет.

Так что для сибиряка, что в тайгу за мехом весь лес — как книга открытая. Вот тут опять промысловики ватагой прошли к речкам, золотишко мыть, тоже лихие люди, запрет на действо сие вдоль речек что Высочайшим Указом золотоносными признаны, но когда такие запреты в тайге выполнялись? Тут — сосед шел, тяжело ступал, нагружен чем-то… а вот тут и вовсе конные прошли…

Так что новость о том, что местные девушки знают месторасположение лагеря Лунга — меня ни капельки не удивила. А вот что меня удивило, так это тот факт, что туда дорога вела. Нет, понятно, что не камнем мощеная, но все же. Две колеи, проложенные колесами груженных телег, разве что указателя на въезде в лес не хватало, такого, чтобы большая красная стрелка и надпись — «Логово Дракона тут!»

При этом дорогой совсем недавно пользовались, лошадиные следы, следы колес, мерзлые конские яблоки на земле, не занесенные снегом — все это говорило о том, что кто-то здесь совсем недавно прошел тележным обозом. Сбоку, у кромки колеи, проложенной тележными колесами — чьи-то следы. Со своей лошади легко спрыгивает на землю барышня Лин и склоняется над следами. Я натягиваю поводья, останавливая свою гнедую и смотрю на барышню вопросительно. Надо сказать, что она очень мило выглядит в мужском дэгэле и меховой шапке.

— Женская ножка — говорит она снизу, присев на одно колено: — маленький след, легкая походка. Молодая. Хромает. Одну ногу подволакивает. Отошла в сторону… да. — она что-то бормочет на своем языке.

— Что? — не понимаю я. Барышня Лин поднимает голову и смотрит мне в глаза.

— Отошла… чтобы… как это по-вашему? — она делает вид что поднимает полы дэгэла в стороны и присаживает на корточки, изображая скульптуру «писающая девочка».

— А… — понимаю я: — понятно.

— Цвет светлый, мочи немного. Болезнь у нее. — принюхивается барышня Лин: — еще следы. Мужчина. Крепкий, высокий. Стоял рядом пока… охранял? Потом — оба сели на телегу. Четыре шага к телеге — исчезают ее следы. Он нес ее на руках? Краснобородые удивляют.

— Краснобородые?

— Хуфэй. Северные разбойники. Хунхуз — по ханьски значит краснобородый. — поясняет барышня Лин выпрямляясь и нахмурившись в сторону кромки леса: — впереди засада. Человек двадцать.

— Какие таланты у вас в наложницах пропадают — подает голос седла следователь СИБ, которая у нас все еще пребывает в облике Дуняши из Простодырово. Она перекидывает ногу через седло и садится боком, готовая спрыгнуть на землю. Ей в седле биться несподручно.

— Засада это хорошо. Значит нас правильно привели — замечаю я, глядя как барышня Лин из рода Цин — извлекает из-за пояса свои фамильные секирки «Запад-Восток»: — а почему они краснобородые? Рыжие то есть?

— Никакие они не рыжие — морщится барышня Лин, глядя в сторону кромки леса и поигрывая своими секирками: — у них манера такая — ружья украшать красными шелковыми шнурами с пышными кисточками. Когда стрелять — в зубах зажимают… издалека будто красные усы и борода. Прозвали их так… ванбаданы, мадзэй, даофэй… а тебя, джиньюи из СИБ я еще выпотрошу как рыбу, будешь знать как свой поганый рот на Мастера из рода Цин разевать.

— Наложница? — округляет глаза одна из сестер Раскольниковых, та, которая Татьяна: — но… как это возможно? Вы…

— Джанли! Дженминг ни дэ шенгфэнг! — раздается окрик из леса: — Стоять! Назовитесь кто такие и что вам нужно!

— Так себе засада. — признает барышня Лин: — Сунь Цзы в гробу бы перевернулся. Кто у них за стратега?

— Владимир Григорьевич — подает голос Ирина Медуза Горгона: — разрешите я на вас и вашу… сотрудницу благословение наложу?

— Что за благословение? — спрашиваю я и тут же качаю головой: — не надо пока. Погоди.

— Силы душевные и физические кратно умножает — поясняет Ирина: — жаль, что вы мне все еще не доверяете.

— Мне тоже очень жаль — киваю в ответ. Вот что тут скажешь? Что было бы странным с моей стороны доверять Ирине Васильевне, агенту СИБ, не зарекомендовала она себя как честного и лояльного последователя. Или хотя бы партнера. Позволишь ей благословение наложить, а он вместе с ним проклятие наложит, а я пока в местной магии не разбираюсь так чтобы одно от другого отличить.

— Эй! Хватит там болтать! Кто такие? — повышают голос из леса.

— Нам нужен Лунг, у меня к нему парочка вопросов… и да, вот барышни тоже к нему приехали — отвечаю я. Лес некоторое время молчит, затем оттуда на поляну выходит невысокий, крепкий мужчина в тулупе и меховой шапке. На поясе у мужчины висит ханьский дзянь, короткий прямой меч. Рядом — кобура. Кобура необычная, деревянная, большая и угловатая.

— Я — Лунг. — говорит он: — а ты кто такой?

— Уваров. Владимир. Ваши люди напали на железную дорогу вчера, похитили двух женщин, мою супругу Мещерскую Марию Сергеевну и барышню Лан из рода Цин, за которую я несу ответственность перед принцем Чжи из Восточной Ся. Я приехал чтобы вернуть этих женщин и убедиться, что им не причинили вреда — повышаю голос я.

Мужчина крутит головой и хмыкает. Складывает руки в печать и тут же, не сходя с места — превращается в гигантского дракона, золотая чешуя мощных боков отражает солнечный свет, длинные усы парят в воздухе у самой морды, алые глаза смотрят на нас с презрением и легкой досадой.

— Я, кажется, не расслышал, мужичок, что ты там хотел? — насмешливо произносит дракон и его слова сотрясают воздух: — чтобы сам великий Лунг перед тобой ответ держал?

— Настоящим хотел бы заметить, что я пришел с миром… пока — говорю я и спрыгиваю с коня. Неторопливо иду вперед, приближаясь к дракону.

— Владимир Григорьевич! — подает голос следователь СИБ Ирина, она тоже соскочила с лошади и идет сразу за мной: — разрешите? Это… не то, чем кажется!

— Вот как? — останавливаюсь и бросаю взгляд на дракона. Дракон совсем рядом, метрах в семи от нас, его огромное тело переливается кольцами радужных отражений, чешуя так и блестит в солнечных лучах, порождая эдакий эффект гало.

— Разрешите мне? — спрашивает Ирина и я задумываюсь. Чего бы и нет? Судя по всему сейчас нам предстоит короткий но интенсивный раунд силовых переговоров, по итогам которого местные должны понять что угрожать Уварову — плохая затея. И раз уж все до демонстрации прямой силы дошло, то навыки агента СИБ в этом случае — дополнительная гирька на весах. Плюс… было бы неплохо посмотреть на то, что может Медуза Горгона в прямом боестолкновении. Больше информации о магии и ее применении, больше информации о самой Ирине, больше информации о СИБ.

— А давай — соглашаюсь я. На заметку себе ставлю тот факт, что следователь СИБ все же обучаема и уже не лезет поперек батьки в пекло а спрашивает. И то хлеб.

— Заря-заряница, красна девица, возьми железный жгут и гони эту птицу на зелёный луг, с этого хлеба на пень, на колоду, на грязь — на болоту, на горьку осину, на саму вершину. — речитативом начинает читать Ирина Васильевна, складывая руки на груди и раскачиваясь из стороны в сторону: — глаза подбери, да с собой забери, промой ключевою водой! Морок и тьму с собой забери, истинным зрением нас одари! Развей! — последнее слово она выкрикивает, словно с силой выталкивает что-то из рта. Воздух на мгновение становится видим — он идет искажениями, волнами, волны расходятся от нее и… что-то звенит в ушах, рассыпается на части словно стекло… клочья света разлетаются в разные стороны и облик простоватой «Дуняши из Старокурицево» — слетает с Ирины. Она выпрямляется во всей красе черно-красного мундира СИБ с золотым треугольником на лацкане, с треугольника в мир смотрит Глаз Гора, на голове — фуражка с высокой тульей и золотым же орлом, лицо украшает черная кожаная повязка на глазу, на ногах — блестящие хромом сапоги с высокими голенищами. На боку — небольшая кобура.

Однако не только Ирина Васильевна Берн, сотрудник Службы Имперской Безопасности предстает перед нами во всей своей истинной красе. Словно бы пелена срывается с окружающего мира и вот уже нет никакого дракона на поляне, есть только невысокий китаец в теплом полушубке с пистолетом в руке. Пистолет, кстати — знаковый, тот самый маузер кей девяносто шесть, то-то показалось что кобура знакомая.

Да, дракон исчез, исчезла неказистая внешность, выбранная Ириной для камуфляжа и мимикрии, но кое-что появилось. Вокруг нас, застыли с недоумевающими выражениями на лицах — вооруженные люди, в руках у которых были веревки. Они застыли так, как их и застало заклинание отмены иллюзий — словно бы в детской игре кто-то обернулся и крикнул «морская фигура замри!» или как это делают в Японии — «Дарума-сан но коранда!» — и все застывают на месте, даже лица застыли, словно они боятся что если моргнут — их заметят. Но эта неловкое мгновение проходит, вот уже один из ближайших разбойников тянется за револьвером, второй взмахивает саблей, свистит в воздухе секира «Восток» и яркий фонтан артериальной крови бьет в небо из-под пальцев, хунхуза, который пытается удержать выплескивающуюся жизнь в своих руках. Гремят выстрелы! Инстинктивно прикрываю глаза рукой, чувствую легкие толчки в предплечье, делаю шаг, хватаю ближайшего хунхуза поднимаю его и бросаю в стрелявшего. Меня обдает острым запахом давно не мытого тела.

— Шиар! — кричит Лин, проносясь мимо в воздухе, она как и положено мастерам оружия — летит на своей секире, вторая зажата в руке.

— Стоять! Служба Имперской Безопасности! — в руке у Ирины Васильевны Берн появляется небольшой вороненной стали браунинг.

— Хэй-хэй! — раздается свист и она роняет пистолет на снег из ее руки торчит коротка черная метательная стрелка, две такие же — отскакивают от моих ладоней.

— Очень помогает — комментирую я: — конечно, они тут как услышали, что ты из СИБ, так и обосрались сразу же. Или нет? Как неожиданно. Никакого уважения к службе, а? Держись сзади и не отсвечивай… — я перехватываю следующую стрелку. Кто это у нас такой меткий? Из тех, кто подобрался поближе под покровом иллюзии — все лежат на снегу и им плохо. Кому немного, а кому и серьезно. В воздухе мечется барышня Лин на своей секире сталкиваясь с такой же гибкой фигуркой, летящей на коротком мече дзянь, а метательные стрелки летят в нас справа. Из лесу.

— А ну-ка прекратили все! — гремит над полем голос и мы — замираем. Почти все. Замирает на месте девушка, которая летела на коротком дзяне, она тут же опускается на снег, перехватывает рукоять и вгоняет оружие в ножны, замирают атакующие нас хунхузы, замираю я. Почему я замираю? Потому что я слишком хорошо знаю этот голос и если ночью я услышу его — встану и сделаю как сказано.

— Какого черта, Уваров! — гремит над полем боя голос полковника Мещерской: — ты решил мне работы прибавить? Мне и так еще три дня лечить, а ты вон Черному Ма руку чуть не выдернул!

— Как есть выдернул, госпожа Тигрица — ябедничает вредный китаец с маузером: — дикий какой-то.

— Во е шошенла! — кряхтя встает из снега еще один хунхуз: — совсем жалости нет! Рука ломать, пополам как зверь! Та де уой пеньйоу? Так себя вести плохо. Больно и плохо.

— Уваров! — полковник Мещерская стоит на кромке леса широко расставив ноги и сложив руки на груди. Только трубки ее неизменной во рту нет: — чего молчишь? Ты на черта хунхузов переломал?

— Ээ… да я честно говоря за тебя переволновался — отвечаю я, быстро окидывая ее взглядом. Полковник свежа, румяна, никаких следов пыток или неуважительного отношения не видно… а как узнать, не было ли ментального принуждения?

— Если ты за меня волновался, то поздновато ты сюда добрался. Хунхузы с женщин кожу снимают, знаешь ли… — прищуривается полковник, делает нетерпеливый знак рукой и ей тут же вкладывают в эту самую руку уже раскуренную трубку. С поклоном.

Глядя на это безобразие, я окончательно убеждаюсь, что с ней все в порядке. Такое не подделаешь. Искреннее почтение, сквозящее в жестах, граничащее с раболепством.

— Хорошо, что я не опоздал на такую захватывающую процедуру — отвечаю я: — Мария Сергеевна, Машенька, может домой уже пойдем, а? А то я человек нервный, а твои хунхузы уж очень хрупкие.

— Не мои они — машет рукой она: — Лунга. А ты, я вижу, еще одну бабу себе завел… или двоих сразу? С глаз долой из сердца вон?

— Мария Сергеевна! — тут же бледнеет рядом Ирина и отодвигается от меня подальше: — уверяю вас ничего такого между мной и господином Уваровым не было! Исключительно деловые отношения!

— Где моя сестра? — выкрикивает барышня Лин откуда-то из-за спины: — что вы с ней…

— Йючень да! Ни вэйшенма зай джэ⁈ — раздается звонкий голос второй мастерицы из рода Цин и я вздыхаю с облегчением. Вот и нашлись наши пропажи. Правда, что тут происходит пока решительно непонятно. Барышни-сестры-мастерицы сошлись и стали переругиваться на своем языке, о чем спорили — не понимаю, но спорят очень даже эмоционально.

— Не могу я пока уйти, Володя — отвечает мне полковник Мещерская, складывая руки на груди: — в чем, отчасти и твоя вина, кстати есть… — при этих словах она слегка краснеет.

— Ааа… — делаю вид что понимаю я. Это из-за того, что…

— Вот тебе и «а» — сердится она, вынимая трубку из уголка рта: — сказал «а», говори и «бэ»! Ты чего сюда с собой эту… — она кивает на побледневшую Ирину Васильевну: — привел? Она ж из СИБ.

— Да я знаю.

— Сам закапывать будешь. — предупреждает меня Мещерская: — местные СИБ не жалуют.

— А я тебе говорил — наклоняюсь я к следователю: — а тебе обязательно значком помахать надо.

— А… можно меня не закапывать? — спрашивает Ирина Васильевна, убирая свой браунинг в кобуру и бледнея еще больше: — а то у вас потом неприятности будут. Я ж не о себе беспокоюсь. О вас. Зачем вам неприятности? Вы, Мария Сергеевна — уже все свои неприятности с Денисьевыми переросли и свои собственные условия при дворе ставить можете, а это вам в минус будет. Пусть и немного, кто я такая? Так, оперативник. Одним больше, одним меньше. Но вам для торга за место при дворе — это раздуют и условия невыгодные навяжут.

— Ты смотри, какая змеюка… — качает головой Мещерская, глядя на следователя со странным выражением — смесью отвращения и одобрения: — ты смотри…

— От меня живой пользы больше — говорит та: — хотите я клятву верности принесу?

Глава 12

— Вот. — говорит Мещерская и вздыхает, разводя руками. В землянке полутьма. На возвышении, лежит куча разноцветного тряпья и только приглядевшись можно понять что это лоскутное одеяло, поверх которого брошен теплый полушубок, а под одеялом — лежит бледная девушка.

— Это — Лунг. — ставит меня в известность Мещерская и садится на импровизированный табурет, а если попросту — срезанный кругляк, словно пень торчащий из земляного пола. Партизаны Лунга не обладали достаточным количеством мебели и использовали обрезки деревьев в качестве таковой. Поменьше в диаметре и пониже — табуреты. Потолще и повыше — стол. На одном таком, у изголовья постели стоял неказистый металлический чайник, жестяная кружка, раскрытый портсигар, в котором вместо сигарет лежала кучка небольших шариков коричневого цвета. Но мой взгляд притягивает вовсе не скромное убранство землянки, я смотрю в бледное лицо девушки, которая лежит под лоскутным одеялом.

Какая-то неправильность есть в этой бледной, едва ли не прозрачной коже, через которую просвечивают синие венки на лбу и щеках. Словно бы и не человек, а кадавр из анатомической галереи, там, где выставлены люди с начисто содранной кожей… словно бы вместо кожи на нее натянули полупрозрачный силикон… и так оставили.

— Спасибо что ставишь меня в известность. — говорю я, делая шаг назад и присаживаясь на такой же импровизированный табурет из обрезка сосны. Поверх «табурета» лежит обрывок брезентовой ткани, чтобы смола не пачкала одежду, вот на него я и сажусь.

— Но это ни черта не объясняет твое поведение, Маш. Ты о чем думала вообще? Вот посреди ночи в одних подштанниках выскочила из поезда и рванула куда-то с хунхузами? Это как понимать? — предъявляю я претензии полковнику Мещерской. В самом деле

— Не в подштанниках!

— Ах, да, ты же вовсе без белья рванула…

— Уваров! Я оделась как положено и записку тебе оставила! И даже где искать потом, если что написала! Ты же спишь как паровоз, хрен тебя добудишься, а я и так опаздывала!

— Какая к черту записка! Куда ты ее положила? Ничего не видел…

— Да я тебе в карман шинели положила! — уточняет полковник и я вспоминаю, что едва проснувшись и обнаружив пропажу Мещерской — я выскочил из вагона в исподнем, оставив одежду в купе. Это же потом меня Пахом одел из своих запасов, а там и вовсе не было времени свою шинельку забирать… это получается, что где-то там в купе вагона, а скорее всего — на руках у Пахома (человек он хозяйственный и шинель форменную не бросит, имущество как-никак) — есть записка в кармане шинели, в которой убористым почерком Мещерской написано, чтобы я не волновался и что она отлучиться решила, чтобы что? Лунга лечить? Хунхузов по щечкам гладить?

— Ладно, я записки не видел. Что вообще тут происходит? — не сдаюсь я. Меня эта ситуация раздражает. Я тут ищу ее и барышню Лан, понапридумывал себе черт-те что, девушки тут пропадают, кожу с них снимают и все такое, а она из лесу выходит и трубку курит свою. Словно на пикник выбралась. Чистенькая, опрятная, стрелки на форменных брюках, солнышко играет на начищенных сапогах, хунхузы ей трубку прикуривают и с поклоном подают. Что тут происходит?

— Знаешь ли ты, гвардии лейтенант Уваров, какой орган у человека самый большой? Не задумывался? Нет? — Мещерская встает со своего импровизированного табурета и делает шаг вперед. Кладет руку на лоб бледной девушки под лоскутным одеялом.

— Самый большой орган человеческого тела это кожа. Она занимает почти пять процентов от общей массы. И жить без кожи не может никто. Однако же люди, которых освежевали заживо, и которые при этом не умерли от болевого шока — могут жить еще достаточно долго… если конечно это можно назвать жизнью. А маги… маги более выносливы чем простые люди, они быстрее регенерируют пораженные ткани… — говорит она и убирает руку со лба девушки. Девушка вздыхает, по ее бледному лицу скатываются капли пота.

— У меня не было времени — говорит Мещерская и достает белый платок. Вытирает пот с лица девушки, кладет платок рядом с жестяной кружкой.

— И у тем более я не могла действовать открыто. А ты сюда СИБ притащил. Теперь ее точно прикопать придется — вздыхает она: — когда Свежеватель наносит свой удар — у тебя несколько дней. Именно столько может прожить человек со снятой кожей. Конечно, если сразу поместить его в ванную с освященным елеем, то это продлит агонию… но не более. Свежеватель попросту снимает все кожные покровы с человека за долю секунды. Раз и все. Только что стоял человек, и тут же — рядом с ним на земле его кожа, моргнуть не успеешь. Раньше я считала это просто местной страшилкой, я совершенно точно знала, что хунхузы не снимают кожу с людей. Она… Лунг — она никогда бы не стала так делать. Она бывала всякой, порой раздражала меня сверх всякой меры, своевольная и взбалмошная, но… жестокой она никогда не была.

— Вот как. — все еще ничего не понимаю, но кое-что начинает просветляться в моей голове. Мещерская — знает лично эту бледную девушку, которую она и называет Лунгом. Значит иллюзионист на поляне, которому я что-то сломал — не настоящий Лунг. Именно иллюзией был и дракон во время нападения на поезд — прикрывал отход группы.

Более того. Мария Сергеевна знает Лунга давно, это старое знакомство… или не знакомство? Между ними есть связь и эта связь не такая как между Волчицей Шаоци и Тигрицей Страны Голода, нет. Там это конкуренция, соперничество, признание достойного соперника, при том, что они и в глаза то друг друга раньше не видели, а тут… друзья детства? Родные люди? Члены одной тайной организации, вроде масонской ложи? Кооператив мистического знания кармических связей Вселенной? Или же они в другой жизни друг друга знали? Вот что общего может быть между предводителем разбойников-хунхузов неким Лунгом, похищающем девушек вдоль КВЖД и гвардии полковником Мещерской?

— Я и сама не знала — говорит Мария Сергеевна, поправляя лоскутное одеяло на лежащей девушке: — она видать довольно давно сбежала из монастыря и меня разыскивала. Хотела скрыться, затеряться среди людей, да разве ж в нашей тмутаракани скроешься? Поселилась у знакомых, временно. Думала ко мне, в Н-ск перебраться, но… — она вздыхает: — темны воды в облацех. Не знаю, что у нее тут с местными властями вышло и как она из беглянки в Лунга превратилась и почему отряд у нее сплошь женский… не знаю пока. Да только ночью поезд остановился, а ее девушки прошли вдоль вагонов и одна из них меня нашла. И… передала весточку от родной сестренки. Извини, Володя, что я так… но у меня и правда времени не было, человек после свежевания очень сильно мучается и живет не так уж и долго. А у меня откаты после наших… развлечений. Если бы Валюша умерла окончательной смертью из-за того, что я себе позволила кувыркаться в постели с тобой… я бы этого себе не простила. — полковник Мещерская опускает руки на колени и сидит так, сгорбившись и как-то сразу став меньше. Сейчас она ни капельки не похожа на грозную Тигрицу из Страны Голода, которой чжуры пугают своих детишек, не похожа на гвардии полковника, которая одним своим видом заставляла гусар генерала Троицкого — подтягиваться и срочно проверять все ли пуговицы на месте и поправлять кивера с затылка в уставное положение — два пальца от козырька и до брови.

Сейчас она была просто женщиной, которая наделала глупостей. Но ни капли не сожалеет об этом, потому что ей нужно было помочь Валюше. Кто такая Валюша? Сестренка. Так… я помню, что она говорила как-то о том, что ее мать и сестра в монастырь ушли из-за конфликта с каким-то могущественным родом и якобы заговора против Императора. Как ее сестренка оказалась тут? Сбежала, ясное дело, чего молодой девчонке в монастыре делать. Если она простая девчонка, и то трудновато удержать такую целеустремлённую особу, а уж если магией владеет… все-таки монастырь, а не тюрьма общего режима.

— Такие дела, Володя — говорит она и ее слова скатываются вниз тяжелыми глыбами, как камни вдоль горного ущелья: — такие дела. Я… пойму, если ты решишь развестись со мною и оставить без защиты пайцзы принца Чжи… но мы оба знаем, что ты так не поступишь. Ты слишком добрый. Всегда был и остался таким, даже когда память потерял. Видимо потому я и поступила так… импульсивно. Потому что знала, что ты меня простишь. А когда доберешься до

меня — так и поможешь. Избаловал ты меня Володенька. А ведь статус твой сильно поменялся с того времени, как ты на меня снизу вверх глядел, сейчас это я на тебя так гляжу. И если ты решишь разнести этот лагерь, а меня связать и силой назад притащить — я ничего с этим не смогу сделать. Удивительно, но я никогда раньше и подумать не могла что мой мужчина будет сильнее меня. Это… странное чувство.

— Так это твоя сестра? — гляжу я на бледное, покрытое мелкими капельками пота лицо: — теперь понятно.

— Как твоя жена, пусть даже на некоторое время, пусть наш брак и ненастоящий, но я прошу тебя как человека… как друга — дай мне время. Мне надо вылечить Валюшу до конца… и если бы у меня было еще немного времени — найти Свежевателя и покончить с этим безобразием.

— По дороге сюда я слышал истории про хунхузов, которые кожу с девушек снимают… но я полагаю что это неправда. Однако… дыма без огня не бывает, не так ли?

— Да. — кивает она: — я знаю, что не могу просить тебя о большем, пожалуйста помоги мне, Володя. У меня нет поместья, все мое благосостояние — это жалование от офицерского звания и выслуги лет, но я сделаю все, что ты скажешь. Пожалуйста.

— Что за бред — перебиваю ее я: — вот что ты за бред несешь, Машенька. Иногда умная-умная, а порой слушаю тебя и поражаюсь. Я на тебя сердит.

— … — она вздыхает и опускает голову. Кладет свою руку на ладонь девушки с бледным лицом.

— Извини — говорит она: — это все слишком серьезно, я знаю. Я — поступилась присягой. Я вовлекла тебя в неприятности. Заставила искать себя. Просто… подожди чуть-чуть… я попрощаюсь с Валюшей.

— Я зол на тебя не потому что ты сорвалась к своей младшей сестренке, которую ранили — поясняю я: — нет. Господи, да я сам бы так поступил. У тебя талант исцеления, а она при смерти.

— Она умерла, пока я прибыла. Уже умерла — глухим голосом говорит Мещерская: — хорошо, что тело… они держали ее в бане, натопив. Так она не закоченела… но процессы разложения… и сейчас токсины… выводятся с трудом.

— Ты правильно поступила. Меня злит только то, что ты меня не разбудила и не объснила ситуацию! Я бы помог тебе!

— Никак нельзя было! — отвечает Мещерская, поднимая голову: — ладно я одна сорвалась, присягу и прямой приказ нарушила, черт со мной. Я и так из опального роду, мне после всего — только за границу или с лихими людьми да с кистенем за пазухой… но тебя подставлять под удар СИБ я не намерена. Я же ясно написала в записке чтобы ты меня не искал и отправлялся по маршруту в столицу. А я уж как-нибудь сама добралась бы. Володя, ты не понимаешь, это у нас на Восточном Фронтире СИБ такая… неуклюжая да слабая. В столице Служба Имперской Безпеки — это монстр с тысячью голов! Они сожрут и тебя и меня и всех твоих родных! Ты не представляешь мощи и силы СИБ! Целыми благородными родами за одну ночь исчезали! Они и за границей достать могут, не сразу, но могут. И так из-за меня ты с ними в конфликт вошел, но все еще можно исправить, Володя. Я с сестрой могу уйти в Хань через границу, а ты потом все на меня навесишь. Это совсем по-другому выглядит, чем если бы мы с тобой вместе с поезда сорвались.

— Вот — говорю я и встаю с импровизированного табурета, подхожу к ней. Она вопросительно поднимает голову, глядя на меня снизу вверх.

— Вот об этом я и говорю. Ты приняла решение за себя. Потому что ты всегда — была сама по себе. Одна. Но ты ошиблась, Мария Сергеевна, гвардии полковник. Машенька. Потому что ты отныне — не одна. Ты — мой трофей в глазах у всего мира и моя жена по законам Восточной Ся. И моя любимая женщина по моим собственным законам. А они для меня важнее чем законы Российской Империи или Восточной Ся, вместе взятые. Мы с тобой теперь семья. Да, немного необычная, может быть в чем-то ущербная, но семья. А в семье никого не забывают и никого не оставляют позади. Я не помню те времена, когда не владел Родовым Даром, но они были. Те времена, когда это я смотрел на тебя снизу вверх, но ты не оттолкнула меня. Я даже за сотню лет не смогу найти убедительную причину зачем такой женщине как ты — умной, сильной, уверенной в себе, невероятно красивой… особой красотой большого хищника, зачем такой как ты — такой как я? Может быть сейчас, после того, как Родовой Дар открылся и чжуры нарекли меня Неуязвимым Отшельников — может быть сейчас, но не тогда. Что ты нашла во мне? — я останавливаюсь совсем близко от нее. Она встает навстречу мне и наши дыхания смешиваются, я чувствую цветочный аромат ее тела, вижу беспокойство в ее глазах, беспокойство, которое вдруг уходит куда-то вглубь, исчезает, а на его месте появляется понимание. Принятие.

— Ты был такой смешной — говорит она и ее теплое дыхание отдает горчинкой: — и такой искренний. Я… мне просто не хватало любви, наверное. В маленьком гарнизоне сложно найти кого-то, кто бы не относился ко мне с излишним пиететом. И, да — ты никогда не считался ни с чинами, ни со званиями и заслугами. Всегда был хамом. Наверное это мне в тебе и понравилось — ты искренний. И смелый.

— Надеюсь ты не думаешь, что я сильно изменился? — поднимаю я одну бровь: — как именно по-твоему должен поступить такой искренний хам как я в такой ситуации? Правда бросить тебя вот тут? Поехать в столицу, наслаждаться фуа гра и водочкой в хрустальных графинах?

— Ты бы мог. Это избавило бы тебя от многих проблем….

— А за твое неверие в собственного мужа я определенно накажу тебя, Машенька… — ее глаза уже совсем близко и наши губы соприкасаются в поцелуе. Это не страстный поцелуй любви, не влажное признание чувств с игрой языками и руками, которые лихорадочно шарят по телу в поисках пуговиц и застежек, нет. Это сухой поцелуй, которым мы говорим друг другу, что ничего не изменилось и что в нашей жизни будет еще достаточно влажных поцелуев любви… но не сегодня. Я обнимаю ее и она послушно затихает в моих объятиях, доверившись мне и положив голову на плечо. Мы молчим и я отчетливо слышу как бьется ее сердце — тук-тук, тук-тук, тук-тук.

— Спасибо… — наконец говорит она: — я… мне…

— Твой ротик говорит спасибо, а твое тело…

— Уваров! Прекрати! Тут моя сестра болеет, а ты! Отстань!

— Да ладно тебе! Она ж выздоравливает! А ничего так не помогает регенерации тканей, как процесс… хм. Жизнеутверждения! Вот. И потом — есть в это своеобразный интерес, придает пикантность процессу, нет? Сестра выздоровеет, а ты…

— Убери руки! Клянусь, я тебя отравлю! Ступай к своим шлюхам!

— Моим шлюхам?

— У тебя теперь их двое, вот и ступай! Мастерицы сунь-вынь и туда-обратно! Отпусти!

— Ревность — это плохо… а кстати, зачем ты с собой барышню Лан взяла?

— Да не брала я ее с собой, сдалась она мне! Она нас по следу нашла. Упертая и быстрая. Пришлось скрутить и под мышку… она саблей орудует ловко, двоих порезала.

— Хм… а барышня-то молодец. Бросилась тебя спасать. И сестра у нее не промах.

— Хороший боец. — наконец вырвавшись из моих рук полковник тут же поправляет китель: — неплохое приобретение. Просто эти двое меня раздражают. Слишком слащавые.

— Ревность?

— Ничего подобного! У нас с тобой брак ненастоящий! Вот разберусь с Денисьевыми, да свой род в правах пораженных восстановлю — и все.

— А еще Свежевателя надо выследить и уничтожить, еще надо за сестрой ухаживать… думаю мы с тобой надолго. — киваю я, нимало не сердясь. Уж шутку от намерения в устах Мещерской я давно научился отличать.

— Как ты его выслеживать собрался? Тут и не такие пробовали, думаешь местные его не искали? Этот ублюдок здесь вот уж лет двадцать как хозяйничает.

— Как оказалось у меня в наложницах две такие следопытки, что местным фору дадут. О… или я неправильно их назвали? Мои шлюхи — так кажется? Так вот, есть у меня две шлюхи…

— Уваров!

— А раз уж они все равно шлюхи и все равно мои — то как не использовать их по прямому назначению? Вот только как их отличать? Придумал! Буду называть их Верхняя и Нижняя, ну или там Правая и Левая. Восточная и Западная… хм. Дальняя и Ближняя?

— Уваров!

— Ревность? А я думал, что ты не такая, ты же у нас самостоятельная женщина, сама по себе решения принимаешь и брак-то у нас не настоящий…

— О боже, да помолчи ты уже! И я уже извинилась за это!

— Вот что-то не припомню. И на самом деле настоящие извинения приносятся молча. И на коленях.

— Вот чему тебя этот мерзавец фон Келлер научил! Испортил мальчика!

— Я уже был испорченный!

— Маша? А… это твой муж? — раздается тихий голос, и мы замираем. Мещерская тут же оказывается у кровати и поспешно вытирает белым платком бисеринки пота с бледного лица.

— Валя? Валюша! Ты не волнуйся! Все в порядке… пить хочешь?

— А он хороший — произносит Валя и слабо улыбается мне: — так жаль что я на вашей свадьбе не побывала…

Глава 13

Не то, чтобы я никогда не убивал. Убивал, конечно. Все убивают. Адепты джайнизма забывают о том, что самим своим существованием мы убиваем других существ — от бактерий и до кожных клещей. И… хорошо, речь о разумных существах. Не время сейчас оправдываться перед самим собой или кем-либо еще. Чем Ирина Васильевна Берн, Медуза Горгона местной Службы Безопасности отличается, скажем от двоих-из-ларца, одинаковых с лица, которых я упокоил после длительного раздумья… где-то в долю секунды. Ровно столько времени у меня заняло решить судьбу двоих человек. Вполне вероятно, что они были отцами семейств и где-то сейчас плачет синеокая вдова, а ее обнимают детские ручонки и дочка заглядывает ей в глаза, не понимая, что значат слова «папа никогда не вернется домой».

Может такое быть? Конечно. Более того, скорей всего так и есть. Но смерть двоих спецов из СИБ меня не трогает за живое. Эти люди умерли, потому что они мешали мне, потому что они причиняли боль моему близкому человеку и потому что они могли стать удобным фундаментом в основании легенды о гвардии лейтенанте. И сочетания этих факторов мне было достаточно для того, чтобы снести одному голову, а второму — свернуть шею. Две секунды и нету их. Все. Быстро, четко, никакой рефлексии. Да, где-то заплачет синеокая вдова, но эти ребята знали на что шли. Так что… надеюсь, что вдова найдет себе человека получше, а пенсия сотрудника СИБ, погибшего при исполнении — послужит какой-то компенсацией.

И, честно говоря — я об этом и не думал. До сих пор. Потому что сейчас передо мной во весь рост встала необходимость «прикопать» Ирину Васильевну Берн, как выразилась Мария Сергеевна Мещерская.

— Да, я дура — говорит она, отводя взгляд в сторону: — да, погорячилась. Но сейчас ничего уже не поделаешь. Оставишь ее в живых — она нас заложит. Сейчас она может чем угодно клясться, какую угодно присягу давать и клятву верности, но потом — все равно заложит. Сдаст.

— Неудобно как-то — отвечаю я: — сразу убивать. Вроде как просто не в том месте и не в то время оказалась.

Мещерская складывает руки на груди. Смотрит на свою сестру, которая снова забылась беспокойным сном. Прикусывает губу. Поправляет одеяло.

— Я сама могу — предлагает она: — ты… просто не смотри. Позову ее в лес и там…

— Ну нет. Это моя ответственность и если мы будем… «прикапывать» Медузу, то будем делать это вместе. Или я сам. Кто виноват? Я же ее с собой поволок, думал помощь будет.

— Извини, что так получилось — вздыхает Мещерская: — знаю, это же противно твоей натуре. Это не бой, не поединок. Это казнь.

— Вот же… — мягкий полог из меховых шкур откинулся и я замолчал. В землянку торопливо вбежала девушка в дэгэле, поставила на обрубок пня, служащий столом — две деревянные чаши, исходящие легким паром.

— Вот. — сказала она, пряча взгляд: — суп с лапшой. Два дня тай ла Ма-цзецзе изюбря в лагерь привела. Ваши гости уже чи фан, Малия-Дарэн.

— Хорошо — кивает Мария Сергеевна: — как там рука у Ма-мэй?

— Хэн хао. — кивает девушка в меховом дэгэле: — хорошо. Не болит больше. Большое спасибо говорит.

— Ну вот и ладушки — говорит Мещерская, девушка тут же исчезает, оставив кроме деревянных чаш с горячим варевом — еще горбушку хлеба, головку чеснока и ломоть сала, завернутый в вощеную бумагу. И где она все это прятала? Никак за пазухой тащила?

— Кто такой этот Ма? Который с рукой? — спрашиваю я, глядя как Мещерская откуда-то из-за голенища сапога извлекает короткий нож с блестящим лезвием и придвигается к «столу», разворачивая ломоть сала. Воздух тут же наполняется сладким ароматом, так и хочется положить бело-розовый, аккуратный кусочек сала на ломоть ржаного хлеба, да стопку водочки, только с холода, запотевшую… рот сразу наполнился слюной. Чертовы рефлексы… интересно, а водка у них тут есть? Не, не, не, это не мои мысли, это мысли гвардии лейтенанта, прочь… сперва дела, а водочка потом… если она у них тут есть. Должна быть.

— Не кто такой, а кто такая. Ты ей руку сломал — тут же откликается полковник, аккуратно нарезая сало тонкими пластинками: — она здешняя кудесница.

— А… иллюзионист. — мне сразу же вспомнился давешний китаец с кривыми зубами и «маузером», который пытался под иллюзией нас захватить. Вот только Берн его магию развеяла. И он — это девушка? Блин… не везет некоторым девушкам с внешностью, ну не всем же красивыми быть. Это валькирии меня приучили к тому, что каждая первая — юная красотка со всеми прелестями и упругостями, а в жизни…

— Сперва я даже не понял, что это девушка — признаюсь я Мещерской, придвигаясь к столу и доставая свой нож из-за пазухи, пока она сало пластает — хлебушка нарезать. И правда, давно не ел, в животе урчит.

— Пффх! — фыркает она и прикрывает рот обратной стороной запястья, удерживая в ней свой нож: — ну ты даешь, Уваров! Она же мастер иллюзий, не мозголом как эта твоя СИБовка, а именно иллюзионист.

— Но ведь иллюзию развеяли и…

— У мастера иллюзий — несколько слоев иллюзий. И самые примитивные, на верхнем уровне — визуальные. Но… есть и такие, что осязаемы, материальны… более того, хороший мастер иллюзий может… лучше тебе даже не знать, что может. — Мещерская отодвигает в сторону нарезанные пластики сала и поднимает глаза вверх, к бревенчатому потолку: — есть и такие что могут свою реальность создавать… правда маловато таких. Знаменитая Аматэрасу Ками, в свое время именно благодаря ей японцы отстояли изоляцию своих островов. До сих никто толком не знает, что там у них творится. Уильям «Джокер» из Дома Кавендиш, подданый британской Империи… единицы таких. Ма-мэй не настолько сильна, но уж перевоплотиться в мужчину на телесном уровне она может. И еще… не стой она чуть левее, ты бы ее убил, наверное. А так… рука сломана, мелочи.

— Ух ты. Так она на самом деле — красивая?

— Я тебе дам, Уваров. — отрывается от нарезания сала ломтиками полковник Мещерская и демонстрирует мне свой кулак: — видел? Ишь чего… хлеба лучше нарежь.

— А я чего? Я — ничего — пожимаю плечами я, нарезая хлеб толстыми и кривыми ломтями: — я так… удивительно что такие люди есть.

— Это благодаря ей «Лунг» и появился — пожимает плечами Мещерская: — у нас родовой дар знания телесного и умений телесных же… лечить вот например. Или калечить. Как мне рассказали, Валюша с этой Ма-мэй встретились, когда от местного губернатора и его шайки бегали. Что-то тут неладное творится, девчонки ладные пропадают и все тут. Да еще и Свежеватель этот… давно слухи по Забайкалью ходят, но я не верила… — она разламывает головку чеснока и неторопливо крестится над столом.

— Ну… откушай чем бог послал, Володя. — говорит она, пододвигая к себе деревянную пиалу с горячим супом: — ешь, пока не остыло, потом думать будем.

— Приятного аппетита — желаю я в ответ и пододвигаю свою пиалу к себе. Давно же я не ел… в кабаке так и не накормили. Некоторое время над импровизированным столом царит тишина, слышно только как ложка стучит о край пиалы, или как я невольно зажмуриваясь — мычу от наслаждения… самая что ни на есть сибирская еда — суп с мясом и лапшой, краюха хлеба с соленым салом, чеснок опять же… не хватает только черного перца. Интересно, сколько он тут стоит? Должен быть в продаже, надо в лавке поглядеть. Если нас пустят в город, конечно, натворили мы там дел. Пока ем — думаю. Если у Валюши, сестренки Мещерской-старшей — такой же дар, как и у полковника, тогда все ясно становится. Весь этот партизанский отряд имени Лунга — на этих двоих и держится, на Ма-мэймэй, которой я руку сломал и на Валюше. Почему? Потому что Валюша — целитель и одновременно боец первой линии, она себе тело менять может, стать Девушкой-Халком, нарастить бицепсы с трицепсами и костяными лезвиями как у Росомахи и вперед — раскидывать врагов по кочкам. А эта иллюзионистка Ма — ответственна за то, что на месте этой вот девушки все дракона видят. Ну и когда не дракона — так Лунга, здоровенного хунхуза, рыжебородого и с кривыми зубами… значит есть у девушек желание как-то из ситуации выскочить. Лунг, судя по рассказам местных, тут недавно появился, полгода как начал грабить на большой дороге. Сбежала, стало быть, ее сестра из монастыря и подалась в Сибирь — сестру старшую искать. По дороге не поладила с местным начальством… почему — тут уже история умалчивает. Пока. Но если местные борьбу с пропажами девушек ведут так, как я видел — то ничего удивительного. Увидели ладную девушку и к ней — а ну в острог или домой. А у нее дома нет, паспорта поди тоже. Ну и… здравствуй нелегальное положение. Тут она с этой Ма и снюхалась. Но кто с нее кожу снял? Почему Маша так беспокоилась, она же из мертвых поднимает?

— Кто такой Свежеватель? — спрашиваю я и Мещерская — замирает, не донеся ложку до рта. Кладет ее обратно в пиалу. Достает платок и тщательно вытирает рот.

— Свежеватель. Да уж… — качает она головой, убирая платок: — не у каждой таежной легенды такое отвратное имя. Говорят, что в те года, когда лето особенно жаркое, когда зимой стоят трескучие холода — в тайге появляется он. Ему не нужны твои деньги, не нужна жизнь. Не нужна девичья честь или что там обычно нужно лихому люду. Ему нужны трофеи. В иной год — голова. Не вся, только череп. В иной год, вот как в этот — кожа. Вся. Говорят, что его нельзя увидеть, если смотреть на него прямо, что его можно заметить только если смотреть мимо него, и если предварительно глаз водой святой окропить. А еще говорят, что где-то под Великим Озером у него есть своя обитель, где на стенах висят все его ужасающие трофеи… но я лично всему этому ни на грош не верю… не верила. А когда увидела Валю в таком вот состоянии… — она стискивает кулак и ее костяшки белеют.

— Понимаю… — говорю я, чтобы что-то сказать. Понимаю ли я ее? Вряд ли. У меня нет такой вот младшей сестры, которую освежевали заживо, даже со зверьми так не делают.

— Почему я поверила? Ты когда-нибудь видел людей, которых освежевали заживо? — спрашивает у меня Мещерская, доставая свою верную трубку: — с которых сняли кожу живьем? А я видела. Так вот… когда с живого человека снимают кожу — он сопротивляется. Он корчится от боли, его мышцы напрягаются. Это трудно сделать. А главной целью является не сделать все аккуратно, а причинить боль… потому как правило всю кожу не снимают. Проще снять большие лоскуты… скажем со спины и груди. Этого уже достаточно для мучительной смерти, а большего и не надо. Даже если хунхузы озаботились бы снять кожу с ног и головы — никто не снимает кожу с пяток или кистей рук — слишком много мороки. Хотя бывалые говорят, что именно с пяток и начинают имперские палачи Хань, но у нас тут не пыточная Императора, лес кругом! Никто не станет снимать кожу так аккуратно… и всю. И уж тем более — если снять всю кожу, то человек умрет от болевого шока… разве что ему опиум дать предварительно или маковый настой, как в Хань делают перед казнью. А тут… ни лоскутка кожи не осталось. И как она не умерла сразу? Крепкие мы, вырастить кожу в таком объеме она не смогла, но покрыть себя слизью, чтобы не умереть — додумалась. И… в кому впала. Защитный механизм. Техника «Золотого Яйца Феникса», как учат в Ся. По-нашему — контролируемая кома. А у них целителей, кроме Валюши и не было. От отчаяния, да узнав, что я еду по КВЖД — напали на поезд. При этом у них боевой силы — только Ма-мэй и есть. А она не боевик, она поддержка, ее даже хрустальной пушкой не назовешь, ей одна пуля прилетела и все…

— Авантюристы они тут — качаю я головой: — повезло что поездом не армейский состав шел или там СИБовцев не было много. Одна Берн…

— С которой надо решать вопрос, Володя — смотрит на меня в упор Мещерская: — мы с тобой и так с СИБ в контрах, а сейчас выяснится, что отряд хунхузов, который полгода КВЖД кошмарит — моя сестренка возглавляет! И… условием для нашего существования как раз и был монастырь и ссылка на Фронтир! А тут у Валюши Дар открылся, и она смогла из монастыря убежать.

— Неужели Император и вправду захочет вас казнить? Вы же вдвоем — такой прекрасный актив, целительницы, с Родовым Даром! Зачем ему свою армию ослаблять? Тут такой беспредел творится, порталы в ад открываются, с чжурами не в ладах, да и говорят, что на западных границах неспокойно, Турция голову поднимает… джапы опять-таки, вместе с Хань и чосонами — недоумеваю я: — в его же интересах вас в составе действующей армии держать. Я не много о всей этой военной науке с магией пополам знаю, но того, что я видел — уже достаточно, чтобы понимать, что один такой юнит как ты на поле боя — меняет расстановку сил кардинально.

— Володя, Володя… — качает головой Мещерская: — целителей среди магов достаточно. Да, моего уровня мало, да, управлять телом как я они не могут, но, чтобы откат словить и человека раз в три дня вытащить — такие в любом гарнизоне есть. По штатному расписанию полковой целитель есть. Полковой! И… да, Императору это все не надо, он бы, наверное, предпочел нас с Валюшей в рядах его войск, да вот только кто ему про это скажет? Думаешь он целыми днями сидит и думает, как там полковник Мещерская, да лейтенант Уваров? Наше дело до него и не дойдет, нас в подвалах СИБ замучают. Герман Денисьев хорошие такие связи в СИБ имеет, назначат нас заговорщиками и все тут. Так что эту девчонку из СИБ надо прямо здесь прикопать. Чтобы не сболтнула лишнего. За твоих чжурских жен я не сомневаюсь, много про них сказать можно, но то, что чжурские женщины с бою взятые верность блюдут паче жизни — это я уверена. Эти не предадут. Видел же, как твоя Лан собой в бою пожертвовала, на верную смерть пошла? Лично я ее все равно блудной девицей считаю, но в бою она десяти стоит и не предаст никогда. За ней и ее сестрица, которая вторая, как ее там? В общем эти будут молчать, хоть пытай их. А СИБовка… кончать ее надо, Володенька.

— Какая ты кровожадная — вздыхаю я: — сразу кончать.

— Когда ты в палатке головы сибилям оторвал — так не колебался. Или у тебя все просто работает, если мужик так голову оторвать, а если баба, так сразу амуры крутить? — прищуривается она: — имей в виду, это сотрудник СИБ, их там учат такими слабостями пользоваться, да в доверие втираться. Помнишь, что она говорила? Что готова покляться и все такое? Так вот, туфта это все. Имперское кондиционирование работает так — она верна только своему Императору. Чтобы не говорила, как бы не клялась, даже если сама в это поверит — все равно первичные заклинания будут действовать. Для таких как она изменить своей клятве невозможно — она подпишет любые бумаги и принесет любые клятвы, но останется агентом СИБ.

— Ты смотри как девки пляшут… — говорю я и чешу себе затылок: — и что? Значит все-таки убить?

— Володя…

— Ладно. Я сам. — отодвигаю тарелку и встаю: — если все равно необходимо это сделать… я сам.

— За лагерь отведи, в лес. Там овраг есть — говорит Мещерская: — там и прикопай сразу. Жаль девчонку, но она сама себе постельку постелила.

— Хорошо. — я выхожу из землянки. Дневной свет на секунду ослепляет меня. Холодный, свежий воздух против спертого и теплого, утомленного печью. Осматриваюсь вокруг, проморгавшись после полутьмы землянки. Ага, а вот и они — стоят у сосны. Двое мастериц из рода Цин и Ирина Васильевна Берн. Все настороженные, смотрят на суету вокруг.

Подхожу к ним, взмахиваю рукой.

— Ну что, не заскучали тут? — спрашиваю, чтобы что-то сказать. Сестренки Цин — переглядываются и синхронно качают головами, мол нет, все в порядке. Ирина Васильевна не отвечает, она кидает на меня быстрый взгляд и съеживается.

— Ирина Васильевна — обращаюсь я к ней: — а не пройти ли нам прогуляться? Скажем вон в тот лесок, а?

— Нет. — говорит она и бледнеет: — пожалуйста, не надо. Я не хочу в лес.

— Вариантов у вас на самом деле не так уж и много — вздыхаю я: — вы можете туда пойти, ну или я могу вас отнести.

— Я… я же клятву могу принести. Честно. Я… могу про все забыть. Ничего и не помню… — она делает какой-то жест рукой и в тот же миг ее руку перехватывает Лан, легко заворачивает ей за спину. Вторая из рода Цин — тут же приставляет лезвие секиры к ее горлу.

— Только попробуй! — предупреждает ее Лан: — только попробуй свои фокусы!

— Она больше не нужна? — спрашивает вторая, которая держит секиру: — перерезать ей глотку?

Глава 14

Семеро девиц ехали верхом… прямо начало какой-то сказки. Почему семеро? Да потому что от отряда партизан Лунга с нами едет не только та самая Ма-мэй, которой я руку сломал (она старается подальше от меня держаться), но и еще одна девушка, из местных, миловидная азиатка… половиной лица. Вторая половина ее лица представляет из себя шрам от ожога, багровая, вздувшаяся кожа. Звать ее Аяна, она мало того, что местная, так еще и следопыт. Длинные черные волосы закрывают половину ее лица, она привыкла закрывать свой шрам. Мещерская взглянула, сказала, что за полдня вылечит… но потом. Сейчас ей ресурсы тратить нельзя, вот поймаем Свежевателя и уж тогда… почему нам надо Свежевателя ловить? Да потому что не поднимается у меня рука Ирину Васильевну прикопать. Да и у самой Ирины Горгоны в ситуации, когда ее прикопать решили — сразу мозг заработал.

— Я знаю, что делать! — говорит Ирина Берн, сотрудница Службы Имперской Безопасности, она бледна и решительна, из ее рта идет пар, хорошо видный в морозном воздухе. Мы с ней стоим над тем самым оврагом, куда ее привели сестры-близнецы из рода Цин. Ее держат за руки, что на мой взгляд излишне, но Лан твердо уверена, что мозголомам нельзя давать магией пользоваться.

— У меня нет другого выбора — объясняю я ей: — присягу ты СИБ давала, значит, как только к ним попадешь — так нас и заложишь. Как мне Мария Сергеевна объяснила, никакая твоя клятва делу не поможет.

— Ты можешь взять меня в жены. Как трофей на поле битвы! С точки зрения законов Империи ты — чиновник Восточной Ся, по недоразумению являющийся еще и офицером армии. Как твоя жена я буду верна тебе и Восточной Ся ровно до того момента, пока это не поставит под прямую угрозу интересы Его Величества Императора.

— Жен у меня достаточно и так… и кроме того — ты готова на такое пойти? — удивляюсь я. Ирина оглядывается назад — насколько ей позволяет крепкие руки близняшек. Оглядывается туда, где за ее спиной — чернеет провалом овраг, на отвесных стенах снег не задерживается, только внизу белеет. Оглядывается и стискивает зубы.

— Я готова на такое пойти — вскидывает она голову: — в конце концов так я послужу Императору лучше, чем если буду валяться в овраге со свернутой шеей. Или оторванной головой.

— Извини, но нет. — качаю я головой: — мне очень жаль. Хотя ты и вела себя достаточно скверно в самом начале, но мы все же вполне сработались. Жаль, что так… тебе нужно время помолится?

— Я знаю способ — повторяет она: — погоди, выслушай.

— Болодя, дай я ей глотку перережу и все — предлагает одна из близняшек: — вот… — в ее руке появляется секирка «Запад» и острый «рог» ее упирается лезвием сбоку, к шее. Там, где сонная артерия прилегает близко к коже. Чуть рвануть на себя и в сторону и… фонтан крови. Но нет, это моя ответственность и перекладывать ее на сестричек из рода Цин я не собираюсь. Поднимаю руку, останавливая Лин.

— Говори — предлагаю я сотруднице СИБ. Убивать ее не ни малейшего желания, где-то в глубине души копошится маленький червячок, который говорит, что это вот все — из трусости. Вот боится госпожа полковник Мещерская что нас заложат, что все хуже станет — и ступай, Уваров, убей девушку. Убивать просто потому, что боишься будущего? Просто, потому что «а вдруг она сболтнет»? Ну нет, я этого делать не собираюсь… но и просто так вывернуться из ситуации Ирине Горгоне не дам. Не я один тут голову должен ломать над проблемой «как оставить агента СИБ в живых и самим не сдохнуть». Противостоять Империи — дело дохлое, насколько далеко моя неуязвимость простирается — неизвестно. Есть у меня теория, но это пока только теория. И потом — ту же Мещерскую мне не защитить. А тут еще эти… мастерицы туда-сюда и оттудова-досюдова. Слушаются, в глаза заглядывают… еще ответственность в общем. Так что если есть способы, то агент СИБ их знать должна, а когда еще голова хорошо начинает работать, как не над оврагом, где тебя прикопать должны?

— Еще один способ… но лучше все сразу. Я стану твоей женой по законам Восточной Ся, а еще мы обезвредим, поймаем и приведем к правосудию Свежевателя. Погоди, не перебивай, я все объясню. За голову Свежевателя назначена награда, в числе прочих — амнистия. За любые преступления, кроме государственной измены. Мещерская боится, что ее сестру в колодки посадят да на каторгу, а вас за пособничество… но вот вам и амнистия. И да, я не смогу об этом соврать перед своим начальством, но мне и не придется! А местному губернатору скажу, что Лунг — скрытый двойной агент для поимки Свежевателя сюда направленный… вот так все и сложится. Все равно ты уже многоженец и к тебе семейные законы Империи не относятся, а так… до тех пор, пока ты не задумал прямую измену Императору — я могу служить и тебе. Врать не буду, я никогда не пойду против воли Его Величества, но там, где твои указания не противоречат интересам Империи — я гарантирую свою верность.

— Знать бы еще кто именно определяет, где эти интересы и как они могут с моими пересечься… — бормочу я.

— Прямой приказ Императора — тут же отчеканивает Ирина: — тут уж… никак.

— А если я все-таки задумал измену и противостояние Его Величеству? — спрашиваю я. Этот вопрос мне обязательно надо задать. Соврет или нет?

— Если так… тогда у меня нет выхода. — пытается пожать плечами Ирина, но сестры Цин держат ее за руки крепко, у нее ничего не получается: — тогда просто постарайся чтобы не было больно. Терпеть не могу боль.

— Хорошо. — говорю я: — больно не будет. Ты уже помолилась?

— Дай еще минуту. — она закрывает свой единственный глаз, бормочет что-то себе под нос. Левая близняшка нетерпеливо переминается с ноги на ногу, ей этот спектакль давно надоел, она за то, чтобы решать проблемы быстро и кардинально. Я уже начал их различать, Лан по характеру более бойкая и решительная, она заводила и все-то у нее лучше получается. Лин — словно ее тень, она и движется немного иначе, словно сомневается, когда ногу на землю ставит, да и в общении робкая, не в пример сестре. Потому она терпеливо ждет.

— Все, я готова — открывает свой глаз Ирина Васильевна Берн, Медуза Горгона: — можешь… приступать. И… будь ты проклят, Уваров.

— Мне часто так говорят… — я поднимаю руку ладонью вниз и она — закрывает свой глаз и откидывает голову назад, готовясь к удару.

— Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли… — бормочет она, но я уже отстраняю недоумевающих близняшек от нее и она — падает в снег, на колени, ноги ее не держат.

— Что? — поднимает она лицо, поводит руками, прижимает ладони к щекам: — что такое?

— Давай последуем твоему плану — говорю я ей: — уболтала меня, я же доверчивый. Где там вашего Свежевателя искать?

— Что?

Так что сейчас по лесу едут семь девиц — полковник Мещерская, две сестры из рода Цин, Мастера Парных Секир, сотрудница Службы Имперской Безопасности Ирина Берн, следопыт из местных по имени Аяна с обожжённой половиной лица и конечно же та самая маг иллюзий Ма-мэй. Что, всего шесть получается? Ну так и я с ними. А почему семь девиц? Свежеватель охотится только на женщин, более того — на молоденьких женщин. На девушек. Сказал бы что на красивых, но не обладаю такими сведениями. Красота — штука субъективная, мне вот Мещерская нравится, хотя ханьцам ее могучая фигура претит, слишком много у полковника задницы и груди.

Так что по лесу я еду не как гвардии лейтенант Уваров и даже не как купец с ярмарки в уездном городишке, а как девушка Соня из Нижнетараканово, нет, правда. Мастерица эта Ма-мэй, даже титьки как настоящие… вот вниз взгляну, а они там… качаются из стороны в сторону… жаль зеркала в полный рост нет. Обязательно бы перед ним разделся, на таланты Ма-мэй полюбовался бы, вот чего маг иллюзий может вытворить, аж страшно становится, недаром в паре с Валюшей Мещерской они тут кошмару на КВЖД наводили.

— Я вот как знала — говорит Мещерская-старшая, поравнявшись со мной, ее кобыла игриво кусает моего коня за шею, тот фыркает и мотает головой. Справившись с управлением своим транспортом, я кидаю на нее вопросительный взгляд.

— Что ты ее не убьешь. — говорит она: — ты понимаешь, чем мы сейчас рискуем? И ради чего? Сам не можешь — мне дай, ну или твоим головорезкам с секирами… им человека убить что стакан воды выпить.

Я гляжу на нее и у меня в голове, словно пенная река — проносится поток мыслей. И о том, что прикопать Ирину всегда успеется, вот не удастся эта охота на Свежевателя и все, воплотили план «Б». А если получится — то у ее сестренки амнистия будет, не надо будет ее прятать или там в Хань переводить через границу. А еще о том, что страх лишает человека силы и что именно страх и позволяет людям быть жестокими, предавать и убивать… это все от страха. Да, мне легко говорить, я тут сильный, но все же не самый сильный и последствия могут и погубить меня и всех, кто рядом, но я не дам изменить себя… или вернее — изменить себе. Я считаю, что человек недостоин смерти и это значит, что он будет жить. По крайней мере она не умрет от моей руки. Но эти мысли слишком объемны, чтобы объяснять их сейчас. Потому я просто следую давним традициям Российской Империи и Восточной Ся — все-таки где-то их семейное право не отличается друг от друга. В каких-то деталях так и вовсе словно под копирку написаны. Слушайся своего мужа, женщина.

— Потому что я так сказал — говорю я и глаза у Мещерской слегка округляются, она натягивает поводья, останавливая свою гнедую.

— Ты — моя женщина — добавляю я, останавливаясь в свою очередь: — и до тех пор, пока ты считаешь себя ею — ты поддерживаешь меня и доверяешь мне. Какое решение бы я не принял и каким бы идиотским оно тебе не казалось. Это твоя главная функция, женщина — верить в меня. А все остальное я сделаю сам.

— Уваров!

— И прекрати уже меня по фамилии называть. Вот посмотри на них — я веду рукой в сторону сестричек из рода Цин: — взгляни. Я их едва знаю, но они — верят в меня. Верят истово. А ты… я не знаю, что за причина у русских женщин своих мужчин принижать, но ты эту привычку не перенимай. Ты — замужем, за мной. За плечом. Ты — поддерживаешь и веришь, а я — защищаю и обеспечиваю. Кто бы там не ополчился на тебя, хоть вся королевская конница, вся королевская рать…

— Володя…

— У тебя очень простой выбор, Машенька. Ты можешь плюнуть на меня слюной, как плевали до эпохи исторического материализма и удалится на все четыре стороны, удерживать не буду. Но если ты выбираешь быть моей женщиной, то должна соответствовать требованиям, предъявляемым к таковым.

— У тебя есть требования кроме сисек и задницы?

— Да. Доверие — одно из главных. И еще — решения мы принимаем совместно, но последнее слово всегда за мной. На том простом основании, что я мужчина.

— Ты шовинист.

— О, еще какой. А какой я в постели…

— Я помню… — она отъехала немного в сторону. Замолчала. С другой стороны, ко мне подъехала близняшка, ее щеки раскраснелись от мороза, вместо сломанных секир — на боку кривая чжурская сабля, она и на ней летать умеет, я видел, но как-то неуверенно, что ли.

— Тигрица считает, что она слишком большой человек для тебя, мой муж — насмешливо прозвучал голос Лан из рода Цин, когда она поравнялась с нами: — она не хочет быть женой Неуязвимого Отшельника, она хочет оставаться Тигрицей. Малия-Дарэн! Большой Человек!

— Тц! Помолчи, мелкая! — цыкает полковник: — тебя не спросили! Что ты можешь знать о браке, девка распутная?

— Я-то уж знаю в чем состоит долг женщины — прищуривается в ответ Лан, ее темные глаза вспыхивают огнем: — я знаю свой долг! А знаешь ли ты? Ты позволяешь себе указывать своему супругу, спорить с ним и даже относиться пренебрежительно! Неужели ты не видишь, что он просто терпит тебя, как капризного ребенка? Отшельник давно мог бы тебе твою бестолковую голову открутить, если бы хотел. Он тебя терпит, а ты самонадеянно считаешь себя значимой и большой. Дура ты, Тигрица, хоть и сильная.

— Что? Володя, угомони свою Магдалену, а то я ей сейчас пропишу, мало не покажется… думаешь ты выросла достаточно, чтобы сладить со мной?

— О, господи, да помолчите уже! — рявкаю я и все затихают. И когда поездка в лес в поисках неведомого Свежевателя превратилась в филиал женского клуба по интересам? Определенно хватит мне девушек вокруг, очень не хватает мужского общества фон Келлера, который сейчас бы сочувственно по плечу бы похлопал и ус подкрутил, дескать селя ви она такова, какова и больше никакова, а давай-ка выпьем водочки. И фляжку из-за пазухи вытащил бы. Интересно, а у кого-нибудь в составе нашей экспедиции есть такая волшебная фляжечка за пазухой? Надо бы спросить… потом.

— У меня сейчас голова от вас лопнет — говорю я: — все разговоры и выяснения отношения дома. Ира, а ты не думай, что с поезда спрыгнула, если не найдем Свежевателя — будем думать, что делать с тобой. Ты у меня на карандаше, товарищ Берн, так что оправдывайте высокое доверие партии и правительства.

— Найдем — уверенно говорит она, гарцуя на своей вороной кобыле: — с последними запретами девушки в лес вот уже который месяц не ходят, а тут — целых семеро! И довольно далеко уже заехали… еще немного и можно будет лагерь разбить. Уж против ночевки в лесу он не устоит, в город ему ходу нет, значит уже сейчас рядом кружит. И вон… Аяна уже битый час как головой крутит… Эй, следопыт! Что скажешь?

— Следов нет. — отвечает девушка с обожжённым лицом: — ни зверей, ни человека. Ни конных ни пеших. Птицы и все. Правда… странно это…

— Что странно? — интересуется Мещерская, подъезжая ближе к ней. Следопыт спешивается и внимательно оглядывает сосну. Я не вижу ничего особенного, сосна как сосна.

— Странно. Я не узнаю, что это за птицы. Наверное, очень большие… хотя странно. Такие когти… — она проводит ладонью по стволу дерева: — глубокие порезы. Сильное… и острые когти. Тяжелый, но на земле следов нет. А еще — слышите? — она поднимает вверх палец, и все замолкают. Мы молча смотрим на нее.

— Нет звуков. Нет зверей. Нет птиц. Это странно. — говорит она: — птицы зверей не боятся. Иной раз лис затравливают… а тут тишина. Странно.

— Здесь могут водится тигры — многозначительно говорю я. На меня смотрят как на идиота, конечно, могут. Местные тигры куда как крупнее индийских.

— Тигры по деревьям не ходят. И летать не умеют. — терпеливо объясняет мне Аяна: — а тут… сбоку, словно птица уселась на ствол дерева, но крупная такая птица.

— А дай поглядеть. — я спрыгиваю с лошади и приближаюсь к дереву. Смотрю на следы, ясно оставленные чем-то острым. Они напоминают мне… что-то напоминают. Но что? Длинные следы пореза, поперек ствола, кора немного содрана вниз, словно бы кто-то опирался на свои длинные когти…

— Хм. Мне это кажется знакомым — говорю я, прикладывая ладонь к порезам на стволе дерева. Знакомым, да. Такие следы оставляют монтажные когти под весом человека на них. Но не это сейчас приковывает мое внимание. Моя ладонь рядом с порезами. Она словно пособие по анатомии, я вижу каждую жилку на ней, каждую вену, каждое сухожилие, сверху на гладкой поверхности соединительной ткани выступает бисеринками кровь… кровь выступает и на мышцах предплечья, блестящая поверхность покрывается алыми капельками…

Интересно, думаю я, почему мне не больно и сколько же времени я смогу протянуть без кожи?

Глава 15

Мир становится желтовато-бледным вокруг, боль ошеломляет, наваливается резко и сразу. Стискиваю зубы, сейчас как никогда важно оставаться в сознании. Анализ! Мозг борется с невероятным количеством нервных импульсов, которые возвращаются от пораженных участков тела с одной только информацией — боль! Боль! Боль!

Усилием воли генерирую волну встречных нервных импульсов, техника, которой обучают в Академии уже на втором курсе — «Встречный пал». Техника довольно проста сама по себе, сложность заключается только в условиях ее применения и постоянной наработке импульсов до автоматизма. Боль — резко снижает когнитивные способности организма, подавляя активную мозговую деятельность, сужает поле зрения до туннельного, стресс, вызванный болью — выбрасывает в организм такие количества гормонов, что человек перестает адекватно воспринимать реальность, а в состоянии болевого шока любая разумная деятельность практически невозможна… и в этой ситуации применить простую технику встречных нейроимпульсов очень и очень нелегко.

Это как вдеть нитку в иголку, ничего сложного, верно? Требуется только немного времени и терпения… но если сперва хорошо так врезать поддых и в челюсть — то такое простое задание сразу же станет невероятно сложным. Руки трясутся, дыхание сбито, голова кружится, чертовы иголка с ниткой двоятся в глазах… так и я сейчас, стараюсь остаться в сознании, формируя нейроимпульсы, стараюсь выровнять общий фон и настроить встречные потоки так, чтобы они прекратили разрушать кору головного мозга… ментальный якорь картины, закрепленный за этой техникой — когда навстречу лесному пожару боли — запускается встречный огонь, импульсы гасят друг друга… не полностью, но гасят болевой шок, мне все равно больно, но уже не так как прежде, я могу шевелится, я могу думать!

Я рычу, выдавливая из себя остатки шока и страха. Страха — двигаться, этот страх глубоко внутри, когда человек сломал руку или ногу — его нервная система блокирует пострадавшую конечность, спазмирует мышцы, чтобы не допустить дальнейших повреждений, так и сейчас — я просто боюсь пошевелится, организм полагает что с движением, с малейшим поворотом тела или головы — боль вернется, ведь на мне сейчас нет и лоскутка кожи, каждое движение — это боль, стой и не шевелись!

Мое тело сейчас словно закоченело, оно отказывается подчинятся, отказывается двигаться и дрожит от ужаса испытанной боли. Скрипнув зубами, я сознательно медленно поворачиваю голову. Краем глаза замечаю движение, смазанное, едва видимое, но движение! Разворачиваюсь туда, но ничего не вижу. Иллюзии, которые «семь девиц» вокруг меня — исчезли. Мы со Свежевателем наедине. Ух и разочарован он, наверное. Въехали в лес семеро девиц, а оказался один мужик… но как эта Ма-мэй умеет иллюзии на телесном уровне поддерживать, невероятно. Я же и в самом деле посчитал что еду с ними, да только во всем отряде партизан Лунга лошадей штук пять найдется, где им больше найти. Местные робингуды в глуши живут, чаще пешком ходят.

Окоченение проходит, тело снова слушается меня, и я оглядываюсь. Ничего и никого. Черт. Неужели все это зря? Мы тут подготовились, такую хорошую приманку в лес отправили, а толку то… бросаю взгляд вниз. Да, так и есть, ни лоскутка кожи, внутренние органы в животе удерживает мышечная пленка, хорошенько так пальцем ткнуть и вывалятся мои кишки прямиком на морозный воздух. Немного напрягает мысль о глазах и необходимости их смачивать… но я все же моргаю. Это значит, что кожа снята просто ювелирно, соединительная ткань на веках осталась. Если бы не техника «Встречного пала» я бы сейчас корчился прямо в грязном снегу, в кровавой луже и выл бы от боли — если смог. А мы надеялись на мою неуязвимость… видимо не везде она работает… и насколько уязвим я без кожи? Много вопросов. Куда делать одежда? И что сейчас делать? Свежевателя нигде не видно, этот гад просто снял с меня кожу и исчез. Вот же…

По уму надо срочно отходить, возвращаться в лагерь, дать Маше залечить раны… вернее — рану, сейчас все мое тело сплошная рана… неизвестно сколько я протяну в таком вот состоянии и куда делась моя неуязвимость. Но вопросы потом. Сейчас, раз уж охота не удалась — вернуться назад. И да, кто сказал, что не удалась? Существование феномена подтверждено, также подтверждено что ему нет необходимости находится рядом для снятия кожи, что это происходит быстро и очень-очень аккуратно. Скорее всего это не физическое действие, а именно магическое, что-то из разряда заклинания или скажем переноса. Сведения собраны. После сбора информации самая главная задача разведчика — вернуться с этой информацией.

Я поднимаю ногу и переставляю ее. Каждое движение дается с трудом, организм все еще сопротивляется. Сейчас бы лошадь пригодилась, но ее нет. Испугалась, наверное, и убежала, я не заметил. Вот только прямо сейчас на лесной прогалине стою я один, без лошади, без одежды и без кожи. Кровь капает с меня словно пот после хорошей пробежки. Еще шаг.

Мне нужна лошадь. Или мне нужно вернуть контроль над телом до такой степени, что я смогу прыгнуть… бежать. Еще шаг. Лошади в радиусе видимости нет и не предвидится. Значит будем идти и надеяться, что техника «Встречного пала» сможет справится с болевыми импульсами, что гибкая стена встречных нейроимпульсов сможет подстроится под резко возросшие импульсы от поврежденных тканей, когда я наберу скорость, иначе… иначе далеко я не убегу. Снова шаг. Я подстраиваю «Встречный пал» под набегающие болевые сигналы. Вся соль в том, что «Встречный пал» — не должен превышать импульсы нервной системы, которые идут от пораженных органов. Вся соль в том, чтобы постоянно чувствовать боль, заглушать ее, но не свыше порога чувствительности. Иначе легко превысить проводимость каналов и сжечь себе всю центральную нервную систему к чертям. А я видел людей, которые могут жить без рук или ног, без части внутренних органов, но никто не сможет выжить с выжженой нервной системой.

Так что прямо сейчас я чувствую себя как русалочка «и каждый шаг твой будет словно по лезвиям ножей». И я борюсь сам с собой, заставляя себя делать этот шаг, принимать боль, заглушать ее «Встречным палом» и в то же время — следить за тем, чтобы чувствовать эту боль, а не подавлять ее окончательно. Снижать до определенного порога, но не более. Благодаря технике я все еще могу ходить, могу мыслить. Однако и ее возможности не безграничны. Мне приходится реагировать быстро — при увеличении интенсивности боли — увеличивать встречные импульсы там же. А самое главное — неминуемо расходуется запас силы воли, напряжение возрастает, я не могу так делать до бесконечности, усталость накапливается и рано или поздно я начну делать ошибки.

Я делаю еще шаг. Каждый шаг должен даваться мне легче, я же привыкаю, я приспосабливаю технику к ходьбе, даю встречный импульс каждый раз, когда я поднимаю ногу и застывшая корочка на мышцах ноги — трескается, лопается как перезрелая слива и в трещинах выступает кровь. Но нет, легче не становится. Мир вокруг уже не такой желтый, но туннельное зрение вернулось, я едва различаю деревья вокруг. Еще шаг.

Лошадь. Мне нужна лошадь. Как я буду на ней ехать? Извазюкаю бедное животное в кровище… но мне нужна лошадь. Иначе я не дойду. «Встречный пал» едва справляется с болевыми импульсами, когда я иду, еле переставляя ноги, а что же будет, если я вздумаю побежать? Или прыгать как кузнечик? Еще шаг.

У меня же была теория. О том, что вера творит чудеса… могу ли я поверить, что мне — не больно? Что с меня не сняли кожу? Мне — не больно. Я не чувствую боли. Боль — полезна как информация, я принял, понял, осознал, что с меня сняли кожу, спасибо, организм, давай дальше, выключи эту боль она мне не нужна сейчас… мне не больно. Боль это лишь импульсы в мозг, сигналы о повреждении, я могу выключить их, это просто индикаторы на приборной доске, я могу заклеить их скотчем, все эти красные лампочки и горящие надписи… могу же?

Не получается. Как я могу поверить в то, что мне не больно, когда я смотрю на свои руки и они похожи на анатомическое пособие для старших классов? Если каждый шаг дается с трудом?

Еще шаг. Не работает сейчас вера, хоть тресни. Ты можешь думать, что у тебя ничего не болит, но на самом деле, ты подсознательно знаешь, что болит. У меня например — пока не повреждена кожа — значит не болит. Нет кожи, есть рана — значит болит. Это, мать его, фундаментальное знание, иначе не может быть, иначе всю систему взглядов надо перестраивать, переубеждать себя в том, что солнце светит, а вода мокрая. Невозможно. Фундаментальные знания, аксиомы — не меняются за секунду. Можно ли поверить, что тебе — не больно? Можно, но для этого сперва надо испытать это. Не раз и не два. А уже потом — придет и вера. Что первично в этом тандеме — реальность или вера?

Еще шаг. А что, если я иду не в том направлении? Откуда я знаю, куда иду? Следы! Надо возвращаться по следам, а я — куда я иду? Хорошо, хоть недалеко отошел. На щеке засыхает и лопается мышечная ткань, бежит струйка крови. Соединительные ткани, мышцы, сухожилия — все это не предназначено для пребывания на открытом воздухе и сейчас начинает покрываться корочкой, засыхать. Двигаться становится все труднее, все больше болевых импульсов идет отовсюду… что там говорила полковник Мещерская, Мария Сергеевна, Машенька? Сколько времени человек может прожить без кожи и можно ли назвать это жизнью? От чего именно умирает человек без кожи? От болевого шока? От кровопотери?

Сколько всего крови надо потерять для того, чтобы умереть? Геморрагический шок возникнет уже при потере одного литра. Два, а тем более три — смерть. Не думать об этом! Если я прав, то я могу умереть не потому, что кровь потерял, а из-за веры в то, что я потерял кровь! Чего стоит та байка про преступника, который всю ночь слышал, как капает вода в ведро и полагал что это его кровь — он не дожил до утра, решив, что истек кровью. Так что не думаю про красножопую обезьяну, как и завещал Ходжа Насреддин. А единственный способ не думать про красножопую обезьяну — думать о беложопом медведе, например. Вытеснение. Думать о чем-то другом. Например — о том, что уж теперь-то Ирину Васильевну Берн точно прикопают в овраге. Двое сестер, мастериц-оружейниц — вернутся к себе в Восточную Ся, их там примут с распростертыми объятиями и почестями, принц Чжи очень обрадуется. Маша Мещерская… надеюсь, что у нее хватит ума не ехать ни в какую столицу, а взять сестру и рвануть куда-нибудь в Хань. Или во Францию, но через Хань. Пахом… Пахом осиротеет, это точно. Хотя он человек бывалый и не пропадет. Леоне фон Келлер — вот кто расстроится. Ненадолго, он вообще не умеет надолго расстраиваться. Выпьет за мое здоровье шкалик беленькой, ус подкрутит и пойдет барышень Зиминых соблазнять историей моей трагической гибели, да. Господин Малютин обрадуется, наверное. Ах, да, валькирия Цветкова, вот кто будет переживать, чистая душа. И не она одна, вся вторая рота переживать будет в полном составе и Ромашкина Кира и Светлова и прочие. Будет жаль вот так помереть… хотя я не умру. Нет. Вот в это я верю совершенно точно — что я выживу. Может не целиком. Может — пережив боль и страдания, даже наверняка, но — выживу. Значит откладывается казнь Ирины Васильевны в том самом овраге, сестры-близнецы из рода Цин — не вернутся в Восточную Ся, а принц Чжи обломается, у него своих проблем хватает. Госпожа полковник Мещерская, моя Машенька — останется рядом со мной, не такой она человек, чтобы мужа бросить, даже если у него лица нет, и не только лица. Какие глупости в голову лезут…

Еще шаг. Ага, а вот и моя лошадь. Она гнедая… вернее — когда-то была гнедой. Бедное животное околело и лежит, вытянув ноги прямо на запачканном кровью снегу. В голову приходит нелепая мысль о том, что сейчас мы с ней — парочка. Два анатомических пособия, я — человека, а она — лошади. И откуда я знаю, что это — моя лошадь? Прямо сейчас на снегу передо мной — просто груда мяса, все еще вздрагивающего от остаточных нервных импульсов. Хорошо, думаю я, отвлекая себя от мыслей о кровопотере, хорошо. Допустим это другая лошадь. Какова вероятность что данная конкретная лошадь оказалась в этой части леса одновременно со мной, а моя — исчезла? Второе как раз вероятно, а вот первое… лошади сами по себе в лесу не бродят. Лошади пространства любят, их в лес не заманишь. Так что скорее всего это моя лошадь… вот только определить, была ли она при жизни гнедая или нет — решительно невозможно. Судмедэксперт, наверное, мог бы, но я — нет. Да и зачем мне это нужно. Мне нужна лошадь, чтобы добраться до лагеря Лунга, но живая лошадь, с кожей на ней, а еще лучше — оседланная. Данная лошадь сейчас — просто груда мертвого мяса.

Я делаю еще шаг вперед. Лошадь жалко. Но мне надо идти. Вперед. Только вперед. Еще шаг. В глазах темнеет. «Встречный пал» не справляется с болевыми импульсами, где-то в коре головного мозга загораются красные лампочки и воют сирены, оповещая о катастрофе. Самонадеянность — вот что сгубило кошку, пошел на зверя в одиночку… а с другой стороны чем бы мне сейчас помогли другие? Они бы корчились на снегу от невыносимой боли, вот и все…

Шаг. Колено дрожит, но я поднимаю ногу еще раз. Только вперед. Сколько отсюда идти до лагеря партизан Лунга, если пешком? День? Два? И это еще надо знать куда идешь… пешком я заблужусь, буду нарезать эти круги, когда шаг правой ногой чуть больше, чем левой и ты начинаешь кружить по незнакомой местности без ориентиров. Нет, я знаю направление, я знаю как, но вот в этом состоянии я едва у себя под ногами снег вижу, какие там ориентиры.

Ноги подкашиваются, и я падаю, едва успевая выставить руки. От падения застывшая на морозе корочка лопается, кровь брызжет во все стороны… но я не вижу этого, в глазах темнеет. Неуязвимый Отшельник, ха. Сейчас это звучит как насмешка. Я переворачиваюсь на спину и «Встречный пал» загорается десятками, сотнями новых болевых импульсов. Значит наконец пришло это время. Время выжечь встречными импульсами нервную систему, рвануть отсюда на предельной скорости, не замечая боли и надеясь, что я достигну лагеря раньше, чем спинной мозг выгорит к такой-то матери. Протокол «Омега», крайняя мера на такой вот случай. Перегрузка нервной системы, использование ресурсов организма до самого предела, не оставляя ничего на потом, потому что никакого потом — нет. Что же… нет смысла дальше ждать… и такое удивительно красивое синее небо сегодня… теплый пар вырывается из моего рта…

— Боже мой! Вы живы? — красоту неба заслоняет чье-то лицо, длинные волосы падают вниз, незнакомка убирает локон за ухо и наклоняется надо мной: — что с вами⁈

— … а? — выдавливаю я. Частика моего мозга удивляется. Удивляется тому, что в глухом лесу я встретил не просто человека, а девушку. Вот уже почти год действует запрет на посещение леса женщинами, а она тут…

— Какой ужас! Как я могу помочь? У меня есть бинт, но… — она окидывает взглядом мое тело и вздыхает. Да, бинты сейчас не помогут, разве что у нее их столько, что из меня мумию можно сделать… так, а это мысль! Как Мещерская-младшая выжила? Покрыла себя слизью!

— Бинты помогут — хриплю я: — просто ткань. Есть ткань?

— Конечно! — кивает девушка, слышится треск разрываемой ткани: — есть шелк! Давай-ка я тебя… — прохладная лента шелка касается моего тела… почему она начинает бинтовать с рук?

Глава 16

Я сжимаю и разжимаю пальцы руки, словно бы проверяя новую перчатку, глядя как кожа растягивается на сгибах. Необычно снова иметь кожу — после того, как ее не было. Пламя костра освещает стены пещеры, они отдают в светло-зеленый, яшмовый цвет.

— Но… как? — спрашиваю я у хозяйки. Девушка с длинными черными волосами в коротком шелковом платье — не отвечает, она занята готовкой. Ее руки сноровисто режут лук и морковь, в котле, кипящем на костре — уже варится свиная голова. Неподалеку от костра, на большом плоском камне — греется большой серый кот. Он приоткрывает один глаз и смотрит на меня с легким осуждением.

— Ужин скоро будет готов, сладенький — говорит девушка, не поворачиваясь: — не вставай, тебе еще рано. Свежеватель нанес тебе довольно серьезные раны… но я удивлена. Раньше никто не мог уйти с места встречи с ним… на своих двоих. Ты необычен. Я рада, что нашла тебя в лесу до того, как он вернулся. А он — вернулся бы.

— Святая Елена Равноапостольная — говорю я, откидывая с себя меховое одеяло и разглядывая свое тело. Все на месте — и кожа и прочее… но как?

— Семейная магия — объясняет хозяйка, нарезая морковь и ее маленькие ручки двигаются быстро, словно механизмы кухонного комбайна — чоп-чоп-чоп и красная соломка ложится горкой на деревянную доску. Нож в ее руке — ханьский Цань Дао, нож-топорик, нож-тесак, привычный для ханьских поваров. Как говорят в Хань — повар настолько хорош, насколько остер его нож. Судя по ее движениям этот конкретный Цань Дао — чертовски остер, ему достаточно легкого прикосновения, чтобы овощи прямо-таки распадались на кусочки. Чоп-чоп-чоп — стучит его лезвие о деревянную доску.

— Когда-то давно моя мама научила меня исцелять людей. — девушка наконец поворачивается ко мне, и я тону в омуте ее черных, бездонных глаз. Словно бы в безлунной ночи вдруг зажглись две звезды, притягивающие к себе взгляд. Среди миров, в сиянии светил, одной звезды я повторяю имя… не потому, что от нее светло, а потому, что мне темно с другими… — всплывают в голове строчки стихотворения. Именно так, в ее глазах можно утонуть и не вернуться, никогда.

— Впрочем… я никогда не была послушной девочкой… так что, наверное, сделала что-то не так… — она легким движением сбрасывает нарезанную морковь в котел с свиной головой и ставит доску обратно на стол. У нее есть стол! Каменный, но все же… я оглядываюсь вокруг. Небольшая пещера, светло-зеленые стены, в стене — ниши, в нишах стоят книги, вазы, какие-то ларцы, сундучки, над потолком — протянуты веревки, на них висят сушенные травы. На столе, рядом с деревянной доской — стоит яшмовая ступка и пестик, в таких толкут травы деревенские знахари. Тут же, на стене — деревянная доска, куда воткнуты несколько ножей-топориков Цань Дао. Пол… пол пещеры покрыт мхом и я только сейчас замечаю, что хозяйка — босая. Дым от очага уходит куда-то вверх, к потолку, поднимается выше веревочек, на которых висят пучки сухой травы и исчезает где-то там…

— Посмотри, все ли у тебя на месте — советует хозяйка, взяв со стола чайник из светло-зеленого камня с вырезанным на боку изображением дракона: — а то я могла и напутать. Ты же мальчик, верно? У тебя должны быть все эти причиндалы… нефритовый стержень и прочее…

— На месте — отвечаю я, сдерживая первый порыв снова откинуть одеяло и убедиться в наличии «нефритового стержня» и прочего. Говорят, что мужчины, приходя в себя после аварии — первым дело за причиндалы хватаются. Если это в самом деле так, то меня сейчас подкололи прямо в точку.

— А ты бука, сладенький — отзывается она, наливая ароматную жидкость в две маленьких чашки: — а ведь я спасла тебе жизнь. Как говорят в Хань — если ты спас кому-то жизнь, то теперь несешь кармическую ответственность за все, что этот человек сделает в этой жизни — хорошее и плохое.

— Прошу меня простить, я и в самом деле был невежлив. — отвечаю я очаровательной хозяйке, сев на кровати и свесив вниз ноги. Впрочем, одеяло еще осталось закрывать мои бедра… хотя бы потому что на мне больше ничего не было. С моей стороны было глупо стесняться, потому что если то, что говорит хозяйка — верно, то она видела меня не только голым, но и без кожи… как там — «Но простите, Азазелло, что я голая! Азазелло просил не беспокоиться, уверял, что он видел не только голых женщин, но даже женщин с начисто содранной кожей»,…

— Тем не менее, приношу свои извинения и хотел бы отметить, что вы сегодня просто очаровательны — говорю я, включая Уварова на всю мощь. Уж кто-кто не потеряется, даже очнувшись в загадочной пещере с таинственной незнакомкой, так это Уваров. Потому что гусары не умеют теряться, они умеют находиться. Во всех смыслах.

— О! А ты шалунишка, дорогой. Впрочем… тебе идет. Удивительно, насколько меняет людей сдирание кожи… — задумчиво произносит хозяйка и ставит поднос с чайником и чашками на столик у кровати: — а вот и чай. Он, конечно, не такой янтарный, как пьет Гуанинь в своем Небесном Дворце, но для Забайкалья — вполне пойдет. Народ тут невзыскательный.

— Благодарю за гостеприимство и оказанную помощь. — отвечаю я, принимая чашку с ароматным чаем: — и то и другое пришлось как нельзя кстати. Я у вас в долгу.

— Приятно видеть, как настолько молодой человек разбирается в вопросах чести и долга — наклоняет голову она: — пей. Это настоящий чай из лепестков Небесного Персика. Я лично собирала лепестки вот этими вот руками — она изящно изгибает запястье и на секунду я забываю обо всем, любуясь на эти изгибы, на ее молочно-белую кожу…

Аромат чай вдруг дает в голову, и она начинает кружится. Я хватаюсь за кровать, пытаясь удержаться, чай из чашки выплескивается на колени…

— Тихо, тихо… — хозяйка вынимает чашку из моей ослабшей руки: — наверное ты еще не готов пить такой чай. Он слишком крепкий. Тогда… подожди бульона. Он точно поставит тебя на ноги.

— Спасибо — наклоняю голову я. От одного вдоха над чашкой моя голова прояснилась и заработала с удвоенной силой. Уже новым взглядом, ясным, четким — я оцениваю обстановку. Что тут не так? Да все. Легче перечислить что так, чем что не так. Пещера, например. Разведи огонь в обычной пещере, и вы либо задохнетесь от дыма, либо будете сидеть со слезящимися глазами, никакого дымохода тут нет. Стены из светло-зеленого камня. Нефрит? Или как его зовут в Хань — яшма, Императорский камень. Кожа на месте — как возможно ее вернуть? Именно вернуть, а не вырастить новую, я помню шрамы на руках, юность у гвардии лейтенанта была бурная. И хозяйка… слишком красивая для смертной девушки, ее кожа — она словно светиться изнутри белым, молочно-лунным сиянием. Я перевожу взгляд на покрытый черной сажей котелок, в котором варится свиная голова. Хоть тут ничего необычного… хотя… по моей спине вдруг бегут мурашки, каждая величиной с крупную крысу, бегут, потому что свиная голова, которая показалась из котла — внезапно по-дружески подмигивает мне!

— Тихо, дорогой. — хозяйка оказывается совсем рядом: — не надо переживать. Тебе сейчас нелегко. Тяжело на сердце?

— И в час когда на сердце тяжело — я у нее одной ищу ответа — пересохшими губами шепчу я: — не потому, что от нее светло… а потому что с ней — не надо света…

— Как романтично… а ты знаешь, как понравиться девушке… — ее глаза совсем близко, и я чувствую ее дыхание на своем лице. Дыхание теплое и пахнет… персиками?

— Ты очень мягкая. И теплая… — сообщаю я таинственной хозяйке, которая уже оседлала меня и как-то незаметно — скинула свой шелковый халатик. Под халатиком у нее оказалась девичья грудь, небольшая, только чтобы поместилась в ладонь, небольшие аккуратные сосочки… шелковая ткань падает вниз, открывая взгляду все больше.

— Я думала ты хоть поешь перед этим… — улыбается она: — боже, ты такой нетерпеливый… я бы хотела поговорить с тобой чуточку подольше…

— Поговорить мы можем и потом — отвечаю я, и моя рука находит ее упругую плоть. Она запрокидывает голову и издает едва слышный стон. Мужчины, думает моя рациональная часть, она же явно не человек, Уваров, она — опасна, она — или колдунья или дух местности или бог знает что еще и определенно не стоит ничего совать в нее, это же как заняться сексом с мясорубкой, но… если бы у мясорубки было такое тело…

— Потом у нас уже не будет — говорит она: — а… к черту… иди сюда…

И я подчиняюсь этой команде.

Спустя некоторое время мы с хозяйкой лежим на медвежьих шкурах совершенно голые, покрытые легкой испариной, я гляжу вверх, туда, где под потолком пещеры в никуда пропадает дым от очага. В голове у меня плавает ленивая мысль о том, что день удался. Сперва сняли кожу с живого, потом — вернули кожу на место, потом — секс. Много секса. Кстати, даже сама полковник Мещерская не могла бы похвастаться такой выносливостью, такой страстью и умением принимать… хм… такие позы. Однако в конце концов хозяйка пещеры утомилась и уснула, закинув на меня ногу. Поглаживая эту самую ногу, я задумываюсь о том факте, что я даже не знаю, как ее зовут. Говорит ли это что-либо о моем моральном облике? Наверняка. Хм, впрочем, широкая общественность о моем моральном облике уже осведомлена в достаточно мере, чтобы понимать, что само это понятие тут не применимо.

С другой стороны — ладно имя. Черт с ним, с именем. Только что я оттрахал не просто незнакомку, а… кого? Я не знаю человек ли это в принципе, хотя тот факт, что ее можно оттрахать — радует. Если она представитель инопланетного разума или божественного начала — тот этот факт говорит о том, что наши цивилизации могут сотрудничать. Пусть и только в постели — это уже хорошо. Так сказать, первый контакт через секс. То-то зеленые человечки бы удивились… прилетели к нам в своих тарелочках, а их прямо на этих тарелках и… а может быть потому никто и не прилетает на Землю, что она в справочниках межзвездных путешественников обведена красным кружком и надписью «Только не сюда! Здесь трахают!». Боже, какие глупости в голову приходят. Стоп, Уваров, подумай.

Первое — она вернула тебе кожу. Именно вернула, а не вырастила. А тот, кто может вернуть — может и забрать. Чувствуешь, куда подуло ветром? Да, это именно то, куда ты боялся посмотреть, в тот самый дальний угол пещеры, где тебе кажется, что… а может и не кажется? Свиная голова еще эта… не буду я супа. Этого супа из этого котелка — точно не буду.

Второе — да какая девушка, увидев в лесу человека с начисто содранной кожей — не испугается? Тут бы и я испугался, пожалуй. А эта — даже ухом не повела. Мелочи, скажете вы, но нет. Некоторые вещи выдают шпионов, всех этих ниндзя и ассасинов. Крепкие нервы. Самообладание. Можно попытаться изобразить хладнокровие, когда тебе страшно, но правдоподобно отыграть страх, когда не страшно — еще сложней. Первая реакция выдает с головой.

Третье… пещера и все тут… не может быть такого места. Мох на полу, теплый, живой. Мох или живой и тогда он скорее холодный, или теплый, но уже мертвый. Стены из яшмы. Дым, который пропадает наверху… и дальний угол пещеры, опять-таки.

Вывод? Очень простой. Но мне надо проверить. Я осторожно вылезаю из-под упругого бедра хозяйки пещеры, и она что-то бормочет во сне. Прислушиваюсь. Латынь? Ханьский? Язык мне неизвестен. Осторожно сползаю вниз, к основанию кровати и встаю. Воздух в пещере теплый, даже по низу не веет холодом, еще одна странность. Интересно, есть ли у нее одежда кроме своего шелкового халата и где она? Хотя не об этом сейчас речь. Я смотрю на очаг, в котором весело потрескивает пламя, на закопченный котелок, из которого торчит варенная свиная голова. Показалось в прошлый раз, что ли? Определенно показалось. Странности странностями, но вот подмигивающая свиная голова… смотрю на нее пристально. Голова делает вид что не замечает мой взгляд. Уверен, едва я к ней спиной повернусь, как она подмигнет мне в спину, паскуда. Бросаю взгляд обратно на кровать. На медвежьих мехах, поджав одну ногу и вытянув другу — посапывает сама хозяйка. Сейчас она кажется совсем маленькой, прямо девушка-подросток. Ее молочно-белая плоть светится в полутьме пещеры. Узкие бедра, не чета Машиным, коленки, худые лодыжки и спелые виноградинки пальчиков на маленькой стопе. Беззащитная. Хрупкая. Одинокая.

Она опять что-то бормочет во сне и всхлипывает. Всхлипывает? Ну да, так и есть… даже одинокая слеза скатывается из уголка глаза. Хм. Охота лечь обратно, прижать ее к себе и утешить… правда из всех способов утешить голую незнакомку, гвардии лейтенант только один и знает, им он ее уже утешал. И не раз.

Я осторожно, чтобы не потревожить хозяйку — встаю с кровати. Да, надо узнать ее имя. Но в списке приоритетов этот сейчас далеко не самый важный. В пещере царит полутьма и потому я не вижу дальний угол ее пристанища… но я могу встать. Тьма сгущается там, но… я подхожу к очагу, чувствуя, как прогибается теплый мох под моими ногами…

Свиная голова из котелка — смотрит на меня в упор немигающим взглядом. Охота закрыть ей глаза… если не рукой, то накрыть чертов котел крышкой, но крышки нигде нет и ее взгляд меня нервирует. С каких это пор я стал таким нежным? Это просто мертвая плоть, мясо. Еда. Все эти белки, жиры и углеводы, с чего это такая рефлексия.

Голова подмигивает мне и расплывается в похабной улыбке. Свиньи могут улыбаться? Эта конкретная — может.

— Ну тебя — говорю я голове: — я тебя есть не собираюсь. Можешь не переживать. Хотя не уверен, что она не съест. По любому съест. Так что все вопросы — к ней. — строго смотрю на свиную голову, что варится в закопченном котелке и думаю, что окончательно поехал крышей — разговаривать с едой. Свиная голова ухмыляется и закатывает глаза. Не верит мне. Ну да и пес с ним, мне с ней не детей крестить.

Я беру из костра головешку, поднимаю ее и вот уже у меня в руке импровизированный факел. Не идеально, но все же поможет мне разглядеть что там, в дальнем углу пещеры… не дает мне покоя этот мрак…

Делаю шаг вперед и слышу легкий шорох за спиной. Хозяйка. Проснулась-таки.

— Как неожиданно — раздается ее голос: — ты еще тут? Хм. Хочешь, я расскажу тебе притчу?

— Как я могу отказаться — отвечаю я, не поворачиваю голову. Отчего то мне очень страшно.

— Влюбилась как-то лиса в крестьянина. Пришла к нему и давай объясняться в любви, а тот в ответ — мол, не могу я тебя любить, у меня жена есть. — раздается ее голос как будто отовсюду сразу: — Дурак ты, — говорит лисица. — Жена у тебя злая да сварливая, неряшливая да некрасивая, не любит тебя и давно извести хочет.

— Что ж, — отвечал крестьянин, — такая моя судьба. На том разговор и кончился…Украла лисица большой котёл, наполнила водой и поставила на перекрёстке дорог на огонь. Проходит мимо жена крестьянина и спрашивает:

— Что ты тут, лисица, варишь?

— Со всех сторон света собрала я счастье, удачу и богатство, — отвечает лисица, — положила их в котёл и варю колдовское зелье. Кто искупается в нём, тот станет всех краше, богаче и счастливее.

— А если я в котле искупаюсь, — спрашивает коварная женщина, — стану ли я всех красивее, богаче и счастливее?

— Конечно, станешь, — отвечает лиса, — только готовлю я то варево для себя и никому другому не позволю в него окунуться.

— А готово ли варево? — спрашивает жена крестьянина.

— Давно готово, — говорит лисица. — Вот сейчас сниму с себя шкуру и влезу в котёл. Не успела лиса слова эти договорить, как женщина прыгнула в котёл и сварилась. А лисица, долго не мешкая, сняла с неё кожу и надела на себя. Потом повернулась мордой на восток и стала читать заклинания, одно длиннее другого. Не успело солнце скрыться за верхушками деревьев, как превратилась лиса в прекрасную девушку, похожую на жену крестьянина, как бывает похожа красивая дочь на уродливую мать. Приходит крестьянин домой, а его у порога с поклоном встречает молодая жена. Вошёл в дом, а там всё прибрано, пылинки не найти, повсюду шелка да наряды, а в сундуках золотые и серебряные монеты поблёскивают. Удивился крестьянин, обрадовался, но виду не подал. Сытно поужинал и лёг спать с молодой женой. Так в довольстве и неге прожили они год, но однажды дождливой осенней ночью постучался в их жилище странствующий даос и попросился на ночлег. Приютил крестьянин даоса, утром вышел проводить его до ворот, а гость говорит:

— Знаешь ли ты, с кем делишь пищу, кров и постель?

Улыбнулся крестьянин и спрашивает:

— А станет ли мне от этого знания лучше жить?

Задумался даос, покачал головой и, ничего не сказав, пошёл своей дорогой… — ее голос затихает под сводами пещеры, исчезая эхом.

— Вот потому я прошу тебя — задумайся — узкая ладошка ложится мне на плечо и я чувствую как мягкое и теплое тело прижимается ко мне сзади: — станет тебе лучше жить от знания того, что именно находится в этом темном углу?

Глава 17

Теплое тело прижимается к моей спине сзади, и я совершенно точно ощущаю, где именно у этого тела расположены холмы и долины… а значит я знаю где находится и голова очаровательного создания, хозяйки пещеры, лисицы-оборотня, которой местные доброхоты дали такую неприглядную кличку. Я чуть приседаю, разворачивая корпус и раскручиваюсь назад, одновременно отклоняясь чуть в сторону — сок клап, или удар локтем с разворота, один из самых зрелищных и опасных в исполнении ударов в тайском боксе!

Тишину пещеры нарушает шлепок, такой, словно молотом ударили по твердому тесту — шмяк! Мой локоть остановлен. Как? Ладонь хрупкой печальной девушки легко остановила мой удар! Нет времени думать, я не думаю, я реагирую!

Удар! Разрывая дистанцию, я отпрыгиваю от нее и сразу же атакую ногой в голову, маваши гери! Хозяйка пещеры блокирует удар, подняв руку и приняв всю мощь удара на тоненькое предплечье, и оно не ломается пополам, ее не отшвыривает в стену пещеры, не разрывает на месте, как разрывало адских тварей, она просто чуть покачнулась, расставила ноги пошире и все.

— А ты буйный. Хочешь драться? — она вдруг оказывается совсем рядом и ее маленькие кулачки выдают серию атак — чоп-чоп-чоп, словно те самые звуки, которые издавал ее Цань Дао о деревянную доску, только на этот раз вместо доски — моя грудь. Не обращая внимания на ее атаки я тут же бью джэб, кросс, левой-правой, двоечку! Мои руки словно попадают в липкую смолу, ладошки хозяйки пещеры отводят их в сторону от удара, чуть ниже, чуть левее и все, предплечья скользят друг о друга, словно тела двух змей, кажется, что в месте соприкосновение сейчас полетят искры и… удар! Мир темнеет, у меня запрокидывается голова, я теряю ее из виду и закрываюсь, отпрыгивая в сторону… мне нужна дистанция! Я узнаю эту манеру боя, узнаю эти «липкие» движения, когда противник прилипает предплечьями и ладонями к рукам соперника, контролируя его, направляя, создавая себе возможности для атаки. Узнаю и эту серию «чоп-чоп-чоп!» — коротких прямых ударов прямо перед собой, стремительные атаки по верхнему уровню. И если я что-то еще помню о древнем ханьском искусстве «Юная Весна», то сейчас должна была пройти атака выставленной стопой в бедро или колено, мощная атака, ломающая кости и отбрасывающая назад… но почему ее удары наносят мне повреждения⁈ Вот только что ее «чоп-чоп-чоп» я даже не почувствовал, а сейчас…

Нахожу взглядом свою соперницу. Она стоит на одной ноге, вторая выдвинута вперед, обозначая удар ребром стопы. Все верно, смена уровня атаки, вот только… ее руки горят зеленоватым светом, а когда она опускает ногу на пол и чуть поводит плечами — за кистями рук остается след, словно от дымящейся головешки на сетчатке глаза…

— А ты не так прост — признает она: — что если… — она срывается с места и я едва успеваю заблокировать удар, еще один и еще! Под разными углами, с разных направлений, она словно исчезает в пространстве, чтобы появится в другом месте и нанести еще удар! Успеваю блокировать и уклоняться, что-то подсказывает мне, что попадать под удар этих маленьких кулачков, покрытых зеленоватым светом — дурная идея. В какой-то момент я оказываюсь у стены пещеры и успеваю уйти в сторону, отбив прямой удар ребром ладони по предплечью и… грохот! Кулачок проламывает камень и летящие во все стороны осколки опрокидывают чайник и сбивают парочку книжек с полки.

— Тск! — раздосадовано говорит она, выдергивая руку из стены. Я мысленно прикидываю энергию удара и присвистываю. Но… черт с ней с кинетической энергией, в меня можно из пушки палить и ничего не будет, как она умудряется пробивать мою защиту?

— Какой ты невоспитанный мальчик — прищуривается хозяйка пещеры и срывается с места, в прыжке выстреливая ногой в голову! Уйти не успеваю, прикрываю голову рукой и… меня сносит в сторону! Падаю на пол, в мягкий мох и не вставая — выкручиваю вертушку, сметающую подсечку, «дракон сметает хвостом», подсекаю ее ноги и она, ойкнув — падает рядом. Перекатываюсь, удар локтем, но ее уже нет в мягком мху, она снова в воздухе и — удар сверху, топчущий, сейсмический! Успеваю уйти в сторону, пол дрожит и трескается от ее удара… она снова рядом! Удар — из меня вышибает дух и я отлетаю к стенке, меня скрючивает, я не могу вздохнуть, а она тут как тут и… удар! Удар! Удар! Чоп-чоп-чоп-чоп-чоп-чоп! Закрываясь руками, я пытаюсь восстановить дыхание… что тут происходит⁈ Кто она такая⁈ Что делать? Так я проиграю! Бросаюсь вперед и хватаю ее за корпус, она вырывается, но в чистой физической силе я превосхожу ее, мы падаем вместе на пол, я сверху. Тут же высвобождаю руку и… уже сжав кулак и замахнувшись для удара — я застываю на месте.

Хозяйка пещеры лежит подо мной и с нескрываемым любопытством следит за мной. Ее огромные, детские глаза не выражают ни страха, ни гнева, только легкое любопытство и… симпатию. Я знаю, что надо сделать — надо сжать кулак и обрушить всю свою ярость в коротком ударе без замаха, вбивая ее голову в пол пещеры, а потом еще раз. И еще — до тех пор, пока хозяйка пещеры, лисица-оборотень, прозванная Свежевателем — не прекратит подавать признаки жизни. Вот только…

Я разжимаю кулак и падаю рядом с лежащей хозяйкой пещеры. Мы лежим рядом, и моя грудь ходит ходуном, восстанавливая дыхание. Когда со мной такое было в этом мире? Ни разу. Даже когда я отражал нашествие Тварей из преисподней, даже когда я сражался с демоном — я не испытывал такой усталости.

— Угомонился? — спрашивает она, привставая на локте и кладя свою узенькую ладошку на мою грудь: — или еще подеремся?

Я поворачиваю голову и смотрю на нее. Понимаю почему я не ударил. Не потому, что пожалел. Не потому, что не могу поднять руку на существо, которое выглядит как девушка-подросток с белоснежной кожей и худенькими ножками. А потому что понял — бесполезно. Даже мой самый сильный удар не в силах повредить этому… кто бы это ни был.

— Я б еще подрался — признаюсь я, восстанавливая дыхание: — да только толку то…

— О! Так ты еще и умный. — вздыхает хозяйка пещеры: — как жаль, что тебе умирать скоро.

— Мне тоже жалко — подтверждаю я: — наверное даже больше, чем тебе. — чувство нереальности происходящего окончательно укрепляется внутри, и я уже не удивляюсь ничему. Итак, господа гусары, у нас есть неведомая хтонь, которая отказывается умереть от удара локтем в голову. И прочими частями тела тоже, я пробовал. Что делать? Стараться больше?

— Хорошо — говорю я и сажусь на мягкий мох пещеры, подтянув ноги к себе. Опираюсь локтем на колено: — раз уж так повернулось… давай расставим все точки над палочками. Ведь ты и есть Свежеватель, верно?

— Грубо. Очень грубо, сладенький. У меня есть имя. Акай — так меня звали на родине — отвечает девушка, удобно устроившись на пушистых рыжих хвостах, что появились из ниоткуда: — а тебя?

— Уваров Владимир Григорьевич. Можно просто Володя. — представляюсь я, чувствуя себя глуповато.

— Володя… — протягивает кицунэ, извлекая из воздуха длинную прямую трубку с маленьким чубуком: — какое интересное имя. Давно я не разговаривала с людьми… так. Ты крепкий, Володя, выжил. Вот мне и стало интересно… а ты с кулаками.

— Ну… меня можно понять. Это ты в округе у людей кожу снимаешь. Даже у меня сняла… и кстати… ты ее мне вернула. Можешь обратно снять?

— Конечно — моргает она: — это легко. Хочешь покажу?

— Не надо. Я просто спросил. Но… почему ты не воспользовалась этим приемом во время нашей… потасовки? — намерено избегаю слова «драки» или «боя», она очень опасна, сейчас есть возможность собрать информацию, узнать о ней больше, незачем ее драконить.

— А зачем? — недоуменно пожимает голыми плечиками она: — мне твоя кожа не нужна. Я думала ты — девочка. Я не снимаю кожу просто так. Я не снимаю кожу с мужчин.

— Ты ее носишь… — говорю я, глядя на молочно-белую кожу хозяйки пещеры: — вот для чего тебе чужая кожа. А… черепа зачем?

— Их я тоже ношу — девушка вдруг оттягивает кожу на затылке назад и под ее плотью проступают очертания черепа… жутковато. Она отпускает кожу и ее лицо снова приобретает приятные черты.

— Чжурчэни из Восточной Ся прозвали меня Неуязвимым Отшельником — говорю я: — но твои удары пробивают мою защиту, а твое заклинание оставило меня без кожи. Как это возможно?

— Не знаю — легкомысленно взмахивает трубкой в воздухе она: — когда я очень сильно чего-то хочу — у меня всегда получается.

— Значит так. Хорошо. — мне не удалось узнать про механизм действия магии, которая покрывает зеленоватым светом ее руки и ноги во время боя, которая дает ей возможность пробивать мою защиту. Но, как я и подозревал — неуязвимых не бывает. На любую защиту найдется атака, которая пробьет ее. Повод задуматься в будущем — если у меня есть какое-то будущее. Что она там говорила про «скоро ты умрешь»?

— Ты сказала, что тебе будет жаль — говорю я и она непонимающе хмурится. Из очага вылетает уголек и левитирует по воздуху прямо к нам. Зависает перед ней и лисица-оборотень — прикуривает свою трубку от него. Зажмуривает глаза от едкого дыма. Убирает уголек обратно в костер. Задумывается. Светлеет лицом и кивает.

— Да — говорит она: — мне будет жаль тебя, когда ты умрешь. Я ни с кем еще так долго не говорила. Кроме стариков и старух из Небесного Города, но это не считается, они все равно слишком в себя ушли. А с тобой весело. Мы даже подраться успели.

— Так зачем тогда меня убивать? — спрашиваю я: — если со мной весело?

— Что? — хмурится она и закашливается, заходясь в смехе, трубка выпадает у нее из пальцев и повисает в воздухе. Я хлопаю ее по спине, опасаясь, что она поперхнется… хотя… а есть ли у нее легкие в принципе? Что если она и воздухом не дышит… просто использует для голосовых связок? Есть ли у нее голосовые связки?

— Уфф… насмешил, Володя. Я не собираюсь тебя убивать — говорит она, вытирая слезы: — ты умрешь сам.

— Так. — я беру трубку, которая левитирует в воздухе и затягиваюсь ей. Крепкое зелье. Пожалуй, крепче той дури, которую Пахом с собой в кисете таскает и нюхает при каждом удобном случае, у меня аж волосы на затылке дыбом встали.

— Уже лучше — говорю я, передавая трубку ей обратно: — что ты меня убивать не хочешь.

— Это ты меня убить хочешь — пожимает плечами она, принимая трубку и затягиваясь ею: — хотя я тебя спасла. И даже напоила чаем. А еще мы играли в тучку и дождик, у людей это считается за добродетель?

— Когда как — признаюсь я: — в данном конкретном случае может сойти за благотворительность. Но насчет «спасла» я бы на твоем месте воздержался от таких громких фраз. Ты же сперва с меня кожу и сняла!

— Но потом я тебя спасла! — ерзает на своих рыжих хвостах она: — если бы не я!

— Если бы не ты, я бы не попал в такую ситуацию!

— Хорошо — кивает она: — на мне кармический груз за твое убийство и твое спасение. Гуанинь говорит, что добро весит больше, чем зло, так что ты все равно мне должен. А еще — чай и тучка с дождиком!

— Тучка с дождиком. — киваю я: — ясно. Так от чего я помереть должен?

— От тучки с дождиком — затягивается трубкой она и выдыхает зеленоватый дым: — все умирают. Удивительно как ты еще жив. Всегда этого не хватало — поваляться после всего, поболтать… а мы еще и подраться успели. У тебя удары слишком прямые, ты слишком уж на свою силу рассчитываешь. Сменяй уровни атаки и будь гибче, ты жесткий как собачка. А надо быть гибким как кошечка…

— Погоди. Так я должен умереть, потому что с тобой в постели кувыркался?

— Все-таки с годами человечество так огрубело — сетует лисица-кицунэ: — «кувыркался». Танец тучки и дождика, поединок Тигра с Драконом, Открытие Врат Жизни, Похищение Хризантемы…

— Не, не, не, похищение хризантемы — это уже анальный секс. — машинально поправляю я.

— Мы с тобой «кувыркались» четыре свечи подряд. Половину ночи. Неудивительно, что ты везде у меня побывал. Кстати, а ты знаешь, что извергать так много семени — вредно для здоровья? Даосы говорят, что только сдерживая семя можно достичь бессмертия. Вот был у меня один даос, он тоже пытался сдерживать… лет сто назад это было…

— И… он достиг бессмертия? — осторожно интересуюсь я.

— Умер — пожимает плечами она: — как тут достигнешь? Фонтаном изошел и помер. Я же говорю — любой, кто играл со мной в тучку и дождик умирает. Мужской энергии ян обычного человека не хватает чтобы напитать мою женскую инь… даосы советовали мне оргии, но даже если сто мужчин собрать разом — они все равно потом умирали, а у меня были неприятности с Небесной канцелярией. Пришлось уезжать из долины Желтой реки… а у меня там такие книги были… — она вздыхает: — и людей жалко. Такие симпатичные мальчики были…

— А женщин не жалко? С которых ты кожу снимаешь?

— Женщин не жалко — ухмыляется она: — женщины — это пристанища инь и мои соперницы. Чем больше женщин, тем меньше мужской ян в воздухе разлито… а мне без этого не выжить. Вот сейчас — ты меня напитал энергией, я сытая. А обычно — впроголодь… мужчины долго не живут, дай бог четверть свечи продержаться… но это очень и очень редко. Обычно и до ста досчитать не успеешь, как уже умер.

— Понятно. А у тебя одежда есть?

— Одежда? Зачем тебе?

— Чтобы одеться. Чего мне тут голому валяться?

— Слушай, Володя, у меня есть идея — говорит Акай и в ее глазах вспыхивает огонек: — раз уж ты еще не умер — давай еще раз попробуем? В тучку и дождик?

— Хм? — я окидываю взглядом ее обнаженное тело. Она — не человек. Она — неведомая хтонь. Она чудовищно сильна и столь же опасна. Она — серийная убийца сотен, если не тысяч людей и у нее совершенно отсутствует эмпатия или рефлексия. Она не сожалеет о том, что сдирала кожу с живых людей, у нее никаких угрызений совести за то, что после секса с ней умирали сотни мужчин и юношей, она — чума, война, глад и мор. А еще она — возможно единственное существо в этом мире, которое способно меня убить, причем сделать это легко для себя и мучительно для меня. Если так подумать, то сейчас я нахожусь в ее полной власти и она может сделать со мной все что захочет… не обращая внимания на мои возражения, может просто сесть верхом, стиснуть меня своими стальными бедрами и…

— О! У тебя гордо поднял голову нефритовый стержень! — оживляется она: — как здорово! Жаль, что тебе скоро конец, но надо использовать возможность, пока есть!

— Если так подумать, не самая плохая смерть — отвечаю я, протягивая руку и нащупывая упругие полушария неведомой хтони, серийной убийцы и мистического существа со сверхспособностями. Кто она? Демон? Полубог? Или божество, явившее мне теофанию?

— Предлагаю пари! — говорю я, оттягивая левый сосок полубога-демона-оборотня: — если ты первая сдашься, то ты меня отпустишь восвояси.

— А если нет? — прикусывает губу она, удерживая стон: — Володя, твои ставки не работают. Что мне взять с тебя, если ты умрешь?

— И правда — соглашаюсь я с ней: — давай просто потрахаемся. Ээ… поиграем в тучку и дождик?

— Хорошо — говорит она и прикрывает глаза: — получится во второй раз — отпущу. Ты все равно далеко не уйдешь. Одежду дам и коня… у меня есть парочка. Но ты уж постарайся…

— Гвардии лейтенанта Уварова дважды о таком не просят — отвечаю я и притягиваю неведомую хтонь к себе. Инь и ян, значит, обмен энергиями? Хм… а может это судьба? Мне определено не стоит делать это с ней… а впрочем…

— Володя? — шелестит ее шепот под темными сводами пещеры.

— Да?

— Будь немного пожестче. Пожалуйста.

Глава 18

— Тшшшш! — вырывается пар из-под паровоза, когда я наконец ступаю на перрон столичного вокзала. Вокруг суета сует, торопливо семенят носильщики багажа, доносятся обрывки фраз, выхваченные ветром, из вагонов выходят пассажиры, их встречают на перроне, пожимают руки, обнимаются, тут же кричат мальчишки, разносящие газеты, горячие пирожки и сбитень, в воздухе стоит отчетливый запах не то дегтя, не то угольного дыма…

Я озираюсь по сторонам, понимая, что гвардии лейтенанта Уварова со всем его скарбом и домочадцами никто не ждет в столице. Кроме разве что столичного подразделения Службы Имперской Безопасности. Новенький мундир слегка жмет под мышками, но жаловаться не приходится, это просто чудо, что Пахом смог где-то выцыганить и мундир, и сапоги с шинелью, учитывая как все это добро «горит» на мне, плечом что-то задел и порвалось. А уж сапоги и вовсе…

— Ваше благородие — протискивается ко мне Пахом: — нам вон туда. В казармы…

— Вот еще — фыркает полковник Мещерская, которая становится рядом: — у меня есть квартирка в городе. Да, не особняк, но все же. Остатки родового имущества, не все отобрали… маленькая, правда, но все лучше чем в казарме, там и…

— Вовка! — на меня налетает белый вихрь и сметает, погребает под объятиями и поцелуями: — Вовка! Ах ты… приехал! Приехал! Как здорово! Дай на тебя посмотреть! Вырос! Какой красавец стал! — ослеплённый и ошеломлённый я пытаюсь выбраться из эпицентра объятий и поцелуев, но не тут-то было! Меня тискают и обнимают, щекочут и смеются в ухо.

— Вовка! Ты чего такой чугунный? Это же я, Гуля!

— Гуля?

— Ну! Вовка! Как я соскучилась! — вихрь наконец чуточку замедляется, и я могу рассмотреть, что это за стихийное бедствие. Как и положено любому урагану — это женщина. Вернее — молодая девушка. Смеющееся лицо, чуть полноватые губы растянуты в улыбке, темные глаза, черные как смоль волосы, алебастрово-белая кожа, воротник из песца, меховая шапочка…

— Царица небесная! — охает за спиной Пахом: — княжна Ай-Гуль! Никак сами решили Владимира Григорьевича встретить?

— Пахом! И ты тут! — улыбается Ай-Гуль, чуть отступив от меня: — как Сибирь? Не застудил себе спину? Не скучно ли там было?

— Дык разве ж с Владимиром Григорьевичем заскучаешь… — замечает тот, ломая в руках шапку и кланяясь в пояс: — Ваше Высочество.

— И то верно! — сверкает белозубой улыбкой княжна и снова обнимает меня: — Вовка! Поехали ко мне! Я тебе столько рассказать хочу! Ты представляешь, Наташка Разумовская замуж выходит! Серьезно! За чиновника! Пятого ранга, молодой такой парень, высокий, но голова уже вся седая! Симпатичный, нет, я серьезно. Всегда думала, что Наташка позже меня выйдет, не будь мы двоюродными это даже неприлично было бы, младшая сестра и раньше старшей, но если кузины, то это нормально. Chaque personne a sa propre voie, я понимаю… но чиновник пятого ранга! Она говорит — любовь! Ты все так же не веришь в любовь, Вовка? А Владимир Ревович, папенька ее — переживает, говорит, что в жизни бы не отдал свою дочку за такого, но Наташка — ты ж ее знаешь, она настойчивая. — как-то незаметно княжна смещается в сторону и подхватывает меня под руку, становясь рядом: — а еще у меня такой чай есть, китайский! Нет, я знаю, что ты с Фронтира, вас там китайским чаем не удивить, а я — удивлю! Такой чай Ханьский Император пьет! Когда лепестки цветов раскрываются в кипятке, у меня и чайник специальный есть — из прозрачного хрусталя! Ах, да, помнишь, как в детстве ты фарфоровую фигурку разбил? Нас всех тогда ругали… так вот я нашла такую же, из Дюссельдорфа, такая же пастушка и пастух. А у меня, кстати — уже девятый ранг, как же хорошо, что у тебя Родовой Дар пробудился! А я в тебя верила, да! L’avenir appartient à ceux qui croient en leurs rêves, как говорил месье Лаверон, наш учитель французкого… а чего ты молчишь? Я тебе не нравлюсь?

— Нравишься! То есть… нравитесь! — на эту фразу я совершенно точно знал ответ. Ай Гуль мне действительно очень понравилась. Детская непосредственность и энергия, энтузиазм, который бил из нее ключом, открытая улыбка и уверенность в себе — вот первые впечатления от Ледяной Княжны. И еще… в этом мире я еще не встречал никого, кто бы был бы так рад появлению гвардии лейтенанта Уварова… из тех, кто знал его прежде. Она знала меня еще до того, как всадники Восточной Ся окрестили меня Неуязвимым Отшельником, а местные на КВЖД уважительно стали называть Тот Самый Уваров. И несмотря на то, что лейтенанта Уварова было очень трудно переваривать в личном общении — она испытывала к нему приязнь… если не сказать больше. Потому что прямо сейчас княжна Ай Гуль не просто взяла меня под руку, как положено в приличном обществе, нет. Она прямо прижалась к моей руке, да так, что мой локоть поневоле ощутил упругость ее тела… вернее определенной части ее тела. Она смеется, и я чувствую, каждую смешинку, которая попала к ней в рот…

— Боже мой, ты невыносим, Вовка! Что за холодная отстраненность! Твоя любимая кузина лично приехала встречать тебя на вокзал, причем не просто кузина, а… ты знаешь, что я теперь — куратор Его Императорского Величества балетной школы? Нет? И да, у меня уже девятый ранг! Еще немного и старики в Совете Академии подавятся своими бородами! Да, сама Ледяная Княжна лично прибыла, чтобы встретить своего брата, а ты… — она шлепает меня по плечу невесть откуда взявшимся веером: — невыносим! И…

— Прошу прощения, княжна Зубова! — к нам протискивается какая-то девица в простом пальто и шляпке, в руке у нее блокнот и карандаш, на лице — очки с толстыми линзами. Ай Гуль — закатывает глаза.

— Терпеть не могу, когда по фамилии обращаются — говорит она мне: — графский род из Священной Римской Империи… понимаю, но все же. У меня имя есть.

— Княжна Зубова! Ваше Высочество, как вы можете прокомментировать… — начинает девушка в очках, открыв блокнот и приготовив карандаш.

— Без комментариев, голубушка — отрезает Ай Гуль и тянет меня в сторону: — пошли, Вовка, пока эти стервятники не налетели, будут завтра газеты с заголовками что я с кем-то на вокзале обнималась, ну их…

— Мне в казармы нужно. И в Разбойничий Приказ.

— В Департамент Внутренних Дел? — хмурится она: — зачем? И никакой казармы, ты останавливаешься у меня.

— Мне надо награду за голову получить — поясняю я: — срочно надо, а то у меня потом неприятности с СИБ будут. И не только у меня…

— Ого. Так ты у нас хедхантер оказывается? — прищуривается княжна и улыбка снова раздвигает ее губы: — а ты крутой! Чтобы награду в Департаменте получать… это значит имперского масштаба… молодец Вовка! Хорошо, я тебе помогу, поедем сперва в Департамент, а уж потом…

— Княжна Зубова! Ваше Высочество!

— Без комментариев… — Ай Гуль вздыхает и откуда-то появляется дюжий и молчаливый мужчина в хорошем пальто и темной фуражке. Он легко оттесняет девушку в очках и с блокнотом, освобождая нам путь.

— Боже, они так меня достали — говорит княжна, прижимаясь к моей руке, практически повиснув на ней: — стоит только получить девятый ранг до двадцати лет и все. Вундеркинд, юный гений… пфф… проходу нет. Пошли!

— У меня… — я оглядываюсь. Полковник Мещерская стоит рядом, сложив руки на груди и подняв одну бровь. Рядом с ней, указывая носильщикам как именно укладывать багаж на тележку — стоят сестры-близняшки из рода Цин. Чуть дальше, потупив взгляд — стоит Ирина Васильевна Берн, все еще сотрудник СИБ. Остальные только-только спускаются из вагона.

— Нас многовато… — говорю я: — можем и не поместиться у тебя, не хотелось бы стеснять и…

— Вовка! Ты себя слышишь? — шлепает меня по плечу веером Ай Гуль: — нет! Я сказала — ты останавливаешься у меня. Хоть со всеми своими слугами, домочадцами и наложницами, что ты там в Восточной Ся подцепил? Мы же с тобой брат и сестра! Василий отвезет твоих вслед за нами. Василий! — дюжий мужчина в пальто и фуражке — снова появляется рядом. Он суров и сосредоточен, у него между бровей — глубокая складка. Он кивает.

— Мне в Разбойничий Приказ нужно вместе с Ириной попасть — говорю я и княжна закатывает глаза.

— Oh mon Dieu! Да возьми ты с собой кого хочешь. — выдает она: — пошли уже!

— Ирина Васильевна, подойдите к нам. — зову я сотрудницу СИБ и она торопливо подбегает и кланяется Ай гуль.

— Маша… — поворачиваюсь я к Мещерской и та пожимает плечами.

— Может лучше мы все же ко мне на квартиру… — начинает она и Ай Гуль тут же перебивает ее.

— Ни в коем случае! — говорит княжна горячо: — никаких! Володя, ты и все твои — размещаетесь у меня в особняке на Пятницкой. Вы же его начальник, госпожа полковник?

— Мещерская Мария Сергеевна — представляется она, приложив ладонь к козырьку: — приятно познакомиться, Ваше Высочество.

— Это взаимно. Спасибо вам, что приглядывали за этим оболтусом. — прижимается к моей руке Ай Гуль: — но сейчас вы в столице, предоставьте все хлопоты мне. У меня есть дивный зимний сад и отличная библиотека! Там вы сможете отдохнуть без суеты и толкотни, а в этих ваших казармах всегда тесно и шумно. Пожалуйста. Иначе вы меня обидите.

— Раз вы так настаиваете — вздыхает Мещерская.

— Настаиваю — кивает княжна: — настаиваю. Я этого негодяя пять лет не видела, а он будет в казарме жить? И вам удобнее. А на обед сегодня повар обещал что-то особенно приготовить в честь такой оказии… я его из «Гельвеции» переманила, француз, но русскую и китайскую кухни тоже знает, virtuose de son métier…

— Что же. Тогда…

— Василий вас довезет и разместит. Пока мы с Володей в Департамент… а вы отдыхайте. За обедом познакомимся поближе, мне так не терпится все узнать о его приключениях!

— Гм… — многозначительно выдает полковник, смерив Ледяную Княжну взглядом: — уж будьте уверены, Ваше Высочество, этот от приключений не прячется.

— О, я его с детства знаю — улыбается та в ответ: — нас в одной ванной вместе купали! Так что все его повадки и способности мне известны. Впрочем, прошу простить мой дурной тон… Василий! Размести всех домашних Володи в гостевых апартаментах! И распорядись чтобы горячую воду и перекусить что-нибудь сообразили, а к обеду мы будем.

— Будет сделано — кивает Василий, а княжна тянет меня к выходу: — пошли уже! Мария Сергеевна, увидимся за обедом! Эта… кто это?

— Это Ирина Васильевна, она из СИБ — представляю я ее и княжна на секунду перестает улыбаться.

— СИБ? — поднимает бровь она: — странные у тебя знакомства, Володь. Впрочем… поговорим еще. Как вас? Ирина?

— Можно просто Ира, Ваше Высочество.

— Ира — не отставай. — коротко бросает Ай Гуль и тянет меня за руку: — все, хватит уже, пошли…

Мы выходим из здания вокзала, на привокзальной площади царит такая же суета как и на перроне, но мой взгляд притягивают стоящие на мостовой автомобили. Всякие разные, есть и попроще, с потертыми боками и тусклыми фарами, есть и подороже, поновей, блестящие полированной сталью и вставками из ценных пород дерева в дверях и панелях, с фигурками крылатых девушек на капоте, с откидывающимся верхом… но самый дорогой и самый большой автомобиль стоит прямо у дверей, там, куда нет въезда обычным автомобильчикам. Шикарный, черный, приземистый, с длинным капотом и широкими шинами, одним своим видом дающий понять, что он не чета всем прочим, эдакий пропуск в мир роскоши и богатства. Интересно, чей? Наверное, какой-нибудь граф… или миллионер местный.

— Нам сюда! — княжна тянет меня к автомобилю, рядом с ним появляется шофер в аккуратном смокинге и открывает для нас дверь в салон. Не успеваю еще обалдеть от того, что этот автомобиль принадлежит моей кузине, сажусь внутрь роскошного салона, пахнет обработанной кожей и чем-то неуловимо цветочным. Лаванда?

Вслед за нами протискивается Ирина и скромно садится на откидной стульчик у двери. Этот маневр не остается без внимания, откуда-то она знает, что в таких автомобилях есть откидной стульчик и почему-то она не садится на большое сиденье, какое сиденье — прямой кожаный диван тут сзади есть! Места еще на троих хватит, но Ирина села у двери, не желая садится рядом с нами. Мелочь? Ну нет.

— В Департамент Внутренних Дел. — командует Ай Гуль водителю и тот кивает, закрывает за нами дверь. Обходит машину, садится за руль и заводит мотор. Прислушиваюсь. Двигатель внутреннего сгорания, ясно.

— Тут недалеко — говорит княжна, прижимаясь ко мне боком: — рядышком совсем. Наконец-то мы одни, а? — и она кладет голову мне на плечо. Делаю вид что так все и должно быть. Хотя у меня начинают возникать сомнения относительно всего этого. В самом деле, она же мне кузина, двоюродная сестра, нет? И сама она говорила, что «мы же с тобой брат и сестра, Володенька», но в том, как она сейчас ко мне прижимается — вот ничего сестринского нет. Не будь она моя кузина, решил бы что она хочет предаться всему этому «тучке и дождику» прямо в салоне автомобиля. Близость ее тела кружит мне голову. И еще… «мы одни» — говорит она. Оговорочка? Никакой оговорки, Ирину она за человека не считает в принципе. Интересно. Хотя… предсказуемо. В этом мире разрыв между простолюдинами и аристократами увеличился кратно — за счет магии. Аристократы умеют, владеют и распоряжаются всеми этими магическими способностями, а простолюдины — просто люди. Хм. Вот и княжна Ай Гуль, моя кузина, добрая и приветливая девушка — просто не считает их за людей. Всех. А она, на секундочку — маг девятого ранга, в шаге от десятого, про который легенды ходят. Действительно вундеркинд. Что ей эти людишки без денег, власти и магии?

— Что я все про Разумовских — говорит она, подбрасывая мою ладонь своей ладошкой и ловя ее: — Андрей Назаров женился. На такой светленькой девушке, блондинке из Швеции. Констанция ее звать, свадьба была, ты все пропустил! Она магией земли владеет, мастер ближнего боя, жестковата для нашего Андрейки, ты же его знаешь. Он и так тюфяк тюфяком был, а к ней в ручки попал и совсем размяк. У них уже двое детей, да. Рожают так, словно торопятся куда-то, за три года — двое! Его младший брат, Василий — тот решил, что жениться не станет, вообще. Насмотрелся на брата! Завел себе мотоколяску и носится на ней по столичным улицам, третьего дня ему опять штраф выписали, батенька их ругался и грозил к тебе на Фронтир выслать. О! Мы приехали! — снова перед нами открывают дверь, и мы выходим из автомобиля. Я оглядываюсь. Громадное здание темного камня нависает над нами. Значит нам туда.

— Гуля! Tu es là, beauté! — откуда-то сбоку к нам подходит щеголеватый франт в шубе и цилиндре с тросточкой: — Oh mon dieu, tu es magnifique! А разве ты сейчас не должна быть на приеме у старого графа? О, понимаю тебя, мон шери, такая скука…

— Сандро! — улыбается Ай Гуль и поворачивается ко мне: — Володя, ты иди пока, я тебя догоню, знакомого встретила.

— Конечно. — киваю я.

— Qui est ce charmant jeune homme? — интересуется франт.

— Этот мой кузен с Фронтира вернулся — отвечает Ай Гуль: — но я тебя с ним не буду знакомить, Сандро! Нечего! Ступай, Володя, мы тут разберемся… — она оттесняет франта в сторону, я киваю ему головой и иду вверх по ступенькам, краем глаза проследив, что Ирина — идет за мной.

Внутри здания — огромный холл с мраморным полом в виде шахматного поля — чередуются белые и черные клетки. Посреди холла — большая статуя полуобнаженной Фемиды, которая держит в протянутой вперед руке весы. Вторая рука опущена вдоль тела, в ней — большой прямой меч. Рядом с Фемидой — стол. За столом сидит одинокий чиновник, опустив голову в свои бумаги. При нашем появлении — поднимает голову.

— А. Лейб-гвардия — скучающим голосом протягивает он: — в очередь. — и кончик его пера тычет в сторону лавочек у стены. На лавочках сидит разношёрстный народ, тут и толстый купец с его бледной женой и пара офицеров из инфантерии и барышня с заплаканным лицом и несколько цыганской наружности молодых человек.

— Нам бы по наградному листу вознаграждение получить за голову — говорю я, но чиновник меня уже не слушает, молча тычет пером в сторону лавочки и принимается рассматривать свои бумаги. Пожимаю плечами и отхожу к лавочкам. Сажусь рядом с заплаканной барышней и цыганами. Очередь так очередь. Ирина — садится рядом. Ставит на колени свой кожаный саквояж. Верно, а я совсем забыл про него. Вот конфуз бы получился.

— Ты сегодня необычно скромная — говорю я ей. Ирина — молчит. Загадочная женщина. Надеюсь, никаких чувствительных струн я ей не пережал сегодня, но появление Ай Гуль мне и правда все карты смешало, она живой ураган в юбке. Хотя юбку я как раз и не видел.

— Какие у вас отношения? — наконец спрашивает она шепотом: — с Ледяной Княжной?

— Ээ… дружеские? Теплые? Братские? — предполагаю я. Ирина тихонечко фыркает. Мы сидим и ждем. Время идет. Барышня рядом — тихонечко всхлипывает. Я кошусь на нее краешком глаза. Симпатичная, только зареванная. Спросить у нее, чего плачет? Меня толкают под локоть. Поворачиваю голову. Серьезное лицо сотрудницы СИБ.

— Даже не думай — говорит она: — нам своих неприятностей мало?

— А чего? Я — ничего — объясняю я.

— Ну-ну. — отвечает она, прищурив глаз и не веря мне ни на йоту: — а то я не вижу.

— Володя! — в распахнутую дверь влетает Ай Гуль: — ну ты что так долго!

— Да тут очередь — объясняю я ей и она останавливается, обводит взглядом холл и хмурится.

— Какая к черту очередь? — спрашивает она и чиновник за столом — вздрагивает и роняет перо: — ты! Не видишь, кто перед тобой?

— Ваше Высочество! — вскакивает с места тот и судорожно кланяется: — не ведал! Сразу бы сказали что от вас, так я бы…

— Ой, помолчи уже… — морщится княжна и чиновник сразу умолкает, но продолжает шевелить губами, видимо выговаривая оправдания про себя: — Володя, иди сюда уже! Что у тебя за дело?

— Ах, да. Ира — подхватываю саквояж у сотрудницы СИБ и быстрым шагом подхожу к столу, ставлю его на стол: — нам бы награду за голову Свежевателя получить. У нас и голова и подтверждающее письмо от губернатора есть.

— Голова⁈ — чиновник отпрыгивает от стола и смотрит на саквояж так, словно я ему в ботинок змею подкинул.

— Володя, Володя — качает головой Ай Гуль: — это же только написано, что «за голову», на самом деле достаточно документы принести… а ты голову отрезал?

— Ну… — я пожимаю плечами. Доказательства лучше принести в полном объеме, мало ли что…

— Ты всегда понимал все буквально — смеются ее глаза: — страшно даже представить, как ты предлагаешь руку и сердце даме…

— Ээ… — чешу в затылке я: — руку с сердцем я на месте оставил. А надо было?

Глава 19

— … в качестве доказательства указанного акта исполнения Высочайшей воли и выражения гражданского дола оными лицами представлены — протокол осмотра места происшествия, за подписью и печатью генерал-губернатора Иркутской губернии. Выдержки из протокола места происшествия, а также доверенное письмо с подтверждением ликвидации преступника известного под именем «Свежеватель», «Мясник», «Коллекционер» и «Шкуродер» — свидетельствуют в пользу указанных лиц. — сухо произносит вслух коллежский асессор и косится в сторону секретаря, который, высунув от усердия язык — колотит по клавишам печатной машинки, тунц-тунц-тунц, вжжжжик — едет назад каретка, переводя строку. Мы сидим в кабинете у какого-то важного начальника, куда нас немедленно переместили после появления Ай Гуль. Я и Ира — сидим тихо, не отсвечиваем, молчим и ждем. Тем временем комиссия в лице одного чиновника и одного секретаря — сверяет наши документы и печатает протокол о «исполнении Высочайшей Воли». Надеюсь, скоро и награда героев найдет.

— Согласно протоколу осмотра места происшествия в укрытии преступника было найдено более сотни человеческих черепов, а также содранная кожа в количестве более двадцати экземпляров. Экземпляров… тут ставь точку.

— Я с новой строки… — кивает секретарь и трещит кареткой. Коллежский асессор, господин Беляев Никанор Петрович — морщится и переводит взгляд на скучающую в кресле Ай Гуль, которая внимательнейшим образом разглядывает свои ухоженные ноготки и всячески выражает неудовольствие.

— Уж извините, Ваше Высочество — говорит он, немного втягивая голову в плечи: — но дело тут серьезное, Императорская амнистия за такое положена, тут быстро не выходит. И так стараемся как можем… да машинки у нас старые и процедура стандартная, а Владимиру Григорьевичу прямо сейчас надо…

— Я могу и подождать, — заверяет его княжна Ай Гуль: — это у меня дома повар подождать не сможет. Вернее сможет… но подогретое оно уже не такое вкусное, как с пылу с жару. И вино открыли подышать…

— Извините… понимаю… вино дышит… — склоняет голову коллежский асессор и поворачивается к секретарю: — печатай быстрей, бестолочь! Ты что, не видишь, какие люди ждут?

— Да-да! Конечно! Не извольте беспокоится! — изображает лицом старание и усердие секретарь, но печатать быстрей не начинает, глядя на них мне кажется, что вся эта суматоха вокруг «смотрите какие люди пришли» — только замедляет процесс.

— Также в качестве доказательства своего славного деяния указанные лица представили в приемную Департамента человеческую голову… одна штука. Точка. Скобки открой. Пиши — в вощеной бумаге, солью и пряностями присыпана во избежание дурного запаха. Скобки закрой. — он втягивает воздух, раздувая ноздри и морщится. Несмотря на соль и какие-то травы, которые по заверению генерал-губернатора «вонь снимут» — в воздухе все равно чувствуется сладковатый запах тлена, столь неуместный в кабинете у чиновника.

— В своем сочетании вышеуказанные документы и предметы являются неоспоримым доказательством факта исполнения нижеприведенными лицами Высочайшего Указа Его Величества Императора от семнадцатого декабря за номером двадцать три сорок четыре дробь ноль три. Дата. Сегодняшнюю ставь. Место для подписи оставь. Все. — чиновник выдирает лист из машинки и тут же с размаху прикладывает к нему печать. Секретарь — аккуратно извлекает копию напечатанного листа из каретки, печаталось через копирку, есть два экземпляра.

— Все, Ваше Высочество, — говорит коллежский асессор Никанор Петрович: — с формальностями покончено. Вот… — он протягивает мне папку с документами: — в прощение вписываются имена лиц, подлежащих высочайшей амнистии и указанный документ является основанием для снятия уголовного преследования на всей территории Империи, а также в зонах временного протектората и экстерриториальных областях, где действует имперское право. После этого бумага подается в ближайший отдел Департамента и там в течении месяца…

— Кхм! — громко кашляет моя кузина, на секунду перестав созерцать свой маникюр. Чиновник слегка бледнеет и откашливается.

— А… вообще-то я и сам могу вписать имена и зарегистрировать в реестре. И… справку выдам об высочайшей амнистии. Вы только лицо, подлежащее амнистии укажите. А денежное вознаграждение вам в банке выдадут по этому векселю, — тут же находится он.

— Амнистия нужна для Мещерской Валентины Сергеевны, — говорю я: — впишите это имя в бумагу, пожалуйста.

— Мещерской Валентины Сергеевны… — повторяет он, наклонившись и вписывая имя в амнистию авторучкой с металлическим пером: — готово! А… вот и справка, секунду, сейчас внесу имя и сюда… вуаля! И… совсем недолго, Ваше Высочество, всего-то минут пять не больше…

— Хм. — моя кузина встала с места и обожгла чиновника взглядом, да так, что тот сразу же замолчал и сел на стул, словно его в грудь толкнули.

— Володя, забирай свою бумагу и пошли отсюда, — говорит она, напоследок мазнув презрительным взглядом коллежского асессора: — comme c’est vulgaire…

— Спасибо вам за визит! Доброго дня и здоровья! — кивают нам вслед чиновник и его секретарь.

— Вам спасибо за проделанную работу — отвечаю я и протягиваю руку для рукопожатия сперва коллежскому асессору, а потом — и секретарю: — благодаря вам все прошло так быстро! Спасибо огромное! — лица обоих выражают недоумение, но руку коллежский асессор все же мне жмет.

— Вы уж извините, Владимир Григорьевич! — шепотом звучит его голос, когда он доверительно склоняется ко мне: — но мы тут не знали, что вы — брат Ледяной Княжны! Да еще и с Родовым Даром! Имперский охотник за головами! Кабы знали… вы уж не серчайте и княжне передайте чтобы не серчала. Мы ее тут очень любим!

— Любим! — как китайский болванчик кивает головой секретарь: — как есть обожаем нашу Снегурочку! — лицо асессора на секунду искривляет гримаса, ему не нравится фамильярность секретаря, но он сдерживает явное желание дать своему подчиненному хорошего тумака. В свою очередь я заверяю что никаких обид я не испытываю, и что восхищен работой Департамента в целом и их двоих лично, что все прошло очень быстро и что обязательно вернусь сюда, как только еще кому голову оторву. Меня в свою очередь заверили что всегда будут рады, что ожидают плодотворного сотрудничества, вот только в следующий раз убедительно просят голову с собой не приносить, потому как «охотник за головами» или там «награда за голову» — это метафоры, к реальной жизни отношения не имеющие и им теперь искать куда бы эту голову… утилизовать, а так как выходной день… пожалуйста не надо больше голов. Или рук и сердец. Любых частей тела. И целиком не надо. Запах… он впитывается.

На этой оптимистичной ноте я и закончил свое общение с чиновниками Департамента Внутренних Дел или по-старому — Разбойничьего Приказа. На выходе из кабинета я увидел стоящую у стенки Ирину, она привалилась к стене и сложила руки на груди, вызывающая поза для красивой девушки, хотя эта ее повязка на глазу придает ей такой… пиратский вид, каррамба…

— А где… — начал было я озираться в поисках своей заводной кузины, но Ирина мотнула головой.

— В автомобиль умчалась, там ждет, — сказала она, отлепляясь от стенки и вставая ровно: — чтобы ты знал — обычно в Департаменте Внутренних Дел так себя не ведут.

— Да я примерно понял…

— Нет, Владимир Григорьевич. Ты не понял. Твоя кузина — очень и очень влиятельная особа. Я… не знала, я в столице сто лет не была. Но… я обязана сказать.

— О чем?

— Владимир Григорьевич, пожалуйста — не вздумай поссориться с этой женщиной. Ни тебе, ни мне потом житья не будет.

— Да что ты преувеличиваешь — пожимаю плечами я: — видишь же, что все хорошо у нас.

— У вас все слишком хорошо, а от любви до ненависти один шаг. Я же вижу. Да все видят, не слепые же тут живут. Скажешь, по ней не видно, как она к тебе относится? — качает головой Ирина: — или я тебе Америку открыла?

— Ну… — вспоминаю как княжна висла на моей руке и прижималась в салоне автомобиля. Может все-таки теплые сестринские чувства? А что? Ну, да, немного… не по-родственному, так может сублимация чувств так выражается? Вон мамы своих детей прижимают, отцы дочерей, в конце концов есть, и платоническая любовь… как говаривал старина Фрейд — иногда банан это просто банан, доченька. И вообще, это может я такой испорченный, что везде намеки на секс вижу, а вот Ай Гуль у нас чистая и непорочная, она поди и не знает, что это значит — вот так к мужчине прижиматься… сколько ей лет? Двадцать? Общество тут не избалованное порнографией и свальным грехом, осуждение кругом и пуританство, вполне может что она и не знает про игры тучки и дождика, верно же?

— Но самое главное не в этом — продолжает она: — главное в том, что ты ей нравился раньше — до того, как память потерял. Она любит другого тебя. А ты сейчас — совсем другой человек. Для тебя жизнь началась с Родового Дара, а для нее ты с детства знаком, видела я такое. Выросли рядом, наверное, спас ее разок от собаки или из пруда вытащил… вот и сформировалась зависимость и влечение. Строгие запреты на инцест — спровоцировали внутренний протест и вот результат. Она сейчас на голову выше тебя и в социальном, и в магическом планах. Княжна. Девятый ранг магии — с ума сойти можно! Девятый. С восьмого в Академии профессорское звание присваивают. И все равно к тебе льнет. Не дай бог ты это чувство в грязь втопчешь — не будет у тебя врага страшней.

— Я все равно собирался ей обо всем рассказать — отвечаю я: — пока времени не было, ты же видела, как оно все…

— Ни в коем случае! Продолжай прикидываться. Нельзя дать ей понять, что ты — другой! Ты что, не понял? У нее чувства только к определенному человеку, к тому, кто с ней детство вместе провел! Как только ты скажешь, что ты — не этот человек — сразу все кончится. Тут же. На месте. Просто не торопись. Много не говори. Узнавай больше про то, как вы время вместе проводили, Пахома расспроси, он, наверное, знает. Слуг в особняке. И тогда есть шанс, что она никогда не узнает…

— Ира, — обращаюсь я к ней: — слушай, я очень не хотел оставлять тебя там, в овраге за озером, но это не значит, что ты тут мне распоряжения давать можешь. Это моя кузина и это мои с ней отношения. Не лезь туда, куда не просят. Если я захочу твоего совета — спрошу обязательно.

— Но…

— Тебе еще перед своими отвечать в СИБ, так что не утомляйся раньше времени. — закончив разговор я проследовал к лестнице вниз, размахивая кожаным саквояжем.

Обед в особняке у княжны Ай Гуль прошел выше всяких похвал, она много смеялась и шутила, рассказывала про общих знакомых и последние новости столицы. Стол тоже был накрыт царский, повар у княжны расстарался. Впрочем, Маша была слишком поражена бумагой о высочайшей амнистии и как только выдалась минутка — откланялась с этой бумагой в руке, не иначе пошла Валюше показать. Остальные мои оказывается уже пообедали. Сперва я не понял… а потом дошло. В особняке княжны равными по статусу посчитали только полковника Мещерскую, как моего непосредственного начальника, остальные же были приняты только как мои домашние. Слуги ли, наложницы ли — неважно. За одним столом с княжной им не сидеть. Кто такие сестры из рода Цин на фоне Ледяной Княжны? И это я про остальных не говорю. Решил с этим разобраться попозже, пока не до слома сословных барьеров и социальных стереотипов.

Как только Мещерская удалилась с бумагой об амнистии — Ай Гуль замолчала. Ее лицо стало задумчивым.

— А помнишь, Володя, как мы с тобой на крышу имения в детстве залезали? — сказала она, и улыбнулась печальной улыбкой: — оттуда так далеко было видно!

— Как раз об этом я и собирался с тобой поговорить, — вздохнул я: — понимаешь, в момент пробуждения Родового Дара — у меня случилась амнезия. Я все забыл.

— И… крышу? И то, что мы там творили?

— Да. И это тоже. Для меня вообще жизнь как будто началась в момент, когда я с Тварями сражался, а вокруг валькирии гибли.

— Это бывает — говорит Ай Гуль и улыбается: — не переживай. Обычно память возвращается через некоторое время.

— Я просто хочу быть честным с тобой. Ты мне очень нравишься и мне бы не хотелось тебя обманывать. Ведь для тебя я старый знакомый, а я… не помню этого. Мне жаль.

— Володя, Володя… — качает головой княжна Ай Гуль и улыбается грустной улыбкой: — да ты же ничуть не изменился. Все такой же добрый. Все такой же прямой и честный. Даже если стереть тебе всю память, ты останешься собой. Знаешь, сколько людей ко мне сватались? И какие! Если интересно — выйди на крыльцо, кликни любую столичную сплетницу и тебе такого понарассказывают… но… — она встает со своего места и подходит ко мне, становясь рядом и наклоняясь ко мне, так, что ее глаза оказываются близко… совсем близко…

— Какая жалость что мы с тобой брат и сестра, да? — говорит она и усмехается: — потому что я знаю тебя, Володенька. Твое желание спасти каждую заблудшую душу, достучаться до бога и вершить справедливый суд. У других есть деньги, есть власть и слава, есть что угодно, но у них нет твоей души. Я знала о том, что ты — потерял память.

— Знала? Но…

— Я специально встретила тебя на перроне. Я так боялась, что ты стал… другим. Но… едва я увидела твою улыбку, как поняла — ты все тот же. — она выпрямляется и поворачивается ко мне спиной.

— И… потому я могу понять. — продолжает она говорить в пространство: — могу понять. Не могу простить, но могу понять.

— … эээ? Возможно тут понадобится больше информации, — осторожно замечаю я. Потому что я ни черта не понимаю о чем она говорит.

— Мещерская. — бросает она слово, как будто камень в пруд кинула, только круги по темной воде: — Мария Сергеевна. Гвардии полковник. Красивая. Ладная. Сильная. Я… не ревную. Нам с тобой все равно не быть вместе по законам божеским и человеческим, но… это обязательно должна быть именно она?

— Ай Гуль…

— И даже если бы я не знала — я все равно сразу догадалась бы — раздается смешок, княжна по-прежнему стоит, повернувшись ко мне спиной: — знаешь почему? Потому что никто из знакомых никогда не зовет меня Ай Гуль. Терпеть не могу этого имени. Знаешь, как ты зовешь… звал меня раньше? Вспоминай, Володя…

— … Гуля? — вспоминаю напыщенного франта перед зданием Департамента, и он действительно не обратился к ней на «Ай Гуль».

— Близко. Гуля — это для знакомых. Впрочем… видимо и мы с тобой не то, чтобы близко знакомы. И знаешь что? — спина княжны вдруг затвердела, выпрямилась струной.

— Даже не догадываюсь… — произношу я, чувствуя, как у меня пересохло в глотке.

— Что это повод познакомиться поближе еще раз! — она вдруг поворачивается и снова сверкает белозубой улыбкой: — idée fantastique! Разве не так? — она улыбается и по-шутовски делает реверанс, но я вижу, что ее глаза — покраснели.

— Меня зовут Гуля, я твоя кузина и ты мне очень нравишься! — говорит она и ее голос перекатывается серебряными колокольчиками: — давай дружить?

— Меня зовут Володя и я… по всей видимости твой кузен, чему я сейчас не очень-то и рад — признаюсь я: — уж больно ты красивая.

— Дурак ты Володька — в руке у княжны появляется веер, и она шлепает им меня по голове: — как есть дурак. От близкородственных браков или уроды или монстры рождаются. Придержи своих коней. Особенно после того, как свою начальницу в постель затащил, бесстыдник!

— И не только — признаюсь я: — еще у меня две жены из Восточной Ся, одна, которая из СИБ и…

— Не бывает в Империи многоженства!

— А я сейчас подданый Восточной Ся! — извлекаю из-за пазухи золотую пайцзу и показываю своей кузине: — мне можно!

— Что⁈ — Ай Гуль быстро моргает ресницами и тут же — валится в ближайшее кресло и начинает хохотать: — ай да Володька, ай да сукин сын!

— Ну… да. — решаю не говорить ей про адюльтер с кицунэ. И так у меня репутация в глаза сестры не очень.

— Нашел-таки лазейку! — утирает слезы она и обмахивается веером: — нет, прав был батенька, когда тебя на Фронтир отправил… не могу дождаться, когда его лицо увижу… как он узнает про твои похождения! Нет, Володя, ничуть ты не изменился, что бы ты мне тут не говорил. Каким был, таким и остался… вот теперь и мне жаль, что мы брат и сестра… стала бы я у тебя женой… какой там по счету — четвертой? Но по значению — первой! Хорошо, может с Мещерской пришлось бы на дуэли сразиться, но этих твоих тощих плоскодонок из Восточной Ся — я бы мигом в бараний рог согнула.

— Они все-таки оружейницы, Мастера Парных Секир, наследственные маги — предупреждаю ее я, но она отмахивается.

— Я тебе честно скажу — говорит она: — из твоего гарема только эта мелкая в лисьей шапке может мне что-то сделать. Кто она?

— Да… так. Прислуга. — пожимаю плечами я.

— Прислуга… темнишь, братец. Темнишь. Знаешь, почему ты не изменился? Потому что я совершенно точно знаю, что ты, как врать начинаешь — взгляд в сторону отводишь и мизинцем на левой руке двигаешь! Да, да, как сейчас. — улыбается неугомонная княжна: — тебе от меня ничего не скрыть! Признавайся — новая жена⁈ И как это вообще — с такой кучей женщин? Володя, я же лопну, если об этом не расскажу! На следующем светском приеме… завтра у нас вечер с танцами и забавами у Разумовских, туда и пойдем! Вот у них всех лица вытянутся! Что у тебя Родовой Дар проснулся — уже неожиданно. Что ты у нас в охотники за головами подался — еще неожиданней. Что ты вместе с Мещерской и графом Муравьевым Прорыв закрыли — уже сенсация. Но… что у тебя гарем… это просто… Fabuleux! Incroyable! Magnifique! — она взмахивает руками и смеется: — невероятно! Все, Володя, на следующую неделю в столичных салонах только и разговорах будет что о «Уварове и его гареме!». Бедная Мещерская… вот ее имя-то потреплют…

— Это еще почему?

— Да потому, Володенька, что мезальянс. Сперва с твоей стороны был — а сейчас с ее. Она — полковник с Родовым Даром и каким полезным. У нее же contrôle du corps? И ты со своим Даром… что у тебя? Сила удара? Вдвоем вы сила, а по одному… впрочем подождем комиссии. Какой у тебя ранг Дара — определит ровня ты ей или нет. Хотя и род у них захудалый…

— Кстати, а кто такие Денисьевы? — спрашиваю я, вспомнив что именно рассказывала мне Маша.

— Денисьевы? Это который Герман Денисьев и брат его Патрокл? У них еще сестра, эта пучеглазая, Маргарита Денисьева. А, ты ж не помнишь… а помнил бы, так у тебя спрашивать пришлось бы. Ты же с ними в детстве играл… правда ссорились часто, но и мирились тоже. Марго замуж вышла за грека и уехала, а Патрокл вот уж лет пять как умер, с лошади слетел во время охоты пьяным, да не хватились его сразу, а как нашли — так закоченел уже, целители не вытащили. А Герман на службу пошел, только по гражданской линии… больше ничего не знаю. Последний раз его как раз на похоронах его брата и видела — пожимает она плечами: — вот так. Но ты от темы то не уходи, братец… как это ты умудрился на Мещерской жениться, а?

— Само как-то получилось… — пожимаю плечами я: — как-то вышло так.

— В чем-то я ей завидую — признается она, наклонив голову набок и разглядывая меня с тем любопытством, какое бывает у маленьких детей: — для того, чтобы амнистию высочайшую для ее сестры выбить — ты на такие подвиги пошел. Прямо рыцарский роман, ты у нас как Айвенго. А с другой стороны, у нее столько конкуренток в борьбе за звание первой жены! Хотя Мещерская твоих худосочных из Ся штук пять за раз может передавить… да и выдра одноглазая из СИБ ей на один зуб, а вот эта мелкая зараза… — она качает головой: — и где ты таких баб находишь?

— Само получается? — предполагаю я: — намерений таких у меня не было.

— Опять врешь, — направляет на меня свой указательный пальчик Ледяная Княжна и куратор ЕИВ школы балетных танцев, маг девятого ранга и по совместительству — моя кузина: — врать нехорошо. Особенно мне. Но ты — тренируйся, тебе еще с родными встречаться. У Разумовских на приеме маменька с папенькой будут… и половина родни с нашей стороны. Уверена, что с Уваровской тоже кто-то будет, а там сплетни разнесутся. Кстати, имей в виду, что столичные сплетники уже считают, что у нас с тобой адюльтер приключился, постарайся не разочаровывать этих шавок.

— Адюльтер? — я окидываю взглядом Ледяную Княжну и признаюсь сам себе что бросился бы в омут ее глаз без оглядки: — для меня честь быть частью такой сплетни! Готов делом подтвердить все самые пошлые слухи!

— Володя! — веер снова шлепает меня по плечу: — прекрати! Ничуть не меняешься! У тебя и так куча женщин, а что, если я в сравнении с ними проиграю? Ну уж нет, никаких адюльтеров! Я — единственная и неповторимая и не потерплю конкуренции!

— Все познается в сравнении, мон амур, — поддерживаю шуточный тон беседы и я: — как я пойму, что ты действительно самая единственная и неповторимая?

— Потому что я буду единственная девушка во всей Империи, которую ты в постель не затащишь! — веер касается моего носа, словно ставя точку в разговоре.

— Ну нет, тут ты не одинока. В Империи народу восемьдесят миллионов почти… из них половина женщины… отбрасываем женатых и старых… предположим десять миллионов женщин, с которыми у меня ничего не вышло. И с точки зрения математической ты будешь более оригинальна, если войдешь в небольшую, но элитную группу девушек, у которых получилось попасть в мою постель… их даже не больше десятка! В миллион раз более единственная!

— И как тебя Мария Сергеевна терпит? — закатывает глаза княжна, но я вижу, что она — улыбается.

— С трудом — признаюсь я: — сперва было трудновато, но потом мы притерлись. Она — очень сильная… я имею в виду характером. Справедливая. Смелая.

— Интересно. Качества, которые ты называешь… они мужские, — опирает подбородок на руку княжна Ай Гуль: — она сильная, смелая и справедливая. А я добавлю — твоя Мещерская — настоящая наседка. Из нее выйдет отличная мать для твоих детей. Жду не дождусь, когда смогу понянчить маленьких Уваровых! Особенно жду девочек. Парни из Уваровых все сплошь мужланы и кобели.

— Есть у меня смутное подозрение, что ты меня в виду имеешь, Твое Высочество.

— Только подозрение? — поднимает бровь она, и в этот момент дверь в гостиную открывается и бесшумно появляется один из крепких мужчин в хорошем костюме, не то Василий, не то Петр.

— Ваше Высочество — говорит он: — просили напомнить. В четыре часа у вас заседание комиссии.

— Спасибо — кивает она и пожимает плечами, повернувшись ко мне: — надо бежать, Володенька. Хорошо, что ты у меня остановился, вечером поговорим. А завтра, завтра мы с тобой такую сплетню по столице пустим! Я портного уже вызвала… и не делай такое лицо, знаю, как ты не любишь портных, но надо. Не пойдешь же ты к Разумовским в мундире! Все, я побежала! — она встает и делает шаг ко мне, целует в щеку, легко, словно птичка клюнула, шлепает веером по моей руке, которая тянется обнять ее за талию и, довольно улыбнувшись — исчезает за дверью.

Некоторое время я все еще сижу в кресле, приходя в себя. Велико очарование моей двоюродной сестрицы и действует как сладкий яд — сперва вдыхаешь немного и в горле першит, а потом забываешь, где ты и что делаешь. Особенные отношения связывают Уварова и Ай Гуль, непростые. Все тут намешано… это, наверное, и есть семья, когда и вместе быть не можешь и по отдельности тяжело. Непросто у Уварова тут, но когда он об этом задумывался?

Ладно, думаю я, надо проверить как там остальные устроились… особенно меня одна особа интересует, надеюсь дел натворить не успела… полдня без присмотра.

Глава 20

— Франция все еще точит зуб на Германию из-за Эльзаса и Лотарингии, реваншисты не сдадут свои позиции так просто, вот увидите, мда-с… Быть войне! Да уж, подгадил французам Наполеон Третий со своей кампанией… — рассуждает высокий пожилой мужчина в мундире бригадного генерала с какими-то колючими звездами на груди. Ордена?

— Ну не скажите, голубчик, не скажите. Это все началось с Гогенцоллерна в шестьдесят восьмом, после свержения Изабеллы Второй, популисты и народники начали голову по всей Европе поднимать! А ведь Изабелла, королева испанская на тот момент была Магистром Пламенной Магии! Вот с ее свержения все и началось! Именно тогда Бисмарк и Наполеон Третий впервые лбами столкнулись! Ведь кто такой этот Леопольд Гогенцоллерн? Марионетка в руках Кровавого Бисмарка и не более того… — неторопливо рассуждал полноватый господин, взмахивая в такт своим словам бокалом с шампанским: — столкновение Франции и Германии привело к франко-прусской войне, той самой за которую Бисмарк и получил звание Кровавого Канцлера… его багровые лезвия и Багряный Доспех внушали страх и трепет на поле боя!

— Полноте вам, Аввакум Лестерович, ну при чем тут Леопольд Гогенцоллерн и франко-прусская война! — закатывает глаза его собеседник: — мы же про пошлины на зерно говорим!

— Все есть взаимосвязано, и нету мелочей на свете — наставительно поднимает палец полноватый господин: — а Балканы вообще мягкое подбрюшье Европы! А турки? Турки? Думаете они с Австро-Венгрией дружат? Вот вы, голубчик… — он поворачивается ко мне и наклоняет голову: — Владимир Григорьевич, вы у нас новоиспеченный герой Восточного Фронтира и point culminant du programme сегодняшнего вечера, вы же турков не любите? Этих нехристей?

— Турки как турки — пожимаю я плечами, ставя на поднос пустой бокал: — лишь бы человек был хороший, Аввакум Лестерович.

— И то дело, нечего молодого человека стародавними баснями смущать — кивает его собеседник: — вы лучше скажите нам, Владимир Григорьевич, какой у вас ранг наследственной магии открылся?

— Про то мне еще пока неведомо — отвечаю я: — на завтра назначено заседание комиссии, меня нарочным вызвали к полигону Академии.

— А! Новый полигон, тот, что за городскими окраинами, ближе к песчаным карьерам — кивает мой собеседник: — а мы с Аввакумом Лестеровичем еще на старом сдавали, тот, что во дворе Академии, маленький…

— Теснота и неухоженность! — качает головой полноватый: — но благодаря вашей кузине новое поколение магов сдает проверку на ранг за городом. Уже пять разных полигонов есть и все за пределами столицы, вне зоны досягаемости жилых построек.

— Да-с… — мечтательно прищуривается высокий в мундире бригадного генерала: — эх… дала же жару Ледяная Княжна! Квартал два месяца восстанавливали. Я, тогда как раз в столице был, застал разбор завалов… О! Bonsoir princesse! А мы как раз о вашем un petit malentendu во время проверки ранга…

— Аввакум Лестерович, Петр Николаевич! — раскланивается со всеми Ай Гуль и подает руку, к которой джентльмены прикладываются по очереди: — боюсь мне придется похитить у вас этого кавалера, маменька с папенькой прибыли.

— Полина Иринчеевна прибыла! Bonnes nouvelles! — оживляется полноватый, а моя кузина хватает меня за рукав и тащит за собой, я едва успеваю поставить еще один пустой бокал на поднос.

— Пошли! Папенька тебя давно не видел! Но теперь у тебя Родовой Дар открылся, уж теперь он тебя признает! — шипит мне на ухо Ай Гуль и тащит за собой, словно у нее внутри маленький, но очень мощный моторчик.

— Я все забыл! — вполголоса отвечаю ей я: — как себя вести с ними?

— Почтительно! Больше слушай! На вопросы отвечай коротко! И попроси в конце моей руки и сердца!

— Чего⁈

— Пффхах! — она давится смехом и останавливается: — ну и лицо у тебя было, Володенька! Что, вся жизнь перед глазами пронеслась?

— Так это… то есть ты мне тут шутки шутить будешь⁈

— А то! Кто еще может над тобой шутки шутить? Ты у нас теперь Неуязвимый Отшельник, победитель Свежевателя и муж Тигрицы Страны Голода!

— А ты откуда знаешь? — удивляюсь я, следуя за твердой рукой княжны.

— Я с твоими плоскодонками из Ся вчера весь вечер проговорила! — улыбается она: — должна же я знать какие у тебя предпочтения в постели! А ты с ними оказывается еще и не… слушай, если какие проблемы с амурными делами — ты мне скажи, не скрывай, я лучших специалистов в столице найду! Вылечим!

— Гулька! Ты!

— О! Начинаешь вспоминать, а?

— Паразитка!

— Нее, так ты меня еще не называл… все, пошли, Герой Фронтира. У тебя впереди самая страшная битва. Да не трясись ты так, это ж семья. Сто лет тебя не видели. Пошли, пошли… — она тянет меня за рукав и мы — идем.

— Вот! — радостно выдыхает она, останавливаясь и буквально втаскивая меня за собой к столу, за которым чинно сидят и общаются между собой мужчины и женщины из высшего света: — папенька! Я Володю привела!

— О? — один из мужчин поворачивается ко мне, за ним все остальные. У того, который повернулся — лицо римского императора с серебряной монеты или мраморной статуи — волевой подбородок, прямой нос, глубокие и выразительные глаза. Вокруг глаз — паутина морщинок, которые становятся видны, когда он щурится, вот как сейчас.

— Володя! — говорит он и встает из-за стола: — а ну-ка иди сюда, я на тебя погляжу! Еще больше стал, я гляжу. В плечах раздался и если то, что мне тут про тебя Гуля рассказывает хоть на четверть правда, то настоящим героем стал. — он обнимает меня, отступает на шаг и еще раз осматривает с головы до ног: — Хорош! Хоть сейчас женить можно!

— Володя! — раздается второй голос. Женский. Пожилая женщина с ярким макияжем на сухой коже и четкими чертами лица — машет мне рукой, подзывая к себе: — а иди сюда, племянничек, почему тетушку не приветствуешь, а ну — целуй! — и подставляет свою щеку. Я — целую и бормочу невнятное оправдание.

— Полина! Да оставь ты парня в покое, не видишь, он еще в себя не пришел. Пять лет на Восточном Фронтире, как не одичал то еще! — говорит мужчина. Тем временем я припоминаю все, что успел выспросить у Пахома про свою семью. Итак, мужчина с волевым подбородком и паутиной морщинок возле глаз — Борислав Светозарович Зубов, отец Ай Гуль. Женщина с впалыми, сухими щеками — его жена, Полина Иринчеевна. Борислав Светозарович — брат моей мамы, которая в девичестве тоже Зубова была, но вышла за моего папу, Григория Константиновича Уварова. Так что я — их племянник, а росли мы с Ай Гуль вместе — то есть на лето нас всех в родовое имение Зубовых привозили, там мы каждое лето и проводили… откуда такая тесная связь. Но… это не все. У моей мамы два брата и две сестры. Борислав — старший. Потом — моя мама. После нее — еще один брат, Богдан. Потом — две младшие сестры, Светлана и Синтия. И… все они женились или вышли замуж. У Богдана Светозаровича жена — Людмила Руслановна, от брака — двое детей, мальчик и девочка… то есть мои двоюродные. Забыл имена. У самого Борислава от брака с Полиной Иринчеевной — тоже двое детей, Ай Гуль и Анна, но есть двое детей Полины Иринчеевны от предыдущего брака, старшая — Тамара Александровна и младший — Дормидонт. В отличие от старшей сестры он отчество поменял. Направил официальное прошение в Департамент Гражданских Состояний и отчество поменял и фамилию, полностью стал Дормидонт Бориславович Зубов. Поговаривают что из-за наследства… но кто ж его знает. Если коротко, то у моей мамы — два брата и две сестры и у всех у них есть мужья и дети. Уже ого. То есть в ближайшей родне со стороны матери у меня человек шестнадцать. Нет, стоп, у меня же еще племянники есть — дети сестер и братьев моей мамы тоже постарались на ниве размножения…

И это только с материнской стороны. Ай Гуль про папиных родственников мало что сказать могла, все-таки у нее другая сторона, сторона Полины Иринчеевны, но заметила что Уваровы — тоже довольно многочисленный род, хотя и с несколько спорной репутацией.

— Ну, садись, садись. — приглашает меня Борислав Светозарович: — расскажи нам что ты там за дела натворил на Восточном Фронтире, что мне аж письмо от губернатора пришло с просьбой. Неужели и там накуролесил?

— Папенька! — встревает Ай Гуль, нервно обмахиваясь веером: — Володя Прорыв закрывал! Вместе с Муравьевым!

— А. Николай Николаевич. Помню, как же. Замечательный стратег. Умнейший человек, но немного авантюрист. — кивает Борислав Светозарович и поворачивается к своей жене: — дорогая, помнишь Николая Николаевича?

— У Николеньки и Августины сын Академию с золотой медалью и грамотой от августейщего лица закончил, как же помню. Золотая медаль, седьмой ранг магии, сейчас заместителем министра работает, женился на такой справной девчушке из хорошего рода. Такая, скромная и тихая, никаких скандалов вокруг нее… а между прочим — восьмой ранг! И детишки у них уже пошли… старшего уже в гимназию с магическим уклоном отдали… — замечает Полина Иринчеевна: — такая хорошая семья! Правда дочурку у Муравьевых жалко, такая трагедия…

— Совсем народники распоясались — хмурится мой дядя: — это все от того, что распустили их! Вот убрали пытки да казни на площади из Уложения, так сразу всякая шваль начала голову поднимать. Но довольно об этом, дорогая, не надо вечер портить.

— Все же — продолжает Полина Иринчеевна, не обратив внимания на слова своего мужа: — все же посмотри какая хорошая семья, Гулечка. Восьмой ранг у девочки, а такая тихая и уже двое детишек. И скандалов никаких, а то ты как покатаешься с Назаровыми на этой мотоколяске, да еще и одетая так скандально! У отца сердце каждый раз останавливается, как ему утренние газеты приносят, а там твой портрет опять на весь лист!

— Маменька! И было-то один раз! И вовсе не скандальное платье! Так мотоциклисты в Европе одеваются, это удобно! Как на мотоколяске в платье кататься, вмиг все замараешь и забрызгаешь, а если еще через руль перелетишь…

— Mon Dieu! Ты слышал это, дорогой! Она еще и через руль перелетает! Enfant terrible! — всплескивает руками Полина Иринчеевна: — совсем себя не бережет! Кто тебя замуж после такого возьмет?

— Больно нужно мне замуж, — мотает головой Ай Гуль: — маменька, сейчас конец девятнадцатого века, мы не в средневековье живем!

— Гулечка, ну что ты такое говоришь? — укоризненно смотрит на нее мой дядя: — во все времена женщины рожали детей и выходили замуж. Такова судьба, предначертанная для всех женщин. И потом, если бы твоя мама вела себя так же — у нас не было бы такой замечательной дочки. Ты сразу не отрицай, ты подумай. Вон, недавно у нас твоей руки просил сам граф Александрович, который Владимир Миронович, молодой, перспективный, уже орден имеет и по военной службе далеко продвинулся. Опять-таки, богатый род, да и сам он неплох.

— Владимир Миронович? — морщит носик Ай Гуль: — это который ни рыба ни мясо? Да ну его! Он же скучный как монах в постный день и пахнет от него не то ладаном, не то нафталином. Видимо, чтобы моль его не поела.

— Гуля, ну что ты такое говоришь. Тише, ради бога! Мы же на людях! — машет на нее рукой Полина Иринчеевна: — тише! Нормальный молодой человек! Нам еще брата твоего женить, теперь мы у Володи вместо покойной сестренки и ее мужа непутевого!

— Полина… — морщится Борислав Светозарович: — пожалуйста…

— А я скажу. Кабы не твой зять непутный, так, наверное, еще живы были бы… да что толку жалеть теперь. Царство небесное сестренке нашей. Но она была бы рада тебя, Володя, женить и внуков увидеть. — качает головой моя тетя.

— Ну да. — соглашается с ней и Борислав Светозарович: — теперь, когда Родовой Дар открылся — ты у нас завидный жених будешь. Когда у тебя проверка на ранг? Завтра? Ну вот, если даже первые три ранга, то и в этом случае найдем тебе невесту, я позавчера с Андреем Георгиевичем разговаривал, у них с Антониной Васильевной как раз дочка на выданье подросла. И наследственная магия у нее год уже как открылась, вся в отца…

— Софья Андреевна — дочка у них? — кивает Полина Иринчеевна и складывает свой веер, поджимая губы: — ну не знаю. Волконские, конечно, род знатный, но ведь поговаривают что разорились они, Андрей Георгиевич в карты на деньги поиграть большой охотник.

— Да слухи это все. Встречался я с ним на охоте, в его поместье… все у них хорошо, а род хороший, да и ранг у девочки уже шестой.

— Сонька Волконская? Бледная немочь такая с печальными глазками? — фыркает Ай Гуль: — уже шестой ранг? Ну надо же… взяла себя в руки, перестала трястись, всегда трусихой была… но не об этом речь! Мама, папа, я такое расскажу! Володя там на Фронтире — не только Прорыв закрыл! Он его практически в одного закрыл! И с чжурчжэнями бился! И хедхантингом занимался! Исполнил высочайший указ по устранению угрозы интересам Империи, а также жизням подданых! С Императорской амнистией и наградой! Вчера с ним ходили в Департамент награду получать.

— Неужели? — поднимает бровь Борислав Святозарович: — это серьезный шаг. Устранение угрозы такого уровня, чтобы за нее амнистию давали… это… а ну, расскажи. Кого ты там устранил?

— Свежевателя. Который вдоль КВЖД хозяйничал, в лесу. — помня о наставлениях Ай Гуль я краток и немногословен. Стараюсь не попасть в неловкую ситуацию, не знаю пока как себя вести. Вроде бы и дядя у меня нормальный и тетя тоже, обычные люди, никакого отношения как к бедному родственнику, пятой воде на киселе или Золушки. Нет, относятся с участием, да, волнуются за свою дочь, ну так будь у меня в дочерях такая кулема как Ай Гуль — я б тоже волновался. Как говорят в Сибири — кулема и шумела́. Не глагол «шумела», а существительное, ударение на «а». Шумела́. Вот она такая — яркая и непосредственная, представляю как от нее голова у тети болит.

— Свежевателя? Ну и имена у некоторых. Это человек был или тварь? — интересуется дядя: — а то развелось в последнее время тварей с Той Стороны… в Тверской губернии волколаки да оборотни у Никанора Андреича стадо коров передушили, он на загонную охоту приглашал…

— Эээ… — задумываюсь я. Действительно, а кто такая кицунэ, лисица-оборотень? Уж человеком ее никак не назвать.

— Значит тварь, — кивает дядя: — если сомневаешься, значит с Той Стороны. Что же… похвально. А ну, выкладывай, как все было? Нам с Полиной Иринчеевной крайне интересно что такого мой племянник натворил, чтобы высочайший указ исполнить?

— Там так интересно! — перебивает меня Ай Гуль: — эта тварь снимала с людей кожу! Представляете! Заживо! Столько людей погибло, а потом Володя вмешался и…

— Совсем как в тот раз, когда ты кикимору в болотах под Новгородом уничтожила. — говорит тетя: — или вот награду тебе за закрытие Прорыва под Бармянцево выдали — тоже с амнистией же? В таких случая всегда амнистия полагается… но я рада что даже Володя стал пользу приносить. Не зря тебя дядя на Фронтир отправил — обращается она ко мне: — человеком там стал. Спасибо надо дяде сказать.

— Маменька! — всплескивает руками Ай Гуль: — ну я же просила!

— Что маменька? Маменька старая и правду говорит. Этого оболтуса не направили бы на границу с Хань — он бы тут продолжал куролесить! И ты тоже — вместе с ним. Вас по отдельности держать надо, вы на друг друга дурно влияете… то в детстве по курятникам да сеновалам вместе лазали, едва дом не спалили. С крестьянскими детьми играли, а ну увидел бы кто? Нет, вас надо женить. Его женить, а тебя замуж выдать, чтобы успокоились наконец. Детишек нарожали.

— Маменька! В самом деле! Володя с Фронтира приехал, пять лет не был в столице, а вы опять за свое! — всплескивает руками Ай Гуль: — у него Дар открылся, я его пять лет не видела!

— И вообще, это неприлично, что он в твоем особняке живет… — ворчит Полина Иринчеевна: — что люди могут подумать? Володя, переезжай к нам, в поместье, а мы тебя разу после проверки на ранг — с Софочкой познакомим. Замечательная девочка на выданье и…

— А Володя уже женат! Вот! — выдает бомбу Ай Гуль и торжествующе смотрит на свою мать. Полина Иринчеевна аж на вздохе замерла и глазами заморгала часто-часто.

— И даже не один раз! У него… дай посчитаю… — Ай Гуль поднимает глаза к потолку и начинает загибать пальцы: — госпожа полковник Мещерская, это первая жена, потом — две плоскодонки из Восточной Ся, а еще эта одноглазая из имперской безопасности… и это если мелкую лисицу не считать. Итого — пять! Или четыре, я с мелкой еще не определилась… но она к нему вечером сегодня приходила. И ночевать оставалась, так что скорее всего пять.

— Гуля!

— А что Гуля — у меня глаза есть!

— Как — женат⁈ Володя? — ко мне поворачивается Полина Иринчеевна и я невольно сглатываю слюну, готовясь к испытаниям. Чувство такое, словно ко мне повернулась не худенькая пожилая женщина, а главный калибр линейного корабля и я заглянул внутрь его стволов, увидев где-то очень далеко — взблеск на медной оболочке снаряда, загнанного в казенник.

— Как есть женат, — признаюсь я. Лучше ужасный конец чем ужас без конца, а у меня и выбора нет. Женат — женат. Куда деваться. Сперва как честный человек должен был жениться на Мещерской… да и барышня Лан мне выбора не оставила, взятый с бою трофей… а потом — прикапывать Ирину Васильевну в овраге тоже как-то не с руки было. Теперь — барышня Лин, которая от сестры ни на шаг, да и принц Чжи благословение выдал, дескать одним комплектом две эти оружейные мастерицы идут, вот тебе. А то некоплект получается, непорядок. Вот так я и вляпался во всю эту ситуацию… конечно и сам усугубил, приняв пайцзу от принца Чжи и став «доверенным уполномоченным», но искренне считаю, что не виноват. Жизнь, она такая. Непредсказуемая.

— Это было предсказуемо, — ухмыляется Борислав Светозарович: — чтобы Уваровская кровь да себе девушку на Фронтире не нашел? Удивительно что всего пятерых…

— Борислав! Что ты такое говоришь! — хватается за сердце Полина Иринчеевна: — так он просто во грехе с этими бедными девицами живет и все! Боже, какой стыд!

— Да не живет он во грехе! У него пайцза есть! Он у нас теперь подданый Восточной Ся и чрезвычайный уполномоченный посол. А значит по их обычаям в брак вступает. — вовсю веселится Ай Гуль: — может хоть сто жен иметь!

— Варварские обычаи недоразвитых и нецивилизованных стран — еще не повод себя неприлично вести! — отрезает тетя: — если он пайзу от людоедов Гвинеи возьмет, так что — будет младенцев на завтрак есть? Не оправдание!

— Нету у людоедов пайцзы — встреваю я, пытаясь выровнять разговор.

— О! А была бы — так ты бы и рад стараться! Нет, это неприлично, непристойно и просто недопустимо! Володя, ты немедленно переезжаешь к нам! Я уж прослежу, чтобы у тебя не было неположенных отношений, пока ты в столице! — тетя раздраженно хлопает себя по руке сложенным веером: — слышишь?

— Маменька! — закатывает глаза Ай Гуль.

— В самом деле, Полина, он уже взрослый, если парень говорит, что в состоянии справится с пятью женами, значит в состоянии. К тому же у него ранг только завтра определится… боевой офицер, награды вон есть… будут. Прорыв закрыл — это уже орден, а он еще и высочайший указ исполнил. Да и пайцзу просто так не дают… значит заслужил. — мягко выговаривает своей жене мой дядя и Полина Иринчеевна — демонстративно складывает руки на груди и отворачивается.

— Ты приводи свою… своих жен к нам в гости — поворачивается ко мне Борислав Светозарович: — познакомь хоть. На свадьбу не позвал, понимаю, что далеко ехать было бы, но родне своих жен представить нужно. А то скоро внуки у тебя пойдут, а мы не знакомы. Полина! Слышишь? Внуки скоро пойдут!

— Внуки — это хорошо… — ворчит тетя, не поворачиваясь к нам: — внуки… надо бы подарки им приготовить. И одежду. Няньки хоть есть? Ай, молчи, Володя, ты же как все мужики — сперва делаешь, а потом думаешь. Я сама нянек найду. И одежку для новорожденных скажу, чтоб пошили… сколько говоришь у тебя жен?

— Пятеро — за меня отвечает Ай Гуль и весело сверкает глазами: — но он еще может взять!

— Пятеро. Ну так приводи всех в гости, а то, как будто и не родня — заключает тетя, все же повернувшись к нам: — говорить хоть по-нашему умеют? И чему обучены? Мещерская, полковник, ты ее не знаешь, дорогой? Ай, ничего не помнишь, как всегда. Приводи, если не всех сразу, то по очереди, мне на них глянуть надо, кому попадя мы тебя отдаем, или в надежные руки… да и с Софочкой Волконской познакомим…

— Маменька!

— Ты же сама сказала — хоть сто жен взять может. А у Андрея Георгиевича дочка на выданье…

Глава 21

— У меня голова закружилась — признаюсь я своей кузине, которая стоит рядом и радостно машет вслед удаляющимся родителям. Борислав Светозарович и его супруга не задержались надолго, сослались на недомогание и головную боль. Полина Иринчеевна взяла с меня слово, что я обязательно навещу их в поместье, что приведу с собой своих жен или жену, ведь «не чужие люди, Володя, как так можно!».

— Вечер только начался, Володя. — отвечает мне Ай Гуль и берет меня под руку: — у папеньки всегда от шумных встреч голова болит. Но все прошло хорошо.

— Ты думаешь?

— А то. Маменька пригласила тебя и твоих «непутных девок» в гости. Это потому, что она у нас — matrone matrimoniale, вот. Я сама это слово придумала!

— Матримониальная матрона?

— C’est exact! Именно! Всех она поженить хочет и детишек чтобы завели. Но про амурные дела и слушать не желает, такое уж у них поколение. — пожимает плечами она: — впрочем…

— Гулечка! Mon Dieu! Какая неожиданность! — раздается голос рядом и к нам присоединяется троица девушек в бальных платьях — все эти обнаженные плечи и сверкающие бриллианты в серьгах и колье, высокие прически и трепещущие веера. Словно в клетку с райскими птичками попал. Та, что подала голос — выше остальных, широкие плечи, уверенные движения, чем-то напоминает мне полковника Мещерскую. С ней рядом — девушки пониже, стоят по обе стороны от нее, напоминая почетный караул.

— Танечка! — Ай Гуль обозначает поцелуй в щеку, который на самом деле щеки не достигает — раз, в одну сторону и два — в другую. Такой ритуал приветствия у молоденьких райских птичек. Клюнула в сторону, клюнула в другую. С остальными двумя девушками ритуал совершается в строгом соответствии с правилами — тоже в щечку два раза и тоже не касаясь друг друга.

— Володя! Ты же помнишь Танечку? Кропоткину? А это ее сестра, Валерия и…

— Подруга сестры — подсказывает Татьяна: — Наталья Киреева. Они вместе в Академии Святого Георгия обучаются. Уже четвертый курс!

— Для меня большая честь познакомится с вами лично, Ай Гуль Бориславовна. — приседает в книксене третья девушка. У нее слегка курносый нос и веснушки. Веснушки попытались замаскировать с помощью макияжа, но все равно видно. Глаза — зеленоватые, в ушах — небольшие серьги в виде парусных корабликов из золота.

— Взаимно — отмахивается кузина: — давайте я надлежащим образом представлю Владимира Григорьевича. Мой старший брат. Двоюродный. Недавно совсем вернулся с Восточного Фронтира, где совершил множество подвигов, Прорыв закрывал лично. Открылся Родовой Дар, и завтра у него проверка на ранг состоится.

— Как интересно! — округляются глаза у девушки с широкими плечами: — Володя! У тебя Родовой Дар открылся во время сражения? Совсем как в сказках и романах! А ты помнишь, как мы с тобой в детстве играли? Гулечка тогда еще совсем маленькая была, а вот мы с тобой…

— Ой, ты была такой стервой, — закатывает глаза Ай Гуль: — если бы мы не стали с тобой подругами, я бы тебя убила.

— А ты как всегда грозная снаружи и мягонькая внутри, Ледяная Княжна, — улыбается в ответ Татьяна Кропоткина и взмахивает веером: — потому я и жива до сих пор. Но хватит шутить, мне очень интересно как Володя стал героем Фронтира, все только об этом и говорят. И еще о Лере Лапиной… но это уж больно грустно.

— Лапина. — брови у кузины сходятся на переносице: — oh, merde… надеюсь этих уродов найдут и накажут по заслугам.

— Говорят столичное бюро сыска занимается. И Пинкертонов привлекли. — встревает в разговор Вероника и краснеет: — уж теперь-то найдут.

— И что мешало им Пинкертонов привлечь раньше? Этот террор продолжается и продолжается, люди своих детей из дома выпускать боятся! — хмурится кузина и раздраженно хлопает сложенным веером себя по ладони: — с самого начала было ясно, что это не просто так. Что это — спланированная акция! Народники совсем обнаглели.

— Нельзя обвинять всех народников — краснеет еще больше Вероника: — они просто хотят жить, как и все. Не их вина, что они простолюдины и не владеют магией. Нам просто надо быть более терпимыми к нуждам обычных людей. Papá говорит, что большая сила — большая ответственность.

— Ой не туда твоя жалость направлена, Вероника. Не туда, — хмурится кузина: — дай им волю, они нас всех на фонарях развесят, а с тобой еще хуже поступят. Они просто нам завидуют, вот и все. Неужели мы мало для них делаем? Если бы не благородные рода, которые животом своим рискуя закрывают Прорывы адских тварей, если бы не хедхантеры государевы — не было бы уже ни пашен, ни рек без отравы. Мы их спасаем от мучительной смерти каждый день и что в ответ? Детей наших убивать? Потому что они сдачи дать не могут?

— Н-но это ведь отдельные отщепенцы так делают. Нельзя о движении судить по отдельным индивидам… — робко пищит Вероника в ответ и прячется за своей старшей сестрой.

— Тань, вот откуда у тебя в семье такие взгляды народовольческие? — задает вопрос Ай Гуль и поводит обнаженными плечами: — все они одним миром мазаны. Что одни, что другие.

— Ой, да хватит о грустном. Сегодня такой чудный вечер. Давайте лучше спросим у Володи — это правда, что он в одиночку отряд диких варваров победил? — переводит разговор Татьяна: — très épicé! Володя, расскажите нам все!

— Неправда — отрицаю я: — никакие не дикари и варвары, а чжурчжэни. Довольно интересный народ, у них обычаи и традиции свои, своя культура. Пусть многие и говорят, что они все из Хань позаимствовали, но это не так. И не победил я их. Если бы не генерал Троицкий и полковник Мещерская, то туго бы мне пришлось.

— Генерал Троицкий? Jenesaispas ça… впрочем ладно. А это правда, что варвары прозвали тебя «Ermite invulnérable»? — наклоняет голову Татьяна: — а то у нас по гостиной слухи ходят…

— И что у вас три жены! — выпаливает Вероника и снова прячется за сестрой.

— Je suis désolé, — закатывает глаза Татьяна, изображая вселенскую усталость: — моя младшая сестра совершенно не умеет вести себя в обществе… Вероника, есть вопросы, которые неприлично задавать в лоб. Сколько жен у Володи и как они ему достались — это его личное дело. Хотя… поговаривают что по обычаям варварских стран…

— Меня порой поражает, насколько светская болтовня в салонах далека от реальности — вздыхает Ай Гуль: — половина того, что говорят — неправда. Остальная половина — ложь. Вот и в этом случае вы, мои дорогие девочки, идете не по тому следу. А ты, Танечка, как первая сплетница столицы уж могла бы замаскировать свои попытки и получше. L’information gouverne le monde, информация правит миром.

— На самом деле — начинаю было я, но Ай Гуль перебивает меня, вцепив свои ноготки мне в руку.

— На самом деле у Володи — пять жен! — выдает она и наслаждается произведенным эффектом. Троица замерла, раскрыв рты. И только старшая, Татьяна — прикрыла свой рот веером.

— Пять жен⁈ — несмотря на то, что ее рот был прикрыт, до конца скрыть свои эмоции ей не удалось — у нее дергалась бровь.

— И еще наложницы там… молоденькие такие. Не знаю, еще пять. Или шесть. Не считала. Я искренне полагаю, что это не мое дело — наложниц у брата считать. Да я думаю он и сам не знает, — как будто ни в чем ни бывало продолжает Ай Гуль: — при этом в женах у него бывшие подружки принца Чжи, будущего правителя Восточной Ся. Взяты в бою, представляете? Мастера наследственной магии оружия, владеют парными секирами, умеют летать на них и превращаться в дракона!

— Серьезно? Нет, Гуля, скажи, что ты пошутила… ты же шутишь, да? — моргает Татьяна: — это же шутка?

— А во время Прорыва Володя столкнулся с самой Владычицей Ада, госпожой Лилит и совершил с ней адюльтер! — подняла палец вверх моя кузина: — и увидев это — демоны затрепетали и бежали прочь!

— Ой, все. — приходит в себя Татьяна и складывает свой веер: — вот до этого момента было правдоподобно. Я уже почти поверила.

— Правда-правда. — кивает головой моя кузина: — а потом…

— Ой все, — повторяет Татьяна: — не хочешь говорить и не надо. Мы с девочками пошли за шампанским и танцевать. Володя — обязательно надо встретиться еще, вспомнить былое… — и троица удаляется, сделав книксены и прочие обязательные процедуры для расставания. Я смотрю им вслед. Понимаю, что именно сейчас произошло. Ай Гуль специально пережимает нарратив истории, так, чтобы не было ни прямого подтверждения, ни опровержения. Такой вот метод, наоборот, дает пищу для умов и раздувает сплетни до небес. Вот пришел ты и спросил прямо — три жены? Тебе ответили — да или нет. В любом случае — конец слухам, есть ответ из первоисточника. Но если вот так вот — самые дикие предположения выдвинуть, да в конце еще и показать, что шутишь… вроде и неправды не сказали, но и намекнули на невероятное. Чему верить? А распространяются всегда самые нелепые слухи. Так что сейчас моя кузина Ай Гуль, так или иначе внесла свой вклад в легенду о Уварове.

— Ничего у вас с ней не было — сообщает мне она, провожая взглядом троицу: — эта Татьяна — записная сплетница и посетительница всех салонов и вечеров. А в детстве вы всего пару раз пересекались и то, не самым приятным образом. Наташу Кирееву жалко, нашла с кем связаться. Давай я тебя лучше отведу к мужчинам, там тебе интересней будет. Сейчас… ага, вон там стоит кружок наших педантов и ботаников, сейчас… — она тянет меня за руку.

— Господа! — врывается в степенное обсуждение каких-то «картузных зарядов» и «дредноутов» моя кузина, сияя ослепительной улыбкой: — прошу любить и жаловать! Мой кузен с Фронтира вернулся! Ну, все, я тебя тут оставлю, Володя, пойду поговорю кое с кем… — и она исчезает, на ходу подхватив бокал шампанского с подноса. Я остаюсь наедине с четырьмя молодыми людьми, двое из которых в смокингах, а один — в мундире корнета от кавалерии, еще один — в каком-то странном кителе… студент? Ах, нет, на рукаве вензель Морского Кадетского Корпуса.

— Ледяная Княжна пролетела… — вздыхает один из молодых людей, тот, что в больших, круглых очках на пол-лица: — вот-с, господа, извольте наблюдать, какова красота. А в то же время в ее хрупких пальчиках — сила, способная на дно не один дредноут отправить.

— Право вам, Борис Сергеевич, при всем моем восхищении Снегурочкой, — против дредноута это вы загнули, — качает головой второй, с гривой длинных волос до плеч: — может парочку ранних броненосцев, вроде Ройял Соверен, но уж дредноут… а как же принцип разделения и герметизации отсеков для повышения плавучести? Да и экипаж у дредноута как минимум пятьсот человек, а то и шестьсот! Если рассматривать ее как боевую единицу и провести артиллерийскую дуэль, скажем с десяти морских миль, то у Снегурочки и шансов нет.

— Это если вы артиллерийскую дуэль рассматриваете. А если диверсия? Вот, скажем попала она на борт вашего… скажем «Лорда Нельсона» и что? Все? Паровые машины выведены из строя, Лед в трюме, лопнувшие стальные рангоуты… я уже не говорю о потрясающей эффективности Ледяной Княжны против живой силы…

— Диверсия⁈ Как это вы себе представляете Борис Сергеевич⁈ Что Ледяная Княжна перемажет лицо сажей, оденется в черное и под покровом ночи на шлюпке⁈

— Бога ради простите этих охламонов, — поворачивается ко мне молодой человек в мундире корнета от кавалерии: — они никак не могут прекратить спорить. Меня зовут Игорь, этих двоих — Андрей и Борис. Этот, что с мрачным лицом — Роман. Вы, насколько я знаю — кузен Ай Гуль, Владимир, верно?

— Совершенно верно. Приятно познакомиться. — пожимаю я его руку. Рукопожатие крепкое, твердое.

— И, господа! — повышает голос Игорь: — пожалуйста прекратите говорить о Ай Гуль в таких тонах. Она — прекрасная девушка, гордость Имперской Академии и сестра Владимира, а не боевая единица. В конце концов поединок дредноута и молодой девушки — вещь невозможная.

— А я вот что вам скажу, — не обращает на него внимания один из спорщиков: — дредноуты просто так в море не выходят! На борту обязательно маги будут, в том числе и высочайших категорий и рангов! В конце концов это будет противостояние магическое а не технологическое! На сем извольте спор закончить и мою правоту признать!

— A la guerre comme à la guerre, Андрей Викторович! На войне будут применены все средства — и магия и аэропланы, и пулеметы, и эти новомодные удушающие газы, все пойдет в ход! И даже в этих условиях маги способны сказать решающее слово на поле битвы!

— Боже мой! — собеседник нервно дергает бровью: — магия вся эта ваша чего стоит против удара артиллерией? Против восьмидюймовых, казнозарядных орудий с нарезкой ствола? Против хлорного газа? Крупнокалиберных пулеметов? Дирижаблей и аэропланов с бомбами? Это же история противостояния степи и цивилизации! С момента как подготовка воина превратилась в муштру солдата — степь проиграла. Дело не в том, что маги могут и летать и щиты ставить и даже взвод солдат в ближнем бою разметать. Дело в том, что маги — товар штучный, раз-два и обчелся. И потеря каждого — невосполнима. А вот солдат с винтовками и газовыми масками можно из простолюдинов миллионами наклепать! Сколько солдат в общевойсковом бою сможет положить один маг? Десяток? Сотню? Даже если тысячу — он все равно проиграет. Сейчас настало время технологий, господа! Вы знаете, как в Северноамериканских штатах закрывают Прорывы? Просто забрасывают магическими боеприпасами с дирижабля, а потом спускают над местом Прорыва мага в закрытой бронированной капсуле, который и производит ритуал закрытия, разбивая камень. Никаких лишних жертв, никакой суеты и потерь! Вот куда мы идем, век прогресса и развития человечества!

— Вы спросили, сколько солдат может положить один маг на поле боя? — прищуривается молодой человек с мрачным лицом в форме Морского Кадетского Корпуса: — сколько? Да столько угодно! Не стоит недооценивать силу духа потомственного воина, мага по крови! Один настоящий маг стоит всех ваших погремушек на поле боя!

— Да что сможет сделать маг против выстрела из… даже не из пушки, а из хорошей винтовки? Ничего! Только если он специализируется на щитах и защите, но даже так — долго ему не выдержать. Опыт последних войн показывает, что маги на поле боя мрут как мухи, первыми и гибнут.

— Это потому, что они в бой идут первые! — не сдается Роман: — и гибнут, потому что вступают в бой с такими же как они. Времена рыцарства не прошли! Пехота остается просто пушечным мясом, безмозглым ополчением с палками в руках, поле боя принадлежит магам! Маг может противостоять технологиям, какими бы они ни были! Хотите пари? Выйдем на улицу и проверим, мой Родовой Дар — не защита, но я в состоянии отразить выстрел.

— Как? — вздыхает его оппонент: — как? Вы, господин фон Унгерн-Штернберг, владеете кинетическим усилением разреза, у вас атакующая магия. Если вы атаковать не будете, то пуля вас просто пробьет насквозь. А мне потом перед хозяйкой приема извиняться за испорченный вечер.

— Уж не извольте беспокоится, это мое дело, — бледнеет и вздергивает голову кадет: — а ежели меня убьет, так вам какая печаль? Забьемся на сто рублей, вот и печали не будет.

— Роман Теодорович, ну что вы, право, какое пари? Это же безрассудство… — пытается увещевать его Игорь, но тот только стряхивает его руку и выпрямляется, глядя сопернику прямо в глаза.

— Так что? Изволите труса праздновать, Андрей Викторович? — произносит он, раздувая ноздри.

— Вот так, значит? Что же, извольте! Завтра в полдень на полигоне Академии за городом. Ставлю двести рублей на то, что прострелю вам плечо! От вас же принимаю только извинения!

— Извольте! Господа, будьте свидетелями нашего спора! — оглядывает нас всех Роман: — завтра в полдень на полигоне Академии. Прошу всех присутствующих быть.

— К сожалению не смогу присутствовать, у меня завтра проверка на ранг Имперской комиссией — сообщаю я. Роман смотрит на меня.

— Завтра? Вам повезло, — говорит он: — завтра проверку проходит некий Уваров, герой Восточного Фронтира, человек, который в одиночку отразил нападение чжуров, оторвал голову Свежевателю и захватил десять наложниц из гарема принца Восточной Ся! Вот бы глянуть на него!

— Вот видите, Роман, как вредно витать в облаках и не обращать внимания на окружающих. — вставляет Игорь: — вы мой друг все пропустили!

— Ничего я не пропустил. Такой человек как он — достоин быть моим кумиром! Говорят от него отлетают снаряды из пушек!

— Ну да, а Танечка сказала, что он архидемона изнасиловал, — скептически замечает Борис, складывая руки на груди: — дважды.

— Какие интересные истории — говорю я: — а что еще говорят?

Глава 22

— Боже мой, до чего это все утомительно… — говорит Ай Гуль, сладко потягиваясь и зевая. Зевнув, она даже рта не прикрыла, а все потому, что мы — уже дома. В гостиной у моей кузины, если точнее. Она переоделась в шелковый халатик, на халате нежного, персикового цвета — алые цветы и зелено-синие стебли с листьями, в нем она выглядит на удивление по-домашнему. Она сидит на небольшой софе, положив на небольшую оттоманку свои босые ножки и с удовольствием шевеля пальчиками — утомились в бальных туфлях, не иначе.

Я тоже утомился, вместе с пальчиками своей кузины, мы писали, мы писали, наши пальчики устали. Правда мы не писали, но мы говорили, мы улыбались, даже немного танцевали (как и ожидалось, гвардии лейтенант танцевал с грацией, достойной хромого медведя), мы знакомились, здоровались, желали приятного вечера, выражали восхищение, уверяли что всех помним и обязательно заедем в гости и будем присутствовать, говорили комплименты и целовали ручки. Скользили, так сказать, по поверхности светской жизни большого города.

И сейчас я сижу в гостиной своей кузины и отчаянно борюсь со стремлением зевнуть вслед за ней.

— Ты бы переоделся тоже — замечает она: — у меня халат есть парный. Хочешь, скажу, чтобы принесли?

— Да нет, пожалуй. А то я совсем расслаблюсь и усну прямо тут. Достаточно того, что я в тапочках и в рубашке. Да и пуговицы сверху я расстегнул. — отвечаю я. На самом деле шелковый халат вместо штанов и рубашки сейчас бы мне пригодился, но… уж слишком домашняя обстановка будет, и так Ай Гуль мне тут демонстрирует гораздо больше, чем положено, потому, что она меня за мужчину не считает, я ей родной человек, она ко мне всегда так относилась. Да вот только это с ее стороны так, а с моей… я ее вижу в первый раз в жизни, детские годы вместе не помню, для меня она — молодая, красивая и невероятно соблазнительная девушка, которая прямо сейчас облачена только в легкий шелковый халатик. А ханьский шелк ни черта не скрывает все ее изгибы и выпуклости, ханьский шелк ясно дает понять, что под халатиком нет ничего, кроме тела Ледяной Княжны. Нельзя на нее так пялится, а то поймет в чем дело. А уж если я халат надену, то реакцию тела и вовсе не скрыть. Черт.

— А и заснешь — ничего страшного, — кивает она головой, сдерживая зевоту: — тебя пледом накроют. Ты же у меня дома. Значит — у себя дома. Все, что тут есть — твое… — она поводит плечом и халат спадает с него, открывая упругости и изгибы молодого тела. Я сглатываю. Срочно подумать о чем-то другом! Или о ком-то, я в конце концов женатый человек!

— Не знаешь, куда Мария Сергеевна с сестрой запропастились? — спрашиваю я у нее: — в комнатах их нет.

— Мария Сергеевна вместе с Валей в монастырь поехали, маменьку свою проведать. — отвечает Ай Гуль и трет рукой покрасневшие глаза: — она велела передать что ей очень жаль, что вынуждена отлучится, но уверена, что ты ее поймешь. А твои плоскодонки на месте, говорят тренировались целый день во дворе. Мелочь весь день в библиотеке провела, она у тебя ученая, а по виду и не скажешь… скажи, а сегодня ночью снова она к тебе придет? Или у вас там очередь установлена?

— Нет никакой очереди, какая тут очередь может быть. Хм, я не ханжа, но… а ты как к такому относишься? В смысле, ты у нас приличная молодая девушка, а я тут…

— Что⁈ — Ай Гуль распахивает глаза и кажется — окончательно просыпается, откидывает голову назад и звонко хохочет: — Ахаха! Fabuleux! Нет, правда, просто прекрасно!

— Гуля?

— Ты меня рассмешил, Володя, — она утирает слезы, выступившие из уголков глаз: — я и приличная молодая девушка? Ты, видимо, газет утренних не читаешь! Маменька меня поедом ест, чтобы я повода газетчикам не давала. Вот завтра с утра принесут газеты, ты почитай. Там у них и рублика есть специальная, «что начудила эта Ледяная Стерва».

— Серьезно?

— Не совсем так, но содержание обычно такое. Это если в «Столичном Вестнике», у них в редакции сплошь народники и карбонарии собрались. В «Новостях» — там полегче, они в основном про политику. А вот «Светская Жизнь» наполовину из сплетен состоит и там завтра такое понапишут! — она аж зажмуривается от удовольствия: — я тебе говорю, маменька мне голову оторвет! Придется на пару деньков из столицы уехать, слава богу что меня в губернию вызывают, говорят Прорыв у села какого-то… а пока я там буду — маменька, глядишь и остынет. А мы потом твою Мещерскую возьмем и в гости к ним поедем, там уж она переключиться на твои difficultés de la vie… ой, все, я устала, с ног долой. Пойду-ка я баиньки… — она встает с софы и сладко потягивается, халат при этом движении опасно натягивается везде, где можно натянуться и распахивается везде, где можно распахнуться. Я отвожу взгляд в сторону и чувствую, что краснею. Вот серьезно? Я — и краснею? Гвардии лейтенант Уваров, чье имя вообще синоним слова «этот бесстыжий» — и краснеет? А с другой стороны — она же моя сестра! Пусть двоюродная, но все же! И испытывать такие чувства к ней — неправильно. Совершенно неправильно.

— Ничего не вспомнил? — участливый голос Ай Гуль совсем рядом. Она подошла ближе.

— Увы. — качаю головой я: — пока ничего. Но я рад, что свое детство провел с тобой. Что мы вместе играли и бегали по курятникам и сеновалам и играли с крестьянскими детьми.

— Что же… не торопись. Нужно больше времени. Ты обязательно вспомнишь. — она наклоняется и меня обдает цветочным ароматом, сладковатым запахом, в котором охота утонуть и не возвращаться. Что-то мягкое и влажное касается моего лба. Поцелуй. Тот самый целомудренный поцелуй в лоб от родственницы. Мамы, тети, сестры.

— Спокойной ночи, Володенька. Завтра поговорим… — говорит она, выпрямляясь. Потягивается и уходит, на прощанье взмахнув рукой. Что же… и мне тоже пора спать.

В своей спальне я застаю девушку, которая сидит на моей кровати и читает книгу. При моем появлении она не поворачивается, только едва шевелит ухом.

— Явился, — говорит она: — что-то долго ты на этом светском приеме был. Мне нужны деньги.

— Какие деньги? — спрашиваю я, присаживаясь на край кровати и расстегивая рубашку: — ты о чем это?

— Не надо дурака валять, Уваров. Деньги за мою голову. Я тебе голову отдала? Отдала. Ты ее в канцелярию Императора сдал? Сдал. Где деньги?

— Зачем лисице деньги? — искренне удивляюсь я: — ты же сама говорила, что тебе от нас, обезьян ничего не надо и что ты умнее нас всех вместе взятых и являешься самодостаточной и совершенной.

— Ты мне зубы не заговаривай, Уваров, — поворачивает голову девушка и ее глаза вспыхивают алым огнем: — ты мне тут не умничай. У нас очень простой договор, Уваров, пока ты закрываешь мои потребности в мужской инь, кормишь, поишь, развлекаешь и не даешь соскучится — я оставляю твоих подружек и всех остальных человеческих самок в покое. Ни одной шкуры за десять дней не сняла! А что в ответ? Деньги где?

— Какие деньги⁈ Мы же договорились — я тебе мужскую инь в «размерах и объемах, удовлетворяющих потребности», а ты людей прекращаешь жрать и все! — искренне удивляюсь я.

— Чтобы я людей жрать прекратила — да! Но я же могу соскучится! Мне вот скучно! Совсем!

— Тут же библиотека есть. Отличная библиотека, ты сама говорила! И вазы, фарфор ханьский, и чай! Все есть! Ты же сотни лет в пещере с одними и теми же книжками да парой ваз с чайником сидела и ничего!

— Дубина ты Уваров! А еще Неуязвимый Отшельник! Мне нужно одну вещь прикупить. Вот! — девушка протягивает мне какой-то журнал и тычет в картинку. Я изучаю картинку и впадаю в ступор.

— Тебе вот это надо? — спрашиваю я наконец. Кицунэ — кивает. Надо мол. Очень надо.

— А… как ты… ну то есть… ты и пользоваться этим собираешься?

— Конечно собираюсь! Зачем покупать что-то, чем ты не пользуешься? — удивляется она: — я же не дракон Цай-Шэня, чтобы над имуществом сохнуть. Я девушка экономная.

— А ты цену за вот это видела, экономная? Это ж стоит как… стадо коров!

— Коровы меня не интересуют — отмахивается она небрежно: — купи мне эту штуковину завтра же!

— Ну нет, так дело не пойдет, — говорю я и ее глаза вспыхивают огнем. Миг и я уже лежу на полу с завернутыми за спину руками, а на мне сидит девушка, из-за спины которой видны распушившиеся рыжие хвосты. Хвосты нервно бьют по полу, словно у раздраженной кошки.

— Значит так? — говорит она и ее голос начинает переходить в высокое шипение, начинает раздаваться отовсюду: — значит ты предпочитаешь быть освежеванным заживо? Сперва я поломаю тебе все кости, а потом…

— И ты все равно останешься без этой своей «штуковины», — выдыхаю я. Кицунэ — задумывается.

— Я надену чью-нибудь кожу и куплю. — отвечает она: — например твою драгоценную кузину. Она же с деньгами, у нее совершенно точно есть деньги.

— Они в банке. Никто сейчас деньги дома не держит, глупая ты лисица, а на входе в банк — стоят магические устройства, проверяющие на уникальный отпечаток личности. И ты лишишься не только «своей штуковины» но и источника мужской инь!

— Тск! Но мне нужна эта штуковина! — тело кицунэ, сидящей на мне вдруг каким-то неведомым образом начинает тяжелеть, и я задыхаюсь под этой тяжестью, подо мной скрипит паркет…

— Мы можем договорится. — говорю я и тяжесть пропадает. Она смотрит на меня сверху вниз, что-то прикидывая.

— Но только в том случае, если ты будешь соблюдать дух и букву нашего первого договора, — добавляю я, почувствовав, что могу дышать свободно: — иначе какой смысл вообще с тобой договариваться?

— Хм. Хорошо. Наш первый договор звучит так — ты мне мужскую инь, а я — не трогаю человеческих самок.

— И мужчин тоже!

— И самцов. А если они нападут на меня?

— Самооборона разрешена. Но только самооборона. Никаких провокаций, никаких «ой, на меня напали, убью их всех». И если ты можешь разрешить ситуацию иным способом — то право на самооборону не засчитывается.

— Хорошо. Взамен ты даешь мне мужскую инь раз в неделю. Если я нарушаю условия, то пропускаем неделю, верно? — наклоняет голову она и из-под черных волос, водопадом спускающихся до пола — выправляются остроконечные рыжие лисьи ушки.

— Верно. Слезь с меня.

— Но где здесь про мотоколяску? Как я смогу купить себе мотоколяску? — не отстает лисица.

— Люди испокон веков практиковали обмен и продажу. Просто предложи что-нибудь еще. Ты всегда можешь заработать и…

— Пффф! Кицунэ никогда не работали!

— И очень даже зря. Сотрудничество открывает возможности. Вот ты, например — уже сотрудничаешь со мной и в результате у тебя стабильный источник мужской инь, нет необходимости постоянно охотиться на людей — сперва не женщин, чтобы содрать кожу, а потом на мужчин, чтобы получить эту самую инь. Вся твоя жизнь представляла собой гонку со временем, гонку за выживанием для того, чтобы отсрочить деградацию.

— Чего?

— Думаешь я не заметил? Как ты вела себя при нашей первой встрече и как сейчас? Ты и правда была голодна. Ты не питаешься обычной едой, не потребляешь мяса, не ешь фрукты и овощи… твоей пищей является мужская инь, не так ли?

— Ты ступаешь по очень тонкому льду, Уваров… — горящие глаза прищуриваются, и я чувствую стальной коготь у себя на шее, так, чтобы одним рывком вырвать сонную артерию и яремную вену, вырвать трахею и оставить на полу — харкать и захлебываться кровью…

— Но теперь у тебя есть стабильный источник еды. И более того — я готов к сотрудничеству и пока я жив — приложу все усилия, чтобы и ты была жива. И чтобы ты всегда была сыта и здорова. — говорю я и чувствую, как она — убирает коготь.

— В первую нашу встречу ты был настроен иначе, — ворчит она, вставая надо мной и протягивая руку: — хотел меня убить.

— Ну. Тогда я не знал многого о тебе. То, что ты совершила — непростительно в любом случае. Ты убивала людей, и никто из них уже не вернется назад. Воскресить их уже невозможно. Назад дороги нет. — я принимаю ее руку и встаю.

— Но тебя, пусть и немного, но все же оправдывает тот факт, что ты совершала эти убийства не для развлечения не потому, что тебе было скучно, что бы ты не говорила. Ты совершала их из голода. Чтобы выжить. Это не значит, что я тебя простил, это не значит, что те люди, которых ты убила — простили тебя. Но… убить тебя сложно, и даже если бы я мог это сделать — я бы задумался. Потому что за те дни, что мы путешествовали вместе я увидел, что ты — не кровожадна. Что когда ты поешь вволю — ты или спишь, или читаешь. И что ты не убиваешь попусту, просто потому что так захотелось.

— Этого для тебя достаточно? Обычно люди хотят мести… — наклоняет голову она, пристально глядя на меня своими горящими глазами: — ты хочешь мести?

— С моей стороны было бы лицемерно так поступать, — пожимаю я плечами: — в конце концов человек убивает не только потому, что хочет есть или ему нужна шкура для одеяния. Люди убивают и просто так, забавы для. В чем же разница, почему твои деяния так осуждаемы людьми? Просто потому, что ты убиваешь людей. Ну, с точки зрения других видов человек — еще более страшное существо чем ты. Не думаю, что людей бы остановило появление разумных коров или овец, в конце концов люди хотят есть. Так что… кто я такой, чтобы судить тебя? Мне достаточно и того, что ты не убиваешь без необходимости.

— Вот как… — она отступает назад и садится на кровать: — наверное тогда тебе следует знать что когда-то и я была человеком.

— Правда? — я сажусь с ней рядом, продолжая расстегивать рубашку: — ты мне пуговицу оторвала…

— Да. Но это уже совсем грустная история… и давай об этом в следующий раз. Сейчас же… сейчас — тебя не отталкивает тот факт, что, будучи человеком я убивала других людей?

— Это не… хорошо. Но и я тоже убивал других людей. Не мне тебя судить, Акай. Все что я делаю, здесь и сейчас — стараюсь выжить сам и обеспечить выживание и защиту своим родным и близким. Мы с тобой союзники. Мы с тобой в одной лодке. Тебе нужна мужская инь, а я могу дать тебе ее. Мне нужно, чтобы ты перестала убивать направо и налево… но возможно нужно что-то еще. А тебе нужна эта клятая мотоколяска, хотя я понять не могу за каким лядом!

Мотоколяска для леди

— Ты не понимаешь! Она такая… красивая! — глаза у кицунэ впервые за время нашего разговора — перестали светить красным и стали бирюзовыми, в них появился мечтательный отсвет: — она такая быстрая! Словно ты едешь на Небесной Колеснице! Ты когда-нибудь катался на Небесной Колеснице? Ну конечно нет, ты же смертный! Это непередаваемо! Я… очень хочу такую колесницу! И я не хочу срывать с тебя шкуру, но ты не оставляешь мне выбора! Я пойду и искалечу твоих наложниц из Ся!

— Стой. Погоди. Прекрати. Давай лучше так — ты окажешь мне услугу, а я так и быть, куплю тебе эту мотоколяску. Но только с условием соблюдения первого договора.

— Правда⁈ — ушки на голове у нее зашевелились и встали торчком: — правда-правда?

— Правда. Но чтобы я больше про «сдеру шкуру и искалечу» не слышал! Это ж нарушение первого договора!

— Да знаю, я знаю! — закатывает глаза она и качает головой: — не собиралась я нарушать! Мне просто эта штуковина нужна!

— Как представлю себе, что кицунэ, многохвостая лисица, дщерь Инари, Любительница Тофу, Возлюбленная, Обладающая Даром Проницательности — по столичным улицам на мотоколяске носится будет — так у меня сразу что-то в голове лопается. — признаюсь я: — и зачем тебе мотоколяска?

— Затем! Я должна тебе услугу, а ты завтра купи мне эту штуковину!

— Она кстати не так уж и хорошо пахнет. — предупреждаю я: — и грохочет. А у тебя нюх и слух острые и…

— Ой, знаю я! Просто купи!

— Хорошо. Но…

— Тихо! Сюда кто-то идет! — она поводит носом, словно принюхиваясь: — рядом уже!

— Что? — я едва успеваю заметить, как она — стремительно прыгает вверх и прилипает к потолку, гляди на меня и прижимает палец к губам. В дверь раздается тихий стук.

— Не спишь? — голос из-за двери. Моя кузина. Ай Гуль, Ледяная княжна. Девушка, к которой я не должен испытывать ничего, кроме братской любви.

— Да… не спится как-то. — признаюсь я.

— Я войду? — и дверь открывается, не дожидаясь ответа. В мягком свете одинокой свечи-ночника она похожа на плывущий по волнам парус, в своем легком халате, босые ноги ступают по пышному ковру совершенно бесшумно.

— Знаешь, я тут подумала… — говорит она, присаживаясь на кровать рядом со мной: — если ты ничего не помнишь… наверное будет лучше, если я тебе напомню… — и ее глаза вдруг оказываются совсем рядом…

Откуда-то с потолка доносится тихий кашель. Поперхнулась, лисица…

Глава 23

— Доброе утро, Владимир Григорьевич! И вы тут! Уже прошли проверку на ранг? — раздается голос, и я оборачиваюсь. Молодой человек в мундире корнета от кавалерии, как же, помню. Тот самый, что стоял на приеме вместе с тремя другими, спорили о вооружении.

— И вам доброе утро! — прикладываю я два пальца к козырьку фуражки: — да, прошел. Говорят, седьмой ранг, бумаги выдадут завтра.

— О! Седьмой ранг! Поздравляю. Это… немалое достижение. — кивает мне молодой человек, а я пытаюсь вспомнить его имя. Как же его там? Он же представлялся вчера…

— Игорь Велесович! — окликают нас. К нам подходит еще один из вчерашней компании, а я облегченно вздыхаю. Точно, Игорь. Этого звать Игорь, а подошедшего к нам — Роман. Уж Романа-то я не забыл. Тем более что это барон Унгерн-Штернберг, потомок рыцарей и воинов, человек, заключающий безумные пари.

— Доброе утро, Роман. Вы еще не передумали? Ваше пари — чистое безумие. — отговаривает своего товарища Игорь, но тот качает головой и смотрит на меня в упор.

— Владимир Григорьевич! — чеканит он, глядя на меня в упор: — прошу простить мое вчерашнее поведение! Я не подозревал что вы и есть тот самый Уваров!

— Ну что вы, Роман Теодорович… — отвечаю я: — какие могут быть обиды! Мне скорее льстит мысль о том, что даже такие люди как вы знают о моих скромных деяниях на Фронтире.

— Мне очень нужно с вами поговорить. — добавляет он и отводит взгляд в сторону: — пожалуйста, Владимир Григорьевич!

— Конечно. Проверку на ранг я прошел, остаток дня я свободен. Почему бы и не поговорить. — пожимаю плечами я. Действительно, моя кузина прямо с утра упылила «по делам», ее куда-то в губернию вызвали, то ли Прорыв там, то ли волколаки развелись — так и не понял. Правда, проснутся… вот так — было некоторым шоком. Я вспоминаю сегодняшнее утро…

— Доброе утро, кузен! — раздается голос и что-то мягкое касается моего носа. Открываю глаза, пробуждаясь ото сна и некоторое время моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд. Где и я? И что… ах, да. Вчера Ай Гуль пришла ко мне в спальню и поцеловала! Совсем не сестринским поцелуем! Прямо в губы и я даже язычок ее почувствовал. Но продолжения банкета не последовало, мы просто лежали рядом, обнимались и разговаривали о каких-то пустяках, а потом — заснули.

— Ага, проснулся. — констатирует факт Ай Гуль, сладко потягиваясь и зевая: — Аоуу! Вставай, лежебока, у тебя проверка с утра. Я тебе автомобиль с Василием оставлю, он тебя туда и обратно довезет. А за мной из Министерства экипаж пришлют… я денька два-три в губернии проведу… неохота! Опять грязь, кровища, демоны эти безродные, еда отвратительная, а какие там номера в гостиницах… разве что клопы не ползают. — грустит она.

— И часто тебя так вызывают? — спрашиваю я, привстав на локте.

— Как на мой вкус — так слишком часто, — отвечает она, вставая с кровати и распахивая шторы, впуская дневной свет. Потягивается, сладко так потягивается чертовка и не понимает, что стоит напротив окна и что свет… он же проникает сквозь ее невесомую ночнушку! И что я все вижу, прозрачные контуры ткани и под ней… она еще и на цыпочки встала!

— В общем ты пока тут к светской жизни привыкай, все равно после присвоения ранга тебя на другое место службы переведут — заключает она, прекратив свои соблазнительные потягивания и прикрывая рот рукой: — но к маменьке и папеньке в поместье без меня не вздумай поехать! Съедят. Или поженят. Еще неизвестно, что хуже. Лучше всего — не высовывайся из особняка, сдал на ранг и обратно… только бесполезно же тебе об этом говорить…

— Почему? Мне и ходить особо никуда неохота, да и Маша с Валей пока не вернулись, я в доме посижу. Книжки почитаю.

— Владимир Григорьевич! Вы с нами? — сочувственно спрашивает у меня Игорь и я отгоняю воспоминание о моей кузине, стоящей у окна в потоках солнечного света, о ее фигуре, которая просвечивает сквозь легкую ночнушку, о ее лице, без косметики и макияжа, ее волосах и улыбке… нет, нет и нет. Мы же с ней кузен и кузина… но что за черт был вчера вечером? Клянусь, я почувствовал ее язык у себя во рту! И… на вкус он был как персик. Сладкий. Все, хватит об этом!

— Да, конечно. Что такое? — прихожу в себя, снова чувствуя реальность вокруг. Мы стоим у входа в один из полигонов ЕИВ Академии. Морозное утро, изо рта у меня вырываются облачка пара, откуда-то доносятся звуки выстрелов и грохот молнии, в воздухе ощутимо попахивает озоном.

— Раз уж вы здесь — может составите нам компанию? — спрашивает Игорь: — потому что если Борис Сергеевич выиграет пари, то Роман потом сразу в больницу отправится…

— Чушь! — задирает голову Роман: — никакое пари он не выиграет! Я смогу отразить пулю в полете, я уже не раз такое проделывал!

— Доброе утро, господа. — к нам подходят еще двое из вчерашней компании, Андрей и Борис. С ними вместе — двое девушек в таких знакомых мне шинелях! Валькирии!

— Рад видеть всех в прежнем составе, хотя повод и не такой радостный, — поправляет свои очки Борис и сухо представляет своих спутниц: — это целительницы из корпуса валькирий, расквартированного в столичном гарнизоне. Для того, чтобы руку вам вылечить, Роман.

— Полагаю это лишнее. — фыркает Роман: — барышни, вас побеспокоили совершенно зря.

— И тем не менее, уважаемый Роман, помощь целителей не повредит… — так же сухо продолжил Борис: — вдруг кого-то еще пулей зацепит? Это Марта, а это — Вероника.

— Доброе утро, господа. — кивает нам старшая валькирия и ее глаза останавливаются на мне: — Владимир Григорьевич! Как вам столица?

— Прекрасно. Прекрасно. Грех жаловаться. — отвечаю я. Надо же, и валькирии меня тут знают, быстро же слухи в столице расходятся.

— Что же. Все же предлагаю сторонам отказаться от этого глупого пари и отправится в ресторан праздновать примирение. Я даже заказал нам столик в «Шевалье» к четырем часам. — говорит корнет: — полноте вам, господа. Роман, Борис?

— Если Роман Теодорович возьмет назад свои слова о том, что я труса праздную, то я готов к примирению. — наклоняет голову молодой человек в очках. Я же в свою очередь вспоминаю, что «Шевалье» — один из самых дорогих ресторанов в столице и мысленно заношу всю четверку в категорию «золотой молодежи». Не все могут позволить себе насладится французской кухней в ресторане при шикарном отеле, с настоящими французскими поварами, да там даже официанты и те французы. В то же время Игорь, который так легко заказал столик в «Шевалье» — корнет. Щегол, если по армейским меркам. Откуда деньги? Конечно же — знатный и богатый род, что тут гадать.

— Относительно Бориса Сергеевича я могу сказать, что если он сейчас себя в руки не возьмет и в меня не выстрелит — то я буду считать его не только трусом, но и педантом! — складывает руки на груди Роман: — хотя он может признать мою правоту и мы пойдем в ресторан. Пожалуй, сегодня я в настроении заказать что-нибудь эдакое. Надоели почки в мадере.

— Вот видите… — разводит руками Игорь, обращаясь не то ко мне, не то к валькириям, которые стоят тут же, серьезные и сосредоточенные. Видеть знакомые шинели с высокими шапками и аксельбантами на плече, спокойные и красивые лица валькирий — мне почему-то очень приятно. Как будто чем-то родным, домашним повеяло. Где там Цветкова? Она должна была в столицу прибыть раньше, все же мы с Мещерской следующим поездом отправились… надо бы поинтересоваться, что она делает и как у нее дела…

— В таком случае предлагаю пройти на полигон. — заключает Борис и мы следуем за ним. Его приятель Андрей — несет на плече здоровенный кофр с чем-то очень длинным. Вслед за нами идут и валькирии.

Наконец мы проходим на песчаную площадку, обнесенную терриконами земли со всех сторон, деревянная табличка у входа гласит что это «Испытательная площадка номер четыре». Внутри — словно выемка в земле, расчищена площадка, земля выброшена по периметру, так, что мы словно стоим в среднего размера овраге, и только правильные углы и линии выдают искусственность этого сооружения. Валькирии — остаются у входа, они обмениваются какими-то незначительными фразами и встают там, рядом с деревянными столами и табличкой. Андрей кладет свой длинный кофр на стол и расстегивает ремни, открывает его, выставив на общее обозрение длинную винтовку с ореховым прикладом и ложей, с матово поблескивающим воронёным стволом. Рядом с винтовкой, на мягком ложе кофра — пять желтых, длинных цилиндров. Патроны.

Роман тем временем — снимает шинель и китель, оставшись в белой исподней рубашке, несколько раз взмахивает руками, разминаясь. Подпрыгивает на месте, крутит шеей.

Бледный как смерть Борис — снимает пальто и берет в руки винтовку, его руки дрожат. Роман тем временем выходит в центр площадки и смотрит вверх, улыбаясь. Разводит руками.

— Я готов, господа! — кричит он: — давайте же закончим с этим!

— Вы понимаете, Роман Теодорович, что у вас атакующая магия, а не защитная? — еще раз уточняет Игорь, встав рядом со мной, сложив руки у рта рупором и повысив голос: — это просто невозможно! Даже если вы каким-то способом разрежете пулю — вы все равно не сможете ее отразить! Она полетит по инерции и в результате в вас просто будет две дырки вместо одной!

— Вы, Игорь Велесович, слишком много читаете! — кричит из центра площадки Роман и упирает руки в бока: — ну! Долго мне еще ждать? Я начинаю мерзнуть!

— О, боги! — закатывает глаза Игорь: — вы невыносимы, Роман! Борис, будьте так добры, прострелите Роману плечо. Только левое, он правша, ему неудобно будет восстанавливаться.

— Я… сейчас… — Борис откладывает винтовку в сторону: — минуточку… — он достает из кармана платок и вытирает испарину на лбу. Андрей молча подает ему патрон. Борис берет патрон и едва не роняет его. Зажимает его в пальцах и отводит назад затвор винтовки, вкладывает патрон в патронник. Досылает затвор вперед, с поворотом. Щелк. Патрон в патроннике, сейчас осталось только снять флажок предохранителя и нажать на спусковой крючок…

— Роман Теодорович! Приготовьтесь! — кричит ему Игорь, снова прижимая ладони ко рту, образуя некое подобие рупора: — готовы?

— Конечно! — Роман разводит руки в стороны и его предплечья покрываются багровым туманом, туман собирается и концентрируется в два темных клинка, которые словно служат продолжением его рук: — всегда готов!

— Борис Сергеевич, я вас умоляю, куда-нибудь в мякоть. — говорит Игорь, опуская руки и обращаясь к молодому человеку в очках: — даже если валькирии исцелят, все одно последствия будут.

— Да я уж стараюсь… — пыхтит Борис, вскидывая винтовку. Ствол винтовки ходит ходуном. Выстрел! Стоящий в центре площадки Роман Унгерн — даже не пошевелился. Пуля с взвизгом уходит в рикошет от земли и зарывается в террикон, выбив облачко снежной пыли.

— Цельтесь лучше, Борис Сергеевич! — насмешливо кричит Роман: — что-то вы сегодня не в форме!

— И правда, Боря, ты куда-то не туда целишь. — подает голос Андрей и протягивает еще один патрон: — вот.

— Да знаю я… рука дрогнула, — вздыхает Борис, досылая еще один патрон и вскидывая винтовку.

— Еще раз! — кричит корнет Роману: — а может быть прекратим уже дурью маяться и в ресторан пойдем? Там сегодня повар новый приехал! И после обеда программа занятная! Мадам Жюдик выступает!

— Ежели Борис Сергеевич готов признать, что он труса спраздновал и педант, тогда поехали! — кричит в ответ Роман и взмахивает лезвиями, растущими прямо из его предплечий: — а в противном случае нет!

— Борис Сергеевич… — вздыхает Игорь: — пожалуйста, цельтесь получше и… — снова грохот выстрела оглушает нас! Пуля уходит куда-то в зенит.

— Так мы тут до завтра простоим… — грустит Игорь: — а у нас столик в «Шевалье», а потом к цыганам можно было поехать…

— Дайте сюда уже… — старшая валькирия, которую Борис представил как Марту — отодвигает его в сторону и берет в руки винтовку, одним движением отводит затвор назад и стрелянная гильза взблескивает в воздухе, падает неподалеку. Протягивает открытую ладонь. Андрей молча вкладывает в ее ладонь патрон. Она вкладывает патрон в патронник, доворачивает затвор и поднимает голову.

— Роман Теодорович? Я стреляю!

— Я гото… — грохот выстрела! Роман — падает на колено, его белая рубашка обагряется красным. Валькирия — передает винтовку Андрею и поворачивается к второй валькирии, которая стоит немного сзади и справа.

— Верескова? — поднимает бровь она и вторая валькирия — тут же срывается с места и бежит к сидящему на коленях Роману, который зажимает плечо здоровой рукой. Ее сапожки так и мелькают, в воздух взлетают небольшие комочки снега, не поспевая за ее быстрыми шагами. Она опускается рядом с раненным и опускает руку ему на плечо. Рука окутывается сиянием.

— Ну вот и все. — кивает головой Игорь: — а теперь, когда с этим неприятным делом покончено, поехали в ресторан! А то у меня аппетит разыгрался, пока мы в Романа Теодоровича стреляли. Роман? Как вы?

— Терпимо… — отвечает подошедший к нам Роман и оглядывает себя, отряхивая снег с плеча: — черт, рубашку испортил, дырка и кровь… не отстирается.

— Роман? — наклоняет голову Игорь: — а вы ничего не забыли?

— Черт. Ладно. — упрямо наклоняет голову тот и становится прямо перед Борисом: — приношу вас свои извинения, Борис Сергеевич, вы не праздновали труса и не педант.

— Я принимаю ваши извинения, Роман Теодорович. — вздыхает тот, что в очках: — давайте уже покончим с этим недоразумением. В самом деле, у нас столик в «Шевалье», поедем уже…

— Владимир Григорьевич, надеюсь вы составите нам компанию? — наклоняет голову ко мне Игорь. Я смотрю на то, как валькирия Верескова Вероника — возвращается к нам. Ладная фигура, как у всех валькирий, твердый, серьезный взгляд, уверенный шаг.

— Простите, господа, но я хотел бы поговорить с этими очаровательными дамами. — отвечаю я: — Марта, Вероника, вы не против? На Фронтире я служил с вашими девчатами, они очень помогли при Прорыве.

— Что? — старшая из валькирий повернулась ко мне и удивленно вскинула брови: — но вы не можете приглашать нас в ресторацию…

— Почему это не могу? Приглашаю. Может быть не вместе с этими джентльменами, если их стеснит ваше присутствие…

— Ээ… — в первый раз вижу, как корнет по имени Игорь — немного теряется. Но тут же — находится. Разводит руками в стороны.

— Да конечно! — говорит он: — обычно такое не принято, но с нами герой Восточного Фронтира, а мы наслышаны как вы там у себя ведете… потому возражений нет. Действительно, почему бы и не пригласить дам.

— Это не дамы. — бурчит себе под нос Роман: — они воительницы. Дамы в салонах сидят.

— С этой точки зрения и мадмуазель Зубова тоже не леди? Вы полегче с такими утверждениями, Роман. А то у нас тут ее кузен, он вас на дуэль вызовет и голову оторвет.

— Постойте! Я ничего такого про Снегурочку…

— А он может подумать. Слышали, как он архидемоницу изнасиловал? Три раза…

— Правда? — старшая по званию валькирия — внимательно изучает меня взглядом, словно энтомолог — неведомое насекомое: — как интересно. Пожалуй, мы с Вероникой примем ваше приглашение.

— Не было такого, — отрицаю я: — и вообще, я обычно сексом с неведомыми существами не занимаюсь… хотя… — вспоминаю кицунэ и задумываюсь. Она с Той Стороны или все-таки человек? С учетом магии — возможно все. Может у нее такая вот магия, Родовой Дар? Или она все-таки с Той Стороны и мне врет? Людям-то верить не всегда можно, что уж про Ту Сторону говорить, нет, определенно мне надо в библиотеку зарыться и ответы на вопросы поискать, а не по ресторациям с молодыми мажорами таскаться. Но… тут валькирии, а я хотел их расспросить, может они про Цветкову знают. И вообще, чем тут, в столице валькирии дышат, интересно же. Ладно, схожу один раз, а там… тут я вдруг замечаю, что все глядят на меня с открытыми ртами.

— Обычно⁈ Он сказал — обычно! — выдает Роман и в его глазах я вижу веселую сумасшедшинку: — Владимир Григорьевич, — вы мой кумир!

— Он сказал — «хотя». И задумался. — отмечает Игорь: — чувствую будет о чем за обедом поговорить… господа! И дамы. Экипаж ждет, столик в «Шевалье» нами забронирован, вино уже открыто, ваш любимый рислинг, Боренька. Так что — в путь!

Глава 24

— Вона чего творится-то… — покачивает головой Пахом, сидя на кухне с миской каши, да с куском хлеба в руке: — а ты почем знаешь?

— Да уж знаю. — упирает руки в бока старшая горничная Тамара: — госпожа, когда гневаться изволит, так слов не выбирает. Опять ее в Тверскую губернию, в прошлый раз на подавление мятежа да смуты отправили и в этот раз тоже. Очень она смурная потом ходит. А ты лучше расскажи, Пахом Владленович, как вы там с молодым барином на Восточном Фронтире? Правда ли что все эти девицы ему жены али невесты?

— Да сейчас. Расскажу. Поем только… надо же, бунты в губернии. Оно и неудивительно, коли неурожай в этот год был, а сейчас к весне и у доброго крестьянина хлеба до нови может не хватить… — рассуждает Пахом, не забывая орудовать ложкой: — а голод не братец и не тетка, коль есть хотеши, то и святых продаши…

— Да уже не хватает. Кусочками побираться начали, вчерась домой приходили — отмечает Тамара и поворачивается к повару: — ты, Жорж, чего опять рябчиков готовишь? Два дня подряд одно и то же, госпожа как узнает — будет тебе на орехи.

— Madame stupide, je ne comprends pas ce que tu attends de moi! — отзывается повар, и машет ножом в воздухе: — не понимаю!

— Я говорю, pourquoi deux jours un plat? — спрашивает его Тамара: — басурманин! Не притворяйся что по-нашему не понимаешь, все ты понимаешь.

— Je suis le chef ici! — темпераментно отвечает ей тот: — а ты — sous-chef только! Понимаешь?

— Ой, да ну тебя, — машет на него рукой Тамара: — тебе потом отвечать. Пусть будут рябчики. С ананасами.

— Кусочками стали побираться? — вздыхает Пахом, глядя на старшую горничную: — как так? Сюда ж не пройти, ворота, охрана.

— Да ко мне домой приходили, — отвечает Тамара: — живу я на окраине, иногда дома ночую, как обязанности все справлю. Как обычно приходят, только на этот раз молодуха и парень с ней. Встали у дверей, перекрестились и молчат. Когда так вот молчат — значит в кусочки пошли. Хлеб кончился. Одеты прилично вроде, только сумка холщовая у молодухи. А у меня и хлеба нарезанного не было, я и растерялась. Полбуханки отдала, а так нельзя. Вдруг еще придут?

— Да уж. Ежели человек в кусочки пошел, значит последний пуд муки замесили и съели. Давеча встретил бабу с мешком овса на колесах, раздают значит бедным чтобы не померли. А то последнюю лошадь съедят, а без нее — точно голодная смерть. Это все от бескультурья и невежества, у нас в селах никто даже травополье не ведает, я уже про трехполье молчу вообще. Пни не корчуют, пашни не расчищают, потому как всем миром живут. — говорит Пахом, бережно собирая остатки каши со дна миски кусочком хлеба: — никакого понятия об агрокультуре! А ведь трехполье еще при Каролингах придумали!

— Какие ты умные слова знаешь, Пахом, — улыбается Тамара и вытирает руки об фартук: — словно в университетах обучен!

— С моим барином еще и не то узнаешь… — ворчит Пахом: — то тут, то там…

— Barbares russes… — качает головой повар-француз, ловко отбивая мясо деревянным молоточком: — а почему этот «мир» не дает вам трехполье использовать?

— Жорж! Так ты по-нашему говорить можешь! А чего молчал? — всплескивает руками Тамара: — Oh espèce de farceur!

— Потому что тогда с вами разговаривать придется… — отвечает повар и кладет свой деревянный молоток на стол: — и что такое «миром живут»? Мир… это же все вокруг, n’est-ce pas?

— Эх. Темнота парижская… — качает головой Пахом: — мир — это община сельская. Когда всем миром живут, значит все вместе, так и зиму пережить легче и оброк выплатить. Да вот только этот мир земли по жребию распределяет, а кто будет на участке пни выкорчевывать, да пашню расчищать, или там под пар землю ставить, если на следующий год она другому достаться может? Да и хозяйничать на земле можно так, что только впроголодь, малолошадье и малоземелье, вот два бича нашего сельского хозяйства.

— Что значит «с вами потом разговаривать придется»? — упирает руки в бока Тамара: — то есть ты тут прикидывался веником все это время? И подслушивал! Ты! Бесстыдник!

— Taisez-vous, madame, я ничего не слышал, — поднимает свой молоток повар: — это вы при мне свои дурацкие секреты рассказывали. Но вы можете быть спокойны, я никому не скажу, что вы на Владимира Григорьевича заглядываетесь!

— Ах ты! — в воздухе что-то мелькает, рука повара дергается, и он перехватывает серебряную ложку в полете.

— Я могу и продолжить… — говорит он, кладя ложку на стол: — в тот раз помнится вы, Тамарочка, говорили, что и Пахом вам…

— Так, все! — повышает голос старшая горничная: — помолчи! Пахом Владленович отвечает же! Что вы там про трехполье говорили? Интересно же… мы люди городские, про то не ведаем.

— Что я говорил? — Пахом окидывает взглядом фигуру старшей горничной и та — стремительно краснеет.

— Так я говорил, что жить всем миром, оно конечно, хорошо, чай не пропадешь, люди завсегда помогут. Однако же… и подняться путем не дадут. Очень неэффективно у нас сельское хозяйство, боли да крови много, а хлеба мало. С этих же земель, если по уму — в два раза больше урожай можно было брать, если не в пять. — говорит Пахом и прячет свою ложку за пазуху: — спасибо, хозяюшка, накормила. А то я пока с вещами Владимира Григорьевича мотался до полигона да обратно — обед пропустил. Далеко эти полигоны ставят, на пустырях.

— Это оттого, что когда госпожа на ранг сдавала — она старый полигон, что рядом с Академией — в щепки разнесла. Чудом тогда никто не помер, случился в составе комиссии маг, что щиты поставил… все равно пришлось за целителями посылать. — говорит Тамара: — с тех пор и прозвали ее Ледяной Княжной, потому как лед потом несколько дней таял, хоть и лето на дворе было.

— Ваши troubles оттого, что у вас рабство до сих пор разрешено. — повар заворачивает кусок мяса в марлю и посыпает солью, отодвигает в сторону, меняет доску и сбрызгивает водой пучок зелени: — раб никогда не будет столь эффективен как хозяин.

— Нету у нас никакого рабства, басурманин ты неправославный, — говорит Тамара: — еще при батюшке Александре Первом как крепость отменили. Теперь все свободные граждане Империи, от крестьянина и до герцога. Или Великого Князя по-нашему. Ты лучше прекращай винище на работе хлестать, а то госпожа тебя погонит в три шеи.

— Вино мне нужно для работы, chère madame, — откликается повар: — иначе вкус сбивается. Рабство отменили? Ну, тогда народ у вас ленив…

— Да нет. Крепость отменили, это да. Однако же земли не дали. А что значит крестьянин без земли? Да ничего не значит, тьфу и растереть. — хмыкает Пахом: — крестьянину любую работу дай, особенно сейчас, в неурожай — так он тут же рукава засучит. Даже за еду работать будет.

— Потому прекрасно, что госпожа помогает Дорохову с его фабрикой, не правда ли? Много рабочих мест для тех, кто хотел бы работать! — хлопает в ладоши Тамара: — но вы обещали рассказать про жизнь на Фронтире! И подвиги Владимира Григорьевича, кузена нашей госпожи!

— O-la-la, ils ont le véritable amour! — причмокивает повар, вытягивая губы трубочкой: — настоящая любовь! Я в таких вещах разбираюсь!

— Дурак ты Жорж! Какая у них может быть любовь, когда они — брат и сестра? Ты чего мелешь?

— А то я не вижу, как госпожа на него смотрит, а он — на нее, когда она на него не смотрит. Подумаешь, les cousins, такая степень родства ничего не значит. — фыркает повар, нарезая зелень: — а что, молочник сегодня про нас забыл?

— Молочника задержали. Он в участке был, только вечером выпустили, не успел — поясняет Тамара: — это по делу баронессы Лапиной. Ее дочку народники убили, похитили сперва, а потом в канаве нашли, бедную девочку.

— Des scélérats! Мерзавцы! — трясет поднятой рукой с зажатым в кулаке ножом повар: — детей то за что?

— Так оно понятно. В силу маги входят только в отрочестве. Ну или позже, вон Владимир Григорьевич только-только Дар обрел. Детей, оно, полегче похитить будет. Попробуй госпожу Ай Гуль похитить, али Владимира Григорьевича — они вам устроят. А ребетенка, чего ж… легче легкого. У нас на КВЖД такая же малина получилась, повадился кто-то с барышень кожу снимать, вот и вышла незадача. А мы с молодым барином мимо ехали, ну я ему и говорю — Владимир Григорьевич, непорядок получается, девок молодых скоро изведут под корень, люди уже в лес ходить боятся. Да и губернатор ихний, как там его… в общем сильно просил. Владимир Григорьевич ко мне тогда повернулся и как в душу глянул, словно насквозь меня видит. Верно, говорит, ты думаешь, Пахом, я бы сам и не догадался. А его жена, первая которая, полковник Мещерская Мария Сергеевна, я вам скажу — огонь! Она ж рельсу согнуть может и в землю забить одним ударом до середины! Ну, знамо дело, следопыта взяли с собой, местную девку эту, мелкую, что потом с нами увязалась.

— Давно спросить хотела — а что она ест вообще? — хмурится Тамара: — третий день уже почитай, а ничего не съела. Только чай хлещет, зеленый, ханьский. Еще водку бутылку выпила. Но ни в одном глазу. Странная она.

— Так она из местных, а тама люди дикие. Может пост у нее какой… — пожимает плечами Пахом: — однако же следопытка хорошая, нас с барином сразу на след навела. Вот идем мы по лесу, выходим на поляну, а там… жуть какая-то! Клянусь Богородицей-заступницей! — он осеняет себя крестным знамением.

— Ну что там? Что? — Тамара подвигается к нему поближе. Повар, которые режет зелень, кидает на них быстрый взгляд, хмыкает и качает головой.

— А там по всей поляне — сатанинские знаки и символы! На деревьях — кожи, с девиц содранные висят! И сам демон посредине стоит, в котле варево адское варит! А из котла — ножки да ручки младенцев христианских торчат!

— Ох ты господи! Ужас-то какой! — прижимает руки к груди Тамара: — и что дальше⁈

— Барин мой, все же молод еще, подрастерялся малость, а я ему и говорю, Владимир Григорьевич, не иначе сам Везельвул на землю пожаловал и зелье варит, чтобы значит дверь адскую из Преисподней открыть и Люцефера сюда пригласить с легионом демонов! Чтобы разверзлась земля, не вынеся такого отвратительного варева, содрогнулась и из-под нее вырвались твари адские!

— Боже мой!

— Вот тогда-то Владимир Григорьевич и понял, что тут уж никак, только вперед. Или мы за землю-матушку нашу, да за люд православный вступимся да супостата прогоним, либо погибель роду человеческому настанет!

— Пахом Владиленович!

— Да ты погоди, Тамара, это ж все присказка. Дальше, что — навалился наш барин молодой на чудовище и ну давай его ломать, давай они сражаться и друг дружку смертным боем бить. Да только силен демон оказался, никак не одолеть его барину. Бились они, бились, все деревья в округе переломали, но один другого никак одолеть не может. А я смотрю — в костре головня осталась, что под котелком адским. Все уже погасли, а она — горит. Смекнул я что непростая то головня, а пламя адское в себе содержит, потому как варево адское только на таком и варится. Вынул ту головню и пока молодой барин, значится, спереди демона держал — я ему сзади головню затолкал! Как заорет он, а Владимир Григорьевич не оплошал и тут же ему шею сломал. Ко мне повернулся и говорит, мол молодец Пахом, что бы я без тебя делал. Рубль подарил — на водку.

— Voici un conteur… — качает головой повар, ловко нарезая зелень: — вот же сказочник!

— И что потом⁈ — подалась чуть вперед Тамара: — вы спасли невинные души православные? Наверное, еще и девицы там были! Как романтично!

— Эээ… ну барышню тоже спасли. Нескольких. Они тама в клетках стояли, совсем раздетые, бедолаги. — тут же находится Пахом: — и эта, Акай которая — она тоже там была.

— Погоди, она же следопытом вашим была, как так? — моргает Татьяна недоуменно: — а ты говоришь…

— Сперва — следопытом, а уж потом ее демон похитил и тоже в клетку посадил! А мы ее выручили, чего тут думать-то!

— Аа…

— Бэ. Думать тут нечего, победили мы страшилу и голову оторвали. А вчерась Владимир Григорьевич ее в Разбойный Приказ унес, амнистию получать для сестры Марии Сергеевны, потому как ее сестренка из монастыря убегла.

— Страсти какие. Сестра полковницы?

— Полковника. В армии — половых различий не существует. — назидательно поднимает палец Пахом: — полковник Мещерская и все тут.

— Я как на нее посмотрю — так мороз по коже, — заявляет Тамара, внезапно поняв, что она находится совсем близко от Пахома и поспешно отодвигаясь: — уж больно грозна и сурова…

— O-la-la, Femme de la capitale Colonel Meshcherskaya! — восхищенно цокает языком повар Жорж: — капитальная женщина! Коня на скаку остановит!

В этот момент где-то вдалеке звенит колокольчик, и Тамара вскакивает на ноги.

— И кого там черт принес: — говорит она, отряхивая фартук: — господа еще не должны были приехать! Пойду, гляну. — она удаляется скорым шагом и Пахом остается на кухне наедине с французским поваром Жоржем. Тот качает головой и усмехается.

— Ну ты и сказочник, брат! — выдает повар, на удивление — с отчетливым рязанским говором: — умеешь лапшу на уши развешивать!

— Кто бы говорил. — прищуривается Пахом и лезет за кисетом с табаком: — это ты у нас «француз», господин Жорж.

— Да кто же себе повара, который не француз, в приличный дом возьмет? — усмехается тот и достает из-под стола пузатую бутылку: — я ж в самом деле во Франции обучался, только по происхождению здешний. И здесь не свой и там чужой. Коньяк будешь? Он точно французский.

— Не откажусь, коли угостишь. — кряхтит Пахом, пряча кисет за пазуху. Жорж выверенным движением наливает ему и себе по стопочке, достает небольшой лимон, отрезает два ломтика и один — протягивает Пахому на лезвие ножа. Пахом принимает лимон и осматривает его со всех сторон.

— Эх ты, деревня. — говорит Жорж: — как выпьешь — так закуси лимончиком, чтобы послевкусие перебить.

— Да уж и без тебя знаю. Что я, лимона не видел? — ворчит Пахом и поднимает стопку: — ну, твое здоровье, Француз!

— И твое, Сказочник! — они чокаются и выпивают. Заедают лимоном. Пахом крутит бородой из стороны в сторону.

— Экая кислятина. — говорит он: — чеснок куда полезней и вкусней.

— И ароматней — кивает Жорж: — как поешь, так потом ходишь и воняешь. Но если из ломтика чеснока сердцевину вынуть, и кипяточком оставшуюся часть обдать — то вкус останется, а запах пропадет. Это на случай, если чесночка захочется, а потом к барышням пойти.

— И какие такие барышни противу чеснока будут? Разве что знатные, ну так нам туды и не светит и даром не надь. А которые наши — так им чесночный запах все в милость. — отвечает Пахом: — хотя штука интересная. Видать и впрямь ты во Франциях учился.

— Ты меня не проведешь, Пахом Владиленович, — повар наливает еще по одной: — вижу же я, что прикидываешься. Ты же грамотный человек, зачем из себя дурынду деревенскую строишь?

— А вот ты, Жорж, у нас французом прикидываешься, верно? Вот, а чего вопросы дурацкие задаешь? И вообще, давай с тобой хранить тайну частной жизни и прочее…

— Да ладно, бог с тобой, Пахом. Не буду я в душу тебе лезть. Ну, еще по одной? — снова ломтик лимона на кончике ножа и снова поднятые стопки.

— Ну, за молодую княжну, дай ей бог здоровья! — говорит Жорж: — кабы не она…

— За княжну! — они опрокидывают по стопке и едва успевают зажевать лимоном, как в кузню входит Тамара.

— Странно. — говорит она: — там покупку доставили. Пахом, Жорж, помогите а? Истопник и Сенька-рабочий ушли куда-то, охрану доставать не велено, мне надо дверь в гараж открыть, а она тяжелая.

— А чего странного-то? — хмурится Жорж: — истопник днем спит. Сенька давеча домой отпросился на два дня. Василий и Петр вместе с княжной уехали, а шофер — молодого барина увез.

— Да не это странно. — отвечает старшая горничная: — у княжны же уже есть одна мотоколяска, зачем ей вторая такая же?

Глава 25

Газетные вырезки на журнальном столике у Акай

«Новости»

Злоумышленники, напавшіе на князя Голицына, какъ сообщаетъ сегодня телеграфъ, не являлись магами. Это коротенькое извѣстіе, конечно слишкомъ недостаточное для того, чтобы совершенно уяснить истинный смыслъ этого возмутительнаго загадочнаго происшествія, всё-таки даетъ нѣкоторое указаніе, въ какомъ направленіи лежитъ его разгадка. Похищенія, по-видимому, не предполагалось.

До сихъ поръ не выяснено, чтобы у трехъ разбойниковъ, бросившихся на экипажъ князя, были припрятаны гдѣ-нибудь въ кустахъ резервы. А чтобы эти трое рѣшились взять исключительно на себя выполненіе столь дерзкаго и труднаго дѣла, какъ похищеніе, предположить почти невозможно. Очевидно, передъ нами трое наемныхъ, темныхъ простолюдиновъ, которымъ было поручено если не убить, то хоть изранить кн. Голицына. Событія послѣдняго времени, выразившіеся въ цѣломъ рядѣ безпорядковъ на Кавказѣ, даютъ основаніе думать, что настоящее событіе прямой отзвукъ этихъ безпорядковъ. Убитые злодѣи не разбойники, въ какихъ-либо политическихъ интригахъ кружковъ играть никакой роли были не въ состояніи и могли быть только орудіемъ въ рукахъ партіи, для которой непріятны принятые въ послѣднее время представителемъ власти на Кавказѣ энергичные мѣры къ подавленію безпорядковъ и разбойничьихъ нападеній.

«Свѣтская Жизнь»

Въ особнякѣ нѣкихъ Р., подъ вліяніемъ небезызвѣстной мадамъ Лили былъ проведенъ званый вечеръ, на которомъ показалась сама Ледяная Княжна, въ компаніи съ нѣкимъ молодымъ офицеромъ. Что именно связываетъ юную красотку и свѣтскую диву съ фратоватымъ господиномъ — такимъ вопросомъ задались всѣ гости званаго вечера. Однако же интрига была безжалостно разрушена самой дивой, она объяснила, что этотъ молодой человѣкъ никто иной, какъ гвардіи лейнтенантъ У., приходящійся самой княжнѣ кузеномъ. Темъ не менѣе, заскучавшіе было свѣтскіе львицы было поражены извѣстіемъ о томъ, что указанный офицеръ также является и посломъ въ Имперію отъ сопредѣльнаго государства съ совершенно иными матримоніальными обычаями. Какъ результатъ, указанный офицеръ можетъ похвастаться обществу пятью (!) женами и двадцатью пятью юными наложницами, которыхъ онъ съ боемъ захватилъ въ Восточной Ся, избавивъ отъ участи хуже смерти. Къ сожалѣнію подробностей сей невѣроятной новости редакція не вѣдаетъ, однако нашъ источникъ увѣряетъ что таковыя будутъ въ ближайшее время.

«Ежемѣсячный Вѣстникъ Мотоциклиста»

Кто можетъ быть болѣе увѣренъ въ себѣ, чёмъ дѣвушка-мотоциклистъ? Выдаютъ замужъ за толстаго? Проблемы съ выборомъ драгоцѣнностей? Скучно на балу? Зачѣмъ рѣшать эти проблемы, если можно просто уѣхать?

Мотоколяска «Колесница 78-бисъ»! Средство отъ всѣхъ скучныхъ думъ! Съ мотоколяской «Колесница 78-бисъ» отъ Товарищества Механическихъ Заводовъ Братьевъ Караваевыхъ — вы всегда впереди любыхъ непріятностей!

Мотоколяска «Колесница 78-бисъ» — это первое въ Имперіи механическое средство передвиженія спеціально для милыхъ дамъ! Бархатныя сидѣнья и удобная спинка автокресла позволитъ вамъ разслабится и наслаждаться поѣздкой, а прорезиненные рукоятки управленія — не дадутъ вамъ упустить свой шансъ!

Требуйте доставки въ лучшіе мотосалоны вашего города!

«Новое Время»

Изъ Владивостока «Новому Времени» телеграфируютъ:

Благодаря въ высшей степени корректной, но твердой политикѣ намѣстника Дальняго Востока, по-видимому, всякая опасность возникновенія войны между Россіей и Японіей совершенно миновала, причемъ Манчжурія, конечно, остается подъ охраной русскаго правленія въ солидарномъ управленіи съ Ваномъ Восточной Ся.

«Новое Время»

Слѣдственные власти напали на слѣды виновника взрыва въ вагонѣ желѣзной дороги на ст. Жмеринка. Какъ выясняется, взорванный порохъ принадлежалъ одному обычнику, имѣющему въ Винницѣ небольшую желѣзную торговлю; въ своей лавкѣ этотъ обычникъ тайно торгуетъ и порохомъ, пріобрѣтая его нелегальнымъ путемъ. Установлено экспертизой, что порохъ, который везъ этотъ обычникъ въ двухъ мѣшкахъ, русскаго происхожденія; такой порохъ употребляется нашими войсками для холостыхъ патроновъ; въ сохранившемся на вокзалѣ мѣшкѣ пороха послѣдняго было 2 пуда 18 фунтъ. Такъ какъ, судя по остаткамъ взорваннаго мѣшка, онъ былъ совершенно одинаковъ съ сохранившемся, то можно предполагать, что такое же количество пороха и взорвано. Полагаютъ, что обычникъ пріобрѣлъ порохъ нелегальнымъ путемъ, въ одномъ изъ лежащихъ неподалеку отъ Жмеринки пунктовъ расположенія войскъ.

Во время взрыва владѣлецъ пороха также пострадалъ, но, испугавшись законной отвѣтственности за страшное несчастье, виновникомъ котораго онъ является, онъ поспѣшно скрылся въ Жмеринку, бросивъ на станціи другой мѣшокъ пороха. Въ Жмеринкѣ ему частнымъ врачомъ была оказана помощь, и затѣмъ онъ, нанявъ извозчика, поспѣшно уѣхалъ въ Браиловъ. Здѣсь онъ и былъ задержанъ.

«Новости»

Какъ стало извѣстно источнику «Новостей», нѣкій лейтенантъ У., прежде служившій въ отдаленномъ гарнизонѣ далеко на востокѣ — прибылъ въ столицу. Указанный лейтенантъ не только закрылъ Прорывъ, совершивъ подвигъ подъ командованіемъ князя Муравьева Н. Н., но также привелъ въ исполненіе Высочайшій Указъ по истребленію нечисти на дальнихъ рубежахъ. Не далѣе, какъ вчера столичный Департаментъ Внутреннихъ Дѣлъ подтвердилъ выдачу наградныхъ и амнистіи по дѣлу нѣкого «Свежевателя». Какъ можетъ догадаться пытливый читатель, нѣкій злоумышленникъ въ теченіи длительнаго времени терроризировалъ подданыхъ Имперіи въ отдаленномъ регіонѣ, буквально свѣжуя несчастныхъ, коимъ посчастливилось попасть въ его грязныя лапы.

Интереснымъ же въ этомъ казусѣ является тотъ фактъ, что Родовой Даръ лейтенанта У. пробудился у него только недавно. Хотѣлось бы отмѣтить то, что въ послѣднее время мы всѣ чашѣ слышимъ о пробужденіи Дара въ зрѣломъ возрастѣ, минуя пубертатъ и отрочество. Извѣстный профессоръ ЕИВ Академіи Наукъ, Тавридовъ И. а. комментируетъ это слѣдующимъ образомъ — «полагаю, что рѣчь въ данномъ случаѣ идетъ о развитіи не сколько физическомъ, сколько духовномъ. Молодежь въ послѣднее время изрядно инфантильна, увлечена забавами да свѣтскими раутами, игрой въ карты и мистическими салонами съ гаданіями. Въ современномъ обществѣ взросленіе происходитъ поздно. Какъ слѣдствіе и пробужденіе Дара можетъ происходить въ болѣе позднемъ возрастѣ.»

«Новое Время»

Изъ Рима «Новому Времени» телеграфируютъ: Папа намѣренъ ускорить канонизацію Жанны дъ’Аркъ и желаетъ предложить Франціи эту канонизацію какъ залогъ примиренія. Ляризичелли поручено освѣдомится объ этомъ у президента Лубэ. Возможно, что обрядъ канонизаціи, по желанію папы, совершится тогда, когда президентъ прибудетъ въ Римъ.

На Дальнемъ Востокѣ

«Perin and Tientsin» сообщаетъ, что заключеніе секретнаго договора между Далай-ламой и Россіей стало извѣстно въ Лояне и вызвало здѣсь сильное возбужденіе. Ханьскій уполномоченный въ Тибетѣ отозванъ въ Лоянъ.

ГОРОДСКІЕ ПРИСШЕСТВІЯ

Вчера на пассажирской станціи моск. — ярославской жел. дор. кондуктору поѣзда № 18-й Степановичу, выводившему изъ вагона неизвѣстнаго пьянаго пассажира, послѣдній откусилъ большой палецъ на правой рукѣ. Пострадавшій отправленъ въ пріемный покой, а неизвѣстный для вытрезвленія — во 2-й уч. Мѣщанской части.

«Столичный Вѣстникъ»

… въ очередной разъ свѣтское мѣропріятіе въ «Домѣ съ мраморными наядами» у Разумовскихъ сорвало маски съ представителей такъ называемаго «высшаго свѣта», которые совершенно не задумываются о томъ, что въ Тверской губерніи третьяго дня отъ голода умерло нѣсколько семей, въ то время какъ столы у нихъ ломятся отъ изобилія деликатесовъ. Дискриминація общества по линіи «маги» и «обычныя люди» проходитъ не черезъ банковскія счета или эти столы съ шампанскимъ и фуа гра, привезеннымъ изъ Парижа, эта граница — въ нашихъ съ вами сердцахъ!

Доколѣ мы будемъ глядѣть какъ юныя вертихвостки носятъ въ ушахъ и на груди цѣлые состоянія, пока обычныя люди гибнутъ отъ голода? Общество должно задаться этимъ вопросомъ. Единственное, чёмъ кичатся эти люди — своей магіей, однако они должны помнить, что они — не боги! Терпѣніе народное не безгранично!

Событія на Дальнемъ Востокѣ

Изъ Шанхая телеграфируютъ:

«Получено достовѣрное извѣстіе о томъ, что принятые богдыханомъ и вдовствующей императрицей въ аудіенціи Юаншикай и Джанъ-Жи-Тунъ энергично высказались за совмѣстные дѣйствія Империи Хань съ Японіей противъ русскихъ и Вана Восточной Ся въ Манджуріи».

Перевооруженіе турецкой арміи

«Daily Chronicle» сообщаетъ, что турецкій султанъ заказалъ 220 000 маузеровскихъ ружей и 96 крупповскихъ орудій. До сихъ поръ большинство турецкихъ войскъ было вооружено ружьями Мартини и другихъ старыхъ фирмъ хотя на бумагѣ вся армія давно перевооружена маузеровскими ружьями. Несмотря на давніи традиціи боевой магіи съ примѣненіемъ джинновъ и ифритовъ, турецкая армія рѣшительно намѣрена преодолѣть технологическую отсталость. Недавніе столкновенія турецкихъ янычаровъ съ Императорскими войсками и подраздѣленіями валькирій — подтвердило неспособность янычаръ противостоять современной военной мысли.

«Новое Время»

Изъ Владивостока «Новому Времени» телеграфируютъ: Японская печать, оставляя нѣсколько въ сторонѣ вопросъ о Манджуріи, сильно тревожится теперь господствующимъ положеніемъ русскихъ въ Сѣверной Кореѣ, считая, что это будетъ болѣе угрожать интересамъ Японіи, чёмъ присоединеніе русскими Манджуріи.

По послѣднимъ извѣстіямъ съ Дальняго Востока, большая часть судовъ нашей тихоокеанской эскадры находится въ Портъ-Артурѣ, при чёмъ нѣсколько судовъ состоятъ въ вооруженномъ резервѣ. Командующій эскадрой вице-адмиралъ Старъ держитъ свой флагъ на броненосцѣ «Пересвѣтъ».

«Свѣтская Жизнь»

Какъ стало извѣстно редакціи «Свѣтской Жизни», послѣдніе нѣсколько мѣсяцевъ лучшихъ боевыхъ маговъ высочайшихъ уровней всё чаще привлекаютъ, для подавленія крестьянскихъ бунтовъ, каковыя ввиду приключившегося неурожая происходятъ всё чаще. Такъ за послѣднее время въ числѣ такихъ «отличившихся» маговъ были замѣчены лордъ Гешвендъ «Драконъ Нарвы», графъ Кочетовъ «Молнія Небесъ», братья Калантаевы изъ «Клинковъ Разсвѣта» и даже княгиня Зубова, «Ледяная Княжна». Указанные обстоятельства вызываютъ глубокое сожалѣніе, потому что столичныя салоны и званыя вечера пустуютъ безъ такъ называемаго «Новаго Поколѣнія Маговъ», которыя блистаютъ не только на поле боя, но и въ свѣтской бесѣдѣ!

Впрочемъ, какъ говоритъ источникъ, пожелавшій остаться анонимнымъ — въ скоромъ времени ситуація разрѣшится и мы вновь сможемъ увидѣть этихъ бонвивановъ въ столицѣ.

«Новости»

Третьяго дня воспитанницы женской гимназіи номеръ четырнадцать потравились новомоднымъ патентованнымъ средствомъ для красоты кожи и упругости тѣла. Трое погибли, десять въ настоящее время находятся въ госпиталѣ съ неутѣшительнымъ діагнозомъ. Производителю патентованнаго средства «Тайна Востока», товариществу на паяхъ «Артемовъ и сыновья» — предьявлено подозрѣніе. Самъ производитель указываетъ что данное средство ни въ коемъ случаѣ нельзя мѣшать съ спиртными напитками, и что указанные дѣвицы скорѣй всего этотъ запретъ нарушили.

Объявленіе!

Поставщикъ Императорскаго Двора съ 1858 года! Товарищество на паяхъ «Артемовъ и сыновья» предлагаетъ вашему вниманію Патентованное Средство «Тайна Востока»! Указанное средство бодритъ, вызываетъ приливъ энергіи и повышаетъ магическую выносливость! Послѣ принятія средства «Тайна Востока» Ледяная Княжна прошла испытанія на рангъ! Взрывъ вкуса! Средство убираетъ недостатки кожи, формируетъ упругость мышцъ и улучшаетъ пищевареніе.

Цитата: «Я Ледяная Княжна и это средство — мое самое любимое питье послѣ долгаго и утомительнаго дня! Принимайте „Тайну Востока“ ежедневно и у васъ повысится магическій рангъ въ два раза!»

Примѣчаніе — средство нельзя мѣшать съ алкоголемъ, сахаромъ или ѣдой. Принимать натощакъ до ѣды три раза въ сутки. Возможны побочныя эффекты.

«Новости»

Спущенный на дняхъ на воду въ Штетине броненосный крейсеръ «Богатырь», какъ сообщаютъ газеты, по своимъ размѣрамъ является однимъ изъ самыхъ большихъ судовъ нашего военнаго флота.

Корпусъ крейсера стальной, длина его 423 фута, ширина 54 футовъ и углубленіе кормой 20 футовъ Водоизмѣщеніе крейсера 6 300 тоннъ, машины — въ 19.500 индикаторныхъ силъ должны давать ходъ судну 23 узла въ часъ.

Артиллерійское вооруженіе крейсера будетъ состоять двѣнадцати 6-ти дюймовыхъ орудій, двѣнадцати 3хъ дюймовыхъ и десяти различныхъ мелкихъ пушекъ. Всё орудія скорострѣльные. Кромѣ того, изъ экипажа судна на нем постоянно должны будутъ присутствовать маги рангомъ не ниже шестаго со стихійными особенностями, предположительно гидроманты и химерологи, спеціализирующіеся на морскихъ тваряхъ.

«Ежемѣсячный Вѣстникъ Мотоциклиста»

Только самые красивые и умные дѣвушки могутъ себѣ позволить кататься по городу на мотоколяскѣ «Колесница 78-бисъ»! Теперь мы добавили въ составъ обязательныхъ аксессуаровъ къ мотоколяскѣ — перламутровую шкатулку для драгоцѣнностей, дабы слетѣвшая на скорости сережка не испортила настроеніе мотоциклисткѣ! Кромѣ того, вмѣстѣ съ мотоколяской выдается еще и чрезвычайно точный авіаціонный серебряный хронометръ отъ «Breguet à Paris», которыя всегда будутъ въ состояніи указать точное время въ пути! Усиленныя, широкіе резиново-пневматическіе шины вмѣстѣ съ листовой рессорой задней коляски дѣлаютъ ѣзду невѣроятно комфортабельной, а прорезиненныя рукоятки управленія — безопасной и точной!

Мы сдѣлаемъ всё, что надо, а отъ васъ требуется лишь указать пальчикомъ на мотоколяску «Колесница 78-бисъ» и сказать «хочу»!

«Наука и жизнь»

… вершиной военной мысли конечно же стали казнозарядные орудія большого калибра, которыя фактически позволяютъ оперировать войной, не приближаясь къ полю боя и даже не видя противника. Сухопутныя линкоры, разработанныя Британіей невозможны безъ магическаго вмѣшательства и отрицать магію въ пользу технологіи — всего лишь еще одна распространенная ошибка. Будущее военной науки и мысли — въ синтезѣ, въ смѣшеніи этихъ двухъ направленій. Артефакторная магія, къ сожалѣнію, не столь точна какъ баллистика, да и не будетъ таковой. Магія — это не наука, это противоположность познаваемому человѣкомъ, однако это не значитъ, что она не можетъ быть использована. Въ качествѣ примѣра мы можемъ привести Военно-Воздушные Силы Сѣверной Америки или подраздѣленія Валькирій въ Имперіи. И въ томъ и въ другомъ случаѣ именно смѣшеніе магіи и технологіи предоставляетъ военнымъ необыкновенно эффективный инструментъ на поле боя!

Темъ не менѣе у высшаго командованія остаются вопросы о надежности и контролируемости такихъ инструментовъ, на это указываетъ и инцидентъ съ дирижаблемъ «Монте Кристо», команда котораго взбунтовалась и въ теченіи одного года промышляла пиратствомъ въ Панамѣ, измѣнивъ присягѣ и долгу. Правительство СѢВЕРОАМЕРИКАНСКИХЪ Штатовъ было вынуждено направить въ Панаму экспедицію во главѣ съ небезызвѣстнымъ капитаномъ Фаррагутомъ, магомъ десятаго ранга.

«Листокъ Правды»

Различія между магами и такъ называемыми «обычниками» въ Россійской Имперіи — глубоки словно пропасть между цивилизованнымъ миромъ и темнымъ средневѣковьемъ. Самъ по себѣ терминъ «обычникъ» — уже оскорбителенъ и несетъ въ себѣ дискриминацію только на томъ основаніи, что обычный человѣкъ не можетъ согрѣть себѣ чайникъ прикосновеніемъ ладони или передвигаться со скоростью сорокъ верстъ въ часъ. Однако именно обычные люди изобрѣли электричество и автомобили, и сейчасъ въ развитыхъ странахъ всё граждане уравнены въ правахъ, неважно, владѣютъ они магіей или нѣтъ. И только въ Имперіи осталось это раздѣленіе на обычниковъ и маговъ.

При это совершенно упускается изъ виду тотъ фактъ, что людей, не владѣющихъ магіей — въ сотни, если не въ тысячи разъ больше и если брать во вниманіе управленіе греческими полисами съ ихъ демократіей — то это невѣрно. Почему-то учитывается мнѣніе только верхушки, потомственныхъ маговъ и аристократовъ, въ то время какъ мнѣніе народа — игнорируется. Да, крѣпостное право отмѣнено, но у крестьянъ нѣтъ земли, они вынуждены работать на выкупъ своихъ участковъ, болѣе того эти участки самые бѣдные. А что остается крестьянину въ такомъ случаѣ? Побираться или бунтовать. И тѣ бунты, что прокатились по Тульской, Тверской и Самарской губерніяхъ — это не корень болѣзни, а ея симптомъ. Безполезно бороться съ симптомами, когда не лѣчится сама болѣзнь. Сколько бы не было направлено карательныхъ отрядовъ съ убійцами въ дорогихъ нарядахъ и въ высокихъ чинахъ — народное недовольство не пройдетъ. Пока у крестьянина не будетъ вдоволь земли, чтобы прокормить семью, пока у рабочаго не будетъ восьмичасовой рабочій день и достойная заработная плата, пока помѣщики на мѣстахъ не перестанутъ притѣснять простой людъ — губерніи будутъ пылать огнемъ!

«Сборникъ занимательныхъ исторій отъ Асторіи Новослободской въ мягкомъ переплетѣ и съ картинками».

… сильные, мускулистые руки жадно схватили Антуанетту и притянули къ себѣ. Она издала возмущенное восклицаніе, отдаваясь на волю судьбѣ и провидѣнія.

— Господи! — воскликнула Антуанетта, сопротивляясь этимъ мускулистымъ волосатымъ рукамъ, тянущимъ ея въ пучину разврата и похоти: — избави меня отъ мученій и позора, пошли же мнѣ какъ православной дѣвицѣ быструю смерть отъ руки этого развратнаго разбойника!

Однако же, вопреки ея мыслямъ, разбойникъ не сталъ посягать на ея честь, а вмѣсто того — просто привлекъ къ себѣ, спасая отъ разъяреннаго тигра и выстрѣливъ ему прямо въ пасть изъ небольшого пистолета, который пряталъ въ рукавѣ.

— Сударыня, осторожно, здѣсь водятся тигры — сказалъ разбойникъ и Антуанетта вдругъ увидѣла его длинные, волнистые волосы цвѣта воронаго крыла, его глаза, которые лучились благородствомъ и страстью, его мускулистые руки, которыя такъ увѣрено держали ея за талію, стряхивая съ ея плечъ пыльцу невинности. Она прикусила губу, разставаясь съ дѣтствомъ и непорочностью, и подалась впередъ, въ поискахъ Бога и истинной вѣры. Но встрѣтила только мускулистый торсъ, вѣдь обнаженный по поясъ разбойникъ и не подумалъ прикрыться.

— Вы спасли меня! — со всёмъ пыломъ юной души произнесла Антуанетта: — я бы такъ хотѣла васъ отблагодарить! Но у меня ничего нѣтъ… — и тутъ она потупила взоръ, понимая, что находится во власти этого могучаго, мускулистаго разбойника и только ея вѣра въ истиннаго Бога и небольшой серебряный крестикъ отдѣляетъ ея отъ поруганія не только этимъ разбойникомъ, но и всѣмъ его отрядомъ, который включалъ въ себя шесть бравыхъ, недурныхъ собой и весьма мужественныхъ разбойниковъ. Особенно ей нравились третій и шестой, однако она съ ужасомъ вдругъ осознала, что шестой изъ разбойниковъ — на самомъ дѣлѣ дѣвица. Мысль о столь противоестественномъ и непристойномъ дейніи поразила ея въ самое сердце и Антуанетта рванула воротъ шелковой рубашки, чтобы обнажить свой серебряный крестикъ. Однако разбойникъ принялъ ея дѣйствіе за согласіе и его сильные, мускулистые руки…

Глава 26

— Ну конечно, Владимир Григорьевич, если бы мы сразу знали, что она ваша супруга… к сожалению полковник Мещерская и словом не обмолвилась ни о вас, ни о вашем родстве с княжной Зубовой. Вот такая неприятность вышла. Да что там! Что она — полковник и то не сказала! Приехала в цивильном и устроила скандал на ровном месте! — суетится за столом полицейский, перекладывая бумаги в поисках: — да куда ж я их задевал? А, вот! — он вытаскивает из-под тяжелых и толстых папок с бумагами — вязанку ключей.

— Сей минут, не извольте беспокоится, выпустим-с. — говорит он, перебирая ключи: — ага, вот этот! Сей минут! — он уходит вглубь участка по коридору, торопливо шаркая сапогами. Я смотрю ему вслед. Когда ко мне приехала совершенно разбитая Валя Мещерская, младшая сестренка Марии Сергеевны — я сперва не поверил своим ушам. Чтобы Мария Сергеевна, наша Маша — хулиганила и разнесла присутственное место, да еще и в монастыре? Что-то с чем-то не складывается. Но тем не менее, выручать супругу из полицейского участка поехал. В полицейском участке пахло особым, казенным запахом, каким пахнет в казарме или в приемном отделении дешевой больнице для бедных, запах въелся в стены и деревянные столы, деревянное же заграждение для посетителей, деревянные лавочки у стены и в колонны бумажных папок с завязками, возвышающиеся почти до потолка. На стене висел портрет государя Императора, за ним — флаг Империи, рядом — стенд с объявлениями и фотографиями или рисунками разыскиваемых преступников. В глаза бросалась красивая девушка с подписью «РАЗЫСКИВАЕТСЯ Ангелина Рыкова». Ниже, маленькими буквами было написано, что девушка — опасный преступник и может представляться разными именами, а также что она может преображаться в разных людей, менять внешность и уходить от правосудия. «Дикий» маг, ранг не установлен, но не ниже пятого. Промышляет ограблениями и кражами, а также различными аферами. Назначена награда за поимку. Интересно. Получается в этом мире и в этом временном промежутке вполне можно как хедхантер жить, награды за поимку получать, суммы-то немаленькие.

— А вот и мы! — провозглашает полицейский, возвращаясь назад. За ним идет хмурая Мещерская в мятом синем платье и голубом пальто, наброшенным на плечи. И вот в таком наряде я Марию Сергеевну Мещерскую ни разу не видел. Если не знать, что перед тобой полковник Армии Его Императорского Величества, человек, который в состоянии проломить стену кулаком — вот нипочем не угадаешь. Красивая женщина… слегка помятая после ночи в участке, но все же… интересно, кстати, что она себя в руках держит, потому как она же местные решетки узлом могла завязать и выйти, по дороге еще и всем здешним стражам закона руки-ноги повыдергав. Или у них какие-то особые меры по усмирению разбушевавшихся магов имеются?

— Вот, извольте, госпожа Уварова — ваши вещи… — полицейский кладет на стойку сумочку и веер. Веер⁈ Мало того, что холодно на улице, так еще и… веер и полковник? Вот трубка ее у меня в уме укладывается, ну или штурмовой тесак там, пулемет в конце концов, но веер⁈

— Госпожа Уварова?

— К сожалению она не представилась как положено. — пожимает плечами полицейский: — так что извините… не знаю как по имени-отчеству. Вот тут распишитесь, что получили ваши вещи назад… ага и тут.

— Но… откуда вы знаете за кем я пришел, если не знаете фамилии? — задаюсь вопросом я и полицейский — усмехается.

— Ну, дык. Можно подумать много тут у нас таких, кто в монастыре погром устроил и грозился богохульствами разными. Понимаю, конечно, такое бывает, как услышат про… это. Но чтобы столы в присутственной комнате разбить и дверь с петель снести… это ж какая силища нужна. — он с опаской косится на Мещерскую, которая молча положила перо на стол и забрала свои вещи. Веер тоже.

— Вы уж нас извините, — развожу руками я: — так получилось.

— Да и ничего, главное, что вы штраф оплатили… а то столы стоят немало, да и дверь там дубовая была, железом обитая, как ее в одного снять было? Но теперь-то понятно, чай магия какая замешана. Это дела благородных, мы в эти дела не вмешиваемся, если совсем туго, то сибилей вызываем… — пока полицейский говорит — полковник Мещерская в своем цивильном наряде уже выходит в дверь. Мне ничего не остается как раскланяться и поспешить за ней.

— Маш, что случилось? — спрашиваю я ее на улице. У дверей участка стоит роскошный автомобиль Ай Гуль, подозреваю, что именно благодаря ему все и прошло так гладко — выглянув в окно полицейский мигом сообразил кто на этом авто катается. А я сперва думал, что придется с местной полицией спорить, выручая полковника из беды. Но, нет, все прошло гладко. Вот только… что случилось то?

— Давай потом, Володь. — отвечает она и смотрит на автомобиль, сияющей хромом и благородными деревянными вставками: — твоей кузины?

— Да. — киваю. Из автомобиля споро выпрыгивает не то Василий, не то Петр, так и не научился их различать, и тот и другой — хмурые и крупные мужчины среднего возраста, двигаются как хищники, мягко и будто неторопливо, но вот только что он за рулем сидел и тут же — уже двери нам открывает. Бывалые ребята. Уверен, что Ай Гуль их держит не только за умение двери открывать.

— Доброе утро, madame, прошу, — открывает Василий или Петр дверцу автомобиля и подает руку, помогая Марии Сергеевне пройти внутрь. Я прохожу и сажусь в салон вслед за ней и шофер закрывает за нами дверь. Обращаю внимание, что перегородка между водителем и салоном — поднята и закрыта. Не дурак Василий или Петр, соображает.

Смотрю на Мещерскую. Она словно статуя, отлитая из бронзы — закаменела скулами и молчит. Что же… придет время — сама все объяснит. Почему она монастырь едва не разнесла по кусочкам и скандал устроила? Понятно, что она вместе с Валей поехала маму проведать, матушка сестер Мещерских в монастыре, это я знаю, про это она еще в поезде рассказывала. Что-то с мамой случилось? Бросаю взгляд на свою благоверную супругу. Она сидит прямо и смотрит прямо перед собой. Неужели умерла матушка? Нет, не видно, что Мещерская горем раздавлена, скорее она в ярости. Сдерживается, чтобы все вокруг не разнести в щепки, она сейчас словно паровой котел под гигантским давлением, стрелки на манометрах давно зашкалили, где-то тоненькой струйкой свистит пар, вырываясь из-под заклепок и предохранительных клапанов, а раскаленные вентили уже давно заклинило и рано или поздно это все взорвется к такой-то матери.

Я отворачиваюсь к окну. Что бы там не происходило в душе у полковника Мещерской — она справится. Она уже большая девочка и если ей понадобится помощь — я помогу. А сейчас надо оставить ее в покое, дать возможность уложить все в голове и когда она готова будет рассказать за каким чертом она разнесла присутственное место в Марфо-Мариинском женском монастыре — расскажет сама.

Автомобиль притормаживает, и я гляжу вперед, через прозрачную перегородку между салоном и местом водителя. На перекрестке затор, стоят какие-то телеги, лежит упавшая лошадь, прямо за ней — старенький «Руссо-Балт» с открытым верхом, люди стоят вокруг и размахивают руками, о чем-то горячо дискутируя. Наш шофер, Василий-Петр — опускает перегородку между собой и салоном, поворачивает голову.

— Лошадь пала на дороге, — говорит он: — в объезд… а, сзади дорогу тоже перегородили. — он глядит назад, я поворачиваю голову. Ну, да, так и есть сзади у нас купеческие подводы с мешками прямо колонна, три или четыре телеги с лошадьми. Улица с двусторонним движением, но первая подвода уже успела сунутся в объезд стоящего транспорта и окончательно перегородила дорогу.

— Сиди. — говорю я, видя, что Василий-Петр хочет выйти из автомобиля: — я поговорю и дорогу освобожу, а ты сразу же выедешь.

— Как скажете, ваше благородие, — с явной неохотой соглашается тот. Я выхожу из машины. Пока еще не придумали герметичных и хорошо обогреваемых салонов, и температура внутри и снаружи не так уж и сильно отличается, разве что за пределами автомобиля свежий воздух наполнен ароматом конских яблок, все-таки лошадей на перекрестке много, а сдерживать себя они не привыкли.

Выйдя из автомобиля — оглядываюсь и немного удивляюсь. Когда сидишь внутри — не видишь, а вот только вышел и понимаешь, что контраст между околотком, в котором мы оказались и нашим автомобилем — колоссальный. Здесь нет каменных зданий, нет роскошных экипажей, этот район города — социальное дно. Обшарпанные стены домов, конские яблоки на грунтовой дороге, худые бока лошади, павшей на перекрестке, даже зеваки, что собрались поглазеть на происшествие — и те одеты крайне бедно. Гетто.

И наш роскошный автомобиль, больше похожий даже не на автомобиль, а на такой шикарный дом на колесах, всюду хром, позолота и вставки из ценных пород дерева, отлитая из чистого серебра фигурка крылатой богини Ники на капоте, хрустальное стекло фонарей и бархатные занавески на окнах.

Обращаю внимание, что часть зевак не сколько смотрит на павшую лошадь и пробку с разбором кто прав, а кто виноват, они больше глазеют на наш автомобиль класса «люкс». Что же… можно понять, сам бы остановился на такую смесь технический мысли и кричащей роскоши посмотреть. Впрочем, кроме нас на этом самом перекрестке стоит еще один автомобиль — тот самый старенький «Руссо-Балт» с открытым верхом. На заднем сиденье привстает молодой человек и пристально смотрит в нашу сторону. Его лицо бледно и перепачкано не то чернилами, не то сажей, но сам он одет вполне прилично — в коричневый сюртук и даже с галстуком на белой сорочке, сверху — расстегнутое пальто темного цвета.

Я подхожу к «Руссо-Балту». Кроме молодого человека с перепачканным лицом, на переднем сиденье автомобиля — барышня в бежевом пальто, на голове теплая шаль, спереди у нее висит меховая муфточка для сугрева рук. К моему удивлению — барышня сидит за рулем. Еще один молодой человек из их компании — стоит рядом и спорит с хозяином правшей лошади.

— Что ты себе придумываешь? — горячо говорит он, размахивая руками: — это просто автомобиль, а никакая не адская повозка, чтобы от нее лошади мерли!

— Воля ваша, уважаемый, однако же лошадь до сих пор жила, а едва ваша барышня на клаксон нажала — так и пала моя Манька! — упрямо стоит на своем возница, комкая в руках свою кушму из овечьего меха: — а раз так, то вы уж рублик заплатите, хучь не полную цену, но все же… куда я теперь без Маньки-то?

— Меня твоя половая драма не трогает! Куда ты с Манькой или без — это меня не касается! Убери свою дохлятину с дороги, чтобы люди проехать могли!

— Дык это же не коробка папирос, это ж лошадь. Она почитай пудов двадцать весит, куда мне ее… у меня спина сорвана почитай два года уже как. Да и денежку…

— Ой, да отцепись уже! — молодой человек лезет за пазуху и вынимает оттуда смятые ассигнации, отсчитывает несколько: — хватит⁈

— Дай бог вам здоровья! — светлеет лицом возница, поспешно принимая мятые купюры и пряча их: — вот спасибо! Здоровья вам и детишек здоровых, а барышне, что лошадь мою убила — мужа богатого!

— Не убивала она твою лошадь, болезный! Убери свою дохлятину с дороги немедленно!

— Дык я ж говорю — пудов двадцать она почитай… а…

— Да твою ж… — молодой человек озирается по сторонам. Зеваки, которые собрались вокруг — усиленно сделали вид что не понимают. Ну, да, конечно. Показал бумажник в таком вот районе, показал, что готов платить и торопишься… понятно, что за бесплатно теперь тебе никто не поможет. Однако же и мы тоже торопимся…

— Давайте я помогу, — говорю я, делая шаг вперед: — оттащу ее в сторону и все…

— Что? — молодой человек поворачивается ко мне и я вижу косой шрам через все лицо, немного искажающий его черты, он словно бы усмехается половиной рта.

— Если вы не против, я уберу лошадь с дороги, — говорю я: — мы тоже торопимся.

— А? — он оборачивается и видит наш автомобиль, который стоит позади их «Руссо-Балта» и прищуривается: — так это вы за нами стоите?

— Ну да. Попали в пробку. Давайте я помогу с лошадью, а потом…

— А ведь это автомобиль Ледяной Княжны… — говорит молодой человек со шрамом через все лицо: — ведь так?

— Ну… да. — киваю я. К тому, что моя кузина весьма популярна и узнаваема я уже начал понемногу привыкать. Кто не знает Ледяную Княжну? Некоторые кличут ее Снегурочка. Маг девятого ранга, вундеркинд, девушка, которая во время проверки на ранг — разнесла едва ли не квартал. Ну и текущие подвиги… про которые я и не знаю почти ничего, а надо бы узнать. Моя сестра — рок-звезда в мире магии, неудивительно что ее автомобиль узнают.

— Что же… — с непонятной интонацией произносит молодой человек: — действительно. Давайте освободим проезжую часть.

— Действительно… — я иду к лежащей на дороге лошади. Возница уже освободил павшую от упряжи и вместе с кем-то из толпы оттолкнул телегу на обочину. Я наклоняюсь, помня то, что на мне приличная одежда, оплаченная моей кузиной, а потому — берусь за ногу лошади одной рукой, стараясь не замараться. И не порвать одежду, это шинель можно рвать, а потом надеяться что Пахом где-то новую достанет. Стараясь не делать резких движений и не оторвать павшей лошади ногу — оттаскиваю ее в сторону, на обочину, так, чтобы освободить достаточно места для проезда. Вот и все. Оборачиваюсь. Молодой человек со шрамом — уже стоит у своего «Руссо-Балта», он и барышня с муфточкой, а также молодой человек с перепачканным лицом — о чем-то вполголоса говорят с очень серьезными лицами. Подхожу к ним.

— Ну вот и все, — говорю я: — путь свободен.

— Извините, но я бы хотел с вами поговорить, — обращается ко мне Шрам (как я его мысленно окрестил, будут у меня Шрам, Муфточка и Грязнуля).

— Конечно, — киваю я и протягиваю руку: — меня зовут Владимир Григорьевич. Можно просто Володя.

— Я — Виктор, — представляется Шрам, кивает на Муфточку: — эта барышня — Сонечка. А это — Николай. Мы хотели бы вам сказать, что мы вас понимаем.

— Понимаете?

— Да. Вы просто водитель. Шофер. И ничего зазорного тут нет, вам надо семью кормить. — с серьезным лицом говорит Шрам и твердо пожимает мне руку: — мы вас понимаем. Ничего личного. Это все очень плохо, но мы все исправим. Прошу вас, не вмешивайтесь, мы не имеем ничего против вас лично, вы всего лишь шофер.

— Я вас не понимаю, — признаюсь я Виктору и его товарищам: — но рад что мы познакомились. Думаю, что…

— Послушайте! — вдруг повышает голос Виктор со шрамом, привлекая всеобщее внимание: — слушайте! В этом автомобиле — сидит княжна Зубова! Которую вы все знаете как Ледяную Княжну! Однако у нее есть и другое имя! Имя, которое ей дали крестьяне Тверской и Тамбовской губерний! Имя, которое она вписала в историю кровью невинных детей! Именно она возглавляла карательные отряды императорских псов, которые уничтожали все на своем пути! И это имя — Кровавая Барыня! Потому что ее лед давно окрасился в цвет крови! Позор!

— Так. — говорю я: — это перестает мне нравится. Вы имеет право на свое мнение, однако советую немедленно прекратить произносить это имя всуе, иначе я забью его вам в глотку.

— Ты… — он глядит на меня с сожалением: — ты отравлен пропагандой. Сонечка…

— Да. — барышня встает с водительского кресла и вынимает руки из своей меховой муфточки, ее ладони, они… они коричневого цвета, покрытые трещинами, словно дно пересохшего водоема, когда ил трескается от засухи. Она сводит ладони вместе, хлопая и в тот же момент — грохот! Вздымается пыль, скрежещет металл! В глаза летят какие-то мелкие частицы, я хватаю Шрама за сюртук, но рукав отрывается!

Пыль рассеивается, и я вижу, что автомобиля моей кузины больше нет. Словно бы из-под земли выскочили челюсти гигантского зверя, которые сомкнулись и раздробили автомобиль, смяли его и превратили в кучу искореженного металла.

Глава 27

Время словно бы замедляется и в моей голове одновременно вспыхивают две мысли, первая — страх за Мещерскую, ведь роскошный автомобиль Ай Гуль сейчас превращен в груду искореженного металла, что же могло случится с человеческим телом? И вторая мысль, сразу же вслед за первой — облегчение. В этом мире есть магия! И есть возможность поднять человека, воскресить, вернуть с того света — если у него нет так называемого «отката» и, если его тело не закоченело. И это значит, что даже если ее тело перекрутило и сжало в этой металлической мышеловке, даже если у нее есть травмы несовместимые с жизнью — даже в этом случае я смогу вернуть ее к жизни! Все что мне будет нужно — это целитель. Где бы тут целителя найти?

Я отталкиваю стоящего рядом зеваку и бросаюсь к искореженному автомобилю. Успеть, лишь бы успеть. Первым делом — проверить ее состояние, а уже потом… поверхность под ногами все еще ходит ходуном, земляные челюсти оседают вниз, тяжелая пыль стелется по низу…

Отрываю крышу, вернее то, что осталось от крыши автомобиля, металл взвизгивает и отлетает в сторону. Где⁈ Кровь… вижу кровь, много крови, вот и обрывок ее голубого пальто, но сама Маша… ее тут нет! Разрываю металл дальше, вот и водительское кресло, вернее — то, что от него осталось, тут не только кровь, тут разорванный и скрученный торс, осколки белых костей проткнули кожу, волосы… нет, это половина черепа. По цвету кожи и половине искаженного и сорванного с костей лица — узнаю водителя. Что случилось с Машей? Неужели земляные челюсти стерли ее тело в пыль? Нет, быть такого не может, остались бы… части. Вот у водителя все тело тут, пусть и разорванное, перекрученное и смятое, пусть искореженное, словно через мясорубку пропустили, но ведь сама плоть никуда не делась! Где же…

— А ну стоять! — раздается рык и при звуках этого голоса — я замираю. Как говорил Гекельберри Финн — я бы ее услышал, даже если бы она шепотом говорила и встал бы, и послушался, даже если мертвый лежал. Это голос Мещерской! А вот и она — стоит в своем синем платье, отбрасывая в сторону остатки порванного пальто. Живая!

— Мы и не… — поднимает руки вверх Шрам, но моя дражайщая не слушает его, она срывается с места и прописывает Шраму такой удар, что тот летит вверх тормашками и в сторону!

— Минуточку! Мадам! — повышает голос второй молодой человек, но видимо у Мещерской закончилось терпение, его и раньше было немного, а тут… и она пробивает удар по второму, вернее — пытается, потому что на пути ее кулака встает дыбом земля! Стена земли! От попадания ее кулака во все стороны летят обломки и пыль, словно из пушки выстрелили! Я срываюсь туда же, пока, не понимая, что тут происходит, но мне и не нужно. Я знаю, кто тут свой, а кто — против моих. Этого для меня пока достаточно, остальное потом!

Земля уходит из-под ног и отбрасывает меня в сторону, мир переворачивается, вверх и низ меняются местами, в глазах снова темнеет и я — уже привычно — определяю, где тут выход. Выбираюсь из ямы и… ах, да. Это не яма. Привык я, что меня в землю вбивают, а тут — бросили в стену дома, да так, что я бревна проломил. Так что не яма, а дыра. Кто это из троих такой резвый? Пыль вокруг мешает видеть противника, принимать решения, мне бы сейчас очки пригодились, такие как у Василия-Петра, автомобильные консервы на глаза. Рядом со мной кто-то ворочается и глухо ворчит. Кладу руку. Гладкая кожа, упругое теплое тело… неужели я попал в чью-то спальню?

— Уваров! Убери руку, не время сейчас! — отбрасывает мою руку полковник и встает на ноги. Она прекрасна в своей ярости, ее голубое платье разорвано от плеча и до пояса, но она не обращает внимания на такие пустяки. Слава богу, с ней все в порядке.

— Маша, погоди, — говорю я: — у тебя же откат. Держись позади, эти ребята очень опасны.

— Управление массивами грунта от тысячи пудов — минимум шестой ранг магии! Конечно опасны! — отвечает она и срывает с шеи остатки бирюзового шарфа: — возьми на себя этого парня со шрамом!

— Да я не о том! — вижу, что отброшенный Мещерской в сторону Шрам — встает с земли и вытирает кровь, выступившую изо рта ладонью, и смотрит на нее, будто в недоумении. Он все еще жив и даже в состоянии двигаться? А ведь она ударила его так, что он отлетел метров на десять и воткнулся в стену, никакой нормальный человек этого не переживет! А, к черту, Маша девочка взрослая, считает, что может справится — пусть.

— Имей в виду, Машенька, если ты умудришься вот тут умереть — я тебя не прощу! — говорю я, наклоняя шею в одну сторону, затем в другую.

— Как мне этого не хватало! — рычит Мещерская и сжимает кулаки, ее руки вздуваются тугими канатами мускулов, словно сытые удавы они обвивают ее предплечья, когда она поводит плечами: — просто праздник какой-то! Эй, девчонка, а еще раз так сможешь⁈

— Прошу вас! — барышня с муфтой вздымает руки и снова стена земли отгораживает ее от бросившейся в атаку Мещерской: — прекратите!

— Аргх! — рычит полковник, проносясь мимо меня голубой молнией и обрушивая прямой правой на стену земли! Грохот и обломки летят в стороны, но Мещерская прорывается сквозь стену и хватает барышню за глотку! Та хрипит и пытается вырваться, но полковник держит крепко и заносит кулак, но следить за ними дальше я не могу, потому что Шрам поднимает руки, и я не знаю, что именно он хочет сделать. Но, чтобы он не хотел сделать — нельзя ему позволить!

Я срываюсь с места, чувствуя, как ноги выстреливают, срываюсь к нему, он успевает повернуться и его лицо со шрамом искажает гримаса, лишь на долю секунды, не дольше, потому что мой кулак расплескивает его голову во все стороны! Глухой звук, даже не удар, а словно какое-то чавканье… стряхиваю какие-то серо-бело-кровавые ошметки с руки, краем сознания подмечая что все-таки испортил и пальто, и костюм, вот Ай Гуль расстроится… оборачиваюсь. Полковник Мещерская стоит во всей своей славе — выпрямившись во весь рост, в обрывках своего голубого платья, она стоит, а у ее ног — бесформенной кучкой лежит барышня. Муфточка лежит неподалеку, порванная и грязная. Все? Нет, был же еще один, с перепачканным лицом, которого я мысленно назвал Грязнуля, а Виктор Шрам — представил как Николая. Где же ты Николай? Ага, вот…

— Прошу вас не надо насилия! — поднимает руки Николай, чье лицо перепачкано чернилами: — вы же не княжна Зубова! Я вас не знаю. Позвольте объяснится!

— … — издает глухое рычание, которое отдается в моих костях инфазвуком, полковник Мещерская, наконец замечает, что она практически раздета и заматывает остатки своего голубого платья вокруг своей груди, я — снимаю пальто и набрасываю ей на плечи. Она — кивает с знак благодарности. Я же оглядываюсь и вижу, что зеваки с перекрестка куда-то подевались и сейчас здесь стоим лишь мы с Мещерской, молодой человек с перепачканным лицом, на земле лежит барышня и то, что несколькими секундами было Виктором — у него практически отсутствует голова. Травматическая декапитация, вот как это называется. Если человеку выстрелить в голову чугунным ядром по размеру с кулак — ему отрывает голову и разбрызгивает по окрестностям.

— Держи руки так, чтобы я их видел! — предупреждаю его я: — а то и тебе голову оторву!

— Какой вы право безжалостный! — наклоняет голову Грязнуля Николай и что-то в его позе, в его голосе, в нем самом — мне очень не нравится. Уж слишком расслаблено он себя ведет. На его глазах его же друзей поубивали и довольно брутальным способом, а он — даже бровью не пошевелил. Он психопат? У него отсутствует эмпатия? Или они не так уж и близки были? То, что происшествие не было засадой, — я уверен. Слишком много составляющих, организовать такое на дороге они не смогли бы, это обычная случайность, как с эрцгерцогом Фердинандом, вот угораздило его поехать так, чтобы завернуть в переулок, где как раз Гаврило Принцип шел. Вот и тут — уж слишком приметный автомобиль у Ай Гуль, лошадь перед нами пала, а юные террористы решили, что самое время «конец эксплуатации магами обычников положить». При этом — сами же маги! Все на свои места становится, только поправку на магию сделать, а так — люди не меняются. Хотя кое-что новенькое про свою кузину я узнал. Про утонченную и веселую девушку, которая очень меня любит. Хм. Просыпайтесь, господин Уваров, хватит спать, да, многовато информации, но времени осваиваться и проводить неторопливый анализ — нет.

— Руки держи перед собой, — отвечаю ему я, прикидывая, а может и ему в голову ударить? Зачем нам живые? Чтобы что? Допросить? Ну так все понятно, видно же. Молодые студенты или только что закончившие университеты идеалисты. Вступили еще в какую-нибудь «Народную Волю», карбонарии, мать их. В моем мире бомбы кидали и из браунингов палили, а тут магия у них есть. И конечно — не крестьяне они. И не рабочие. Та самая «гнилая прослойка интеллигенции», про которую так нелестно высказывался отец революции. У них нет плана, нет организованного сопротивления, ресурсной базы, у них есть только идеология. Толку их допрашивать, будут про эксплуатацию человека человеков, или с поправкой на мир — обычников магами. И в чем-то я с ними согласен, но методы… а с другой стороны, какой у них выход? Думу тут не создали еще, никакого парламента и выборов не предвидится, а с учетом того, что только маги могут Прорывы закрывать…

— Я вас не узнал сперва, — говорит Николай, держа руки поднятыми: — вы же кузен Кровавой Барыни, не так ли? Знаменитый многоженец. Человек, эксплуатирующий женщин во имя своей похоти.

— Интересно. — говорю я, подходя к нему и легко заворачивая ему руки за спину. Теперь — завернуть вокруг запястий какой-то металлический штырь… даже лучше, чем кандалы будет. Пусть будет с руками за спиной, все спокойнее.

— Вот отразишь нашествие чжурчжэней, закроешь Прорыв, оторвешь голову Свежевателю, а все что люди запомнят — то, что у тебя жен много. — пожимаю плечами я. Меня все еще немного колотит от адреналина, но все в порядке, Маша жива и здорова, пусть и порвала одежду, сейчас она собирает в одно целое нашего шофера и если я что-то знаю о ее квалификации, то скоро Вася-Петя в строю будет. А там и полиция подоспеет… это мне кажется, что вечность прошла, на самом деле и пяти минут не будет.

— Знаете, Володя, у меня есть мечта… — запрокидывает голову наверх, глядя в небо, говорит молодой человек в коричневом сюртуке и с перепачканным чернилами лицом: — что однажды маги и обычные люди смогут жить в мире и покое. Каждый будет делать то, что может. Люди перестанут воевать и ненавидеть. И смогут любить кого захотят. В этом мире перестанут умирать от голода, болезней и войн. Человек — это единственное животное, которое убивает из удовольствия…

— Неправда. — сухо отвечаю я, закончив возиться с его руками: — полно таких животных. У вас, Николай идеалистичное представление о жизни. Впрочем… мне все равно. Разговаривать вы с полицией будете.

— С полицией? О, нет. Мы же маги, как и вы со своей спутницей. Такие дела находятся в юрисдикции СИБ. Мозголомы. — качает головой он: — но вы не беспокойтесь, мы здесь не задержимся. Я признаю свою ошибку, Володя, мы не хотели повредить вашей спутнице или вам, вы случайные жертвы. Но вы задумайтесь, Володя, разве не ужасно то, что одним — все, а другим ничего? Как бы не старался ребенок из крестьянской семьи, каким бы умным он не был, но его попросту не примут в Академию. А вы знаете, Володя, что и у крестьян рождаются одаренные дети? Да и не надо говорить, что это девушки прижили от дворян, такое тоже бывает, но!

— Николай, я не буду с вами спорить… — отвечаю я, глядя как Мещерская помогает заново собранному из мясных обрезков Васе-Пете — встать. Думаю о том, как же мне повезло что я знаю такую женщину как Мария Сергеевна. Маша.

— А зря. У нас не так много времени. — вздыхает мой собеседник, пытаясь пожать плечами, но со скрученными за спиной руками это у него выходит откровенно плохо: — а то мы могли бы поговорить про вашу сестру. Да, вечерами она ходит по званым приемам и балам, смеется над шуточками и пьет шампанское, но иногда… вы знаете, что у Ледяной Княжны есть армейское звание? Да, я не шучу. Она — полковник карательных отрядов Императора. Тех самых, которых в народе зовут Имперскими Псами. А хотите знать как именно ваша очаровательная кузина заслужила имя Кровавая Барыня? Нет? Было такое село в Тамбовской губернии — Караваево. Хорошее село, доброе. Почти тысяча дворов, бабы, ребятишки, все как положено. Ярмарки опять таки проводили…

— Помолчите секунду, — говорю я и повышаю голос, обращаясь к Маше: — ну как там? Все нормально?

— Жить будет! — откликается Мещерская, все еще осматривая водителя, который не знал куда деваться под ее пристальным взглядом: — правда поесть надо хорошо, желательно бульона куриного и поспать. На завтра все тело болеть будет, водочкой лечиться.

— У меня нет времени, Владимир, — продолжает Николай: — нам уже пора идти. Скоро сюда СИБ прибудет и начнется весь этот спектакль, а у нас дела.

— Дела? Какие дела? Твои товарищи лежат тут и уже коченеть начинают. Если ты не заметил. Так что, заткнись. Или… знаешь, что — можешь говорить. Я тебя послушаю. Как именно тебя угнетают и жить не дают, что ты в машине по городу катаешься с барышней, а не в поле землю плугом ковыряешь. И кого именно там моя кузина убила. А то я не знаю, как сплетни появляются, вон про меня чего только не придумали уже. Так что — говори. Пока можешь.

— А и правда, — легко соглашается он со мной: — лежат тут в пыли оба. И Виктор, и Сонечка. А чего лежат-то? Чего разлеглись? Вставайте уже, скоро СИБ подъедет, не дело лежать тут.

— Что? — я бросаю взгляд в сторону лежащего на земле тела с оторванной головой. На какое-то время мне кажется, что тело — шевелится. Но нет, лежит. Не подает признаков жизни. Правда почему-то… мерцает? А?

— Сонечка! — повышает голос Николай: — у меня рукам неудобно за спиной. Сделай что-нибудь!

— Да. — раздается голос из ниоткуда и я — отпрыгиваю в сторону, едва успев отскочить до того, как земляные челюсти — сомкнулись на том месте, где я только что был!

— Володя! — кричит Мещерская, вздымается пыль, опять ничего не видно, и я врываюсь в облако пыли, пытаясь нашарить там человека, он же стоял вот тут! Нет, и тут, правее — тоже нету! Черт!

— Володя! Ты живой⁈ — снова раздается голос моей супруги, но я слишком занят поисками черной кошки в темной комнате, чтобы ответить. Такие вот прятки и салочки — в понявшейся пыли ни черта не видно, но, если мне удастся схватить его или ее… как она поднялась? Наверное, Маша придушила ее достаточно чтобы та потеряла сознание, но не умерла… а потом девица поднялась и применила свою магию земли. Черт. Пыль оседает, и я оглядываюсь по сторонам. Николая нет. Нету и Сонечки. Но самое главное — нет и Виктора. Вернее — его тела. Унесли с собой?

— Всем стоять! Никому не двигаться! — из-под земли вокруг меня вырастают штыри какого-то темно-зеленого металла, они загибаются вверху и заключают меня в подобие клетки, где-то рядом гремит молния и вспыхивает пламя: — применение магии запрещено! Имперская Служба Безопасности!

— Боже, как вы вовремя, — устало говорит Мещерская, садясь прямо на землю и опираясь спиной на металлические штыри своей клетки: — вы бы еще позже подошли. Нам надо поесть. Желательно — куриного бульона.

— И водочки, — замечаю я из своей клетки: — чтобы тело не болело.

Глава 28

— … вам необходимо дать показания. — говорит неприметный сотрудник СИБ, открывая блокнот и достав химический карандаш — он споро лижет его кончик, готовясь записывать: — итак, вы гвардии лейтенант Уваров, а это вот — ваша супруга Мещерская, верно я понимаю?

— Верно. — киваю я, оглядываясь вокруг. На перекрестке тихо, ни души, все попрятались. Закуривает папироску наш шофер, который оказывается не Вася и даже не Петя, а Вениамин. Почему Ай Гуль его Василием кличет? Он стоит, опершись о брошенную возницей повозку и у него трясутся руки. Отходняк. Тут же стоит, сложив руки на груди и полковник Мещерская, которая запахнула мое пальто, лишив окружающих возможности лицезреть ее прекрасное тело сквозь прорехи в голубом платье.

— Я так понимаю, что вы — двоюродный брат княжны Зубовой? — поднимает голову от блокнота сотрудник СИБ: — в таком случае мы не имеем к вам претензий. А когда она из своей командировки вернется?

— Не знаю. — отвечаю я, пожав плечами: — разве я сторож сестре своей?

— А, вот как. Библейские цитаты. Вы, знаете, Владимир Григорьевич, я тороплюсь, нам крайне надо знать, что именно тут произошло. Ведь мы можем задержать преступника по горячим следам!

— Наверное я могу сказать, что именно тут произошло. — киваю я: — преступник был один.

— Что? Но ваши спутники видели…

— Он был один. Но — очень и очень талантливый. Сильный. Нет, не то слово — разносторонне развитый? Насколько я знаю, обычно маги ограничены неким спектром своей магии — элементальные, например, вода, огонь, земля, воздух, металл. Или там которые иллюзии накладывают. А наш преступник — талант. Владеет иллюзиями и магией земли как минимум. И еще — он может создавать осязаемые иллюзии. Вот посмотрите… что вы видите? Если бы город проложил тут мостовую, у нас не было бы таких четких отпечатков следов. «Челюсти земли» подняли кучу пыли, которая тут же осела и в ней — остались следы, да. При этом ни девушка по имени Сонечка, ни молодой человек со шрамом — не оставили следов, хотя должны были. Следы оставил только Николай. И… понятно почему. В компании с яркой девушкой и мужчиной со шрамом — никто и никогда не запомнит его внешность. И… дело даже не во внешности. Внешность он может изменить. Но характер… когда ты путешествуешь один и скрываешься от такой могущественной организации как СИБ, от людей, которые в состоянии промыть тебе мозги и превратить в безвольную марионетку — тебе лучше не давать им материалы для профайла.

— Интересно. — следователь увлеченно черкает что-то в своем блокноте, у него на щеке появляется след от химического карандаша: — это ваши догадки? Как вы к ним пришли?

— То, что он был один — понятно исходя из следов в пыли. Осязаемые иллюзии все же легкие, хотя и невероятно детализированные. Кроме того, я заподозрил неладное еще в том момент, когда оторвал голову одному из них. Это было… немного нереалистично.

— В смысле? Фонтан крови? Слишком много крови? Слишком мало? Отсутствие костей?

— Голова так не отрывается. Травматическая декапитация происходит по-другому, да и звук иной. А тут… чавканье раздалось, словно я кусок теста рукой пробил. Все равно иллюзия была сделана очень качественно и только потому, что преступник скорей всего не видел, как именно отрываются головы — он и не смог сделать это качественно.

— То есть вы видели, как голова отрывается? — уточняет следователь, держа свой карандаш наготове: — вы уже отрывали людям головы?

— И не раз, — киваю я: — совсем другой звук. И ощущения.

— То есть на основании каких-то следов в пыли, которые, как я замечу — могли быть и затерты, и на основании своих ощущений от декапитации — вы полагаете, что преступник был один? Как… глупо. Это — студенческая организация террористов «Народной Воли», вот и все. Террористы.

— Или он хотел бы, чтобы его принимали не за одного человека, который убивает магов, а за организацию. Это очень удобно — сваливать все свои преступления на террористов.

— И вы считаете, что он просто из забавы или заранее готовясь к преступлению — всюду ходит с двумя своими иллюзиями, выдавая из-за людей? Вы же сами утверждали, Владимир Григорьевич, что это была не засада, а случайность!

— Да, это была случайность. И нет, я не утверждаю, что он готовился к преступлению. Он просто так ходит по городу. И вообще всегда. Потому я считаю, что эти двое — парень со шрамом и девушка с магией земли — это реальные люди. Вернее их прототипы — взяты с реальных людей. Скорее всего эти люди были дороги нашему преступнику — по сентиментальным ли соображениям, товарищеские чувства, родственные связи или отвергнутая любовь — кто знает. Может быть их самих уже и в живых нет, а он сублимирует чувство вины, потому что послужил причиной смерти… или они его бросили, отвернулись от него, а он — сделал себе новых друзей. Создал. Просто у обычных людей выдуманные друзья не реальны… а у него — вполне.

— Это… это всего лишь спекуляции! — взрывается сотрудник СИБ: — нам нет нужды погружаться в ваши выдумки!

— И не было бы. Если бы не некоторые факты. Знаете, меня поразило насколько оперативно вы появились на месте преступления… нет, я не жалуюсь, но этот райончик… это же пригород, здесь живут люмпены и бедняки, это чертово гетто. Понятно, что начни такая заварушка на правительственной площади или в центре города — сразу же кто-нибудь появится. Однако тут? Поглядите вокруг — я обвожу окружающий пейзаж рукой: — никого. Как только начались разборки с применением магии — все попрятались и все тут. Я очень сомневаюсь, что хоть кто-то побежал в ближайший полицейский участок и еще сильнее сомневаюсь, что в этом квартале хоть кто-то знает где именно находится здание СИБ… до которого на автомобиле полчаса ехать. А вы уже через пять минут на месте.

— Случайность. Я проходил тут рядом по другому делу и… — следователь раздраженно мотает головой. На щеке у него — новое пятно от химического карандаша.

— А знаете, что вас выдало с головой, Николай? — спрашиваю я, наклоняя голову: — именно ваши привычки. Не знаю уж откуда вы ехали, но вы писали письмо и перепачкались в чернилах. Вы слишком близко наклоняетесь над письмом и постоянно касаетесь кожи лица. Полагаю, что это из-за глубокого чувства внутренней небезопасности, вы привыкли прикрывать лицо. Скорее всего, у вас какие-то проблемы с внешним видом. Вследствие чего — если вы пишете чернильной ручкой — у вас все лицо в чернилах. Если химическим карандашом… да, вот таким…

— Что за инсинуации⁈ Бред! — вскидывает голову следователь, прикрывая пятна от химического карандаша на щеке. Я хватаю его за руку, он пытается вырваться, но я держу его крепко.

— Но ты же убиваешь не потому, что идейный, а, Николай? — говорю я, глядя ему прямо в лицо: — у тебя какой-то другой мотив. Непохож ты на идейного… идейные сейчас сразу после перфоманса сдаются в руки правосудия, чтобы совесть гражданскую разбудить, а ты…

— Вы совершаете ошибку, Уваров! Вы оказываете сопротивление сотруднику СИБ при исполнении! — шипит тот, пытаясь разжать мои пальцы. Тщетно.

— Ты бы видел, что он с двумя первыми СИБовцами сделал. — флегматично замечает Мещерская: — тогда-то он и понял как именно у человека голова отрывается.

— Владимир Григорьевич оторвал сотрудникам СИБ головы? — перестает курить папиросу водитель Вениамин и качает головой: — ничего себе! Госпожа крута невероятно, но такого даже она себе не позволяет!

— Кстати! — говорю я: — именно в тот раз я и понял, что никакого звука «чвак!» при отрывании головы травматическим способом расплескивания по окрестностям — не происходит. Там скорее «чпок!»… хм… ну или «шмяк!».

— Да нет. Я едва помню, но уж точно не «чпок!» — качает головой Мещерская: — а «бдыщь!» скорей. Там кости. Голова вообще самая прочная конструкция в человеческом теле, уж я разбираюсь. Так ударить как ты, чтобы череп разбрызгался во все стороны — даже я не могу, а я — старалась.

— Отпустите! Я сотрудник при исполнении! Именем Императора!

— Маш, а чего, собственно, спорить? Давай проверим. — я сжимаю руку в кулак и поднимаю вверх, отводя плечо назад: — сотрудником больше, сотрудником меньше, какая к черту разница? Семь бед — один ответ. Узнаем что там «шмяк» или «бдыщь».

— Это все-таки СИБ, Владимир Григорьевич… — осторожно начинает Вениамин: — и…

— Вот! Слушайте что вам разумный человек говорит! — указывает на водителя следователь: — вы же себе не просто неприятностей, вы на каторгу! На виселицу! Двойную!

— … потому пожалуйста, чуток подождите, я в сторону отойду, а там делайте с ним что хотите. — заканчивает Вениамин.

— Что касается меня, то я пар выпустила. — говорит Мещерская, поправляя пальто на плечах: — сперва когда автомобиль разрывала, чтобы вырваться, а потом… когда его фантома придушила.

— Кстати, а что там с тобой случилось-то? Раз уж все равно пар выпустила? — интересуюсь я, держа следователя СИБ уже за шею — для надежности. Руку пока не сжимаю.

— Дома поговорим, — морщится она: — ты так с собираешься с ним в руке стоять? А если он и вправду следователь из безпеки?

— Тогда мне придется оправдываться уже за троих сотрудников СИБ. И не надо тут из себя светоч гуманизма строить. Кто в свое время предлагал Иру в овраге прикопать? Так что девы Марии из тебя не выйдет. То есть ты Мария, конечно, но насчет девы… девственности…

— Уваров! Клянусь, ты меня сейчас взбесишь…

— Хорошо. — говорит СИБовец, которого я держу за шею: — у вас на мой взгляд два варианта и оба — негативные. Первый — я все-таки из СИБ и у вас все равно будут неприятности. И второй — я действительно преступник, но тогда что мешает мне раскидать вас в стороны⁈ У вашей супруги и у шофера — откат, они умрут окончательной смертью.

— При всей своей талантливости, земляная магия не является высокоточным оружием. Создать Сонечку снова — ты можешь, приказать ей сомкнуть земляные челюсти на нас — тоже можешь. Однако это заклинание действует довольно медленно и для него нужна подготовка. Со скоростью Марии Сергеевны — ты уже не сможешь атаковать ни ее ни Вениамина.

— Спасибо, что помните обо мне, ваш благородие. — склоняет голову Вениамин: — радует что я для вас не пушечное мясо.

— Ну конечно, Вень. Ты — человек. Я далек от совсем социалистических взглядов, однако в первичное равенство людей верю. Изначально.

— Ваша кузин по-другому относится, до сих пор нас с братом Васей или Петей кличет, — хмыкает он: — а Василий Петрович и Петр Васильевич почитай годков пять как покойники. В первые Прорывы вместе с госпожой ходили.

— Надо бы серьезно поговорить с Гулькой, чего она тут творила за это время, — размышляю я вслух: — чем она вообще таким занимается?

— Но я могу атаковать земляными челюстями тебя! — кричит следователь.

— Ну нет, ты расслабился и вышел в своем собственном теле, пусть и с наложенной сверху иллюзией. Если ты прикажешь своему клону Сонечки атаковать нас с тобой — я то выживу, и не в таких передрягах бывал, а вот ты…

— Его чжурские маги в «Подземную Тюрьму Тысячи Вечностей» заключали, под землю утащили, вместе с одной непотребной девкой из Ся. — складывает руки на груди Мещерская: — везде он себе бабу найдет. Эх… курить охота, а трубку мне в автомобиле раздавило.

— Вашвысокоблагородие, не побрезгуйте… у меня папироски есть. Конечно не ваш табак венецианский, но все же… — шофер протягивает ей портсигар, она задумывается. Мотает головой, от этого движения во все стороны рассыпаются черные волосы, конечно, прическу ей тоже разметало. Берет папиросу и прикуривает от бензиновой зажигалки, которую ей ловко подставляет Вениамин.

— Нет в Венеции табачных фабрик… — ворчит она вполголоса: — я гаванский табак курю. Когда могу позволить. А нет, так нашей табачной фабрики, артель братьев Ломоносовых.

— Да я так. — признается Венеамин: — поумничать. Вроде как звучит солидно — венецианский табак.

— Вы! Вы! Что вы делаете? — дергается следователь в моей руке: — что вы творите⁈

— Разговариваем. — удивляется Мещерская, вынимая папироску изо рта: — что нам делать еще? Курим, вот. Кстати, Володя, холодно становится, может поедем уже?

— Точно. Вень, будь другом, осмотри его «Руссо-Балт», на ходу или как. На нем и поедем.

— Двойную виселицу!

— Вообще есть такая штука как двойная виселица? — задаюсь вопросом я.

— Нет конечно, это все выдумки, — отвечает Мещерская: — якобы вешают человека и тут же воскрешают, а потом снова вешают. Дескать, двойная порция по цене одной. Но это бред, никто ресурсы целителей попусту не будет расходовать, проще повесить и чуть подождать.

— Не знаю, мне вот мой брат рассказывал… — Вениамин открывает капот «Руссо-Балта» и ковыряется там с умным видом: — что якобы декабристов в свое время…. О! Работает! — и действительно, мотор автомобильчика чихнул пару раз и завелся, выпустив клуб черного дыма из выхлопной трубы.

— Масло жрет, — вытирая руки ветошью, констатирует Вениамин: — как есть жрет масло. Галлонами. Надо бы движок перебрать. Давно масло меняли? — спрашивает он у сотрудника СИБ, лицо последнего идет багровыми пятнами.

— Хватит принимать меня за преступника! — восклицает он: — откуда мне знать! Почему вы все тут такие спокойные⁈ Вам виселица грозит!

— Потому что это ж Володя Уваров. — вынимает папиросу изо рта Мещерская: — он иной раз кажется тормозным, иной раз — развратником, и поверь мне, он такой и есть. Но в ситуациях, когда тебе грозит виселица или чего похуже — нет человека надежнее. Он мой муж и, кажется, впервые за все это время я стала чувствовать себя в безопасности. Я — сильная, но сейчас… сейчас меня так радует, что я просто могу встать за его спиной…

— Вашвысокоблагородие, автомобиль подан. — говорит Вениамин, закрывая капот: — и да, я Владимиру Григорьевичу тоже верю. Его моя госпожа обожает, а она мало кого любит. Если так вспомнить, то и никого вовсе не любила никогда.

— Твоя госпожа любит себя, — замечает Мещерская: — у нее эгоцентризм высшей степени. Талантлива, умна, но стерва каких поискать.

— Прошу прощения, госпожа полковник, но я не могу обсуждать госпожу в таком тоне. — вытягивается в струнку Вениамин: — не могли бы вы так не отзываться о ней в моем присутствии…

— Ах вы! Ну хорошо! — следователь СИБ делает неприметный жест и рядом с нами из воздуха возникает барышня Сонечка — в своем легком пальто и с меховой муфточкой, она разводит руки в стороны и… тут же исчезает.

— Вот видишь. — говорю я с чувством глубокого удовлетворения, глядя как на землю оседает тело в коричневом сюртуке и с галстуком поверх белой сорочки: — никакого «чвак!» или там «бдыщь!». Это скорей… ну да, «чпок!».

— Если ты знал, что это — он, чего сразу голову не оторвал? — интересуется Мещерская, подходя поближе и глядя на обезглавленное тело в пыли у ног.

— Не был уверен. — пожимаю я плечами: — а что, если нет? Вот и пришлось провоцировать, спасибо что поддержала.

— Рядом с тобой, Уваров, я как масло мягкая становлюсь. — жалуется она: — всему верю и на тебя надеюсь. Скоро стану домохозяйкой, буду дома блины печь, да детей на полати укладывать.

— Ага, так это все-таки не из СИБ… — делает глубокомысленный вывод Вениамин: — а если бы из СИБ был? Вы бы мне всю карьеру разрушили, Владимир Григорьевич, а у меня жена и трое детей, сын и две дочки. И вы сейчас говорите, что не уверены были до конца!

— Знаешь, Веня, когда Владимир Григорьевич в свое время мне сказал, что сестру мою выручит и эту стерву из СИБ не нужно будет в овраге прикапывать — я ж ему не поверила. Но… много чего произошло и теперь я ему верю. Потому что моя сестренка — это все, что у меня от семьи осталось… — Мещерская выпрямляется и стискивает кулаки, да так, что костяшки у нее белеют.

— Маш, погоди, так твоя мама…

— Эти сволочи отправили ее в монастырь Святой Елены Равноапостольной! Нет у меня больше мамы!

— Разве это не добровольно? Валькириями становятся?

— Володя… — качает головой Мария Сергеевна: — конечно добровольно. Ну неужели ты думаешь, что так сложно человеку в монастыре женском такие условия сделать, что он на все добровольно пойдет.

— Вот черт…

— Не успокоюсь, пока Герману Денисьеву голову не откручу… — грозится она: — вот кто во всем виноват.

— Ваши благородия? Так что, едем? Тут и багажник есть, правда не сильно большой, а нам еще тело грузить…

Глава 29

Надо сказать, что в Департаменте Внутренних Дел меня приняли без особого восторга. В прошлый раз голову притащил, а этот раз — туловище без головы, хорош, нечего сказать! Почему в Департаменте? Да потому что где этот чертово здание СИБ находится и как туда попасть я не знаю, а раскатывать по городу с телом, примотанным сзади к бамперу «Руссо-Балта» (багажник тут маленький, едва ли не отделение для саквояжей) — изрядный моветон получится. Да и скрутят нас раньше, все-таки наш путь по центральным улицам проходит. Потому ничтоже сумняшеся я попросил Вениамина направить старенький автомобиль к Департаменту. По дороге, кстати, пришлось испытать все прелести открытого салона в зимнее время, на улице и так не мая месяц, а тут еще и ветерком обдувает для вящего комфорту. Больше всех досталось Мещерской, она у нас и так легко одета была, а потом у нее пальто порвало, она в мое куталась. Я же холода не ощущал в принципе. Иногда мерз, но это скорее психосоматика, вот кажется, что должен я мерзнуть, босыми ногами в снегу по колено — вот и мерзну. Таким вот веселым кагалом мы вместе с Машей и Веней, а также с оставшейся частью Николая — прикатили к Департаменту Внутренних Дел, сиречь Разбойному Приказу.

В Департаменте нас, кстати, сразу же и приняли. Не знаю, что тому причиной и почему в очереди сидеть не пришлось — то ли узнали и запомнили меня с прошлого разу, то ли то, что я под мышкой тащил Николая, а в небольшом холщовом мешке — то, что от его головы осталось, а может быть внешний вид полковника Мещерской, которая была мрачна как туча и грозна как Афина. Так что сразу же нас и приняли, даже накапать кровью на мраморный пол в холле не так уж и сильно пришлось.

Проводили в кабинет, предложили чаю и положить Николая куда-нибудь так, чтобы кровью бумаги не перепачкать, послали за дворником, который в свою очередь — пошел за брезентом, чтобы в углу постелить. Машу с Вениамином, заручившись поддержкой Никанора Петровича — я домой отправил, пусть отдохнет. Да, знаю, бардак, Содом и Гоморра, сам по себе «Руссо Балт» это уже вещдок и все такое, однако Маша сутки в участке провела, потом ее едва не убили, в общем переживаний достаточно. А еще и маму ее в валькирии забрили.

Так что прямо сейчас я наслаждаюсь крепким чаем в кабинете коллежского асессора Никанора Петровича, того самого, что принимал меня в прошлый раз и ожидаю, пока по мою душу СИБ не приедет. Кстати, я второй день Ирину Васильевну не вижу, где она? Вот приедет СИБ, там и поговорим, куда они ее дели.

— Погода нынче… такая знаете ли… — неопределенно шевелит пальцами пухлой руки в воздухе Никанор Петрович: — эдакая. Простуда легко схватывается, а вы в одной сорочке… так и болезнь подхватить недолго. Моя младшая третий день кашляет, в гимназию не пошла, а у них экзамены по латинскому скоро.

— Погода и в самом деле обманчива. — киваю я: — солнце выглядывает, но не греет.

— В самом деле… — Никанор Петрович переводит взгляд в угол кабинета, где на сложенном вдвое брезенте лежит накрытое простыней тело, вздыхает и ставит свою чашку на блюдце. Наступает неловкая тишина.

— Никанор Петрович, знаете, после обретения Дара со мной небольшая амнезия приключилась — обращаюсь я к нему, решив потратить время ожидания с пользой: — и раз уж мы все равно тут ждем — подскажите мне, что вы про валькирий знаете? Правда ли что вступить в их ряды только добровольно можно?

— Валькирии? Сиречь монахини-воительницы? А что тут знать, уважаемый Владимир Григорьевич, что остальные знают, то и мне ведомо. Основали их орден почитай лет двести как, однако же сами воины-монахини появились во время Крымского Прорыва. Почитай вся армия легла, да и магов немало. — с удовольствием отвлекается на постороннюю тему коллежский асессор: — тогда-то в первый раз валькирий и применили. В составе отдельного 31-го полка инфантерии. Амнезия, говорите? Неприятная штуковина-с…

— Они тогда в составе инфантерии были? Пехота, значит… — задумчиво говорю я: — но сейчас…

— Потом 31-й пехотный переформатировали, из состава армейской инфантерии вывели и организовали вот как сейчас — Корпус Валькирий. Про то уже забыли, но были времена, когда валькирии вместе с армейскими в атаки ходили, да только недолго. Неэффективны валькирии против живой силы противника, вот против магических оппонентов или там адских тварей — лучше них и не сыщешь. Так что эксперименты прекратили и сформировали Корпус, какой и по сию пору исполняет разные инженерно-саперные да спасательные работы совместно с армейскими подразделениями. В общем и целом… — вздыхает Никанор Петрович: — не удалось из них эффективных войсковых частей, но… к тому моменту уже попривыкли все к ним. И потом, каждая валькирия — это же готовый целитель, пусть низкоранговый, но все же. Целитель, уверенный пользователь элементальной магии — в достаточной степени, чтобы фортификации возводить. Так что Орден Святой Елены в настоящее время это такой, знаете, орден тамплиеров. Государственным структурам и органам власти не подчиняется, однако же верен Государю Императору, участвует во всех закрытиях Прорывов, по согласованию с армией — работает в госпиталях и на возведении фортификаций, оказывает поддержку и споспешествует всем начинаниям в области образования и медицины. Да и, чего греха таить — красивые они больно. Сперва наши молодые люди обрадовались, как увидели, думали о греховном, да непотребном, однако же валькирии к греху плотскому равнодушны и отрицают. Говорят, что и на физиологическом уровне они от обычных женщин отличаются, но чем именно… к сожалению тела валькирий в случае преждевременной смерти немедленно забирают в Орден.

— Вот даже как… — поднимаю я бровь. Я не верю в то, что кто-то может создать абсолютную систему безопасности. Цепь крепка ровно настолько, насколько прочно самое слабое его звено, а если цепь состоит из людей… люди бывают разные. Как вот сделать так, чтобы по всей огромной Империи тебе тела валькирий выдавали, и никто прямо ни разу валькирию без одежды не видел? Да ну, глупости, даже представить, что в нашем гарнизоне на Фронтире — умерла валькирия в бою и воскресить ну никак. Да там до столицы ехать в поезде неделю, если не полторы.

— Не всегда это удается, но говорят, что если тела валькирий в Орден не доставить — то они распадаются прямо на глазах. Ну… что-то типа разложения, только в ускоренном порядке. — продолжает тем временем Никанор Петрович: — те, кто видели говорят зрелище не из приятных.

— Это получается, что валькирии от нас очень сильно отличаются… — говорю я: — даже на физиологическом уровне. А я думал, что их просто там обучают. Что-то вроде курса «Молодого Боевого Мага».

— Валькирии не являются людьми. — веско говорит Никанор Петрович: — они не являются поддаными Империи, у них нет гражданских прав. В настоящее время все валькирии являются собственностью Ордена Святой Елены и не имеют по этому поводу никаких возражений. Они выглядят как люди, разговаривают как люди, неудивительно что ввели вас в заблуждение. Вы же все забыли. Однако, людьми они не являются. По классификации Боймлера они скорее големы, искусственно созданные манифестации магии в реальном мире. Такие как персидские ифриты, например, ну или эльфы и фамильяры. Кстати… вот вы тело принесли, Николай Рябов — довольно талантливый пользователь големов, он еще в Академии был одним из лучших признан. Серебряная звезда, диплом с отличием. Все ему блестящую карьеру прочили, а он потом — в террористы подался. Эх, вот нигилизм и свобода нравов такие штуки с современной молодежью делают… отсутствие жизни духовной и заставляет их терять веру и ступать на скользкий путь…

— Вы знаете убитого?

— Знал. Мир маленький, в свое время он даже сватался к некой госпоже… забыл ее фамилию. Что-то с мармеладом связанное. Как же… — он щелкает пальцем и морщится, пытаясь вспомнить: — нет, не помню.

— А… — не успеваю задать вопрос я, как дверь в кабинет открывается и к нам входят трое в штатском. Как и положено — двое покрепче и один — сухонький, невысокого роста, с козлиной седой бороденкой.

— Уваров Владимир Григорьевич? — сухо бросает один из них, а второй достает наручники, вернее — кандалы из того самого иссиня-зеленого металла: — вы арестованы. Будьте так добры, протяните руки вперед.

— А это кто такие? — спрашиваю я у Никанора Петровича: — кто эти уважаемые господа, которые даже не представились? Неужели террористы настолько распоясались, что в здание Департамента проникли? — я привстаю и слегка наклоняю голову. Понятно, что это у нас СИБ заявилось, но неужели они ничему не учатся? Вот прямо охота сразу в бутылку с головой залезть. Понятно, что сила солому ломит и будь мы в моем мире — то и правильно, сперва надо накатить, руки в кандалы, на голову мешок и полчаса трясти на заднем сиденье автомобиля, потом привести в холодное место, посадить на неудобный стул и дать промариноваться в таком вот виде часа два — с мешком на голове и кандалами на руках. После этого — клиент будет уже мягоньким. А вы с ним уже с позиции «извините, ошибочка вышла, давайте поговорим спокойно». Все, симпатия уже есть, некоторая связь между следователем и клиентом установлена, дальше проще. Причем это действует, даже если ты знаешь, что именно сейчас происходит, в меньшей степени, но действует. Вот и сейчас, крайне сомневаюсь, что меня прямо вот в кандалы и в Сибирь хотят отправить или там на двойную виселицу, даже если этот Николай двойной агент СИБ был. Уверен, что нет.

Тем не менее — эти ребята решили накатить. Однако в этом мире я чувствую себя достаточно уверенно, чтобы справится почти со всеми последствиями… да, я все же не являюсь совсем неуязвимым, но ни пуля, ни клинок меня не берут, а восьмидюймовой пушки у них с собой нет. И… да, легенда о Уварове, не для того я тщательно полировал и пестовал Легенду о лейтенанте, чтобы всякие из СИБ об нее походя ноги вытирали. Так что — давим на газ, педаль в пол, а дальше куда вывезет.

— Помилуйте, Владимир Григорьевич… — округляет глаза коллежский асессор: — это же сотрудники Имперской Службы Безопасности!

— А я смотрю и вам они голову задурили, Никанор Петрович, ай-яй-яй. А давайте я им бошки поотрываю, а потом, когда настоящая СИБ подъедет…

— Господи боже… — закатывает глаза худощавый и с козлиной бородкой: — вы двое! Вон из кабинета! — его громилы удаляются немедленно, никаких возражений и даже следа на несогласие. Выдрессированы.

— Владимир Григорьевич, Никанор Петрович — я присяду? — он садится на свободный стул, не дожидаясь ответа. Впрочем, коллежский асессор тут же начинает суетится, достает из комода еще одну чайную пару, посылает кого-то с чайником, кипятку согреть, просит не беспокоится и быть как дома.

— Меня зовут Максим Эрнестович. Но в широких кругах столичных салонов почему-то кличут Торквемадой. — пожимает плечами худощавый и улыбается. Вокруг его глаз тут же собираются мелкие морщинки, и я понимаю, что он намного старше, чем кажется. Сколько ему? Шестьдесят? Семьдесят? Ах, да тут же мир магии, запросто ему и сто лет может быть, барышня Лан рассказывала про Бессмертного Императора, который жил и жил и стареть не собирался лет двести… пришлось отравить.

— Вот, чай не самый лучший, но импортный. Индийский, черный. Если изволите, то и кофей имеется. — суетится коллежский асессор: — вот и кипяточек принесли, есть и печенье и мармелад, вот тут все. А я в коридоре пока подожду, если что понадобится — не стесняйтесь позвать. — и он стремительно испаряется из своего собственного кабинета. Мы с худощавым и седым — остаемся наедине.

— Давно, знаете, хотел с вами поговорить, Владимир Григорьевич. — говорит седой и откидывается на спинку стула, положив ногу на ногу и поигрывая массивной тростью. Набалдашник у трости был выполнен в виде человеческого черепа, вырезанного из слоновой кости. В остальном же вид у седого был вполне себе заурядный, обычный чистенький сюртук, брюки, белая сорочка и шейный платок на мадьярский манер. Туфли. Обычные, вот только мыски туфель из металла.

— И я тоже давно хотел с вами поговорить, Максим Эрнестович. — киваю я и беру чашку с изрядно остывшим чаем: — давненько, да.

— Это неожиданно. Обычно люди не стремятся к близкому знакомству с нашей службой. — говорит седой: — увы, такая сложилась репутация. И почему же вы хотели со мной встретиться?

— Потому что рано или поздно такая встреча все равно бы состоялась — пожимаю плечами: — когда кончаются исполнители — приходят те, кто принимают решения.

— Да уж. С вашей манерой вести переговоры исполнители у нас закончатся достаточно быстро. Вы не пробовали сперва разговаривать, а уже потом головы отрывать?

— Почему же? Вот сейчас и пробую. Пока все идет хорошо. Может позже что-то не срастется.

— Любите вы с огнем играть, Владимир Григорьевич, — говорит седой и ставит трость на пол, уперевшись руками в набалдашник: — но давайте к делу. Ваша амнистия не распространяется на убийство двоих сотрудников СИБ, я уже не говорю о других преступлениях против государства.

— Вот и закончились переговоры… — вздыхаю я, стряхивая невидимые крошки с брюк: — а вы говорите — попробуйте головы не отрывать а говорить, Максим Эрнестович…

— Но… — делает акцент на этом слове седой: — несмотря на это у вас есть шанс заслужить амнистию и для себя и для всех своих… интересантов. Полную амнистию, а не это убожество с ограничениями, выдаваемое хедхантерам. Вы же умный человек, вы же заметили, что эта амнистия не распространяется на преступления против Государя Императора и его интересов. А вы у нас с особым цинизмом убили сотрудников Службы Имперской Безопасности.

— Они были весьма похожи на шпионов из чжурчжэней. Или Хань. Напали на моего командира. Любой, кто нападет на моего командира — рискует обнаружить свою голову… не на своем месте. Вот проснется, а голова в тумбочке.

— Да, да, я уже понял вашу линию зашиты, — морщится седой: — но расследование утверждает, что после атаки на сотрудников вы оставили тела коченеть. Пусть даже холодно было — у вас было от часа до двух, чтобы позвать целителей. Хотя бы разобраться в ситуации. Это делает ваши утверждения сомнительными. И, кстати, такие вот дела не присяжные заседатели разбирают, это юрисдикция закрытого трибунала. Боюсь, что на этом трибунале к вашей позиции не прислушаются. Обвинения довольно серьезны. Каторга — это самое меньшее. А вообще, скорее всего виселица. Однако, вы у нас не просто дворянин, но и Герой Фронтира, так что обязательно заменят на расстрел.

— Расстрел? — представляю как хмурым, морозным утром меня босиком и в исподней рубахе выводят в тюремный дворик и десяток солдат вскидывают винтовки к плечу. Я смотрю в небо, а офицер взмахивает саблей и… пули с визгом отлетают от меня во все стороны! Еще залп! И еще! Рикошетом ранит офицера, он падает, хватается за ногу и матерится, а во двор вкатывают осадную пушку на гусеницах… смешно.

— Насколько я слышал — повесить человека лишь раз можно, веревка оборвалась — свободен. Эти же правила верны и насчет расстрела? Тогда пожалуйста давайте не будем тянуть, пальните в меня пару раз из револьвера и я домой пойду. — предлагаю я: — чего время терять.

— К сожалению в отношении смертной казни действует лишь одно правило — продолжать процесс, пока казнимый не будет казнен. То есть до прекращения жизнедеятельности. — продолжает Максим Эрнестович: — и… вы так уверены в своей неуязвимости, Владимир Григорьевич? Поверьте, у Империи найдутся средства, чтобы прекратить ваше существование.

— Верю, — говорю я и делаю это искренне. За то время, что я тут, я успел усвоить одну простую истину, которая была верна и в моем мире тоже. Неуязвимых не бывает. При должной подготовке… ну или случайность. А есть тут и такие твари, которым в принципе плевать на всю мою защиту, та же Акай. Если бы ей было дело до людишек — она бы дел натворила… но что-то мне подсказывает что и на нее найдется болт с левой резьбой. Недаром она не императрица Хань, чтобы ей на подносе молодых мужчин приносили, она в глуши пряталась. Камень-ножницы-бумага, то, что для меня кажется невозможным, легко сделает какой-нибудь даос, они на этом специализируются. Так что не зря я попросил Мещерскую письмецо своей подруге Волчице Шаоци направить, разузнать о даосах и их методах уничтожения лис-оборотней. Ждем-с. А пока — в слова седого о том, что у Империи, если надо — найдутся средства Володеньку Уварова прикопать в овраге — верю.

— Я же говорю — вы умный. Хоть и пытаетесь дуболомом выглядеть, — прищуривается Максим Эрнестович и берет с блюдца чашку с чаем. Отпивает.

— Вполне недурно, — кивает он: — от Департамента я обычно ожидаю самого худшего. Впрочем… давайте так. Вы будете работать на нас. Отпустить вас в свободное плавание я не могу, меня начальство убьет. А в самом деле работать на нас вы не будете, потому предлагаю контрактную систему, словно у хедхантеров — вы исполняете контракт, мы платим вам деньги… если нужна слава — будет и слава. Я прекрасно знаю ваше материальное положение, Владимир Григорьевич, в данный момент вы за счет госпожи Зубовой живете, не так ли?

— Вы хорошо осведомлены, — отдаю я должное этому нехорошему человеку, примечая, заодно, что он единственный, кто Ай Гуль «госпожой Зубовой» назвал. Не Ледяной Княжной, не Кровавой Барыней, не Гулей, а именно так, сухо и по-канцелярски. Что же касается денег… Ну а чего я ожидал? Тот факт, что у гвардии лейтенанта кукиш в кармане — легко устанавливается. Не знаю как у родителей, но у самого Уварова все его материальное благополучие только на жаловании младшего офицера и основывалось. Ладно за голову Свежевателя награду получили… ну так ее только на мотоколяску и хватило. И пару раз в ресторан зайти, цены тут такие, что за раз можно стоимость пары коров спустить, для сибиряка дико.

— Кроме того, из-под угрозы уголовного преследования выведутся ваши… жены. Все сразу. — продолжает соблазнять седой: — при этом у нас с вами могут быть общие интересы. Если, конечно, интересы госпожи Мещерской — это и ваши интересы.

— Что-то опять случилось? Да, Валя сбежала из монастыря, но…

— Я вас умоляю, Владимир Григорьевич, сбежала и сбежала! Пусть бегает хоть сотню раз! Это дело между ней и монастырем, в конце концов монастыри не тюрьмы! — закатывает глаза седой: — не в ней дело. И не в том, что вы с собой в столицу демона-охранителя привезли, а это весьма небезопасно, смею вас уверить! Не в том, что ваша Мещерская давно уже свой ранг от комиссии скрывает, передайте ей, что нам все равно! И уж, конечно, не в том, что ваши жены из Ся с собой контрабанды на сотню тысяч привезли! Будьте кем угодно, разбойником, контрабандистом, до той поры, пока вы не подрываете основы государства — мы вами не занимаемся.

— … вот даже как. Что же, я постараюсь не подрывать основ государства. Но что тогда вы имели в виду, когда сказали что интересы Мещерской…

— Орден Святой Елены Равноапостольной. Там творится что-то неладное и довольно давно. У вашей жены есть мотивация… а значит она есть и у вас. У нас же есть подозрения и определённые факты. Мы можем помочь друг другу — ваша жена разузнает обо всем, что там происходит, вернее — вы вместе с ней. А мы — дадим этому официальный статус, легальность вашим действиям. Поможем людьми и средствами. Что скажете? — он с интересом смотрит на меня, наклонив голову набок.

Журнальный столик одной лисицы

«Сборникъ занимательныхъ исторій отъ Асторіи Новослободской въ мягкомъ переплетѣ и съ картинками».

… выхода не было! Парусный бригъ наполнился звономъ мечей и грохотомъ выстрѣловъ, страшно кричали умирающіе люди, весь ужасъ абордажной атаки обрушился на Антуанетту. Она заперлась въ каютѣ, полная рѣшимости скорѣе умереть, чёмъ дать этимъ варварамъ обезчестить тѣло христіанской дѣвицы, давшей обѣтъ безбрачія.

— О Святая Богородица! — возопила она, воздѣвъ очи горе: — спаси и сохрани меня отъ надруганія! Ибо непереносима сама мысль о томъ, что эти губы, молитву произносящіе — будутъ осквернены губами или иными частями тѣла морскихъ разбойниковъ!

Въ этотъ моментъ раздался ужасающій стукъ въ дверь! Пираты ломились въ каюту. Недрогнувшей рукой Антуанетта взвела курокъ пистолета и поднесла къ своей милой головкѣ, увѣнчанной кудрями. Но дверь рухнула подъ напоромъ и въ каюту ворвался голый по поясъ пиратъ. Его мускулистые руки увѣрено схватили Антуанетту и привлекли къ себѣ.

— Вотъ ты гдѣ! — закричалъ этотъ морской разбойникъ: — клянусь Посейдономъ я тутъ же надругаюсь надъ тобой!

— Не смѣйте, сударь! — крикнула въ отвѣтъ она, приставъ пистолетъ къ его головѣ: — иначе я выстрѣлю!

— Стрѣляй! Ибо ты покорила мое сердце съ того самого мгновенія, какъ я высадилъ эту дверь! Стрѣляй! Ибо мнѣ не мила жизнь безъ тебя, потому что ты — звѣзда моего сердца! — и его сильные, мускулистые руки обняли гибкій станъ православной дѣвицы и привлекли къ себѣ. Антуанетта задохнулась, но собрала всё свои силы и оттолкнула его. Въ каюту темъ временемъ ворвались еще пятеро мускулистыхъ пиратовъ, всё голые по поясъ, кромѣ одного.

— Ахъ такъ! — прокричалъ ихъ предводитель и вырвалъ пистолетъ изъ её руки: — тогда я застрѣлюсь самъ, или застрѣлю всю свою команду, ибо если я тебѣ не милъ, то зачѣмъ мнѣ жить на этомъ свѣтѣ!

Антуанетта, будучи добродѣтельной дѣвицей не могла допустить чтобы на нея глазахъ творилось смертоубійство. Какъ душа, ищущая Христа въ этой жизни можетъ отвернуться отъ страждущаго?

— Вы утверждаете, сударь, что вы застрѣлитесь, ежели я къ вамъ благосклонна не буду? — уточнила она, развязывая завязки на лифѣ.

— Точно такъ, сударыня! Застрѣлюсь!

— И мы! Мы тоже застрѣлимся! — нестройнымъ хоромъ прокричали пираты. Одинъ изъ нихъ — тотъ что былъ въ рубахѣ — промолчалъ, и Антуанетта сразу примѣтила что это — переодѣтая дѣвица. Боже мой, подумала она, сегодня ночью я спасу жизни шестерыхъ человѣкъ! А души ихъ пусть спасетъ Богъ!

Глава 30

Интерлюдия 1

— Тут за телом из морга приехали. Могут забрать? — просовывается в дверь кабинета узкое лицо секретаря и Никанор Петрович — кивает. В дверь заходят несколько мужчин, поверх одежды на них наброшены белые накидки, они споро кладут тело на носилки и удаляются, оставив в углу брезент. На брезенте — остаются следы крови.

— Придется оттирать. Это из дворницкой брезент, как Захар придет — велю ему оттереть, — говорит секретарь, глядя на брезент: — эка его… а ведь с виду приличный человек был.

— Николай? Так и есть. Он сын моего старого знакомого по службе. — отвечает Никанор Петрович: — избаловал тот его. Да и взрыв в лаборатории его подкосил изрядно. Он невесту свою и друг пригласил на опыт посмотреть, и для пущей наглядности да веселья — увеличил количество ингредиентов и магию свою влил.

— Так этот тот самый Николай? Это тот случай, когда в Академии магическую взрывчатку изобрели?

— Да, тот самый. Завалило их, пока разбирали завалы, пока валькирии подъехали… и так от тел ничего толком не осталось, вот только его удалось поднять. С тех пор он очень изменился, перестал наукой интересоваться, в себе замкнулся. Начал големов поднимать и… придавать им форму неотличимую от человеческой. Матушка к нему во флигель заглянула, а там Николай сидит и его друг и невеста, словно живые. Не хотел он верить, что они умерли, не отпускал. Уж сколько ему говорили, что это неправильно — големов с лицами покойников с собой таскать везде, да разве ж он слушал. Еще и увлекся идеями равенства этого всего, дескать все равно все умрем, в чем разница между королем и нищим. И жил с этими големами, представляешь? Такой ужас…

— Шекспира начитался. — кивает секретарь: — а жаль. Слышал я что он талантливый был юноша.

— Конечно. Поднять голема — уже достижение, а уж форму придать и в плоть обличить… да поддерживать все время — это просто невероятно. Высочайшие ранги такое могут. Только они.

— Жалко… вы еще чаю будете?

— Нет, напился уже. Пожалуй, пора на сегодня работу заканчивать, поздно уже. Скажи в гараже чтобы мне экипаж подготовили, через минут пятнадцать я спущусь.

— Конечно. Надеюсь, этот лейтенант больше сюда ничего не притащит.

— Не уверен. Этот — упорный.

Интерлюдия 2

— Откуда голод? Я тебя, душонка ты заячья спрашиваю, — голод откуда? — она трясет невысокого и толстого человека в порванном сюртуке за шкирку: — говори! У тебя в амбарах зерно пудами гниет! Какой к черту неурожай⁈

— Ваше Высочество! Ваше Высочество! Умоляю! — уездный голова зажмуривается и очень сильно потеет, Ай Гуль отпускает его воротник и брезгливо вытирает пальцы платком.

— Какой к чертовой бабушке голод и неурожай? — спрашивает она у него, немного подостыв: — я только в двух складах побывала, но вам же зерно девать некуда! Четверть сгнила с прошлого года еще!

— Прошу прощения, Ваше Высочество, но это же частное зерно. Купеческой артели «Симонов, Бревицкий и Ко». Я же не могу его раздать. А и раздам — дальше что? На следующий год они снова придут, Мужички ленивые и хозяйствовать не могут, каждый раз до такого вот доводят. Что толку-то?

— Какая сейчас разница? У тебя в уезде голодный бунт! Открыть амбары и раздать зерно — по мешку в руки!

— Царица небесная! — хватается за грудь уездный голова: — то же не мое зерно! Это же куплено все!

— Вы меня сейчас со своими играми доведете! — угрожает Ай Гуль: — думаешь я не знаю, что у вас тут монополия и вы цены на закуп зерна у мелких собственников роняете? За бесценок скупаете, а потом на складах гноите! Открывай амбары! Организуйте выдачу зерна голодающим. Кухню полевую мы развернули на пустыре у церкви, там для тех, кто еле ноги волочит — каша и суп горячие. Хлеба тоже выдадим, оповести всех, чтобы донесли до крестьян и прочих. Деньги… я сама заплачу. Выдачу зерна организуешь не у складов, чтобы беспорядков не было, а на площади, вывозить подводами будешь. Тем, кто будет помогать при выдаче — добавишь зерна полмешка. — она потирает переносицу: — С купцами, если недовольство будет — сама поговорю. Если до конца дня выдачу зерна и очереди за едой не организуешь — я тебя лично в глыбу льда вморожу. Будешь стоять на площади, весной оттаешь. Ясно⁈

— Дык… Царица небесная, купцы же…

— Сказала — сама поговорю! Что? — она поворачивается к одному из своих помощников, и тот шепчет ей на ухо несколько слов.

— Так вот оно что! — тон ее голоса меняется, вокруг начинают кружиться снежинки, воздух заметно холодеет, уездный голова — бледнеет и сглатывает: — так эта купеческая артель твоему куму принадлежит! Ах ты, скотина! Мироед!

— Матушка! Не губите! Не берите грех на душу! Ай! Я все исправлю! Сей момент!

— Ваше Высочество, прошу вас… он же уездный голова, а вы его сосулькой чуть не убили!

— Отпусти, я его сейчас… а ну иди сюда, собачий потрох!

— Все сделаю! Уже бегу амбары открывать! Все сделаю! Не губите!

Интерлюдия 3

— Цветкова Маргарита! Цветкова! Стой ты уже! — окликают ее на входе и она — оборачивается. Две валькирии из местного, столичного гарнизона.

— Да? — говорит она: — я Цветкова. А что?

— За тобой не угонишься! — улыбается та, что повыше и шире в плечах: — от самого штаба тебе вслед кричу.

— И-извините, — говорит она, понимая, что все это время в своих думах где-то витала. Приказ есть приказ, она же адъютант у Владимира Григорьевича, приказом самой Мещерской. Однако по прибытии в столицу надлежит сперва дела сдать, отчитаться, да в обитель Ордена Святой Елены Равноапостольной явится, а уж потом на место дальнейшей службы прибыть. А пока она в монастырь съездила, пока в штабе отчитывалась, пока то, да пока се… бюрократия, будь она неладна. Вот уже три дня как.

— Да ладно! — машет рукой старшая: — я Марта, а это Вероника. Мы чего подошли — ты же с Восточного Фронтира прибыла, ты случайно лейтенанта Уварова не знаешь? Героя Фронтира?

— Как не знаю? Да мы с ним вместе сюда прибыли! И сражались с тварями плечом к плечу! Владимир Григорьевич — замечательный человек! Умный! Порядочный! В жизни никого не обидит!

— Так ты и есть та самая Цветкова. — улыбается Марта: — с утра ищем. У наших в гарнизоне штук пять Цветковых будет. Популярная нынче фамилия.

— Ну… какая понравилась, ту и взяла. — отвечает Цветкова: — цветы разные бывают.

— Вероника у нас Верескова, ей песенка про вереск нравится, а я — Пушкина.

— Пушкина?

— Это однофамилец. — улыбается Марта: — но неважно. От гвардии лейтенанта тебе большой привет, он передавал что соскучился и ждет, когда ты к исполнению своих обязанностей приступишь.

— Божечки! — прижимает ладошки к горящим щекам Цветкова: — так и сказал⁈

— Так и сказал. — кивает Марта: — а еще он у тебя странный.

— Он всегда таким был. — машет рукой Цветкова: — не похож на других.

— Он нас в ресторацию сводил! — встревает в разговор Вероника: — там так красиво! И еда такая вкусная! Правда я воду из чаши для омовения выпила! Такой позор!

— Ну, не переживай, никто уже не помнит… — Марта обнимает Веронику и обращается к Цветковой: — правда, он к нам как к обычным людям относится. Было приятно. И удивительно.

— Владимир Григорьевич… — вздыхает Цветкова: — он такой.

— Это наверное из-за амнезии, — снова встревает Вероника: — он еще не знает кто мы такие и…

— Он знает! Я ему рассказывала! Мне полковник приказала ему рассказать все-все… и про мир и про людей и про магию и про… нас. — возражает Цветкова: — просто он такой и есть! Для него нет разницы, человек ты или… или такой как мы!

— А там в ресторации — еще и поют! Представляете? — выдыхает Вероника: — нет, правда!

Интерлюдия 4

— Тц! — раздраженно цыкнула она, наклоняясь над передним колесом, погнутым и с сорванной шиной: — как же, «надежные пневматические колеса со стальными спицами»… стоит только налететь на каменюку… «надежность и комфорт, вот наш девиз»… «патентованная система самоподкачки воздуха»…

— Барышня, с вами все в порядке? Вы как? Вам нельзя так двигаться, вы же с мотоколяски слетели и прямо в… стену! Как вы на ногах еще стоите! Вам надо к врачу! — раздается голос сзади. Она оборачивается. Молодой человек в очках и в расстегнутом пальто, вид обеспокоенный.

— Ай, нормально все со мной. Ты в колесах разбираешься? Или в мотоколясках? — спрашивает она и молодой человек озадаченно чешет затылок.

— Я не специалист, но, судя по всему, ваше переднее колесо приказало долго жить. — наконец говорит он и она снова раздраженно цыкает. Пока она ехала все было просто прекрасно, ветер в волосах, мороз по коже и мелькающие столбы на обочине… но сейчас все становилось донельзя скучным.

— Все-таки вам надо врачу показаться, — настаивает молодой человек: — потому как вы же на такой скорости на столб налетели!

— Каменный! Каменный столб! Какого черта тут каменный столб стоит, а? — она задирает голову и смотрит вверх. Молодой человек тоже поднимает голову и смотрит вверх, на верхушку столба вместе с ней. На верхушке столба в разные стороны расходились провода.

— Ну, я полагаю это телеграф, — говорит он: — вот и стоит. Потому что люди хотят телеграммы получать и по телефону говорить.

— Тц! Вы люди, такие странные… ладно, присмотри за моей коляской, а я пока пойду, колесо найду… или Уварова пошлю за колесом.

— Но… околоток тут не самый спокойный, барышня. И как вы сюда заехали… мотоколяску вашу за пять минут растащат на части!

— Вот я и говорю — присмотри, чего непонятного…

— Но я…

— И что у нас тут? Барышня, да еще и на молоколяске. Гляди-ка, Голован, так спешила к тебе навстречу, что даже на транспорт потратилась! — при звуках этого голоса молодой человек втягивает голову плечи и делает шаг в сторону, сразу как будто сгорбившись и став меньше.

— Эй, красотка, а давай ты с нами денежкой поделишься, а то в наши палестины фараоны не заглядывают… жаль будет, если с тобой что случится… — продолжает второй голос.

— Да чего ты с ней бакланишь, Штырь, перо под ребра и кошелек забирай, видишь же что при денежках…

— Погоди, Голован, зырь какая краля и не боится. А может мы ей нравимся, а?

— Все-таки вы люди — странные… — вздыхает она: — вообще-то я сытая, но раз такая оказия… будем считать, что самооборона.

Интерлюдия 4

— Разочарование, Ирина Васильевна, вот что я чувствую. — говорит он и качает головой: — разочарование. Я возлагал на тебя и твою команду такие надежды, а ты? Допустила провал… нет, даже два провала. Или все-таки три?

— Три провала, Максим Эрнестович!

— Да? А ну-ка перечисли…

— Первый — недооценила силу Родового Дара объекта! Второй — вступила в открытую конфронтацию, настроив его против Службы. Третий — позволила демону высшего ранга приехать в столицу!

— Считать ты умеешь. Но… нет. Недооценить силу Родового Дара может каждый. Твоя ошибка в том, что ты стала слишком самоуверенной, Ирина. Твой собственный Дар — обладает невероятным потенциалом, а ты как будто микроскопом гвозди забиваешь. Пойми пожалуйста, боевиков, силовых магов — полно. И они привыкли решать проблемы просто — забить по шляпку и все. Но ты у нас инструмент намного более тонкий. Ведь ты могла ему понравится, могла втереться в доверие, могла стать его женщиной и вернуться в столицу как его жена. Которую он стал бы защищать от всего света. Он бы даже не понял, что им управляют. Тебе достаточно было быть честной. Но ты слишком задрала свою голову, Ира. Ты привыкла что все вокруг твоего пальца не стоят, привыкла пренебрегать и недооценивать, так что ничего удивительного в этом нет.

— Простите, Максим Эрнестович!

— И я не собираюсь освобождать тебя от взятых на себя обязанностей. Поклялась, приняла — будь добра.

— Но, Максим Эрнестович! Клятва, данная под принуждением… да и всей этой историей с пайцзой — грош цена! Какой от меня толк, если я в женах у этого… невыносимого, этого задаваки и проныры! Бабника!

— Может быть. Но я не собираюсь идти тебе навстречу только потому что тебе не нравится твое назначение. Поклялась в верности — будь верной. Иначе у людей возникнет ощущение что твое слово ничего не стоит.

— Но… да, конечно. Как скажете, Максим Эрнестович… — склоняет голову она.

— Не унывай, Ира. Сейчас твой Уваров окажется очень нужной и значимой фигурой. Благородные рода снова голову поднимать стали, а Корпус Валькирий — уж очень мощный инструмент, мощный и непредсказуемый. Допускать хоть какой-то контроль над ним со стороны… вот. — на стол ложится большая коричневая папка: — здесь данные по ситуации вокруг Ордена Святой Елены и всех этих големов.

— Поняла. Изучу. Не допущу утечки информации и…

— Что? Нет, наоборот — обязательно покажи содержимое папки Владимиру Григорьевичу. Ненавязчиво так. Ясно?

— Да. Выполню. Ясно. Понятно.

Интерлюдия 5

— Эх! Столица! Златоглавая! Красота! — раскинул руки в стороны он, едва выйдя из вагона и чуть не ударив по лицу какого-то штатского: — вот оно!

— Я бы на вашем месте, фон Келлер не сильно радовался. — сухо произнес сопровождающий его офицер: — у вас суд офицерской чести и две дуэли на носу. И жалоба от отца барышни Зиминой, Петра Геннадьевича… как бы вам без погон не остаться. А то и вовсе…

— Красота! Вот это я понимаю — цивилизация! Не то, что у нас в чертовой глуши. Господа! — гусар поворачивается к сопровождающим его лицам: — а не устроить ли нам кутеж? Чтобы так, с чувством с расстановкой, а? К цыганам обязательно заедем под утро, с ресторации и начнем.

— У вас дуэль завтра с утра, фон Келлер. — замечает сопровождающий офицер: — может все-таки отдохнете?

— Дуэль — это дело тонкое. Для этого надо выпить. У меня и связи в столице имеются… о! Кстати! Надо бы к Володе в гости завалится, кто знает где он тут остановился? Эй, голубчик! — он ловит ближайшего человека из толпы за рукав: — а не подскажешь, где тут особняк княгини Зиминой? Нет? Дикари-с…

— Я знаю. — буркает сопровождающий: — но я вас туда отказываюсь сопровождать, фон Келлер. Княжна человек высокой культуры, а вы своим поведением наш полк позорить будете!

— Ой, да ладно! Будто тебе самому не охота быть ей представленным. Сама Ледяная Княжна! А Володька — брат ее. Будто к нему заглянем, а и с ней познакомимся! Она же у нас на выданье! И красоты, говорят невероятной! Неужто не охота шампанского в такой компании выпить? Один раз живем!

— У вас, фон Келлер, одни гулянки да драки на уме. Впрочем… если мы на минутку…

— На минутку! На минутку! Эй! Экипаж!

Новости

Вчера, въ началѣ второго часа дня, во время пріема просителей въ оберъ-полицмейстерскомъ домѣ, было произведено покушеніе на убійство принимавшаго просителей оберъ-полицмейстера Д. ф. Трепова.

Изъ толпы просителей вдругъ стала протискиваться неизвѣстная женщина, на видъ около 30 летъ, одѣтая въ черную юбку и кофточку, и, растолкавъ, насколько было возможнымъ стоявшихъ впереди нее, направила руку съ револьверомъ на генералъ-майора Д. Ф. Трепова. Она два раза спустила курокъ, но къ счастью, выстрѣла не послѣдовало. Оба раза револьверъ давалъ осѣчку. Револьверъ старый, малаго калибра, оказался заряженнымъ шестью зарядами. Преступница арестована.

Покушавшаяся на жизнь Д. Ф. Трепова, какъ затѣмъ было выяснено — слушательница женскихъ курсовъ домашняя учительница Аллартъ, которая была задержана 9-го февраля въ университетѣ и была 3 дня назадъ освобождена по настоянію г.-м. Д. ф. Трепова, въ виду её болѣзненнаго состоянія и ходатайства матери.

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ

Content

Отдельный 31-й пехотный

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30