Борис Поплавский

Дирижабль осатанел. Русский дада и «адские» поэмы

Книгоиздательство «Гилея», составление, подготовка текстов, комментарии и примечания, 2023

От составителя

Мы в гробах одиночных и точных

Где бесцельно воркует дыханье

Мы в рубашках смирительных ночью

Перестукиваемся стихами.

Борис Поплавский, 1926

Меня не оставляет мысль, что в судьбе Поплавского и в конечном счёте в том образе его творчества, который сложился у сегодняшних читателей, ключевую роль сыграло одно событие второй половины 1920-х. Я имею в виду историю с его сборником «Дирижабль неизвестного направления», набор которого был сделан в марте 1927 года, и который, если судить по сохранившейся вёрстке издания, должен был выйти в том же году. В феврале следующего года поэт сообщит писателю Илье Зданевичу: «Стихов не пишу совсем. Из-за Ромова (морально), хотя это и неважно, то есть как неважно, очень важно, но хочется говорить, что неважно, потому что тошнотворно». А ещё через девять месяцев он напишет ему: «Дорогой Илья, сообщаю тебе печальную новость: набор книги уже год как разобран, ибо Ромов ни гроша туда не заплатил»[1]. В тот же день он поделится известием с поэтом и критиком Георгием Адамовичем: «Дорогой Георгий Викторович, сообщаю Вам грустную для меня новость: моя книга, вернее, её набор, оказывается, уже год как разобран. Пропала, значит»[2].

Об этом поворотном моменте в «поэтической траектории» Поплавского Зданевич рассказал в статье на смерть друга: «У художественного журнала “Удар”, издаваемого Ромовым, оказался остаток средств, и первая книга стихов Поплавского “Дирижабль неизвестного направления” была набрана, свёрстана и могла выйти в свет. Но Ромов уехал в Москву, и в типографии набор оказался разобранным. Тогда-то и началось сближение Поплавского с зарубежной (т. е. с русской эмигрантской. – С.К.) печатью. Этот компромисс открыл ему новое поле деятельности, так казалось на первых порах…»[3] Можно, конечно, не доверять оценкам основателя парижского Университета «41°», который, как известно, всячески избегал сотрудничества с беженскими институциями, однако у меня они сомнений не вызывают. Вспомним признание самого поэта, относящееся к тому же времени. В письме к Зданевичу от 18 сентября 1928 года он выражается предельно ясно: «Вы меня обвиняете в том, что я выхожу “на большую дорогу человеков”, но смеем ли мы оставаться там, на горе, на хрустальной дорожке? Вот будете Вы смеяться: “ещё одного христианство погубило”. Да, я христианин, хотя Вам кажусь лишь подлецом, с позором покидающим “храбрый народец”. Да, я решил “сбавить тону”, сделать себя понятным (сделаться самому себе противным) […] Но я не хочу умереть в неизвестности, потому что сатанинской гордости этого не приемлю […] Я проклинаю Вашу храбрость»[4].

Содержание книги, запланированной «левым» парижским издателем и критиком Сергеем Ромовым, мы сегодня хорошо знаем. Её окончательный вариант состоял из шестидесяти произведений 1923–1927 годов (ещё два текста были набраны, но в вёрстку не вошли), то есть из стихов самого, на мой взгляд, выразительного периода творчества «монпарнасского царевича», который по праву можно назвать и самым «прóклятым». Только небольшая часть «Дирижабля» по прошествии года начнёт появляться в эмигрантских литературных журналах, что будет совсем уж запоздалым повторным дебютом поэта, чья единственная публикация состоялась до его окончательного отъезда из России[5]. Редкие страницы оттуда войдут в сборник 1931 года «Флаги», где эти тексты «из прошлого» будут соседствовать с вещами другого эмоционального и образного строя; затем они разбредутся по посмертным изданиям графа Н.Д. Татищева, которые, наряду с «Флагами», станут главными репрезентантами поэзии Поплавского. Но большинство стихотворных записей середины двадцатых, неукротимых, часто неряшливых, косноязычных и тем замечательных, замолкнет в архивах на годы. Эти горестные свидетельства существования «подпольной» литературы в эмиграции, – как о ней выразился Владимир Варшавский, «подпольной не потому, что её нужно было скрывать, а потому, что её негде было печатать»[6], – до конца 1990-х останутся практически вне публикаций и научных работ.

Гораздо менее объяснимо, почему и у сегодняшних исследователей ранний Поплавский подчас оказывается не очень «удобным» или не заслуживающим серьёзного внимания – вторичным по отношению к российским или европейским новаторским школам и второстепенным по отношению к своим же последующим сочинениям. Абсолютно неоправданной мне представляется формулировка, прозвучавшая в одной из современных теоретических монографий (речь идёт о конце 1920-х годов): «В этот период поэтика Поплавского освобождается от свойственного ей ранее авангардистского пафоса и становится подлинно оригинальной»[7]. Суждения такого рода вызывают в памяти советские критические труды о Маяковском, в которых футуристическое пятилетие поэта трактовалось как противоречивый и не вполне органичный для его творчества опыт, а подлинный расцвет его лирики связывался с революцией и послереволюционной эпохой[8]. Так что начавшаяся уже век назад «борьба за Поплавского», о которой говорил Вадим Андреев[9], до сих пор не завершена.

Название невышедшего сборника в хронике Поплавского появится ещё не раз, но я вначале скажу о том, чем оно мне кажется примечательным. «Неизвестное направление» поэтического воздухоплавания Поплавского (интересен и образ дирижабля, своего рода символа оторванности от земли) легко соотнести – имел это автор в виду или нет – с его поиском собственной идентичности среди обилия литературных течений и традиций. И действительно, даже сегодня причислить поэта к какому-либо существовавшему тогда направлению, как это всегда делают исследователи, невозможно. Современные ему литераторы и критики указывали на родственную близость его стихов к французским «проклятым поэтам» (Г. Адамович, А. Бахрах, В. Варшавский, Ю. Иваск), на влияние русского символизма (А. Бахрах, М. Слоним) и французского сюрреализма (А. Бахрах, Ю. Иваск, М. Слоним, Ю. Терапиано), на родство его поэзии с поэзией Александра Блока (Г. Адамович, Н. Берберова, Г. Газданов), а также Хлебникова (Н. Берберова, М. Слоним), Пастернака (В. Набоков, М. Слоним), Гумилёва и Чурилина (Н. Берберова), даже Северянина и Вертинского (В. Набоков). Для каждого из этих сопоставлений, наверное, отыщется то или иное подтверждение, но собранные вместе, они оставляют мало шансов для того, кто пробует разобраться, каким же курсом шёл «дирижабль» Поплавского.

Рисунок Поплавского. Середина 1920-х

Сам поэт про эти годы однажды скажет: «Долгое время был резким футуристом и нигде не печатался» (из письма Ю. Иваску 1930 г.)[10] и в конце концов назовёт последний отрезок своего поэтического затворничества «русским дада». Составленный им в 1930-е годы список «Проектируемые мною книги» (в него входит шесть томов «собрания сочинений») открывается томом «Первые стихи (от 1922 до 1924, примерно до начала “русского дадаизма”)», а под вторым номером значится «Дирижабль (от 1925 до 1926 до конца, Рус. дада, сюда также относятся и “адские” поэмы и часть стихов, написанных в 1927 году)»[11]. Содержания обоих проектов и бóльшую часть вошедших в них оригинальных текстов, по счастью, удалось отыскать. Сохранились и рукописные титульные листы сборников: первый получил название «В венке из воска», второй – «Дирижабль неизвестного направления». Но вернёмся к этим авторским самоопределениям – «футурист» и «русский дада».

Вскоре по приезде в Париж – а это случилось в мае 1921 года – Поплавский войдёт в «левые» поэтические и художественные круги, познакомится с Михаилом Ларионовым, будет появляться на дадаистских вечерах и слушать доклады Зданевича, присоединится к созданной Зданевичем, Ромовым и Виктором Бартом группе «Через». В дневниках его первого года парижской жизни можно встретить упоминания о его занятиях авангардной живописью – кубистической и «супрематической». В стихах времени «Дирижабля» мы найдём и заумь, и фонетические игры, и отсылки к Хлебникову, увидим эпиграфы из Кручёных и Зданевича. Но был ли Поплавский футуристом в поэзии, тем более «резким», а если и был, то когда?

Если отталкиваться от принятого сегодня значения термина, то к русскому футуризму поэт был близок только в свои константинопольские и ростовско-новороссийские годы, когда он, ещё шестнадцатилетний, дебютировавший в квазифутуристическом альманахе «Радио», сочинял отчасти подражательные «кубосимволистические» или «кубоимажионистические» поэмы «футуристического штандарта», а другие, похожие на них тексты предварял эпиграфами из Маяковского, К. Большакова и Хрисанфа. Ведь и более радикальная («резкая») заумная школа, на которую Поплавский начнёт в той или иной степени ориентироваться в середине двадцатых – это, строго говоря, уже не футуризм. Здесь достаточно вспомнить о позиции того же Зданевича: первый пропагандист новейшего движения два года спустя стал критиком футуризма (как и позднее – Маяковского и Лефа), отказавшись от него ради всёчества, а затем заумного «41°». И хотя связь своих начинаний с футуризмом Зданевич не скрывал (и заумники ещё некоторое время публично именовали себя футуристами), он постоянно декларировал свои принципиальные с этим течением расхождения и утверждал: «…с 1914 года я футуристом больше не называюсь (заумником – да, но это совсем не то же)»[12].

Даже если эти расхождения не были для Поплавского значимыми (однажды он скажет Ларионову, что Зданевич находится «за чертой оседлости довоенного футуризма»[13]), то в целом его поэтику упомянутой «второй книги» как заумную или «околозаумную» охарактеризовать невозможно, да и в редких вещах такого свойства Поплавский совершенно самобытен[14]. Наконец, надо учесть, что между его «футуристическими» упражнениями 1919–1920 годов и «второй книгой» есть немало иных текстов – они лишь частично вошли в состав «первой книги» и в основной массе читателям неизвестны. И эти берлинские и парижские сочинения гораздо менее «авангардны» во всех обсуждаемых здесь смыслах[15]. Вдобавок к сказанному я бы обратил внимание на вторую часть фразы Поплавского («и нигде не печатался»), которую в этом высказывании можно рассматривать как определяющую. То есть под своим продолжительным «резким футуризмом» Поплавский, я думаю, подразумевает как раз весь свой примерно десятилетний «подпольный» опыт, долгое бытование в стороне от «большой литературы» и вопреки ей («Так стал я вдруг врагом литературы…»), – и, разумеется, непременное эпатажное поведение, вхождение в модернистские сообщества и, в конце концов, антибуржуазные взгляды, которые у него и у его друзей на мгновение соединились с «попутническими» иллюзиями. Наряду с «хаотичностью» синтаксиса, «неуклюжестью» языка, «кощунственностью» выражений – а кто только у поэта того или иного не подмечал, – именно такими отталкивающими признаками обладали русский футуризм и его филиации в представлениях традиционной российской, а затем беженской культурной сцены, одному из участников которой и было адресовано письмо Поплавского[16]. Этими словами поэт, вероятно, обозначает и свой проявлявшийся в разных формах интерес к авангардному дискурсу – но не к русскому футуризму, который в 1920-е годы действительно стал анахронизмом, а ко всему тому, что делали новейшие школы, в том числе западные.

Думаю, что во многом по сходным причинам в авторском комментарии возникнет и «русский дада» – понятие, как мы можем убедиться, далеко не сегодняшнее и, вероятно, уже тогда столь же отличавшееся от понятия дадаизма, сколь и всё, что именуется русским футуризмом, разнится от изначального футуризма, то есть футуризма итальянского. В нынешнем понимании этот термин в силу своей неясности позволяет вместить в себя явления довольно широкого диапазона времени и различных художественных и идейных векторов[17]. В определении Поплавского угадывается прямая проекция его связей с «левыми» кругами Парижа – русскими художниками и поэтами Монпарнаса, например, с такими заметными персонами, как Зданевич, Сергей Шаршун или Валентин Парнах, которые сотрудничали с дадаистами и были вовлечены в их активность, а также отображение его собственных контактов с дадаистами и сменившими их сюрреалистами. Однако начиная примерно с конца 1924 года заметны и перемены в его поэтике – стихи Поплавского обретают новую образность и лексику, в них словно включаются другие измерения. С практикой дада и русских постфутуристических течений поэтику «второй книги» однозначно сближает «невнятица» немногих её заумно-абсурдистских и фонетико-семантических экспериментов («беспредметный стих»), а отсылки к дада несложно обнаружить в отдельных строках стихотворных записей. Но вообще говоря, эстетика и семантика этих опытов столь вариативны, их независимая сюрреалистическая образность часто столь очевидна, а влияния, в них ощутимые, настолько путаны и разнородны – кроме перечисленных течений и авторов, это и Эдгар По, и христианство, и старинные трактаты, и Блаватская, и каббала, и другие эзотерические учения, – что вернее было бы, с изрядной долей скепсиса и терминологического бессилия, охарактеризовать стихи, которые в итоге составили нашу книгу, как «оккультно-символистический дада» или же как «заумный сюрреализм мистического направления». На что-то подобное, кстати, намекает карандашный рисунок поэта – то ли эскиз обложки ещё только задуманного ромовского сборника, то ли просто случайная фантазия на его тему.

«Дадаизм» Поплавского – это также проекция внелитературного существования поэта и его «внутреннего беженства», подчас напрямую выраженная в самих стихах. Состояние творческого одиночества он в своих дневниковых записях назовёт «литературной отшельнической осатанелостью», а в романе «Домой с небес» скажет о нём: «осатанение одиночества»[18]. Эти определения трудно не сопоставить с ещё одним именем, которое он присвоит проекту издания «второй» книги или своеобразному от него ответвлению. Папка с шестьюдесятью с лишним рукописными и машинописными текстами этого времени, сформированная, видимо, уже в тридцатые годы, получит название «Дирижабль осатанел. Original. 1925–1926». А на пустые поля многих вошедших туда автографов (таковые есть и вне этой папки) Поплавский нанесёт краткие записи, отсылающие то или иное стихотворение к одному из двух спланированных «Дирижаблей» или сразу к обоим. Две автономные группы маргиналий – с одной стороны, «Д. н. н.» или «Дирижабль н. н.», с другой стороны, «Дириж. осат.», «Дирижабль осатанел» и им подобные (возможно, к тому же ряду следует относить «Дир.» и «Дирижабль»), – могут никак не пересекаться, но могут и сталкиваться на полях одного и того же текста, демонстрируя принципиальное родство двух авангардных проектов.

Рисунок Поплавского. Середина 1920-х

Есть, разумеется, прямой соблазн связать это причудливое заглавие с содержанием тех произведений, которые Поплавский обозначил как «адские» поэмы, и вообще с постоянно возникающей в его стихах инфернальной темой, которую к тому же не так сложно ассоциировать с дадаистским или «парададаистским» дискурсом (вспомним строки из его стихотворения 1924 года: «Докучливые козни сатаны // Вместим в стихи – не пропадут без толку»). Но как раз соответствующие такому определению длинные тексты, живописующие картины и атмосферу Ада, как и прочие стихи с чертями или чертовщиной, в проект «осатаневшего дирижабля» попадают не всегда[19], и наоборот, в нём доминируют «отшельничьи» откровения, мотивы нищеты, бессилия, поэтического небытия. Этот образ вышедшего из себя, безумствующего и заумствующего «дирижабля» Поплавского мне кажется в целом очень точно представляющим и нашу книгу.

Настоящее издание, задуманное как свод стихов времени «русского дада» и «адских» поэм, было сориентировано на максимально полное воспроизведение аутентичных версий и лишь в исключительных случаях опиралось на авторские ремейки 1930-х годов, которые, впрочем, сами по себе достаточно редки. Оно целиком основано на архивных материалах и не копирует какие-либо публикации Поплавского – в том числе появившиеся при жизни поэта или подготовленные после его гибели Н.Д. Татищевым. Несмотря на произошедшую с годами фактическую «канонизацию» этих эмигрантских источников, надёжными их по большей части признать трудно. В журнальных версиях 1928–1930 годов встречаются существенные преобразования текстов, вызванные, скорее всего, требованиями редакторов (см., например, первую публикацию «Литературного ада», сокращённую на три заключительные строфы, которые были восстановлены автором для проектов «второй книги» или «Дирижабль осатанел»). Сборник «Флаги», сложенный самим автором, согласно разным свидетельствам, готовился к печати без его участия или даже с откровенным издательским вмешательством[20]. А скомпонованный после смерти Поплавского ещё один «Дирижабль неизвестного направления»[21] испытал, пожалуй, самую масштабную редакторскую интервенцию, – этому найдено немало прямых подтверждений (см. комментарии к отдельным стихотворениям и иллюстрации). Итогом таких, на мой взгляд, безжалостных переработок становились упрощение текста, редукция той необычайной образной и смысловой выразительности ранних стихов, которая достигалась как раз их «неуклюжестью», авторским бормотанием, подчас дикими стихотворными выходками. Попытки сделать поэта «понятным» неизбежно вели к утрате свойственного ему в «подпольные» годы «святого косноязычия»[22].

Первоначальная поисковая, текстологическая и отчасти «реставрационная» работа, с неминуемыми её ошибками и недочётами, была в большом объёме проделана в четырёх «гилейских» изданиях (1997–2013), поочерёдно раскрывавших разные архивные массивы[23]. Дальнейшее изучение архивов внесло в неё множество уточнений и дало прекрасную возможность прибавить к собранным ранее материалам несколько десятков стихотворений, прежде совсем неизвестных или известных в других редакциях. Опубликование таких затерянных и не всегда легко дешифруемых артефактов было одной из заветных целей издания.

Сбережённый Татищевым основной литературный архив поэта, где находились стихи, проза и бессчётное количество тетрадей с дневниковыми записями и рисунками, к сегодняшнему дню оказался раздроблен и рассеян. Отдельные тетради с ранними стихами и эссе в конце 1960-х были переданы самим графом американскому исследователю С.А. Карлинскому, готовившему трёхтомное переиздание сочинений Поплавского, и, так и не будучи напечатаны, остались в США (подробнее об этом сказано в Приложении 3 к настоящему изданию). После смерти Татищева архивный фонд был поделён между его сыновьями Борисом и Степаном. Бумаги, доставшиеся Б.Н. Татищеву, уже на рубеже XXI века перекочевали в Государственный литературный музей в Москве, а массив С.Н. Татищева, сменив свой парижский адрес, где я однажды эти многочисленные коробки и увидел, спустя ещё десятилетие исчез в неизвестном (по крайней мере мне) направлении. Разъединение архива было осуществлено без какого-либо принципа, жанрового или хронологического, и «линии разреза» прошли буквально по живым тканям – дневниковые записи и стихи одного и того же времени, различные варианты одних и тех же текстов, а порой и соседние листы одного автографа оказались не только в разных папках, но и в разных странах. Всё это непосредственно коснулось публикуемого корпуса текстов, который в ходе подготовительной работы пришлось собирать как сложнейший пазл.

Рисунок Поплавского. Вторая половина 1920-х

Структура и содержание этого тома, были бы, очевидно, иными, если бы не несколько важных архивных подсказок, полностью обосновавших состав его начального раздела, который хотелось привести в соответствие с издательскими замыслами поэта. О двух из них я уже сказал немного выше – это состав папки «Дирижабль осатанел» и авторские маргиналии на полях автографов. Но ключевой находкой стал хранившийся в рукописном массиве С.Н. Татищева детальный план «второй книги». Так и названный «Оглавлением второй книги», он состоит – если изъять из него повторы и добавить приведённый в конце короткий список с не совсем понятным заглавием «Стихи из Дирижабля, которых ещё нет» – из ста четырнадцати наименований, относящихся в основном к концу 1924 – началу 1927 года (из них среди архивных бумаг не удалось найти только четыре текста). Характерно, что список содержит множество пересечений с содержимым названной папки. Также интересно отметить, что, по концепции автора, книга не была сборкой всего им написанного за эти годы, он ограничил её исключительно неопубликованным – ничего из того, что попало в периодику и во «Флаги», в «Оглавление» не вошло. Укажу и на другое: список расширен одной более поздней вещью, присутствие которой здесь можно трактовать как своего рода авторский акцент на общей линии книги, – это заумная поэма «Мрактат о гуне», сочинённая предположительно в 1928 году.

В дополнении к главному разделу приводятся – за исключением нескольких трудночитаемых черновых записей – все известные мне по оригиналам стихи, сочинённые в те же годы, однако не прошедшие отбор поэта в его издательские проекты. Что важно отметить, общая поэтическая тональность включённых сюда текстов остаётся ровно той же, что и в главном разделе, – мы встретим здесь те же сцены земного ада, фантастические путешествия над облаками и дерзкие видения с мертвецами и девами, яркую беспредметную экспрессию и такое же «в стихах подёргиванье звука». Я не стал пренебрегать и отдельными текстами той поры, как кажется, выпадающими из общего настроя и языка книги, стараясь всесторонне представить избранный отрезок творчества поэта. В свою очередь, в раздел добавлено несколько стихотворений, точные годы написания которых неизвестны, но которые очень близки к поэтике «Дирижабля», к тому же они отсутствуют в списках стихов более раннего периода и явно не относятся к вещам более поздним. Сюда же помещено и одинокое заумное стихотворение 1929 года – здесь я просто скопировал авторский приём с «Мрактатом», тем более что ни к какому иному корпусу текстов Поплавского этот текст примкнуть и не сможет.

Незавершённые стихи были собраны в последний раздел. В него вошли фактически лишь те неполные тексты, которые не представилось возможным достроить путём восстановления зачёркнутых в них слов и строк или исходя из обнаруженных в архивах других версий. Отдельные стихотворения автор явно бросил на середине строки или – по крайней мере таково моё впечатление – прервал на очередной строфе. Вместе с тем большинство стихотворных заготовок, отнесённых автором, по всей видимости, к некоему резерву, которые он отметил как «куски» и многие из которых были сложены в архивной папке с тем же наименованием, было оставлено в первых двух разделах. Иногда это вообще вполне законченные стихотворения, а иногда – лишь короткие фрагменты, осколки несуществующего, что, однако, не лишает их определённой поэтической цельности и не мешает воспринимать как вполне самостоятельные произведения.

Этот том не исчерпывает лирику Поплавского времени «второй книги» – поиски других версий и недостающих текстов, конечно, необходимо продолжить. И тем более он не является финальной точкой в работе по опубликованию ранних его стихов. За нашей книгой обязательно последует издание обширного и в значительной части неизвестного пласта текстов, которые были написаны в течение трёх предшествующих лет. Как я уже говорил, многие из этих автографов удалось разыскать, так что дело осталось за малым.

В заключение хочу поблагодарить моих друзей и коллег, без помощи которых работа над книгой была бы куда тяжелее, а результат получился бы гораздо менее удовлетворительным. Прежде всего выражаю свою признательность Марии Лепиловой, которая сделала переводы авторских записей на французском языке – стихов, заголовков, эпиграфов и посвящений; помощь Ивана Щеглова была для меня более чем полезной и своевременной – в диалоге с ним удалось расшифровать несколько малопонятных черновиков Поплавского, за что я его от души благодарю; Александру Умняшову большое спасибо за фотографии и сканы оригиналов из архива Государственного литературного музея, которые были использованы в книге в качестве иллюстраций; неоценимой была и помощь Франсуа Мере, хранителя архива И.М. Зданевича, сделавшего для издания новые копии писем и стихов Поплавского; наконец, совершенно неожиданным и необходимым оказалось участие в издании Андрея Устинова, который передал в моё распоряжение копии ранее неизвестных архивных материалов из собрания С.А. Карлинского, – ему я с радостью и посвящаю это предисловие.

Сергей Кудрявцев

Стихи

1924–1928

1. Собачья радость

На фронте радости затишие и скука

Но длится безоружная война

Душа с словами возится как сука

С щенятами, живых всего двойня

Любовь конечно первое, дебелый

И чёрный дрыхнет на припёке зверь

Второй щенок кусает мать в траве

Счастливый сон играет лапой белой

Я наклоняюсь над семейством вяло

Мать польщена хотя слегка рычит

Сегодня солнце целый день стояло

Как баба что подсолнухи лущит

За крепостью широко и спокойно

Блестел поток изгибом полных рук

И курица взойдя на подоконник

В полдневный час раздумывала вслух

Всё кажется как сено лезет в сени

Счастливый хаос теплоты весенней

Где лает недокраденный щенок

И тычет морду в солнечный венок

1925 [1924]

2.

А. Гингеру

На! Каждому из призраков по морде,

По туловищу, будут руки пусть.

Развалятся отяжелевши орды.

Лобзанья примут чар стеклянных уст.

Бездумно дуя, голосом падут,

Как дождь, как пепел, на пальто соседа.

Понравятся, оправятся, умрут,

Вмешаются в бессвязную беседу.

Пусть синий, пусть голубизны голяк

Их не узнает, как знакомый гордый.

Зад, сердца зад, публично заголя.

Но кал не выйдет, кал любови твёрдый.

Они падут, они идут, иду.

Они родились по печаль, полена.

Они в Тебе, они в горбе, в аду,

Одиннадцать утерянных колена.

Париж ноябрь 924

3.

На толстый зад на небольшие бёдра

Шасть капает немало малофьи

Склонился уд ещё как будто твёрдый

И [в] мошну ссутся спящи воробьи

Удить ли рыбу выпускать ли Риву

Всё уд под корень карий подсечён

Болит как бы или вернее ибо

Ободран брык работой увлечён

Ебóтой усечён и обесспермен

Пирамидоном превращусь к себе

Идёна мать хоть незаконен термин

Спасай у, у, о сиречь уд сгребе

О дурий дроч не неумолчный кортик

Сопливое исчадие зачах

Чтоб снова шасть как из коробки чёртик

В ногах у ног иль на других ногах

Рисунок Поплавского. 1925

4.

Воротá воротá визжат как петел

Как петли возгласили петухи

Свалился сон как с папиросы пепел

Но я противен, я дремлю, хи хи

Который час каморы иль амура

Но забастовка камерных часов

Лишь кот им злостно подражает ммура

Спит и не спит немало сих особ

Валюсь как скот под одеяло тая

Как сахар в кипячёном молоке

Как ток палящий на продукт Китая

Шасть точится латунной по руке

Но я храплю простой солдат в душе

Встаёт от неопрятного постоя

Хозяйка повторяет букву ше

Зане се тише, но терпеть не стоит

3.12.1924

5.

Не можно ль небрежить над контрабасом

Безмолвья. Смычка душ с смычком.

Судьба невольно шепчет тихим басом,

Но отбояриваюсь, как могу: молчком.

Ходьба неосторожна. В ровном небе

Она скользит, она ко мне летит.

Что может быть летящего нелепей

Сказуемого: Нам не по пути.

Я покрываюсь шляпою прозрачно,

К невзрачного Пилата лате льня.

Я ль не выдумывал про этот мир, про злачный,

Неясный и парной, как гладильня.

Мне ль выдумщик баса иль басуркун,

Табу профессионал профессионалу.

Впишите вы в империи анналы

Сю кровь слона, а не растопленный сургуч.

Серьгу руна на разорённом море

В Ургу, где марганец какой-то, мор-конец.

Амур-гонец, в Амур к свинцу “amore”.

Уморное седалище сердец.

Упорности педали есть предел.

1925 [1924]

6.

Мы достодолжный принимали дар.

Удар – увы, недостоверно мненье;

Неосторожна жёлтая вода

Без при, без при, без при, без примененья.

О сколь, о сколь, о сколь осколок сахара

На саго слов влияет. Влить его.

Но чу! табу: стучит гитара табора,

Она стучит, увы. Вы что ж? она велит.

Я размышляю: мышь ли, злая мысль,

А как грызёт, а как везёт под гору.

Я вижу смысл, там под комодом смысл.

Ей грызть обоев этих мандрагору.

Она грызёт, я сыт – начальный факт.

Печальный фат, фотографические очи.

Не очень: не сова, а голова.

Форсишь? Форсю. Молчишь? Молчу. Не очень.

Но о, камелия, о окомелина,

Луна лентяй, луна не просто шляется.

Не шлётся же судьбою женщина

На вечную погибель. Не желаю.

1925 [1924]

7. Вариант B

Пришла в кафе прекрасная Елена.

Я нем; все неподвижны; нем гарсон.

Елена, Ты встряхнула мёртвый сон,

Воскресла Ты из нéбытия плена.

Я с подозрением поцеловал висок,

Но крепок он. Но он не знает тлена.

Мешает стол мне преклонить колена.

Но чу! оружие стакану в унисон.

Изменника я войсковой оплот

Вздымаю стул; но вдруг проходит год.

Смотрю кругом: не дрогнула осада.

О Троя, что ж погибнет Ахиллес.

Но вот Улисс; он в хитру лошадь влез.

Иду за ней, хоть умирать досада.

8. Елэне

Последний день перед опасной встречей.

До завтра! Мелкая душонка: Ты судьба.

Ужель смогу до встречи уберечь я

И воспитать любовь: Тебя! Тебя; но ба!

Осёл! осёл! неисправимый этот,

Ребёнок этот. Я боюсь (отец),

Что обойдя вокруг земного света

Ко мне б он не вернулся наконец.

С привычками холодного буяна,

С сноровками испытанного пса.

Всё ж не большой тревогой обуяна,

Глядит душа на поезд искоса.

Вагоны цифр на снеге циферблата.

Вот первый класс: вот третий класс: второй:

Вот пять: вот шесть, вот класс седьмой бесплатный:

Он встречи милостыня (Ты тяжка порой)!

Но ан в окне (мой сын). Моя любовь.

Я дрогнул, дрогнул. (Хоть и рад со злости.)

В котле кипит крылатом водна кровь.

Она свистит. И шасть ко мраку в гости.

9. Молитвослов

Дорогому Б.

Шасть жизнь! Шаасть. Шасть тлен!

Шасть Шасть сама. О Шасть!

О быстрота: секундаметра пасть,

Зубов белёсых циферблата плен.

Ань в след; Ан говорят одни,

Но без еря какая нежность к слову.

О Б’гъ. О Б’ге ан (я к слову).

О! для него и Ах! (Ох! в славу Вам О! дни.)

Я слышал часто: каков и ужей

Не должно славить, на известно чём.

Ань недомыслие: Земля и люд ужель

Не как суть и ужи (Мир полон тѣм и тѣм.)

Скользит холодный в пальцах человек,

Голодному земля не зрится ль каком.

Есть Бъ ещё и Въ (То значит Бэ.)

От них спасаюсь апострофа знаком.

10.

Токая ленноя зима

Стикла по жолобу намедни

Что не пришли оброк в зимать

Ни сон словес ни злобы бредни

На уступивший неба склон

Как на мост порожняк дву конный

Влетела оттепель в стекло

Но выдержал косяк оконный

Под талый прошло годний снег

Не ужто Ты за мыслил бегство

Молю: Не уступай весне

Моё последнее наследство

Я слышу запрядная гиль

Со сном нахальным под диваном

Уж шепчутся мои враги

Опасны гости и не званы.

1925

11. Газела о Бедности

Навыворот свои надену брюки,

И станет в пустоте: в [мечте?] светлей.

И, как ребёнка, шляпу хвать я в руки,

И будет мне как будто веселей.

Сойду, сойду на тротуар потёртый.

Скажи! Скажу. Ты мне, бездельник, люб,

Потом единым пассажиром спёртый,

Решу, что дольше не смущаться не могу.

Войду к Тебе, облаянный швейцаром,

И вдруг и вдруг, случится нечто вдруг.

И как пред полицейским комиссаром,

Перед Тобой я виновато засмеюсь.

Но не ответишь ничего мне, стерва!

И станет лучше мне, лучшéй ещё.

Я попрощаюсь обстоятельно, во-первых,

И шасть уйду. Шасть это хорошо.

Париж 295

12.

Тебе табу Тибет что б больше те

О сволололо похожее на сволочь

Родительный падеж мечты мечте

И именительный падеж от полно полночь

О вы забавы некие Либавы

Что знамо порт я уважаю спорт

Потом для ри для ри для рыбы чёрт

Шасть две строфы верти робя на славу

Неодолимое деление ланит

На две посредством носа посредине

Меня загадочностью новою пленит

Но я серди серды я не люблю сардины

Гардины неумеренно горды

Вы неуверенны но верен я поверьте

Как орды духов или их орды

Таинственно обязанные смерти

«Тебе табу Тибет что б больше те…». Черновик

13.

За жалкою балкой балкон тишины

За кротким углом недостаток кофейни

Чу бросилось [с] первого тело жены

И входит к второму душа откровенно

На согнутый сад невозможно надеяться

Знаком его почерк и игры вничью

Хотя не пристало ему чародею

Видит ангелов далее или воочию

Окружает меня многоточие снов

Окружная дорога мечтательных сов

Запрядная берлога больших голосов

О труба граммофона отцов и сынов

Будет палое платье в пролёте искать

Но поднялось оно на земле ни куска

На подъёмной машине как стихи на терцинах

Аж начищенный циник замялся звонка

Ты пришла из кондитерской и для венка

Шасть на стол как на мел карамель из глициний

1924 [1925]

14. Борьба миров

На острове остроконечный дом,

И я в недоумении по том.

Лечу с него, иду в него потом.

Мы все летим, мы все туда пойдём.

Над городом заречный млечный климат,

Уздечка страха и его мундштук.

Над воротом брада неразделима,

И в ней дымит мундштук или кунстштюк.

Отшельника курится эрмитаж,

Ан вверх иль вниз, а не в мечты этаж.

Но чу, звонок на сенном небосклоне.

Ложусь плашмя: дрема ерыгу клонит.

И так ползу, приоткрывая дверь.

И ты вступаешь, верь или не верь,

Я отступаю в укреплённу дверь:

– Садитесь, говорю, последствие запоя. –

(Последнее для самого себя.)

Куда там! Ты уже дудишь, любя,

В миллион гобоев на моих обоях.

1925

15.

Три раза прививали мне заразу.

Зараз-то сколько. Не могли зараз!

Хотели сделать меченую расу.

Я на террасу, ан с террасы. Класс!

Мне было девять, но я не был девий.

Теперь дивись. Под шкапом удавись.

Я жду в аду (в раю что делать Еве).

Что делать! – мой испытанный девиз.

Но чу, звонят. Я не могу понять!

Ты входишь, панна! Я не понимаю!

Что на тебя, что на судьбу пенять.

В губу пинать тебя нельзя, немая.

Я разнимаю рукава минут.

Минуть бы! Но уж ты упомянута.

Вы, собеседника пытаясь обмануть,

Его целуете случайно, фу-ты! ну-ты!

1925

16.

Скажу не может сладкая морковь

Вас заменить. Вас о безвкусны розы

Сын Севера я полюбил морозы

И шасть на юг. Но шасть назад любовь

Однообразны и прекрасны грёзы

Коль шарики катятся. Венка кровь

За белым шаром шар морковный вновь

Овалы губ. Затем овалы-слёзы

Бесплодная вползает красота

На кафедру, за нею шасть! мечта

«За всэм» потом как завсегдатай – горе

И заспанный служитель человек

Сажает каждый нововшедший век

На синее сиденье прямо в горы

I.1925

17. Орфей в аду

Гав гав! Ау ау! Миау мау! Кукареку!

О, караул! Но караул на башне.

Бль! бль! в воде, зачем я прыг[нул] в реку,

О о погиб (печальной Мойры шашни).

Реку Тебе, неостроумный голубь,

О боже! Можжевельная вода?

Ты мне для лека. Утонул я голый.

Иду на дно, должно быть, в ад? о, да.

Усаты духи шепчут у сосудов,

В которых парится неправедная плоть.

О Бог, скорей, о бок, Ты безрассуден.

Антропофаги жмут людской приплод.

Но о реку, ура, реку из речки.

Казалось, им необходим партнёр.

Сажусь играть, сдаю, дрожа (у печки).

Какая масть ко мне пошла, синьор!

18. Посещение первое

Ударила меня ты по карману

И посягнула на тугой кошель.

Мошну опустошила по обману,

Ан в калите определила щель.

Не нравится мне ан такой монтаж.

Но нрав при чём? Пред совершённым фактом

Я подымаюсь на большой этаж,

Весь озабочен предстоящим актом.

Не лёгким пожеланьем всяких благ.

Но я устал. Ан у дверей приляг.

Своим пальто покрывшись, засыпаю.

И вижу не совсем приятный сон.

На грудь ты наступила мне слепая,

Потом зовёшь: швейцар или гарсон!

Они явились, тяжело ступая.

И тащат вниз по лестнице, бия.

Но притворяюсь я отменно спящим.

Как счастлив я: не оскорблён бы я

Не стоящим вниманья настоящим.

Потом встаю и бац! швейцара в хрящ.

Мне радостно участвовать в боях!

1925

19. Посещение второе

Я вам принёс в подарок граммофон,

Но Вы невосприимчивы к музыке.

С акцентом немца говорите: ффон,

О прокляты двунадесят языков.

Я завожу по лестнице его,

Он ан взывать, взывать проникновенно.

Открылись все парадные мгновенно.

Прёт население, не помня ничего.

Меня ударило поспешное вниманье.

И лестницы заняв амфитеатр,

Они пластинок шепчут мне названья

И чинно внемлют, как мальцы средь парт.

И нежно дремлют. Только Вы одне

Идёте за бесчувственным консьержем,

Но ан консьержа в ейной ложе нет:

Он дремлет, рупора обнявши стержень.

(Был страшный лев музыкою повержен.)

1926 [1925]

20. Реминисценция первая

Я ждал любовь и аккуратно верил.

Я слишком добр: она обманный пёс.

Закроешь дверь, она сидит за дверью,

Откроешь дверь, её уж чёрт унёс.

Мне стало скучно хитростью тягаться

С котом. И вот четвероногий стол

Пришёл ко мне и лёг в углу пластом,

Не стал лягаться, можно полагаться.

Непритязательный не безобразит зверь.

Я посылаю, он бежит к любимой.

Нет разбитней собачки и резвей,

И верной столь же, сколь же нелюдимой.

Но ан сегодня не вернулся он,

Его ты гладишь жидкою рукою,

И он, забыв про верности закон,

Слегка трещит дубовою доскою.

21. Реминисценция вторая

Георгию Адамовичу

Стоит печаль, бессменный часовой,

Похожая на снегового деда,

Ан мертвецу волков не страшен вой,

Дождётся он безвременной победы.

Мы бесконечно медленно едим,

Прислушиваясь к посторонним звукам,

От холоду ползёт по снегу дым,

И дверь стучит невыносимым стуком.

Дрожь суеверная, присутствие любви.

Отсутствие, спокойный сон и счастье.

Но стёкла вдруг, звеня, летят на части,

Хлад прыг в окно, и ан, как чёрт, привык.

Он прыгает по головам сидящих,

Те выпрямляются, натянуто белея.

Стал дом похожим на стеклянный ящик

С фигурами из сахара и клея.

Ребёнок-смерть его понёс, лелея.

22. Мойрэ

Немалая твоя величина:

Не утешает. Ан в душе тревога!

О престарелая и дурная жéнщинá!

Отстань! Отлипни, Мойра! Ради Бога.

Безукоризненно качается корма

Прохожей женщины. Её ль ты стоишь? (Стоишь.)

Подпрыгивая часто, как барман,

Трясу коктейль из слёз. Ты пьёшь и сволочь поишь.

(То об зверях домашних говорю.)

Но будет! Будет нэкое свиданье!

Порю детей. Пальто любви порю.

Ты ж порешь чепуху мне в назиданье.

Смирение: морение души.

Души её! но ан склизка Ты, Мойра.

И ань собрав последние гроши:

Верчу фанданго, плачу: Ойра! Ойра!

Рисунок Поплавского. 1925

23.

Невидный пляс безмерный невпопад

Твой обморок о морока Мойра

Несладкий но красивый шоколад

Выкачивает вентилятор в море

Видна одна какая-то судьба

И краешек другого парохода.

Над головой матросская ходьба

Охота ехать на волка ль охота

То ль облака вылазят из трубы

Иль страшный звук не ложного исхода

По ходу отдалимся от мольбы

Твоей руки на берегу отхода

Что будет в море мор ли водный морг

На юте рыба иль в каюте ибо

Комический исторгнули восторг

Комы воды кому в аду. Счастливо

Так босую башку облапошив

Плясали мысли как лассо лапши

Отца ли я? Отчаливало море

Махала Ты нахалу тихо Мойра

1925

24. Аквариум

Марку Мария Талову

Кафе, нейтральный час подводный свет

Отёки пепла на зелёных лицах

Вторые сутки говорит сосед

И переутомлённо веселится

Всплывает день над каменной рекой

Возобновляется движение и счастье

И воскресенью честь отдав рукой

Восходит флаг над полицейской частью

Так вот она [так вот она][24]: земля

Я наконец достиг её и тронул[25]

Как рваный киль пустого корабля

Что в мягкий ил врезается без стону

Так вот она какая жизнь людей

Вот место где пристёгнуты подтяжки

Вот рай где курят и играют в шашки

Под дикое жужжание идей

Не верил я что можно жить в воде

Не выплывая и не умирая

И даже не заботясь об еде

А как-то так, вздыхая и играя

Паря бездумно в голубой беде.

Париж 1924–1925

25. Пифон-тайфун

Вадиму Андрееву

Чудесное морское избавленье,

Соизволенье. Чу! Да се циклон,

Антициклон. В пониженном давленье

Усматриваем мы: мотоцикл он.

Цыц вы, матросы, всякие отбросы,

Пожните клевер, кливер в вышине;

Но выше не носите папиросы,

Плавучей поручившись хижине.

Гремучею змеёю ветр ползёт,

Слегка свистит на реях, как на ветках.

Слегка молчит, хвостом прикрывши рот.

Мы в кубрик лезем, как в песок креветки.

Но вдруг пифон на палубу упал,

Испуганно нам закивали снасти,

И повторяя слабости гопак,

Судно колени клонит пред ненастьем.

Склоняет разны капитан слова.

Но по пятам за ним летают волны.

И как мотается у мёртвых голова,

Орудия катаются по чёлну.

Развёртываясь, паруса летят,

Насос огромный, их вбирает ветер,

Мяучат блоки, как семья котят,

Но кошка-смерть спешит, бежит ответить.

И лапой на бок положив корабль,

Его облизывает языком, любя,

И видят даже те, кто очень храбр,

Как скачет пена на её губах.

Несносный треск, матросный босый топот.

Ползём на мачту – на бревно дыбы.

И я, заканчивая стихотворный опыт,

Смотрю – корма привстала на дыбы,

Перевернуться медленно дабы.

Потом немало выпил я воды.

26.

Живущий суетен а спящий мёртв

Куда не глянь всё суета и гибель

Твердит герой «Достойные враги бы»

Невидный враг над ним смеётся чёрт

Обидный мрак приоткрывает спящий

Солидный зрак живущему не впрок

Так смысл некий оселок ледащий

Булат, була. Была Ты мне в упрёк

Точи точи то чи не безопасно

Запасный путь запасся пуд ли пут

Ил́и аршин или кругáн Исус

Забыл мя отче я ж совсем капут

Безотговорочно таможенный контроль

Льзя отговариваться но ваться обуза

Ан бьёт слеза горюча как петроль

Иль керосин о дети кара пуза

Я карапузом поднимаюсь в дом

Дом дом звонок застану ль поезд дома

Бегу по Богу как с горы бидон

Стоит мерзгляк тот да о тот Мадонна

Сажусь на снег спасибо и на том

1925

27. Art póetique

Уста усталости мне говорят пустяк

Пустынника не стоящий поступок

Постой постой о костоед костяк

Ты поступился уж не на посту Ты

По ступке пест по ступеням ступня

Ступай стопа – бумажная растёпа

Тебя в огне растопит истопник

Твой мир потопав, будто в час потопа

Но топот тополиной бересты

Беречь барак от барчука ступай

Чук чук да чук да чуков больше ста

Иль даже больше. Боль же не хочу

Но чу чудак чердатый кавардак

Дикарь дока доказывает вечно

На воле процветает кавардак

Но оды ночи все народны вечны

1925

28.

Качалка счастья сорвалась с крюка

Тонка мочалка и нерасторопна

Но снова вешает трапецию рука

Вращает снова в воздухе ужо па

Слонами пахнет цирк. Над головой

Его флажок развёрнутый по ветру

Выходят аккуратные борцы

Садятся в поезд хитрые мальцы

И уж (змею) глотают километров

О переезда снежный контрабас

Ба сын миноги вовсе не безногий

Верблюды входят горячась в лабаз

Иль Вы со мною несомненно многи

Цирк входит в поезд не дойдя по пояс

Дрались на шашках мы в купе подолгу

Долг не отдавши засыпали чай

Чай пыли не избегнешь невзначай

Удачи ждали издали гондолы

Цирк невесёлое Ты общежитие

Дрожит в фойе на колесах дрожит

Слон православных называет «жид»

И вызывает их на мордобитие

Арены ресторанной посреди

Пустующей как первые ряды

1925

29.

Не верьте гибнет кто не может жить

И кто дрожит безмерно дорожит

Подходят незаметные ножи

Стал храбрый взял их как бы злато жид

Подходит смерть глядя. О взгляд косой

Костой молчит он равнодушен к блядям

Мы гладим позабыв о шоколаде

Постой мы прачки, спрячь-ка, мы косой

Утюг витюг, в огне стоит пожарный

Дрожа к нему к немому он к воде

Он деву режет лезвием ножа

Поджаривает гладит он поджарый

Но смерть пошла не за любовь за деньги

Ничто за за, о не уговоришь

Ужо так грит не хочешь хорошенько

Бац этим самым. Я упал. Воры!!!

1925

30.

Смирение парит над головой

Военною музыкою и зыком

Морение схватило нас хоть вой

Распух от страха и жары язык

На сходку сквера мы пришли без зова

Увы должно без голоса уйдём

Слова излишние придали форму зоба

Полна вся улица они влезают в дом

Дом дом о дверь меня кричу нет дома

Не слышат притворяются идут

Текут из крана с потолка ползут

Настигли завсегдатаи Содома

Висят и тащат по ступеням вниз

Выводят за плечи как на расстрел на площадь

Смеётся в воротник и плачет лошадь

Зря подневолье. Я же продолжаю визг

Ору кричу но чу кругом пустынно

Пустыня ходят невесомо львы

О Лазаре! Я спал! О выли львы

Несут для погребения простыни

1925

31.

Неисправимый орден, тихий ордер,

Я на груди носил, не выносил.

Кругом кричали духи, ухи, морды

И выбивались из последних сил.

Мы встретились на небольшом бульваре;

На бóльварке нам было бы верней.

Мы встретились и мы расстались, твари

Вернее кошки и коты верней.

Лечу назад и подзываю время,

Оно спешит, свой приподняв картуз.

Так скачет лошадь, я же ногу в стремя;

Шасть дефилировать, как счастья важный туз.

А вот и вновь невесть какие вётлы,

И мётлы месть: иду, спиною пятясь.

Бонжур кричу, вы модник? плотник? мот ли?

А я не знаю, я бесследно спятил.

Молчи! Мол, чи? поэт: не об изъяне.

Ты обезьяна, длинный скандалист.

Ты глист, ты лист, хоть не Густав, но Лист.

Шасть возвращаюсь. Вот те и гуляно!

«Неисправимый орден, тихий ордер…». Черновик

32.

Э.А.П.

Мы молока не знаем молокане

Но камень канун не один для всех

Как мрёт наш брат а как Американе

И как лошак сожрав иглу в овсе

Игру мы затеваем напеваем

Напаиваем хорошо паять

Кто не больны Тебя обуревают

Рвут разрывают наверху на ять

Какой рукой мы шевелимы мало ль

Валимы в потрясающий покой

Кой новоявлен не расслаблен кой

Убережён от жала от кинжала

Жаль иностранец неумел и страшен

Пошёл пошёл я от него молчу

Чу слышу я бегут агу мурашки

Но так и след как чудный плед лечу

Ну что ж Христос мне говорит Ты грит

Давно со мною не напился чаю

Я говорю так точно сухари

Мы ваше бродье он же мне на чай

Так знай Святой старшому отвечай

январь 925

33.

Убивец бивень нечасовый бой

Вой непутёвый совный псовый вой

Рой о бескровный о бескровный рой

Куй согляданный о даянье хуй

Со о о о вобще оооо

Аа кри ча ча че а опиздать

Езда о да о дата госиздат

Уздечка ты узбечка волооб

Саосанчан буяк багун-чубук

Букашка кашка детсткая покажь-ка?

Оубубу бубубны пики шашка

Хуитеряк китайское табу

Уливы ливень бивень (выш. мотри)

Сравни сровни? нини два минус два шасть три

В губу вой брык тык бык уйду в губу[26]

34. Словопрение

Сергею Шаршуну

О часослов о час ослов о слов

Бесплатен ты бесплоден и бесплотен

Перенесли но нас не пронесло

Стал тёпел хладный адный стал холоден

Безденежный холён одеколон

Задушит он. На душу на души

Ужи вы духи вы духи блохи

Ухи колен (там рупор граммофон)

О драма эта прямо телеграмма

Программа танцев стансов про грома

По гром громоотвод вот чадо вод паром

О дева Диогена древо мамы

Из рук ручьём нас покидает смысл

Мысль обручем катится закатиться

Что с дурачьём молиться и сердиться

Чи вы мечи хоть медны но прямы

При мысли этой как к тебе влачиться.

1925

35. Из еврейских мелодий

К тебе влачиться Боже волочиться

Как положиться с нежностию жить

Жид он дрожит я жит что прочь бежит

Бежит божиться что пора лечиться

О дня не пропускал я не пускал

Тоска течёт как жир свечи сквозь пальцы

На пяльцах мраморная доска

Иглой проткнёшь ли нож ли нож упал

Я долго спал искал во сне вас нет

Вы сны не посещаете знакомых

Они не смеют в сон принять сон дом их

Их беден дом [и] бледен день как снег

Нельзя нам снами где-то не встречаться

Ручаться мог бы против за не мог

Я занемог лью блюдо домочадца

Я светом облит я дрожу намок

1925

36.

О жупел мужа жалости лишай

Семьи семит ногами семенит

Не помешай. Варенье помешай

Я помяну был буль о семеню.

Я поманю Тебя о помяну

Поминки соопровождает дача

О дача эта прямо неудача

Минуть бы ан минуть без тэ мину

У ми ну до фасоль ре ми фа до

Додо тебе дада клиторатуре

Халтуре туры всякие атуры

Сидон Гвидон дон дон о кошкин дом

Забыл я был быль эту некий биль

Стихов дрочёну из яиц сечёных

Быль быль буль дог док бок автомобиль

Пекись печенье наше попеченье.

37.

Глаза, как голубые губы,

А губы – красные глаза.

Зима души пошла на убыль

Пред Рождеством, а вот и за.

На верблюдах и на собаках,

Санями о песок и снег,

По льду, блестящему к весне,

Как сткло иль седина на баках.

Пустыня снежная – как душно.

Под айсбергами дремлют львы.

Тюлени на песке! Увы!

Тропический мороз, как в душах.

И вдруг приехали: сто-оп.

Написано на звёздах: полюс.

О слово важное, как полис.

Ползу по полису, как клоп.

Пустует белое именье.

Собачки смотрят. Я молчу.

На это обижаясь мене,

Чем на хлопок, пок! по плечу.

О фамильярности судьбы!

Пора привыкнуть! Умираю.

Подите в лавку, где гробы.

Какие шляпы носят в рае.

38.

[Летящий] снег, ледащий детский тальк

Осыпал нас, как сыпь, как суесловье.

Взошёл четверг на белый пьедестал,

Мы все пред ним покорствуем, сословья.

На слове нас поймала, поняла,

Ударила печали колотушкой.

Как снег с горы, нас не спросясь, смела,

Бежим барашки, скачет волк-пастушка.

Ты бьёшь нас, ножницами нас стрижёшь,

Летит руно, как кольца над окурком.

Зима. Большой безделия снежок,

Безмыслия приятнейшая бурка.

Днесь с пастбищ тощих нас зовёт декабрь.

Но глупому барану в дом не хотца.

Баран, баран, почто ты не кентавр,

Лишь верхней частью с ним имея сходство.

Уж сторож тушит над полями свет.

Почто упорствовать, строптивый посетитель?

Но, утомясь игрой, ушёл служитель.

Сплю в горном зале, на столов траве.

39.

Т. Татиде

Труба по-русски, по латыни тромба.

Тромбон житейский – во, во, вот что я.

На части рвусь, как шоколадна бомба,

Бьюсь медным лбом, но крепко бытие.

Ах, счастья репка, как засела крепко!

Ах, рыбка счастья в глубину пошла.

Где Стёпке мне её добыть, растрёпке,

Кой мой не может разорить шалаш!

Шалишь, мне грит, мир то есть говорит:

Пора с старшим на мире замиряться.

А он в ответ: мол, не хочу мараться.

А те все хором: Стёпка, нагорит.

Тубо! Табу! Боом, в ответ тромбон.

Джаз-банд на сеновале. Валит банда.

Крестьяне век не слышали джаз-банда,

Бьют радостно меня по голове.

Лежу в гробу. И вдруг из гроба: боом!

Танцует причт, танцует поп – что делать?

Колокола танцуют тилибом,

Все землепашцы на своих наделах.

Все самодержцы на земли пределах.

Записка Поплавского Т. Татиде. Первая половина 1920-х

Рисунки Поплавского. Середина 1920-х

40.

И каждый раз, и каждый раз, и каждый

Я вижу Вас и в промежутках Вас.

В аду вода морская – жажду дважды.

Двусмысленная острота в словах.

Но ты верна, как верные часы.

Варнак, верни несбыточную кражу.

О, очеса твои иль очесы

Сбыть невозможно, нет разбить куражу.

Неосторожно я смотрю в лицо.

Ай, снег полярный не слепит так больно.

Ай, солнечный удар. У! дар, довольно.

Разламываюсь с треском, как яйцо.

Я разливаюсь: не крутой я, жидкий.

Я развеваюсь, развиваюсь я.

И ан собравши нежности пожитки,

Бегу, подпрыгивая и плавая.

Вы сон. Ви сон, как говорят евреи.

В ливрее я. Уж я, я уж, уж я.

Корсар Вы, полицейский комиссар. – Вишу на рее.

И чин подчинный, шляпа в шляпе я.

41.

Со́утно умиѓано халох́ао,

Пелаох́ото хурат́о ар́ан,

Незамар́ан холотн́о у хал́атну ́о

Так бурид́ан дон дерис́он ур́а

Ур́ал ур́он каминаб́у туб́ука

Хулитасќука касас́и вал́и

Но поразб́укай м́укали азб́ука

Теласмур́ока саон́ар ал́и

Вап́орис сине́ор жопине́ор

Ужопал́ика синев́ана м́ейга

Кур́ена тр́омба гни огн́и орм́а

Моросейѓама синеѓатма ѓейна

На гино́ама омар́ина р́а

Рат́ира помарт́ина сине́о

Ленео́о ро́ана пано́ира

Поими́ера т́осма эон́ес.

42.

Панопликас усонатэо земба.

Трибулаци́она т́омио шар́ак.

О р́омба! Муер́а статосгит́ам

И ракон́оста оргон́осто ́як.

Шинодиѓама мэѓао стил́эн.

Атецип́ена м́ерант крикро́ама,

Мелаобр́ама местогч́и тро́ос.

Гостуруќола укот́а сон́э.

Постурум́ола пасгот́а ан́э.

Сгиобрат́ана бреом́а ма́о.

Илаосќара сќори м́еску м́ю

Силеусќуму штропекале́ос ой.

Песќара ракон́иста стакомч́а

Гамисто́ока асточ́ака сќафа,

Слам́иро миет́а точегурт́а

Та́элосо Тал́ес пеосот́ах.

«Панопликас усонатэо земба…». Вариант

43.

Орегон кентаомаро мао

Саратога кеньга арагон

Готевага ента гватемала

Колевала борома голон

Оголён робатый Иллиноис

Шендоа дитя звезды летит

А внизу спешит вдогонку поезд

Бело нао на лугу кретин

О Техас пегас неукротимый

Дрюрилен лекао гватемас

Посартина олема фатима

Балобас опасный волопас

Буриме моари ритроада

Орегон гон гон петакощу

Баодада загда ата ада

И опять средь облаков леща.

44.

Небытие – чудесная страна.

1923

Тэнэбрум марэ – море темноты.

Пройдя, пролив чернила, мы в тебе.

Две каравеллы наши – коровёнки две.

О средства передвиженья бедноты.

О беспредметной бури вялый шум.

Мы видим дно, вдали, вдали под нами.

Мы в пустоте, но валимся, пляшу.

Конь невидимый, чёрт меж стременами.

Но ох, мы тонем, о-о-ох, летим.

Бесцветный воздух надувает парус.

На парашюте нам не по пути.

Вновь мы на море, моря над – о ярость.

Летят утопленники в волнах пустоты.

В тэнэбрум марэ – море темноты.

45.

Любовь манит к себе, влечёт

И всасывает, как насос.

Так дождь и тятя так сечёт,

Проворно ловит на лассо.

Пляшу, кобылка под петлёй,

Под дождиком бегу, солдат.

Как рыба от трубы под лёд,

Булавкой в пола щель, гайда!

Дышу, избавился: вдруг хлоп!

Бьют по плечу меня, плачусь.

Так лопался над свечкой клоп;

Коль руку жали палачу.

Сидит судебный пристав в кресле,

Бьёт карандашом о карандаш,

Так сына бил отец по чреслам.

Дай двух небитых, бог! отдашь?

Свинью для перевозки счастья

И лошадь для больших смотров,

Я, скотоложец, рвусь на части,

Часть кажду жарю над костром.

Съедаю голову и руку,

Язык тушёный, мягкий мозг.

Но без руки любви порука,

Слеза без глаза, что для слёз.

Без членов всасывает эрос

Мои останки, я погиб,

Как всасывал тайфун галеру

И тракт солдата сапоги.

1925

46.

Брониславу Сосинскому

Листопад календаря над нами.

Белых листьев танцы без конца.

Сплю с совком, уборщик, ни при чём я.

Сын мне руку подаёт отца.

Возникаю на краю стола.

Возникаю у другого края.

По обоям ползаю, играя.

И сижу на потолке без зла.

Без добра по телефонной нитке

Я бегу, игла, вонзиться в ухо.

Я опасный слух, плеврит, бронхит.

Под столом открытка о разлуке.

Вылезаю, прочь почтовый ящик.

Разрезаюсь, что твоё письмо.

Развиваюсь, как твой чёрный плащ.

Вешаюсь на вешалку безмолвно.

Шасть идёт чиновник. Я надет.

Прилипаю ко спине, как крылья.

Бью его, он плачет, жук бессильный.

Обжигаю – он бежит к воде.

Превращаюсь в пар и испаряюсь.

Возвращаюсь, не спросясь, дождём.

Вот иду, о други, подождём.

Вот и я, и я идти стараюсь.

Как листы идут с календаря

И солдат за дурака царя.

47.

Воинственное счастие души

Не принимает ложности искусства.

Коль есть враги, беги, врагов души,

Коль есть любовь, скачи к объекту чувства.

Я прыг на лошадь, завожу мотор.

Он ан стучать и прыгать с лёгким ржаньем.

Вскачь пересекли мы души плато,

Снижаемся в долину между зданий.

И ан с разбега в тесное кафе!

Трещат посуда и пустые люди.

Конь бьёт хозяина рукой по голове,

Мнёт шинами, надутыми, как груди.

Живых вбирая чрез ноздрей насос,

В проход назад выбрасывает мёртвых.

Но Вы знак вопросительный на морду

Ему накидываете, как лассо.

Он бьётся, выпуская синий дым,

Он рвётся под шофёром молодым.

И как кузнечик прыгает огромный

К шестому этажу, где Вы живёте скромно.

МИ застывает на большом комоде

В летящей позе, по последней моде.

Берёшь Ты статуэтку на ладонь,

Но ах, увы! роняешь, не в огонь,

А лишь на твёрдый пол, на крепкий на пол.

Гребут осколки красны девы лапы.

Нас бросили в помойное ведро,

Но оное взорвалось, как ядро.

Мы вновь летим, искусству вопреки,

Со брега прыгаем, лови! любви реки,

Пока бензин дымящийся сей чувства

В лёд мрамора, полярный ветр искусства

Не обратит; чтоб конь, авто и я

На длинной площади Согласия

Недвижно встали, как для любопытства,

Для ванны солнечной иль просто из бесстыдства.

48. Шесть седьмых больше одной

В. Поплавскому

Отъездом пахнет здесь; смердит отъезд:

Углём подводным, кораблём железным.

Оркестр цыганский перемены мест

Гимн безобразный затянул отъезду.

Одно из двух, одно из трёх, из этих:

Быт на земле иль быть на море там,

Где змей, Змей выплывает на рассвете,

Которого боится капитан.

Там, где качается железный склеп двухтрубный,

Там, где кончается шар беспардонно круглый.

Где ходит лёд, как ходит человек,

Гоняется за вами в жидком мраке.

И ударяет чёлн по голове,

Ломая нос, как футболисты в драке.

Где есть ещё крылатые киты,

Чтобы на них поставить дом торговый.

И где в чернильной глубине скоты

Живут без глаз. – Ты жить без глаз попробуй.

Где в обморок впадает водолаз,

Как в море пал без звука ручеишко,

Пока над ним, лишь для отвода глаз,

Его корабль уносит ветр под мышкой.

Идёт судно вдоль по меридиану.

Спускается за выпуклость воды.

Бесславны мореходные труды

В давно открытом, но открытом океане.

Но хорошо в машинном отделенье

Тонуть, тонуть в бессилье роковом,

Пока над в воздухе вертящимся винтом

Ещё трудится пар без замедленья.

Иль хорошо зреть, как горбатый лёд

Проход наутро задавил последний.

И знать, как каждый на борту умрёт,

И станет судно что огромный ледник.

Иль хорошо: придя счастливо в порт,

Погибнуть, сев на кресло-электричку,

Малец земной орудует отмычкой,

Матрос морской ножом огромным горд.

Твёрд сердцем чёрт, хоть на ногу нетвёрд.

О жидкий мир и мир густой и твёрдый,

Кто есть надёжный, грешный кто из вас?

Как ледяные горы, ходят лорды,

Блестя, и тонут, как матрос, слова,

Что прыгают на сю неверну почву,

Как письма на испорченную почту.

А в море оны всё ж идут на дно.

Уж в этом преимущество одно.

49.

Честный голос твердит мне: пора

Прекратить заниматься стихами.

Ан в руке черенок топора,

Лезвие же разбилось о камень.

Со сторон деревянная ель,

Во внутри же кремень невозможный.

Вот почто не срубила метель

Этот лес, нагибавшийся ложно.

Днесь над каменным бором судьбы

Развернулся сияющий ветер.

Разлегся, утомясь от ходьбы,

Царь-зима, самый сильный на свете.

Синеветер сияет в ночи,

Бело море молчит – помолчим.

Мрамор, сахарный древесин,

Лишь качается, как весы.

Лёгкий снег сел на кровлю безмолвно,

Грудью лёг, раздавил, нет трубы.

Всё покрыли стоячие волны,

Вод сухих нехорошая пыль.

Сорок дней снеговые дожди

Низвергались, сияя, над нами.

Но не плавает со слонами

Дом подснежный, спасенья не жди.

Днесь покрыты и горы и тропы

Непрестанным блестящим потоком.

Спят сыпучие воды зимы,

Раздаются под телом безмолвно.

В снежном море утопленник мир

Неподвижно плывёт и условно.

1926 [1925]

50. Зелёный ужас

На город пал зелёный листьев снег,

И летняя метель ползёт, как палец.

Смотри: мы гибель видели во сне

Всего вчера, и вот уж днесь пропали.

На снег асфальта, твёрдый, как вода,

Садится день, невыразимо счастлив.

И тихо волосы встают и борода

У нас с тобой и у других отчасти.

Днесь наступила тяжкая весна

На сердца ногу мне, до страшной боли.

А я лежал, водою полон сна,

Как астроном. Я истекаю. Болен.

Смотри, сияет кровообращенье

Меж облаков по жилам голубым.

И ан вхожу я с божеством в общенье,

Как врач, болезням сердца по любым.

Да, мир в жаре; учащен пульс мгновений,

Глянь, все часы болезненно спешат.

Мы сели только что в трамвай без направленья.

И вот уже конец, застава, ад.

Шипит отравной флоры наважденье.

Зелёна пена бьёт из горлышек стволов,

И алкоголик мир открыл с рожденья

Столь ртов, сколь змия у сего голов.

И каждый камень шевелится глухо

На мостовой, как головы толпы.

И каждый лист полураскрыт, как ухо,

Чтоб взять последний наш словесный пыл.

День каждый через нас ползёт, как строчка,

С таким трудом; а нет стихам конца.

И чёрная прочь убегает точка,

Как точка белая любимого лица.

Но всё ж пред бойней, где хрустальна кровь

Течёт от стрелки, со стрелы, меча,

Весенни дни, как мокрых семь коров,

Дымятся и приветливо мычат.

«Зелёный ужас». Вариант

51. Искусство пить кофе

Моисею Блюменкранцу

Знаменитая жизнь выпадает и тает

В несомненном забвенье своих и чужих.

Представление: шпагу за шпагой глотает

Человек, и смотрите, он всё-таки жив.

Вот поднялся и пьёт замечательный кофе,

Вот подпрыгнул и мёртвенький важно молчит,

Вот лежит под землёй, как весенний картофель,

Вот на масле любовном он мягко шипит.

Восторгаемся облаком глаз на открытке,

Где большой пароход бестолково дымит.

Уменьшаюсь и прыгаю в воду – я прыткий.

Подымаюсь по трапу. Капитан, вот и мы.

Мы обедаем в качку огромных столовых,

Мы танцуем, мы любим, мы тонем, как все.

Из открытки в кафе возвращаемся снова;

С нас стекает вода, нас ругает сосед.

Но опять приключенье: идите, иди.

Нам кивает сквозь дверь разодетая дама.

Мы встаём и уходим. Но снится другим:

Мы к трюмо подошли и шагнули чрез раму.

Мы идём по зелёным двойным коридорам,

Под прямыми углами, как в шахтах, как в тюрьмах.

А в стекле ходят круглые рыбы, как воры,

В синем льду мертвецы неподвижны – мне дурно.

Надо мною киваешь ты веером чёрным,

Разноцветным атласным своим плавником.

Подымаюсь на локте, прозрачно, просторно,

Вот разбитый корабль лёг на гравий ничком.

Я плыву; между пальцев моих перепонки.

Я скольжу – настоящий морской человек.

Я сквозь пушечный люк проплываю в потёмках.

Между палуб сигаю, искусный пловец.

Блещет злато, ну прямо твоя чешуя.

Ан скелет ещё держит проржавую саблю.

Но прощайте! Вон спрут! не смущаясь ни капли,

Юркнул я через люк, через кубрик – ça y est.

Но огромные сети струятся во мгле,

Я попал! Я пропал! Нас стесняют! Нас тащат!

Вот мы падаем в лодку, мы вновь на земле,

Оглушённые воздухом, замертво пляшем.

И дивятся кругом на чудесный улов

В малом озере дум. Но начто чудеса нам?

Глянь: на мрамор запачканных малых столов

Опускается к нам тёплый кофе с круасаном.

И куда же нас, чёрт, из кафе понесло?

Жарко в нём, как в аду, как на небе светло.

52. Посвящение

Как девушка на розовом мосту,

Как розовая Ева на посту.

Мы с жадностью живём и умираем;

Мы курим трубки и в трубу дудим.

Невесть какую ересь повторяем,

Я так живу. Смотри, я невредим!

Я цел с отрубленною головою,

И ампутированная тяжела рука.

Перстом железным, вилкою кривою

Мотаю макароны облака.

Стеклянными глазами, как у мавра,

Смотрю, не щурясь, солнца на кружок.

И в кипяток любви – гляди дружок!

Автоматическую ногу ставлю храбро.

Так процветает механический народ,

Так улетает к небесам урод.

Как розовая Ева на посту,

Как девушка на розовом мосту.

июнь 1925

париж

53. Жюлю Лафоргу

С моноклем, с бахромою на штанах,

С пороком сердца и с порочным сердцем,

Иду, ехидно радуясь: луна

Оставлена Лафоргом мне в наследство.

Послушай, нотра дама де ла луна!

Любительница кошек и поэтов,

Послушай, толстая и белая фортуна,

Что сыплет серебро фальшивое без счета.

Вниманье! тыквенная голова,

Ко мне! ко мне! пузатая невеста.

Бегут, как кошки по трубе, слова;

Они, как кошки, не находят места.

И я ползу по жёлобу, мяуча.

Спят крыши, как чешуйчатые карпы,

И важно ходит, завернувшись в тучу,

Хвостатый чёрт, как циркуль вдоль по карте.

Лунатики уверенно гуляют.

Сидят степенны домовые в баках.

Крылатые собаки тихо лают.

Мы мягко улетаем на собаках.

Блестит внизу молочная земля,

И ясно виден искромётный поезд.

Разводом рек украшены поля,

А вот и море, в нём воды по пояс.

Но вот собаки забирают высоту,

Хвост задирая, как аэропланы.

И мы летим на спутницу, на ту,

Что нашей жизни размывает планы.

Белеет снежный неподвижный нос,

И глазы под зубчатыми тенями.

Нас радость потрясает, как понос:

Снижаемся с потухшими огнями.

На ярком солнце ко чему огни.

И ан летят и ан ползут и шепчут

Стрекозы-люди, бабочки они,

Легки, как слёзы, и цветка не крепче.

И шасть жужжать и шасть хрустеть, пищать,

Целуются, кусаются; ну ад!

И с ними вместе, не давая тени,

Зубастые к нам тянутся растенья.

Как жабы, скачут толстые грибы.

Трясясь, встают моркови на дыбы.

Свистит трава, как розовые змеи,

А кошки: описать их не сумею.

Мы пойманы, мы плачем, мы молчим.

Но вдруг с ужасной скоростью темнеет.

Вот дождь и хлад, а вот и снега дым.

А вот и воздух уж летать не смеет.

Пропала надоедливая рать

А мы, мы вытянулись умирать.

Привстали души, синий морг под нами.

Стоят собаки в ряд со стременами.

И вот летим мы сонные домой.

К тебе, читатель непонятный мой.

И слышим, как на утренней земле

Мильон будильников трещат во мгле.

«Жюлю Лафоргу». Вёрстка с правкой Н.Д. Татищева

54.

Как плавает в реке прозрачный дом

Но мы не беспокоимся об том

И белый белый не бросаем круг

Хоть он кричит как недовольный друг

Как негер на летательной машине

Как пушка на блистательной вершине

Доволен я и несомненно волен

Любить и жить и даже умирать

Не так [как] человек который болен

Иль тот кто со другими вместе рать

Преважно молчалив самоубивец

Напыщен синий будто бюрократ

Сидит в крови как во пруду ленивец

В воде ныряет дольше нас в сто крат

Преважно выезжает под веночком

В прохладном морге возлежит подлец

Не отвечая сыновьям и дочкам

Форсит как сиг на праздничном столе

Мол вы подшейте к делу ливольверт

И белый недорезанный конверт

А я не беспокоюсь я об том

Я плаваю в реке прозрачный дом

Я негер я лечу на ероплане

Со мною пушка говорит в тумане

Как лучший друг слегка ворчливый вдруг

Как белый белый симпатичный круг.

55.

Борисовой

Как розовеет мостовой гранит

От тихого и мокрого дождя

Мне явствует пылание ланит

При объясненье или обождя

Ползёт неотвратимая щекотка

От переносицы до глаза далеко ль

Слеза клокочет и кудахчет в глотке

И прочь течёт как синий алкоголь

Так мы бушуем в дорогом стакане

Так тонем мы и так идём на дно

Потом вы достаёте нас руками

Кладёте на ладонь нам всё равно

Вы дуете огромными устами

А вот вам надоело вы устали

Мы падаем на каменный паркет

Метла играет с нами во крокет

Как объяснение несёт несёт несёт

Как огорчение трясёт трясёт трясёт

Мы вылетаем в мусорную кучу

Но мы не умираем мы живучи

Вновь поутру я сору сор реку

Вот солнышко любви кукареку

Птенец захлопаем куриными крылами

Которыми мы сродны со орлами

Как мостовой пылающий гранит

С зелёным яблоком твоих ланит.

56.

Роальд Амундсен улетает на полюс

Вот скользит в облаках металлический крест

а кузнечики ходят по снежному полю

металлический звон расточая окрест

С ним собачки летят на бензиновых крыльях

Санки крепкие, как и советы друзей

1925

57.

По железному носу очков

Ударяет кулак беспокойства

Я быть может проспал этот час

Этот час неизвестно какой

58.

Прекратите лекцию о лектор

Пусть остынут от науки лбы

Брат петух бишь петел иль олектор

Возгласи возврат любви судьбы

Я сидел со смертию на кресле

Было тесно и стеснялись мы

Чёрные и розовые чресла

Совмещались под покровом тьмы

Иль в автомобиле у штурвала

Где твой глаз как компас помогал

Улица катилась вал за валом

Лёгкий ветер фыркал и лягал

Пели пароходы у заставы

Дружным хором потрясая порт

Но шофёр не прыгните с поста Вы

Автомобилист духовный горд и твёрд

Заведёт прекрасную сирену

Заушит русалку на воде

И как бык на жёлтую арену

Вылетит наперекор судьбе

59.

Будь всему топорная опора

И живи с весёлостью тапёра

В зубы бей рояль так его так

Пребывай в спокойствии своём

Пребывай в страдании чужом

Пребывай в величии всеобщем

Будь ужом баржой моржом ужо.

60.

Дымилось небо как лесной пожар.

Откуда тучи брались, неизвестно.

И день блестел на лезвии ножа

Беспечно, безвозвратно и прелестно.

Я [звал тебя, весна] слегка мычала,

Быть может, ночь[27] или уже года.

Но ты мечтала, пела, отвечала

И отбояривалась, как всегда.

Летали дни, менялись и свистели,

Как бритва на промасленном ремне.

И[28] дождики, как лёгкие метели,

Кружились надо мною и во мне.

Пропала ты! ты растворилась, Белла,

В воздушной кутерьме святых ночей.

Мечта: Почто под[29] жизнею робела?

Ужасной лампой в тысячу свечей.

Раздваивается на углу прохожий,

Растраивается на другом углу.

В ушко мне входит ветер, как в иглу.

Он воздухом сшивает наши кожи…

Я с улицы приоткрываю дверь

И снова вижу улицу за дверью.

Была ли жизнь? была; их было две:

Два друга, два мошенника, две пери.

Так клоун клоуна пустою палкой бьёт,

Довольные своим ангажементом,

И гоночный автомобиль прядёт

От сладкой боли под рукой спортсменки.

Но клоуны дерутся, не сердясь,

И в гонщиц влюблены автомобили.

А мы в своё отчаянье рядясь,

Не франтами ль всегда пред вами были,

Раздваивались и в глазах рябили,

Как ларвы в неврастении плодясь.

1926 [1925]

61.

На олеографическом закате

Танцует незнакомый[30] человек

Как женщина на розовом плакате

Как мой двадцатый год двадцатый век

В [нейтральный][31] час когда всё страшно странно

[Когда] поёт радиофон земли

Но так таинственно [и] так пространно

Ходатайствуют голоса вдали

Безотговорочно навстречу ты идёшь

И таешь вежливо на расстоянье шага

Как лиственный летающий галдёж

Иль на огне холёная бумага

Жужжат часы, их стрелки жалят глаз

Лишь кости на тарелке циферблата

Но разрезает зеркало алмаз

Воспоминания спешит расплата

За жидкие за мягкие мгновенья

Они твердеют режут яркий лёд

И всё развязнее и откровенней

Всё чувственней и может быть назло

Танцуют на раскрашенном закате

На рукаве и прямо пред лицом

Как женщина на розовом плакате

Иль гильотина перед подлецом.

62.

В туманные утра туманные речи

Обманны жесты тела и лица

Но им нельзя ни верить ни перечить

Ужо б молчать. Молчу с улыбкой подлеца

И так всегда когда нельзя назад

Когда заснул шофёр на перекрёстке

Хохочет тихо осуждённый сад

И с треском листья падают как доски

Так мы идём в оранжевом снегу

Упасть упасть в кленовые сугробы

Жизнь передать последнему врагу

Заговорить с усилием коровы

Упорно ветер смотрит сквозь очки

Задорно отвечает на вопросы

Ещё живут на скамьях старички

Ещё дымятся розы-папиросы

Но уж через осенний плагиат

Ползёт жужжа из синтаксиса в сердце

Огнём зелёным пышет клумбы ад

И шар стоит с улыбкой самодержца

И в нём года бегут вниз головой

И вверх тормашками стоит гонец суровый

Пока кругом по линии кривой

Скелеты ходят в макинтошах новых

63. Ручей, но чей?

Рассматривали ль вы когда, друзья,

Те вещи, что лежат на дне ручья,

Который через город протекает.

Чего-чего в ручье том не бывает…

В ручье сидит чиновник и скелет,

На нём штаны и голубой жилет.

Кругом лежат как на диванах пары,

Слегка бренчат прозрачные гитары.

Убийца внемлет с раком на носу,

Он держит револьвер как колбасу.

А на камнях фигуры восковые

Молчат, вращая розовые выи;

Друг друга по лицу перчаткой бьют,

Смущаются и не узнают…

Офелия пошла, гуляя, в лес,

Но уж у ног её – ручей-подлец.

Её обвил, как горничную сонник,

Журча, увлёк на синий подоконник.

Она кружится, как письма листок,

Она взвывает, как любви свисток.

Офелия, ты фея иль афера?

Венок над головою Олоферна!

В воде стоит литературный ад,

Открытие и халтурный клад.

Там храбро рыбы стерегут солдаты

Стеклянный город, где живёшь всегда ты.

Там черепа воркуют над крылечком

И красный дым ползёт змеёй из печки.

Нырни туда, как воробей в окно.

Увидишь: под водой сияют лампы,

Поют скелеты под лучами рампы.

И кости новые идут на дно.

О водяное страшное веселье;

Чиновники спешат на новоселье,

Чета несёт от вывески колач,

Их жестяной сапог скрипит, хоть плачь.

Но вот валятся визитёры-кегли,

Вкатился в жёлтом фраке золотой,

Хозяева среди столов забегали,

И повара поплыли над плитой.

И вот несут чешуйчатые звери

Архитектурные сокровища-блюда.

И сказочное дефиле-еда

Едва проходит в золотые двери.

Варёные сирены с грудью женской,

Тритоны с перекошенным лицом.

Морские змеи бесконечной лентой

И дети, проданные их отцом.

И ты лежишь под соусом любови

С румяною картошкою вокруг,

На деревянном блюде, с изголовьем

Разваренных до пористости рук.

Стучит ножами разношёрстый ад.

Танцует сердце как лиловый заяц.

Я вижу, входит нож в блестящий зад.

Скрежещет вилка, в белу грудь втыкаясь.

Я отрезаю голову себе.

Покрыты салом девичии губы,

И в глаз с декоративностию грубой

Воткнут цветок покорности судьбе.

Вокруг власа висят как макароны,

На вилку завиваться не хотят.

Совсем не гнётся кожа из картона.

Глазные груши точат сока яд.

Я чувствую, проглоченная спаржа

Вращается, как штопор, в животе.

В кишках картофель странствует как баржа,

И щиплет рак клешнёю в темноте.

Я отравился, я плыву средь пены,

Я вверх своей нечистотой несом,

И подо мною гаснет постепенно

Зловещий уголёк – твой адский дом.

И в красном кубе фабрики над лужей

Поёт фальшиво дева средь колёс

О трудности найти по сердцу мужа,

О раннем выпадании волос.

А над ручьём, где мертвецы и залы,

Рычит гудка неистовый тромбон.

Пока штандарт заката бледно-алый

С мороза неба просится в альбом.

И в сумерках декабрьского лета

Из ядовитой и густой воды

Ползёт костяк огромного скелета,

Перерастая чахлые сады.

«Ручей, но чей?». Вариант

64. Литературный ад

Зелёную звезду несёт трамвай на палке,

Народ вприпрыжку вырвался домой.

Несовершеннолетние нахалки

Смеются над зимой и надо мной.

Слегка поёт гармоника дверей,

В их лопастях запуталось веселье.

И белый зверь – бычок на новоселье –

Луна, мыча, гуляет на дворе.

Там снеговое молоко кипит

И убегает вдоль по тротуару,

Пока в перстах резиновых копыт

Ревёт и шепчет улицы гитара.

Непрошеные мысли-новобранцы

Толпятся посреди казармы лет.

Я вижу жалкого ученика при ранце;

На нём расселся, как жокей, скелет.

Болтает колокольня над столицей

Развязным и тяжёлым языком.

Из подворотни вечер белолицый

Грозит городовому кулаком.

Извозчики, похожие на фавнов,

Поют, махая маленьким кнутом.

А жизнь твоя, чужая, и подавно

Цветёт тяжёлым снеговым цветком.

Как лязгает на холоде зубами

Огромный лакированный мотор.

А в нём, едва переводя губами,

Богач жуёт надушенный платок.

Шагают храбро лысые скелеты,

На них висят, как раки, ордена,

А в небе белом белизной жилета

Стоят часы пузатые – луна.

Блестит театр золотом сусальным.

Ревут актёры, тыча к потолку,

А в воздухе, как кобель колоссальный,

Оркестр лает на кота – толпу.

И всё клубится ядовитым дымом,

И всё течёт, как страшные духи.

И лишь во мгле, толсты и невредимы,

Орут в больших цилиндрах петухи.

Сжимаются, как челюсти, подъезды,

И ширятся дома как животы,

И к каждому развязно по приезду

Подходит смерть и говорит на ты.

О нет не надо; закатись! умри!

Отравленная молодость, на даче.

Туши, приятель, ёлки, фонари.

Лови коньки, уничтожай задачи.

О разорвите памяти билет

На представленье акробатки в цирке,

Которую песок, глухой атлет,

Сломал в руках, как вазочку, как циркуль.

Пусть молоко вскипевшее снегов

Прольётся на шелка средь клубов пара,

Под дикий рёв трамваев и шагов,

Терзающих асфальтную гитару.

Пусть будет только то, что есть сейчас:

Кружение неосторожной двери,

Нахальное приветствие в очах,

И тяжкий храп усталых лавров в сквере.

Пускай в дыму закроет рот до срока

Воспоминания литературный ад.

Дочь Лота, дура! не гляди назад,

Не смей летать, певучая сорока,

Туда, где вертел вечности, на дне,

Пронзает лица, тени, всё, что было,

И медленно вращается в огне

Святого и болезненного пыла.

65. Морской змей

По улице скелеты молодые

Идут в непромокаемых пальто,

На них надеты башмаки кривые:

То богачи; иные без порток.

А пред театром, где гербы, гербы,

Скелет Шекспира продаёт билеты.

Подкатывают гладкие гробы,

Из них валят белёсые жилеты.

Скелеты лошадей бегут на скачках;

На них скелетыши жокеев чуть сидят.

Скелеты кораблей уходят в качку.

Скелеты туч влачатся к нам назад.

На черепами выложенном треке

Идут солдаты, щёлкая костьми.

Костями рыб запруженные реки

Остановились, не дождясь зимы.

А франты: бант, закрученный хитро,

Перчатки, палки витьеватые, и вдруг:

Зрю в рукаве своём белёсый крюк!

Ан села шляпа на нос, как ведро.

Болтаются ботинки на костяшках.

В рубашку ветер шасть навеселе.

Летит монокля на землю стекляшка.

Я к зеркалу бросаюсь: я скелет.

Стою не понимая: но снимает

Пред мною шляпу восковой мертвец.

И прах танцовщицы развязно обнимает

Меня за шею, как борца борец.

Мы входим в мавзолей автомобиля,

Где факельщик в цилиндре за рулём,

И мы летим средь красной снежной пыли,

Как карточная Ева с королём.

Вот мюзик-холл… Неистовствуют дамы!

Взлетают юбок веера в дыму.

Разносят яства бесы с бородами,

Где яд подлит, подсыпан ко всему.

Оэ оркестр! Закажите танец!

Мы водкою наполним контрабас;

Но лук смычка перетянул испанец,

Звук соскочил и в грудь его бабац!

И вдруг из развороченной манишки

Полезли мухи, раки и коты,

Ослы, чиновники в зелёных шишках

И легионы адской мелкоты.

Скелеты музыкантов на карачки,

И инструменты захватив, обвив,

Забили духи в океанской качке,

Завыли как слоны, как сны, как львы.

Скакали ноты по тарелкам в зале,

Гостей хватая за усы, носы.

На люстру к нам, карабкаясь, влезали

И прыгали с неё на тех, кто сыт.

Запутывались в волосах у женщин.

В карманы залезали у мужчин.

Стреляли сами револьверы в френчах.

И сабли вылетали без причин.

Мажорные клопы кусали ноги.

Сороконожки гамм влетали в рот.

Минорные хватали осьминоги

Нас за лицо, за пах и за живот.

Был полон воздух муравьями звуков.

От них нам было душно и темно.

Нас ударяли розовые руки

Котами и окороками нот.

И только те, что дети Марафона,

Как я, махая в воздухе пятой,

Старались выплыть из воды симфоний.

Покинуть музыкальный кипяток.

Но скрипки, как акулы, нас кусали.

Толкались контрабасы как киты.

Нас били трубы – медные щиты.

Кларнеты в спину налету вонзались.

Но всё ж последним мускульным броском

Мы взяли финиш воздуха над морем,

Где дружески холодным голоском

Дохнул нам ветер, не желая спорить.

И мы, за голый камень уцепясь,

Смотрели сумасшедшими глазами,

Как волны дикий исполняли пляс

Под жёлтыми пустыми небесами.

И как, блестя над корчами воды,

Вдруг вылетала женщина иль рыба

И вновь валилась в длинные ряды

Колец змеи, бушующей игриво.

66.

Японский вечер безразлично тих.

Он, как стихи Георга Иванова,

Не млад, не стар. О беспредметный стих!

Дымишься Ты над переулком снова.

Она витает, бледная вода,

Она летает, тает, обитает.

Стекает, как конфета, навсегда.

На бедных камнях шёлково блистает.

Как смеешь ты меня не уважать!

Я сух, ты говоришь. Я бел, прекрасно.

Так знай: так сух платок от слёз отжат.

И бел, из прачки возвратясь напрасно.

Я научился говорить «Всегда»

И «Никогда» и «Некогда», я вижу,

Как поднимается по лестнице судьба,

Кружится малость и стекает ниже.

Не верю я тебе, себе, но знаю,

Но вижу, как бесправны я и ты,

И как река сползает ледяная,

Неся с собою камни с высоты.

Как бесконечно беззащитен вечер,

Когда клубится в нём неяркий стих.

И как пальто, надетое на плечи,

Тебя покой декабрьский настиг.

67.

Игра огней и лира водопада

Убережёт от тихого распада

Таинственное счастье страшный сон

Поцеловал Тебя слегка в висок

Пусть встречи минут только помнишь полночь

Я помню счастье но не помню помощь

1925

68.

Как снобы в розовых носках

Как дева в липовых досках

Доволен я своей судьбою

Не выданной а взятой с бою

На башне флаги весело вились

И дети хорошо себя вели

То был четверг страстной он был весёлый

С горы к нам тёк необъяснимый зной

Под тяжестью своих воспоминаний

Ломался я как полосатый стул

69. Страж порога

Не буффонаду и не оперетку

А нечто хилое во сне во сне

Увидела священная кокетка

Узрела в комфортабельной тюрьме

Был дом силён и наглухо глубок

Но на чердачном клиросе на хорах

Во тьме хихикал чёрный голубок

С клешнями рака и глазами вора

И только мил хозяин белобрыс

Продрав глаза тянулся сонно к шторе

Длиннейшей лапой домовая рысь

Его за шиворот хватала он не спорил

И снова сон храпел сопел вонял

И бесконечно животом раздавшись

Царил все комнаты облапив всё заняв

Над теми что уснули разрыдавшись

И долго дива перьями шурша

Заглядывая в стёкла билась пери

Пока вверху от счастья антраша

Выкидывал волшебный рак за дверью

1925

70.

Шикарное безделие живёт

Слегка воркуя голоском подводным

А наверху торжественно плывёт

Корабль беспечальный благородный

На нём труба где совершенный дым

И хлёсткие прекрасные машины

И едут там (а мы на дне сидим)

Шикарные и хитрые мужчины

Они вдыхают запах папирос

Они зовут и к ним бежит матрос

С лирической восторженною миной

А мы мечтаем вот бы снизу миной!

Завистлив гномов подвоздушный сонм

Они танцуют ходят колесом

Воркуют пред решёткою камина

И только к ним подходит водолаз

Они ему беспечно строят рожи

Пытаются разбить стеклянный глаз

Добыть его из-под слоновой кожи

И им смешно что ходит он как слон

С свинцом в ногах (другое дело рыбы)

У [них] крокет у них паркет салон

Счастливое вращение счастливых.

Париж 1925

Расписание Поплавского на день. Середина 1920-х

71.

Бездушно и страшно воздушно

Возмутительно и лукаво

Летает трёхкрылая птица

В неё наливают бензин

На синее дерево тихо

Влезает один иностранец

Он машет беленькой ручкой

Арабы спали внизу

Они танцевали как мыши

Обеспеченные луною

Они оставались до бала

Они отдавались внаём

И было их слишком много

И было их слишком мало

Потому что поэтов не больше

Не больше чем мух на снегу

72.

Лишь я дотронулся до рога

Вагонной ручки, я устал,

Уже железная дорога

Открыла дошлые уста.

Мы познакомились и даже

Спросили имя поутру.

Ответствовал польщённый труп:

Моя душа была в багаже.

Средь чемоданов и посылок

На ней наклеен номерок,

И я достать её не в силах

И даже сомневаюсь: прок.

Так поезд шёл, везя наш тихий

Однообразный диалог,

Среди разнообразных стихий:

На мост, на виадук, чрез лог.

И мягкие его сиденья

Покрыли наш взаимный бред,

И очи низлежащей тени,

И возлежащего жилет.

Закончив труд безмерно долгий,

Среди разгорячённой тьмы

На разные легли мы полки,

Сны разные узрели мы.

1925

73.

Качались мы, увы, но не встречались,

Таинственно качание сюда.

Туда мы с искренним привольем возвращались;

В строй становились мирно, как года.

Безмерно удивлялись: разве это

Та родина, которую? та? ту?

Но уходило прочь земное лето.

Валилось сердце в смертную пяту.

Пенился океан цветочным мылом.

Вода вздыхала, в раковине, тая:

Ты исчезаешь, ты уходишь, милый,

Но мы не отвечали, улетая.

Кружась, не замечали, не смеялись,

Не узнавали, умирая, дом.

Мы никогда назад не возвращались,

Хоть каждый день ко флигелю идём.

И так пришли к тебе к тебе, бе! бе!

Ты слышишь, козы блеют перед смертью;

Как розовое милое бебе,

Как чёрные таинственные черти.

Париж август 925

74. Á Catulle Mendés

Я примерять люблю цилиндры мертвецов,

Их надевать белёсые перчатки.

Так принимают сыновья отцов

И Евы зуб на яблоке сетчатки.

На розовый, холёный книжный лист

Кладу изнемогающую руку

И слышу тихий пароходный свист

Как круговую гибели поруку.

Подходит ночь, как добродушный кот,

Любитель неприличия и лени;

Но вот за ним убийца на коленях,

Как чёрный леопард, крадётся год.

Коляска выезжает на рассвете,

В ней шёлковые дамы “fin de siècle”.

Остановите, это смерть в карете!

Взгляните, кто на эти козлы сел!

Растёт возок, и вот уже полнеба

Обвил, как змей, нерукотворный бич,

И все бросаются и торопятся быть

Под жёлтыми колёсами. Кто не был!

Но что скачок, пускай ещё скачок,

Смотри, с какой невыразимой ленью

Земля вращается, как голубой зрачок

Сентиментального убийцы на коленях.

август 1925

75.

Пролетает машина. Не верьте

Как кружащийся в воздухе снег

Как печаль неизбежной смерти

Нелюдим этот хладный брег

Полноводные осени были

Не стеснялись сады горевать

И что первые автомобили

Шли кареты как эта кровать

Та кровать где лежим холостые

Праздно мы на любильном станке

И патронами холостыми

Греем кожу зимой на виске

Выстрел выстрел фрегат сгоряча

По орудии. Зырили давече

Но Очаков на бахче зачах

Завернули за вечер и завечер

Сомный сон при бегах поспешах

Чует кол на коллоквиум счастия

Дует: Ластится ходко душа

К смерти рвущей на разные части

1925

76.

На улице стреляли и кричали

Войска обиды: армия и флот.

Мы ели пили и не отвечали,

Квартиры дверь была, была оплот.

Плыло, плыло разъезженное поле

В угоду экипажам сильных сном.

Ещё плыло, ещё, ещё, не боле,

Мы шли на дно, гуляли кверху дном.

Мычало врозь разгневанное стадо,

Как трам трамвай иль как не помню что.

Вода катилась по трубе из сада,

За ней махало крыльями пальто.

На сорный свет небесного песца

Другие вылезали, вяло лая.

Отец хватал за выпушку отца,

Мотал как будто. Вторя: не желаю.

Зверинец флотский неумело к нам.

Мы врозь от них, кто врос от страха в воду.

Питомник басуркуний. Время нам!

В хорошую, но сильную погоду.

1925

77.

Запор запоем, палочный табак.

Халтурное вращение обоев!

А наверху сиреневый колпак:

Я не ответственен, я сплю я болен.

(Катились прочь шары, как черепа

Катаются, бренчат у людоеда.

Бежала мысль со скоростью клопа,

Отказывалось море от обеда.)

Я отравляю холодно весну

Бесшумным дымом полюса и круга.

Сперва дымлю, потом клюю ко сну

(В сортире мы сидим друг против друга.)

И долго ходят духи под столом,

Где мертвецы лежат в кальсонах чистых,

И на проборы льют, как сны в альбом,

Два глаза (газовых рожков) – любовь артиста.

Запор рычит, кочуют пуфы дыма,

Вращается халтурное трюмо,

И тихо блещет море невредимо

Средь беспрестанной перемены мод.

1925

78.

А.Г.

В серейший день в сереющий в засёрый

Беспомощно болтается рука

Как человек на бричке без рессоров

Или солдат ушедшего полка

Лоснящиеся щёки городов

Намазаны свинцовою сурьмою

И жалкий столб не ведая годов

Руками машет занявшись луною

И было вовсе четверо надежд

Пять страшных тайн и две понюшки счастья

И вот уже готов обоз невежд

Глаголы на возах в мешках причастья

Беспошлинно солдатские портки

Взлетают над ледовыми холмами

И бешено вращаются платки

За чёрными пустыми поездами

Склоняется к реке холёный дым

Бесшумно убывая как величье

И снова город нем и невредим

Стирает с книг последние различья

1925

79.

Лицо судьбы доподлинно светло

Покрытое веснушками печали

Как розовое тонкое стекло

Иль кружевное отраженье шали

Так в пруд летит ленивая луна

Она купается в холодной мыльной пене

То несказуемо удивлена

То правдой обеспечена как пенье

Бормочет совесть шевелясь во сне

Но день трубит своим ослиным гласом

И зайчики вращаются в тюрьме

Испытанные очи ловеласов

Так бедствует луна в моём мешке

Так голодает дева в снежной яме

Как сноб что спит на оживлённой драме

Иль чёрт что внемлет на ночном горшке

1925

80.

Шасть тысячу шагов проходит жизнь

Но шаг один она тысяченожка

Дрема как драпать от подобных укоризн

Борцову хватку разожми немножко

Пусть я увижу. Знаю что и как

Но вовне всё ж ан пунктик в сём слепого

Быть может в смерть с усилием как как

Я вылезаю ан возможно много

Огромная укромность снов мужей

О разомкнись. Всю ль жизнь сидеть в сортире

Стук слышу рядом вилок и ножей

Музыку дале жизнь кипит в квартире

Звенит водопроводная капель

Но я в сердцах спускаю счастья воду

И выхожу. Вдруг вижу ан метель

Опасные над снегом хороводы

1925

81.

Окружает призрак моря призрак суши

Синевея невещественной волной во тьме железной

Невещественный поток течёт в пустыне

В города вступает сверху вниз

Улица-река где рыщут рыбы

Медленно несёт сутулый труп

И болтается в воде его игривый

Костяной язык меж тонких губ

А навстречу из воды пучистой

Дева-ангел в фиолетовом трико

Выплывает. Важный нежный чистый

Он скользит в глубоком сне вниз головой

А над ним подводный сад

Фосфоресцировала бледно флора дна

Лунный лик над морем возвращался

И прилив вставал смеясь со сна

И въезжают в воздух звуки мрака

Металлический марсианский вальс

Громкоговоритель на заборе

Нечеловечески и невидимо пел

82. Этика

Голубое солнце танцевало но не восходило

Оно щёлкало своими рачьими клешнями

Оно давало обратный ход

Полный оскорбления недействием

Полный увеселительных полётов

Полный скрежетом хрустальных зубов

Оно было в совершенной безопасности

83. Воскресная прогулка солдата

Завивание воздушного шара продолжалось целый месяц

Наконец золотой песок был насыпан

и алюминиевые граммофоны затрубили отъезд

Последней взошла на палубу Melle Miecmemem

с полуконцертным роялем [под] мышкой

Это вызвало бурю энтузиазма

Растерявшийся солдат продолжает висеть на шёлковой верёвке

поднимается

Аааах

Море 40 000 метров высоты

Солдат висит

5 600

Солдат упорствует

Капитан вежливо просит его не настаивать

6 000

Солдат закуривает папиросу и насвистывает

Удивление пассажиров ночь

Молния начинает летать вокруг аэростата

Как фальшивая акула

Она впивается ему в затылок

Глухой выстрел тревога дирижабль

Ломается пополам как огурец

«Воскресная прогулка солдата»

84. La rose croix

Шум шагов и вод и боя

Танец птицы рёв трубы

Слышу[32] я через обои

Слышим[33] мы через гробы

Возникает он как ранний

Хриплый голос тихий стук

Как виденье в ресторане

Жёлтый выстрел на мосту

Ан слегка и вот всецело

Мироздание гремит

Лихо пляшет Консуэла

Огнь меча из-под копыт

И на Вас на нас навылет

Клонится лазурный шаг

Ты ли мы ли Выли Вы ли

Ваша ли[34] моя ль душа

Тихо ходит кровь по жилам

Густо смерть лежит в часах

Дремлют лица пассажиров[35]

В безобразных волосах

И опять привычным жестом

Чешет смерть гребёнкой лоб

Не подвинувшись ни с места

Не покинувши свой гроб

Это вечное вращенье

Это млечное прощенье

Голубое отвращенье

Смейся позабудь о мщенье

85.

Он на землю свалился оземь пал

Как этого хотел весенний вечер

Как в это верил день Сарданапал

Как смел он как решился человечек

Как смел он верить в голубой пинжак

В оранжевые нежные ботинки

И в синий синий синий синий галстук парижан

В рубашку розовую и в штаны с картинки

Цвело небес двуполое пальто

Сиреневые фалды молча млели

И кувыркалось на траве аллеи

Шикарное двухместное авто

И кажется в минуту ту минули

Качнулся воздух выпивший холуй

И стало что-то видно будто в дуле

В самоубийстве или на балу

И вечер обессилел точно жала

Змея лишилась душегуб ножа

Назад сползла зима и задрожала

Душа моя и хлад прошёл пинжак

Качнулся день и вылетел и вышел

Я к дому своему.

86.

Bruire rire et mourir

Être amoureux et heureux

Pourrir et encourir

Toutes les horreurs des Hébreux

Je ne veux ni peindre ni écrire

Je voudrais dormir toujours

Rire et se détruire

Braire et traire l’amour

Ô cygne ô assassine

Libellule et saut des vaisseaux

Mélancolie des glycines

Ophélies des universaux

Bruits. Brumes des ruines

Gépides et rois Romains

Héroïnes des Druides

Droits divins des carlins

Ô chants, sons de Solange

Chansonelle de l’échanson

Le caleçon de son ange

Change comme la lune au seau

Ce dire et ce brandir

Se brailler et s’ébranler

Se dédire et se maudire

Se rouler et s’écrouler

Rimes ruines [нрзб.]

Horizons des Orions

Vous n’êtes que stellaires urines

Sons et rayons des acons

Sonnerie des téléphones

Où le rire seul résonne

Est la pomme de Perséphone

Qui ne la donne à personne

87.

Я яростно орудовал платком

Был страшный насморк и к тому же слёзы

И яблоки катились над лотком

Как мокрые коричневые розы

Так совершенно одинок холуй

Что даже не умеет жить как барин

Развязно ест воздушную халву

И отдувается (ну впрямь сейчас из бани)

(Дышали подворотни как киты

Земным эпилептическим весельем

И души мёртвых мягкие скоты

Летали в гости и на новоселье)

Признайся пери! нет тебя в живых!

Ты так как я притворно существуешь

Не опуская голову танцуешь

Не поворачивая головы

Шикарный день расселся в небеси

На белых белых шёлковых подушках

(Ты тихо ешь шикарная пастушка

Моё лицо с кружками колбасы)

88.

1

Лицо в окне висит, стоит, лежит.

Лицо в окне танцует неподвижно,

Как белая луна в ведре воды,

Как мёртвый кот на мостовой булыжной.

Лицо в окне кому принадлежит,

Кому необходимо или мило?

Лицо в окне положено, лежи.

Ты потемнело, так покройся мылом.

Величественно, жалко и легко

Лицо слегка белеет неподвижно.

Беспечно высоко и далеко

Над белой чистою страницей книжной.

Над чёрной грязною темницей жизни.

2

Мертвецы в салоне ели карты

Пели им в цилиндрах петухи

А при лунной музыке за партой

Гамлет сочинял свои стихи

Был он бледен некрасив и грязен

За стеклом смеялся соловей

3

Летит луна бесшумно по полям

Заглядывает в окна бесполезно

Душа разорванная пополам

Тоскует глупо сухо и бесслезно

4

Есть в этом мире специальный шик

Показывать что Ты лишён души

5

Лихорадочный голос осекся

Умирающий важно уселся

Год прошёл мёртвый был на отлёте

Тихо жили лягушки в болоте

6

Обожаю лунное затменье

Полное забвение луны

7

Упала молния зажглась в дыму реклама

Бесстыдно закричала чья-то дочь

Рванулась тень на волю из чулана

И началась двенадцатая ночь

8

Розовело небо холодело

Ранний час был дик как иностранец

Но земле молиться надоело

Над холмом возник жестокий глянец

9

Как тяжко и напрасно в этой жизни

Гремел рояль во сне и под водой

А дева расточала афоризмы

Что ей певал волшебник молодой

Ошибочно любовь брала разгон

Росла и расточалась безобразно

Рисунки Поплавского. Середина 1920-х

«Профессиональные стансы». Черновик

89.

Вознесися бездумный и синий

Подымися холодный и свой

Под кружащийся в воздухе иней

Над дубовой головой

Иностранец балуется пышно

Он шикарно живёт у других

Но гуляет легко и неслышно

Смерть евонная сняв сапоги

Это жёсткое пламя мечтаний

Это жёлтое пламя[36] тоски

Наклоняется жизнь «до свидания»

И снимает тебя как носки

90.

Томился Тютчев в темноте ночной

И Блок впотьмах вздыхал под одеялом

И только я под яркою луной

Жду улыбаясь деву из подвала

Откуда счастье юное ко мне

Нелепое ненужное простое

Шлёт поцелуи городской луне

Смеётся над усердием святого

В оранжевых и розовых чулках

Скелет и Гамлет Делия в цилиндре

Оно танцует у меня в ногах

На голове и на тетради инда[37]

О муза счастье ты меня не знаешь

Я может быть хотел бы быть святым

Растрачиваешь жизнь и напеваешь

Прозрачным зимним вечером пустым

Я может быть хотел понять несчастных

Немых как камень, мелких как вода

Как небо белых, низких и прекрасных

Как девушка печальных навсегда

Но счастие не слушалось поэта:

Спало смеясь и проводило лето

91.

L’enchanteur pourrissant

Я люблю, когда коченеет

И разжаться готова рука

И холодное небо бледнеет

За сутулой спиной игрока.

Вечер, вечер, как радостна вечность,

Немота проигравших сердец,

Потрясающая беспечность

Голосов, говорящих: «конец».

Поразительной тленностью п́олны,

Розовеют святые тела.

Сквозь холодные быстрые волны

Отвращенья, забвенья и зла.

Где они, эти лунные братья,

Что когда-то гуляли по ней.

Но над ними сомкнулись объятья

Золотых привидений и фей.

Улыбается тело тщедушно,

И на козырь надеется смерд.

Но уносит свой выигрыш – душу

Передёрнуть сумевшая смерть.

92.

А.С.Г.

Блестит зима. На выгоне публичном

Шумит молва, и тает звук в трубе.

Шатается душа с лицом поличным,

Мечтая и покорствуя судьбе.

А Александр курит неприлично,

Отлично дым пускает к потолку.

Потом дитё качает самолично,

Вторично думает служить в полку.

И каждый счастлив боле или мене

И даже рад, когда приходит гость.

Хоть гость глазами метит на пельмени,

Лицом, как масло, а душой, как кость.

Но есть сердца, которые безумно,

Бесшумно и бесчувственно горят.

Они во мраке спорят неразумно,

Упорствуют и новый рвут наряд.

На холоде закрылся сад народный,

Темнеет день, и снег сухой шуршит.

А жизнь идёт, как краткий день свободный,

Что, кутаясь в пальто, пройти спешит.

93.

Мы ручей спросили чей ты

Я ничей

Я ручей огня и смерти

И ночей

А в ручье купались черти

Сто очей

Из ручья луна светила

Плыли льды

И весну рука схватила

Из воды

Та весна на ветке пела

Тра ла ла

Оглянуться не успела

Умерла

А за ней святое солнце

В воду в ад

Как влюблённый из оконца

За глаза

Но в ручей Христос ныряет

Рыба-кит

Бредень к небу поднимают

Рыбаки

Невод к небу поднимает

Нас с тобой

Там влюблённый обнимается

С весной

В нём луна поёт качаясь

Как оса

Солнце блещет возвращаясь

В небеса

94.

Нездешний рыцарь на коне

Проходит в полной тишине,

Над заколдованным мечом,

Он думает о чём! о чём!

Отшельник спит в глухой норе.

Спит дерево в своей коре.

Луна на плоской крыше спит.

Волшебник в сладком сне сопит.

Недвижны лодки на пруде,

Пустынник спит, согрев песок.

Мерлэн проходит по воде,

Не шелохнув ночных цветов.

Мерлэн, сладчайший Иисус,

Встречает девять муз в лесу.

Мадонны, девять нежных Дев,

С ним отражаются в воде.

Он начинает тихо петь,

Гадюки слушают в траве.

Серебряные рыбы в сеть

Плывут, покорствуя судьбе.

Ночной Орфей, спаситель сна,

Поёт чуть слышно в камыше.

Ущербная его луна

Сияет медленно в душе.

Проклятый мир, ты близок мне,

Я там родился, где во тьме

Русалка слушает певца,

Откинув волосы с лица.

Но в тёмно-синем хрустале

Петух пропел ещё во сне.

Мэрлэн-пустынник встал с колен,

Настало утро на земле.

1925–1934

95.

Приятный запах плесени пленил

Мое истасканное воображенье

О мир полубессмертный как ты мил

Ты весь в покое хоть и весь в движенье

Как я люблю прекрасный серый цвет

[И серый] дом над серою водою

И серый серый счастья пустоцвет

Холодный дым над головой седою

Как ты мила холёная опала

Под спудом тихо музицирует твой глас

Как в безмятежном молоке опала

Ворочается светло-синий глаз

[Богатые и бедные] лежат

Передо мной как мокрые поленья

И серые пары вокруг дрожат

От теплоты сидящей на коленях

Сю обоняю паровую душу

В ней плесень кал и светло-серый цвет

И вкус воды купален и кадушек

Что детям говорили пить не след

По улице великолепно серой

Законченно сереет влажный сброд

Прозрачный и приветливый как серна

Из рук поэта ест он бутерброд

96.

Напрасным истреблением страстей

Мы предавались на глазах гостей

Они смеялись жались забивались

Нас покидали и не возвращались

Был тёмен вечер той последней встречи

И дождь летел со скоростью картечи

Но ты нескромно прежде весела

Хотела тихо встать из-за стола

1926

97.

На белые перчатки мелких дней

Садится тень как контрабас в оркестр

Она виясь танцует над столом

Где четверо супов спокойно ждут

Потом коровьим голосом закашляв

Она стекает прямо на дорогу

Где револьвер уроненный в тарелку

Где огурцы и сладкие грибы

Такой она всегда тебе казалась

Когда пускала часовую стрелку

На новой необъезженной квартире

Иль попросту спала задрав глаза

Пошла пошла к кондитеру напротив

Где много всяких неуместных лампов

Она попросит там себе помады

Иль саженный рецепт закажет там

Чтобы когда приходит полицейский

Играя и свистя на медной флейте

Ему открыть большую дверь и вену

Английскою булавкою для книг

Зане она ехидная старуха

Развратная и завитая дева

Которую родители младые

Несут танцуя на больших руках

«На белые перчатки мелких дней…»

Подъёмным краном грузят на платформу

Не торопясь достойно заряжают

(Не слишком наряжая и не мало

Как этого желает главпродукт)

Но мне известно что её призванье

Быть храброй и прекрасной Консуэллой

Что радостно танцует на лошадке

В альбом коллекционирует жуков

Зане она замена гумилеху

Обуза оседлавшая гувузу

Что чаркает на жёлтом телеграфе

Ебелит и плюёт луне в глаза

Непавая хоть не стоит на голу

И не двоится серая от смеха

Зане давно обучена хоккею

И каждый день жуёт мирор де спор.

98.

Человек очищается мятою сна

Он как платье светлеет в воде и на солнце

Он чернеет как чопорная весна

Рвётся он точно розовый ситец кальсон

Он цветёт (он подчас незаметно растёт)

Как воздушного шара резиновый горб

Он трещит как мотор он свистит как свисток

Улетает на юго-юго-юго-восток

Подымаясь высоко над шишками гор

Нет опасности для «Бессмертного Жива»

Но проколот незримо аэростат

Уменьшается падает в воду и живо

Утопает у каменных палок моста

Утвердительный и нежный [простак]

А потом очищается мятою сна

Он светлеет как платье в воде и на солнце

Чтоб опять (точно розовый ситец кальсон)

Почернеть (всё занашивает весна).

март 1926

99. Дадафония

Зелёное синело сон немел

Дымила сонная нога на небосклоне

И по лицу ходил хрустящий мел

Как молоко что пляшет на колонне

Как набожно жена спала внизу

Вверху сидела в золотом Жилете

Пила лозу что бродит на возу

Изнемогала в обществе скелета

Беспомощно но мощно о мощна

Таинственная мышь в стеклянной чашке

Как шахмат неприступная грешна

Сомнительна как опера-ромашка

Журчи чулан освобождай бездумье

Большое полнолунье ублажай

Немотствуй как Данунцио в Фиуме

Ложись и спи на лезвии ножа

Ржа тихо, нежно ржа, прекрасно ржа.

Париж

март 1926

«Дадафония»

100.

Закончено отмщение; лови

Клочки летящие последних дней и ложных!

Но белых, белых, белых,

Белых, белых плеч любви

Не забывают. Это невозможно!..

Стекает ниц холёный бок лекала.

Сползает жизнь наперекор навзрыд.

Покрыта мягким белым лунным калом,

Она во сне невнятно говорит:

«Не возвращайтесь и не отвращайтесь,

Скользя по крыше, падая слегка,

Слегка бодая головой, прощайтесь,

Как лошадь-пери палого стрелка».

В вращающемся голосе, в ответе

Рождается угроза «роза У».

Доподлинно одна на хлёстком свете

Она несёт на лепестках луну.

Отравленное молоко несёт сиренью,

Шикарной ленью полон рот. Вода

Сгибает медленно, пловец, твои колени,

Как белый лист бумаги, навсегда.

март 1926

101. Армейские стансы

Ты слышишь, колокол гудёт, гудёт.

Солдаты пришли домой.

Прав, кто воюет, кто ест и пьёт,

Бравый, послушный, немой.

Прав, кто оправился, вышел и пал,

Под терновою проволокой сильно дыша,

А после в госпиталь светлый попал,

В толстые руки врача.

В толстые руки на белый стол,

В синие руки под белый плащ,

Сладкую маску не снять, хоть плачь,

Хоть издай человек последний свисток.

Лежат солдаты в сырой земле;

Но идти в караул – из землянки долой.

Идут солдаты в отпуск, как в бой,

Возвращаются навеселе.

Со леѓоньким треском кончают вшей,

С громким стуком Господь их ловит и давит.

А потом, поевши холодных щей,

Ложатся спать – не спать не заставишь.

Или по линии прямой,

Равняясь, стоят вдоль своей казармы.

Но время. Прощай, действительная армия,

Солдаты пришли домой.

Солдаты пришли в рай.

Летит солдат на белых крылах,

Хвостиком помахивает,

Ружьецом потряхивает.

А внизу сидят старики в домах,

Им чёрт твердит: скорей помирай,

И трясёт за плечо прозрачной рукой,

Будто пьяного милицейский какой.

102. Dies irae

Голубая модная Мадонна

Надевает соболя и бусы,

Покидает север беспардонный,

Улетает на аэробусе.

По оранжевой свинцовой туче

Алюминьевый крест скользит,

А влюблённый падает в падучей,

На дорожке парка егозит.

И поют сверкающие сферы

С контрабасами крестов винтов

Под смешным цилиндром Агасфера,

Что танцует средь полярных льдов.

Пролетает совершенный голубь.

Гидроаэроплан святого духа,

Над водой лазурною и голой,

Как брачующаяся молодуха.

Абсолютный, совершенный, ложный,

Простирается воздушный путь

Освиставшего балет наложниц,

Избежавшего чудес и пут.

А внизу, где вывеска играла,

Где гремел рояльный автомат,

Рыцарь, тонкое подняв забрало,

Пил у стойки изумрудный яд.

И с гармоникой-четырёхрядкою,

В сапогах, в манишке колесом

Пляшет дьявол, старый друг порядка,

С отвращением землёй несом.

И насмешливо потупив взоры

На оранжевые сапоги,

Стихотворные идут танцоры,

Человеческие враги.

И красавцы черти на машинах,

На шарах, кивая с высоты,

Расточают молодым мужчинам

Розовые тихие цветы.

И бесстрашный мир глядит назад

И свистит, скользя и уплывая

По лиловому асфальту в ад,

В преисподнюю, шутя, вливаясь.

“Dies irae”. Вариант в «Воле России» (1929. № 1)

103. Неправдоподобная весна

Запылённые снегом поля

Зацветают лиловыми грозами.

В океане шумят тополя,

И луна покрывается розами.

Волны ходят по лестнице дней.

Ветром полны подземные залы.

Стало счастие льда холодней.

А железо становится алым.

Возникают вещей голоса.

Перекличка камней, как солдаты.

А немой человек-соглядатай

Только зависть и весь в волосах.

Паровозы читают стихи,

Разлегшись на траве на диване,

А собаки в облачной ванне

Шумно плавают, сняв сапоги.

И не будет сему убавленья,

Избавленья бессмертью зимы,

Потому что отходит от лени

Пароход, говоря: вот и мы.

Поднимается он, толстобрюхий,

На белёсый блистательный лёд,

И зима, разрываясь, как брюки,

Тонет в море, как в рте бутерброд.

104.

Так я живу последний из людей

Отрезанный от верха и от низа

О посредине полон весь идей

Как тот маляр забытый на карнизе

[И сложную] систему наших бед

Отсюда зрю по линии трамвая

И смерть предовкушая свой обед

Сидит внизу я так подозреваю

Садятся птицы на носки мои

Меня за грязный камень принимая

И думают он дурака ломает

Почто труба не испускает дым

Почто губа что терпит снов окурок

Не подымается углами как усы

И нос к чему лиловые носы

И волос впрямь чалма как бишь у турок

Но я проворно ногу заношу

На воздух он совсем не уступает

Я двигаюсь гуляю и вишу

Как странно что так все не поступают

А ниже на десяток этажей

В кружок друзей сошлись городовые

И девушки им только бы глазей

Недопустимо вытянувши выю

Как будто голова лежит с ногой

И тулово поодаль до свиданья

Я по верхам дерев иду нагой

Как тот жених на первое свиданье

1926

105. L’ange de la Melancolie

A A. Dürer

Tristesse du Moyen Âge est la tristesse de l’ignorance naïve soif motivée une de celles qui peut être et fut soulagée mais vous mon maître et celui de Gérard de Nerval vous étiez le premier en Europe avec le grand pessimiste de Florence à éprouver un beaucoup plus grand et hélas mortel ennemi: la tristesse de connaître l’angoisse d’avoir exploré tout le globe de connaissance rationnelle – sans y trouver aucun soulagement à cette grande et noble maladie des hommes et des anges tendres prisoniers du trépas sentimental d’un explorateur des ténèbres – monsieur soyez glorifié dans l’éternité de la folie humaine.

(Triste) octobre MCMXXVI

Осень девушка в серой чалме

Расточает последние грозы

Безнадёжность поёт на земле

Собирая стеклянные розы

Голубые кресты облаков

Прилетают по воздуху с моря

И всплывают от странного горя

В горожанах сердца моряков

И туда под обрывом усатым

Желтовато сползает река

И клубясь над общественным садом

Возвращаются влажно века

И во сне проливаясь из кадки

Дождь шумит по листве золотой

В ресторане где тень акробатки

Возникает на сцене пустой

И тогда в пароксизме печали

В истеричном припадке дождя

Разрываются воздуха шали;

Сожаленья, мечты и года!

Безнадёжно хмелея и рея

Души падших от пуль ледяных

Видят флаги восходят на реи

Слышат странные выстрелы-сны

Но хрустальные руки из мрака

Простираются тонущих дев

Прокажённые с крыши барака

Машут красные кости воздев

И Христос в неразглаженных брюках

Что-то кратко кричит на дожде

Но огромные мёртвые звуки

Заглушают слетевших к воде

Страшный голос знакомый ликует

И на красных слоновых ногах

Оглушительно ангел танцует

В окровавленных облаках

И тотчас уроняя калошу

И безумно предчувствуя свет

Улетает в своём макинтоше

Опозоривший землю атлет

Он растёт точно дым орудийный

Точно пушечный выстрел цветёт

(А внизу головой лошадиной

Важно ржёт сатана-идиот)

И кружась по оранжевым волнам

Убегает фуражка туда

Где к луне подымается в полночь

Изумрудная дева вода.

Paris 1926.X.

106.

А.С. Гингеру

Синий синий рассвет восходящий

Беспричинный отрывистый сон

Абсолютный декабрь настоящий

В зимнем небе возмездье за всё

Белый мир поминутно прекрасен

Многолюдно пустынен и нем

Безупречно туманен и ясен

Всем понятен и гибелен всем

Тёмно море где нежатся рыбы

Под нагретыми камнями скал

И уходит кораблик счастливый

С непонятным названьем «Тоска»

Неподвижно зияет пространство

Над камнями змеится жара

И нашейный платок иностранца

Спит сияя как пурпур царя

Опускается счастье и вечно

Ждёт судьбы как дневная луна

А в тепле глубоко и беспечно

Трупы спят на поверхности дня

1926

107. Ars póetique

А. Гингеру

Поэзия ты разве развлеченье

Ты вовлеченье отвлеченье ты

Бессмысленное горькое реченье

Письмо луны средь полной темноты

Он совершён твой фокус незаметный

Молчу и жду сквозь мокрые леса

Уже несётся Филомелы бедной

Рассветный стон волнующий сердца

Седалище земного Аполлона

Душа почит в печальном шутовстве

В огромном галстуке в парах одеколона

С ущербным месяцем на каменном лице

Но вот летят над подлецом идеи

Он слушает с прищуренным лицом

Как режиссёр что говорит с борцом

Закуривает он кредиткой денег

Слегка идёт почёсывая бланк

Наполовину спит в иллюзионе

Где Чарли Чаплин и Дуглас Фербанкс

В экране белом ходят как в хитоне

Заходит в писатьер в публичный сад

Спешит вперёд потом ползёт назад

И наконец вытаскивает фишку

Все падают и набивают шишку

И подают пальто их благородью

С немытыми ногами слон в хитоне

Он смутно движется к жилищу Гесперид

Запутываясь в фалдах в смехе тонет

Являя задом безотрадный вид

Извержен бысть от музыки отвержен

Он хмуро ест различные супы

Он спит лицом в холодный суп повержен

Средь мелких звёзд с различной высоты.

108. Петя Пан

Стеклянная жена моей души

Люблю твой непонятный быстрый голос

Я ль тя когда отшил иль заушил

Иль сверзил ниц един свинцовый волос

Безлунную мадеру шустрых дней

Я пил закусывая пальцем как индеец

Жил всё бедней смешней и холодней

Смеялись Вы: «Он разве европеец»

Но жёлтого окна кривая пасть

Высовывала вдруг язык стеклянный

Я наклонялся с рисками упасть

И видел тя (с улыбкой деревянной)

Зелёными пальц́ами шевеля

Играла ты на мостовой рояле

Вокруг же как срамные кобеля

Читатели усатые стояли

И ты была тверда кругла худа

Вертлява точно мельница экрана

Ложились спать посереди пруда

А утром встав как Ио слишком рано

Верхом вбегала на парохода

(О если бы добраться до попа

Что нас венчал (всадить как в землю пулю)

Но он на солнце с головой клопа

Показывает огненную дулю)

Слегка свистишь ты пальцы набелив

Отчаливаю я беспрекословно

Как пуля подымаюсь от земли

Но мир растёт кругом клубясь условно

И снова я стою среди домов

Зелёные скелеты мне кивают

И покидая серое трюмо

Ползут бутылки яды выливая

Вращается трактирщицы душа

Трясётся заводное пианино

И на меня как лезвие ножа

Ты смотришь проходя спокойно мимо

И рвётся мостовая под тобой

Из-под земли деревья вылетают

Клубятся скалы с круглой головой

И за волосы феи нас хватают

Идут пираты в папиросном дыме

Ползут индейцы по верхам дерев

Но ты им головы как мягкий хлеб

Срезаешь ножницами кривыми

Бегут растенья от тебя бегом

Река хвостом виляя уползает

И даже травы под таким врагом

Обратно в землю быстро залезают

Стекают горы ќо морю гуськом

Оно как устрица соскальзывает с брега

А из-под ног срывается с разбега

Земля и исчезает со свистком

Но далее влачится наважденье

Опять с небес спускается вода

Леса встают и без предупрежденья

Идёт трамвай взметая провода

Но страшный рай невозвратимо длится

И я трясом стеклянною рукой

Беру перо готовый веселиться

И шасть зашаркал левою ногой.

1926

109.

Но солдаты и офицеры

К вам с любовью отношусь

В башмаках или в брюках серых

Вы стоите ночью в лесу

Ходят в небе трамваи их стаи

Воздух полон домов и усов

И газетчика крик нарастая

[Не снимает в лесу сапогов]

Тихо едет качаясь как палка

Опрокидывается и висит

А газета слетев с катафалка

Сыпью тоненьких букв моросит

Плоский город вскипает как рыба

Бьёт хвостом порываясь к воде

И кивает стеклянная дива

На его небольшой бороде

Пушки хлопают тихо как двери

Входит смерть ноги трёт о ковёр

И взлетает усатая пери

Как под горку безмозглый тапёр

Потому что лихое всё зелье

Возвращается навзничь насквозь

И луна отвертев новоселье

Прочь выбрасывается как пьяный гость

110.

Белоснежные дни одиноки

Густопсовые сны хороши

Как индеец на Ориноке

Я раскланиваюсь и пью Виши

Шум шагов заставляет проснуться

Заморгать и опять заснуть

Низким голосом дева смеётся

Уезжая в недальний путь

111.

«Мне ль реабилитировать себя…». Черновик

Мне ль реабилитировать себя

За преступленье в коем все повинны

Кто улетал на небо бытия

Чтоб воинскую избежать повинность

Спохватываюсь я. Спеша пишу

С зловещими названьями записки

Слегка дымлю потом в петле вишу

Потом встречаю деву с лёгким писком

Над Евою тружусь щипя власы

Под девою во мгле в земле гуляю

Иль ухожу на самые басы

Потом воркую или тихо лаю

Нагое безобразие стихов

Воспринимаешь ты как бы одетым

И мнишь о странность тамошних духов

А мы пускаем газы бздим квартетом

Слегка кивает пальцем и луна

Слетает на него как хитрый голубь

Потом на сук садится задом голым

Ты снизу мнишь она лицом бледна

Так сообщниками окружены в природе

Поэты длят свой синий онанизм

Как фельдшера еловые при роте

Что даже не умеют ставить клизм

112.

Луна богов луна богиня смерти

Вокруг луны кружит корабль мой

В окно смеются завитые черти

На дне души горит душа зимой

Луна во всём она горит во взгляде

Я предан ей я стал луною сам

И фиолетовой рукой богиня гладит

Меня во сне по жёстким волосам

113.

1

К известной музыкальной фразе

Подошёл человек не сразу

Он сперва подошёл к невесте

И отправился с нею вместе

2

Было странно с моей стороны

Ничего не спросить у луны

Лунных звуков[38] не звать у стола

В тихий час восходящего зла

3

Хитро пала на руки твои

Подозрительная тишина

4

Как медаль на шее у поэта

Как миндаль на дереве во рту

Белое расстёгнутое лето

Поднималось на гору в поту

5

Летит луна бесшумно по полям

Заглядывает в окна бесполезно

Душа разорванная пополам

Танцует сонно сухо и бесслезно

114.

Никуда не уйти от страданья

Нету выхода выхода нет

Как в заложенном наглухо зданье

Ходишь ты одиночка-атлет

Бесконечно растёт возмущенье

И опять убывает как свет

И уже не мечтает о мщенье

Опрокинутый в вечер атлет

Кучеряво ерошится словом

Или просто умильно молчит

В восхищенье и в галстуке новом

В грубой музыке улицы спит

И опять поднимается море

По ступеням как малый с письмом

А гитара взревает “amore”

И плывёт на закат кверху дном

1926

115.

Не рассуждал велосипед пурги

Слегка кружился по аэродрому

Как будто он к бессрочной каторге

Прикован был и убегал с ядром

Какая честь стоять глотая снег

В усиленном питании нуждаясь

Летят солдаты белые извне

И умирают здесь нагромождаясь

116.

Тот иностранец был суров и весел

Он был левша он был такой как я

Который прав который нос повесил

На перекрёстном древе бытия

1926

«Тот иностранец был суров и весел…» и «Звезда упала в колодезь без дна…». Черновики

117.

Божественный огонь строптивый конь

Несёт меня с могуществом поноса

А вы глядите дева из окон

Не видя дале розового носа

И вместе с тем прикован я ко вам

Так стрелка ищет полюс безучастный

Иль по земле летит стремглав кавун

Чтоб о него разбиться мяздрой красной

Что может быть несчастнее любви

Ко вам ко вам о каменные бабы

Чьи пальцы слаще мёда иль халвы

Чьи глазки распрекрасны как арабы

118.

Отцы об стенку ударялись лбами

Работали ходили на врага

А мы живём как педерасты в бане

Хихикая и кашляя слегка

Они трясли красивые оковы

И мыли стёкла кровию в дому

А я умею только строить ковы

И рассуждать как Иегова в дыму

Начто тогда ты жил творянин Ленин

И кровь пролил и класс переменил

Когда садясь как дева на колени

Потомок твой мешает он был мил

Да проклят будь тот счастливый холуй

Кто мирно ест пунцовую халву

И говорит военный труд окончен

Поджаривайся жизнь круглясь как [мягкий пончик]

Актёр упал но роль ещё живёт

Она о новом теле вопиёт

Негромкими но страшными словами

Ещё молчит непробуждённый мир

Всегдашно сторожим златыми львами

И тихо над пустыми головами

Смеётся опрокинутый кумир.

1926

119. Профессиональные стансы

А. Минчину

На вешалке висит печаль и счастье,

Пустой цилиндр и полное пальто.

Внизу сидит без всякого участья

Швейцар и автор, зритель и не то.

Танцуют гости за перегородкой.

Шумит рояль, как пароход, как лёд,

И слышится короткий рёв, короткий,

Сон музыканта, обморок, отлёт.

Застигнутые нотами робеют,

Хотят уйти, но вертятся, растут.

Молчат в сердцах, то фыркают, слабея.

Гогочут: Раз мы в мире, ах, раз тут.

И в белом море потолков, плафонов

Они пускают дым шикарных душ.

Заводят дочь, стихи и граммофоны.

В пальто и в университет идут под душ.

Потом издавши жизнеописанье

Они пытаются продать его комплект.

Садятся в сани, запрягают сами

И гордо отстраняют дым котлет.

И бодро отъезжают на тот свет…

В шикарной шубе, что швейцар плюгавый

Им подал за мизерный начаёк,

Которую он сшил рукой легавой,

Мечась страницы белой поперёк.

120. Открытое письмо

Зачем зачем всевышний судия

Велел ты мне наяривать на лире

Ведь я совсем совсем плохой поэт

Нелепый жулик или обезьяна

Ведь я не верю в голос из-под спуда

Он есть конечно но и безопасно

Для спящего на розовой перине

Для скачущего праздно на коне

Для тех кто плавает или летает

Вздыхая воздух или незаметно

Исподтишка пуская дым табачный

Горой порой до самых башмаков

(Хоть я и не поклонник гигиены

Вегетарианства или шахматистов

Которые танцуют на обложке

И падают и вечно спят смеясь)

Нелепый факт на дереве нелепом

Нелепою рукою отрываем

Я издаю глухой и хитрый вкус

Как будто сладкий и как будто горький

Как будто нежный но с слоновой кожей

Но светло-синий и на самом деле

Премного ядовитый натощах

Но для того кто вертится как флюгер

(Крикливая и жестяная птица)

На вертеле пронзительнейшей веры

На медленном сомнительном огне,

Я привожу счастливую во сне

Она махает ровненькою ручкой

И дарит носовой платочек

Надушенный духами сна и счастья

Охотного предоставленья Жизни

(Как медленный удар промеж глазами

От коего и тихо и темно)

1926

121. Статья в медицинский журнал

Так жизнь спешит бесправно щуря глаз

Так рот танцует тихо притворяясь

Так претворяясь возмущает газ

Так полюс улетает испаряясь

Всеобщему примеру нищеты

Завидует ещё один испанец

Коротким пальцем хочет задавить

Смешной гильотинировать рукой

Увы не зная что совсем бесправно

Беспечно беззащитно и безвольно

Танцует «возмутительное счастье»

«В альбом коллекционирует жуков»

Увы «нэверя» верному отмщенью

Доподлинному отвращенью носа

Доказанному кровообращенью

Отказанному и каждому уму.

122. Бардак на весу

Владимиру Кемецкому

À toi, ange obscène, diable pieux, profondement, indélébilement mordu par le vitriol lunaire, je dédie ce songe d’une nuit de printemps, apologie des vertus macabres – éloge des vices célestes.

Boris Poplavsky, fossoyeur amoureux de l’Ophélie de la Civilisation. Fait à Paris, capitale de la dernière sorcellerie en l’an 2026 de L’enchanteur Jésus

Таинственный пришлец не спал, подлец.

Он шаркал, шаркал тонкими ногами.

Он грязною душой в одном белье

Ломался беспредметно пред врагами.

Варфоломеевская ночь была точь-в-точь,

Точь-в-точь такой же, водною с отливом.

Спала, спала убийственная ночь,

Счастливейшая из всех счастливых.

В тумане лунный рак метал икру,

Лил желчь и длил молчание бесплатно.

Потом, измыслив нэкую игру,

Зашёл. И вот! во сне, в белье, халатно,

На сальный мир стекает свет – светает.

Уж тает ледяная ночь, уже сквозит

Другая жизнь, не мёртвая, святая,

Что ночью слышит, видит Вечный жид.

О блядь! дневная гладь, весна ночная,

Сгинь, подлежащий сон, парящий стон,

Вращающаяся и ледяная

Игла весны, входящая в пальто.

«Бардак на весу»

Средь майской теплоты, где ходят льды,

Побоище невидное, а выше

Переползающие в дыму столы.

И там на них поэты, сняв портища.

Алло! Алло! но спит облезлый сонм,

Уже издавши образцовый стон,

Оставившие низший телефон,

Проклявшие печатный граммофон.

И голый голос тонет без воды.

Прозрачный череп стонет без беды.

Возвратный выдох молкнет на весу.

Прелестный призрак виснет на носу.

Безумно шевеля рукой-клешнёй

С зажатой в ней плешивою луной,

Покойник жрёт проворно колбасу,

В цилиндре пляшет нагишом в лесу.

И с ним, в него впившись, волшебный рак

Трясётся в такт, как образцовый фрак.

Раскачивается небес барак.

Кракк!!!

123.

Как эти волны что от парохода

Что и не волны но и волны всё ж

Бесцельно трепыхается природа

Вся эта жизнь и воскресенья ложь

А чаще да и бесконечно чаще

Она лежит как шляпа на воде

Иль как бутылка там в подводной чаще

Болтается без дна, всегда, нигде

На пашнях всё мгновенное растёт

И как качает водокачка ветер

Я вижу всё но только в лучшем свете

Как англичанин и наверно лорд

Я не творю для тех чудес бесплатно

Пишу и говорю и всё халатно

124.

Почто зачинщик выставляешь дулю

Мечтая «Вдарю оного во гнев»

Смотри забыл забыл надеть ходулю

Что змей носил (Лишь ту надел что лев)

Воинственно вздыхает иностранец

Почто не так здесь всё и не по нам

Он притворяется что слышит тихий танец

Он с важностью молчит по временам

Он шут и плут и это всем известно

Но всё-таки он рожею не наш

Он толстой кожей чёрной бесполезно

Об чём-то спорит без словес без зла

1926?

125. Le chant d’Albinos

На белые слоны садится снег

Они трубят засыпанные мраком

Они слегка шевелятся во сне

Слегка ползут по бельведеру раком

Их помнит ли ещё слоновый бог

С пронзительными круглыми клыками

Которые он сну втыкает в бок

Жуёт его как мягкий пряник (камень)

А человек застигнутый внутри

Раздавленный воздушными зубами

Не знает: То моря? леса? ветры?

Несут его топча и мня ногами

Ил́и, Ил́и священная душа

Проснувшаяся к бытию внезапно

Выкладывает с шумом антраша

Прекрасно беспрестанно и бесплатно

И весело поёт визжа слегка

Слегка стеная в небольшом надрыве

Пока во сне слезает с потолка

Её убийца с веером игривым

1926

126.

Я шаг не ускоряю чрез года.

Я пребываю тем же: то есть сильным,

Хотя в душе большие холода;

Охальник ветер – соловей могильный.

Так спит душа, как лошадь у столба,

Не отгоняя мух, не слыша речи;

Ей снится пароходная пальба

И в воздухе аэропланов встречи.

Так посредине линии в лесу

Спокойно спят трамвайные вагоны;

Коль станции большому колесу

Не хочется вертеться в час прогона.

Течёт энергия по трубам проводов;

Но ан прорыв, она блестит в канаве,

Где мальчики, не ведая годов,

По ней корабль пускают из бумаги.

Я складываю лист – труба и ванты;

Ещё раз складываю – палуба[39] и киль.

Плыви, мой стих, фарватер вот реки!

Отходную играйте[40], музыканты!

Прощай! прощай! эпическая жизнь.

Ночь салютует неизвестным флагом;

И в пальцах неудачника дрожит

Газета мира с траурным аншлагом.

1926

127.

На иконе в золотых кустах

Богородица сидит в грустях

Прародительница и приснодева

Победительница древней Евы

И на пальцах держит эта дама

Маленького красного Адама

А внизу под розами лампад

Расстилается электроад

Там царит двойник княжны пречистой

Призрак важный, влажный лев плечистый

Заместительница герцогини

Повелительница и богиня

Весело галдит чертячий двор

Ходит колесом бесстрашный вор

И Иуда с золотого блюда

Кровь сливает в ожиданье чуда

И поют хоры детей-чертей

О земле о чудесах страстей

О зари лиловых волосах

О земных редеющих лесах

И цветут шипы еловых роз

Ржанье тонкое рождает паровоз

Стойте тёплое завидев вдалеке

Отраженье электричества в реке

И несётся налегке трамвай

В загородное депо как будто в рай

И за ним в цилиндре Гумилёв

(На подножку подскочить готов)

С поезда в пальто слезает ночь

К ней бежит носильщик ей помочь

Выкатить тяжёлую луну

Выпытать ночную истину

Но шумит во сне машинный край

Будто арфами снабжённый щедро рай

И с ночным горшком на голове

Пляшет неизвестный человек

А вокруг как бабочки грехов

Реют в воздухе листки стихов.

1926 Париж

128. Rondeau mystique

Георгию Адамовичу

Священная луна в душе

Взойдёт, взойдёт.

Зелёная жена в воде

Пройдёт, пройдёт.

И будет на пустом морозе

Кровь кипеть.

На тяжкой деревянной розе

Птица петь.

Внизу вращается зима

Вокруг оси.

Срезает с головы сама

Сирень власы.

А с неба льётся чёрный жар.

Мертвец сопит.

И падает на нос ножа

Актёр, и спит.

А наверху кочует лёд,

И в нём огонь.

И шелест золотых колод.

Рукой не тронь!

Прозрачный, нежный стук костей.

Там игроки.

Скелеты с лицами гостей.

Там дно реки.

Утопленники там висят

На потолке.

Ногами кверху входят в сад.

И налегке.

А выше чёрный странный свет

И ранний час.

Входящий медленно рассвет

Из-за плеча.

И совершенно новый день.

Забвенье снов.

Как будто и не пела тень,

Бренча без нот.

129. Юный доброволец

Путешественник хочет влюбиться.

Мореплаватель хочет напиться.

Иностранец мечтает о счастье.

Англичанин его не хотел.

Это было в стране синеглазой,

Где танцуют священные крабы,

И где первый, первейший из первых,

Дремлет в розовых нежных носках.

Это было в беспочвенный праздник,

В отрицательный, високосный

День, когда говорят о наборе,

В день, когда новобранцы поют

И махают своими руками,

Ударяют своими ногами,

Неотёсанно голос повыся,

Неестественно рот приоткрыв.

Потому что над серою башней

Закружил алюминьевый птенчик

И над кладбищем старых вагонов

Полыхнул розовеющий дым.

Потому что военная доля

Бесконечно прекраснее жизни.

Потому что мечтали о смерти

Души братьев на крыше тайком.

А теперь они едут к невесте

В красной кофте, с большими руками,

В ярко-жёлтых прекрасных ботинках,

С интересным трёхцветным флажком.

Хоть известно, что мир сепаратный

Заключили министры с улыбкой,

Хоть известно, что мирное время

Уж навеки вернулось сюда.

И прекрасно женат иностранец,

И навеки заснул англичанин.

Путешественник не вернётся.

Мореплаватель мёртв давно.

130.

Безвозмездно, беспечно, бесправно,

Беззащитно гуляет мой сон.

Оттопырив короткие пальцы.

Отославши за борт котелок.

Он является зрелищем равным

Лучшей фильме с количеством метров,

Превышающим хилую память,

Восхищающим шар паровой.

Важно входит в каюту бесправный.

Он садится и тонет со всеми.

Пробуждается в царстве подводном,

Мня, что прямо попал в мюзик-холл.

И опять улетает китаец.

И опять возникает испанец.

И опять рассуждает трактирщик.

И опять веселится еврей –

Вольным городом с спорным акцентом,

С чёрным центом в немытой руке,

С отвратительным приват-доцентом

И с пощёчиною на щеке.

«Безвозмездно, беспечно, бесправно…». Вариант

131.

À Paul Fort

В осенний день когда над плоским миром

Родилась желтоносая луна

Встаёт из гроба русая Эльвира

Дочь мраморной жены и колдуна

Но впрямь Эльвира не узнала мира

Умри умри несчастная Эльвира

И вот по тоненьким вершинам ёлок

Идёт к заставам королева дев

Над нею плачет робкий глас Эола

И леший руки чёрные воздев

Эльвира в город по вершинам ёлок

Идёт идёт не слушая Эола

Эльвира в городе свистят в дыму машины

На шее пери белое боа

И к ней плывут шикарные мужчины

По воздуху и разные слова

Эльвиру жмёт пернатое боа

Эльвира слышит разные слова

Эльвира-пери отвернись от мира

Проснись проснись безумная Эльвира

А через год над крышами вокзала

Ревел как белый тигр аэроплан

И в нём Эльвира нежно танцевала

Под граммофон под радио джаз-банд.

1926

132.

На смерть А.Г.

На железном плацдарме крыш

Ослепительно белый снег

Упражняет свои полки

А внизу семенит коренастый

Белый от снега человек

Он прекрасно знает свой мир

Он пускает дым из ноздрей

В тёмно-сером небе зимы

Дышат белые души тьмы

И на их румяных щеках

Поцелуи коровы-смерть

Полноплечий друг пустоты

Громкогорлый тесть тишины

Скалит белые зубы дней

Опрокинутый в зеркале зол

Терпеливый атлет зимы

Он не знает чего он ждёт

Терпеливый атлет ночей

Раздвигает руками лёд

Он плывёт в океане смертей

Он спокойно ныряет на дно

Бесконечно невинен в том

Что горит на щеках страниц

Отпечаток позорных рук

Волчий след огибая овраг

А собаки спят на снегу

Как апостолы на горе

133. Art póetique

Таинственно занятие писца

Бездельничает он невероятно

От счастья блеет хитрая овца

Надеется без устали бесплатно

Он терпеливо предаётся сну

С предателями он приятель первый

Он спит и видит: Чёрт унёс весну

И заложил подействовав на нервы

Потом встаёт и как луна идёт

Идёт по городу распутными ногами

Купается в дожде как идиот

Сидит в трамвае окружён врагами

И тихо тихо шевелит рукой

Клешнёю розовою в синих пятнах

Пока под колесом мостом ногой

Течёт река беспечно и бесплатно

И снова нагло плачет: Как он смел

Существовать обиднейший из раков

И медленно жуя воздушный мел

Слегка шуршать с солидностью дензнака

А он жужжит он жадно верезжит

Он тратит золото как Вечный жид

Пока кругом в ужасных колпаках

Сидят враги с арбузами в руках.

1926

«Art póetique»

134. Art póetique

Счастливое слепое наводненье

Спускается с необозримых гор

Бегут стада в сомнительном волненье

И волк спешит из лесу своего

Вода летит она вбегает в дом

Она об стенку ударяет лбом

Она в ушах кудахчет билимбом

А курица бежит спасать с ведром

И вот сполна сквозь выходы и входы

Выкатывается бесплатный ик

Валят из горла рыбы мореходы

Которые несёт мутнейший стих

Летучие подпрыгивают рыбы

Кусают за нос крабы на лету

И некий миф волшебствуя игриво

Кичливо пьёт ночную кислоту

И вдрызг недуг счастливого трясёт

О землю бьёт по воздуху несёт

В воде купает и в сортирной яме

Подолгу держит там и мнёт ногами

И отпускает…

И вот уже как ярмарочный пищик

Издав последний безысходный звук

Лежит холуй и к человечьей пище

Протягивает палки грязных рук

И думает я до земного падок

Зачем я спал а вот и сон мой спал

Встаёт идёт и вдруг назад упал

И вспять эпилептический припадок

Огонь летит но верит сукин сын

Что он пускал зажжённый керосин

Биясь о камень хилой головою

Так сукин сын смеётся надо мною

Так вечно побеждает сукин сын

1926

135. Art póetique

Моя любовь подобна всем другим

Нелюбящих конечно сто процентов

Я добродушен нем и невредим

Как смерть врача пред старым пациентом

Любить любить кричит младой холуй

Любить любить вздыхает лысый турок

Но никому не сладок поцелуй

И чистит зубы сумрачно Лаура

Течёт дискуссия как ерундовый сон

Вот вылез лев и с жертвою до дому

Но красен горький пьяница лицом

Толстяк доказывает пальцами худому

Шикарный враль верчу бесшерстый ямб

Он падает как лотерея денег

Шуршит как молодых кальсон мадополам

Торчит как галстук сыплется как вейник

И хочется беспомощно галдеть

Валять не замечая дождик смеха

Но я сижу лукавящий халдей

Под половиной грецкого[41] ореха

Халтуры спирохет сверлит костяк

И вот в стихах подёргиванье звука

Слегка взревел бесполый холостяк

И пал свалился на паркет без стука

И быстро разлагаясь поползли

Прочь от ствола уродливые руки

Что отжимали чёрный ком земли

И им освобождали Вас от скуки

Как пред кафе безнравственные суки

Иль молния над улицей вдали

1926

136.

Ты в полночь солнечный удар

Но без вреда

Ты в море серая вода

Ты не вода

Ты в доме непонятный шум

И я пляшу

Невероятно тяжкий сон

Ты колесо

Оно стучит по камням крыш

Жужжит как мышь

И медленно в огне кружит

Во льду дрожит

В безмолвии на дне воды

Проходишь Ты

И в вышине во все сады

На все лады

И этому леченья нет

Во сне, во сне

Течёт сиреневый скелет

И на луне

Танцует он под тихий шум

Смертельных вод

И под руку я с ним пляшу

И смерть и чёрт

1927

137. Мрактат о гуне

Посв[ящается] Илье Зд[аневичу]

[Пролог]

Le songe produit la vie

Et la vie reproduit le sommeil

A cause de la mort de Sylvie

Un jour de printemps vermeil

Quand on vit que la statue

Tourne comme le soleil

Et se tue comme une tortue

Qui aurait perdu ses ailes

Mais assez de mon invisible

En avant les vrais feuilletons

Qui tournent autour de la cible

Comme une balle on un caneton

Песня первая

Не удадай гуны она вошла инкогнито

И на лице её простой ландшафт

Идут на нет и стонут в море вогнутом

Кому спускается её душа

В кольцо гуны включён залог возврата

И повторение и вздох высоких душ

И пустельги и прочих рата трата

Нога луны горит во сне в аду

Забава жить двуносая загава

Качает мнимо этот маятник

Пружины нет но есть любовь удава

Вращающая огни и дни

Дудами баг багария бугует

Рацитого Рацикоко стучит гоось

Бооогос госия богосует

Но ей луна впилась от веку в нос

Косо осм́арк пикельный сп́илит

Доремифа соля сомнинолла

Чамнага мнази погибать соля

Песня вторая

Всего стадий у луны шесть

Надир и зенит

Офелия и перигелия

Правое и левое

Париж и Лондон

Но Ты посќукал сќукики

Но помукай мукики

Но ты покукай кукики

Но ты помракай мракики

Но сракай сракики

Подстава у нея триангулическая

Радиус длиной со срадий

Пуписи отрицают это

Но острогномы смеются над глазом

Глубина ея сто сорок тысяч ног

Водоизмещение ея отрицательное

Широты у нея не наблюдается

П[есня] трет[ья]

Первый ангелас: Мууу тууба промутись к муукам

Вторый ангелас который оказывается тем же самым где-то близко и сонно: Буси бабай дуси дамай самумерсти не замай

Третий ангелас который оказывается предыдущим громко и отрывисто как будто его ударили сзади ногой в сезади:

Усни Усни кусти, такомай, шагомай, соуууоу пик

Свертилиллиолололосяся

Кружится и танцует на одном месте

Первый ангел опять всё тише: Муууудрость

Гуна вдруг просыпается и говорит:

Non mais merde

И тотчас же все рыбы исчезают

Песня четвёрт[ая]

На луне живут я и моя жена

На луну плюют я и моя жена

Луна не любит ни меня ни моей жены

У попа была луна

Он её убил

Но увидев что она моя жена

Он её похоронил

И надпись написал

Здесь останавливаться стро запрещается

а также défense d’afficher свои чувства

Оооочень это пондравилось

Тогда я дал попу по пупу

Толстому по толстой части

и с тех пор

Сетаси молчат

Гунаси мрачат

Стихаси звучат

Ангеласи мычат

Во сне

П[есня] пятая

Улу уу уу уму пикилисиси калилисиси

Табака кури кури

Рыбака в муре в муре

Кувиввививисюсенна

(Басом) Ансу Ансу Ансу

Шаробан полиспас падеспань в поле спас

(Торжественно) Перамидонна

Послушайте тише луна намеревается менять белую муку на чёрную

Пелеполох шум, слепая астрономия сопротивляется

Но телескоп вдруг срывается с места и удаляется танцуя на одной ноге как жезл Араона

Песн[я] шестая

Луна входит и поёт по-итальянски:

На ватусе гумигане

Беб сруля и без дадрит

Пипо паду[ю]т в мечтанья

Горы церкви запретил

Из гроба встаёт Лермонтов быстро и прямо как на пружине: Пазвольте милсдарь!

Но сцена моментально наполняется чертенятами в синих мундирах. Его вталкивают обратно и засыпав это место песком. Аккуратно сажают на него.

Аурокарию

Луна удаляется неестественно театрально и зловеще хохоча

Песн[я] седьмая

Молчите Молчите

Душа отходит

от берега

Ко сну

от меня

Любопытный голос из публики: он кнок довн или

Кнок аут

Голос торжественно:

Нет он аурокария

Которая задушила самоё себя

Собственными листьями

П[есня] VIII

Сугибадама мукипадана скукиадама

Оповторись

Сныгероина мимаомима мнимадолина

Остановись

В муремракуне тристандакуле

Пустибегуса ку пе ку

Камелуруса кас века

Сонмеломана пигимиката

Военнопленна суервега

Орудия стреляют

Флаги опускаются

Войска отходят ко сну

Мужские истории забыты

О кукумара

Слишком поздно

Калачить

П[есня] IX

Жупелиси писимесика писиткрадуся насолнцекрабрех

Лимонидаса спит с Джиокондой

Мундаллина далия да

Люстия хромо хотово кокс

На синюю луну – Луна Луна

На жёлтую луну – земля земля

На красную луну – Вода вода

На чёрную весну – Весна весна

Войдите вы увидите поклон луны

Умрите Вы услышите ответ весны

И снова будет на морозе лето спать

И лепестки огромной розы есть и рвать

Сон меломана будет повторён

И белый снег романа обагрён

Всегда река текла назад к Тебе и в ад

Луна катилась сквозь века в адамов сад

[Песня десятая?]

Луна поёт на высоте

Земной души

Но сон хватает в темноте

И задушил

И задушевно повторяя

Как всегда

Он руку тяжкую роняет

На года

Сублима мнимоноид – Нас века

Ундина металоид – с потолка

Курима врамоноста вкапанга

Урима рогохоста пасть в закат

Киламидаса

Сныхалидаса

Сырыгази

Дополнение. 1924–1929

138.

Над белым домом белый снег едва,

Едва шуршит иль кажется, что белый.

Я приходил в два, два, и два, и два.

Не заставал. Но застывал. Что делать!

Се слов игра могла сломать осла,

Но я осёл железный, я желе.

Жалел всегда, желел, но ан ослаб.

Но, ах, ещё! Пожалуй, пожалей.

Не помню, о попомни! Боги, мру.

Тай белый снег, пал белый дом. Ты мрёшь ли?

Ты Бельзевул ужасный, ангел дошлый.

Ура! (Ужель можно уже.) Кричать уру!

Но снова я звоню в парадный ход.

Меня встречают. Вера, чаю! чаю,

Что кончится мой ледяной поход.

Но ты мертва. Давно мертва!.. Скучаю.

139.

Я Вас люблю. Любовь, она берётся

Невесть почто, а Вы какой-то бог.

Я падал об землю. Но ох, земля дерётся,

Коль упадёшь, шасть в глаз, в адамов бок.

Оставил я валяние злодея

И шасть летать. Но ох, лета, лета.

Не позволяют мне. Я молодею.

Идёт весна. Та ль. О не та, не та.

Что некогда. Но некогда. Стенаю.

Стена я, говорит судьба. Но ба.

Я расставляю знаки препинанья

И преткновенья, гибели: слова

Моей любви. Убийственны романы.

С романом чай, с ромашкой чай, не то.

Но пуст карман: я вывернул карманы

Жилета и тужурки и пальто.

Вы всё ж такая. Каюсь: где, где, где

Слова найти: ти-ти, та-та, ту-ту.

Встаю на льду, вновь падаю на льде,

Конькам судьбы доверивши мечту.

140. О уголь брат графит и нет милей

[1]

Графит [и] уголь уголь и алмаз

Минералогия земного до схожденья

Начало уголь им[42] пылает глаз

Засим неяркое спокойствие виденья

С графитом схож печали углерод

В карандашей он вхож тщедушный род

Но где но где имущий зрак народ

Для элемента третьего смещенья

Зане я тем произвожу вращенье

Окаменелые растения горят

Упорно жря и не давая света

Но свежесрубленным поленьям боле рад

Оставлю я бытописанье это

26. XII.924

[2]

По лени следующий ли за ним графит

Не не бле бле к чёр. Это только [с] виду

Зато бессменно грифельные доски

Воспринимают мел на чёрный лёд на плотский

Уж не горя и не горя ещё

Алмаз во[43] тьме сияет горячо

Но тронуть как се не гавно всем ясно

Зане нескромные я прекращаю басни

Алмаз для глаз стеклянных всё ж опасней

26. XII.924

141. Вариант A

Как Фауст я спустившись в бывший мир

Нашел Елену той же не иною

И уж готов Троянскою войною

Смутить души эпистолярный мир

Стоят цари пред долгою стеною

По ветру вьётся эллинский мундир

Но в стане неподвижен командир

Но вот он встал: сражён Патрокл мною

Елена Ты пленившая Тезея

Покинь пергамент выйди из музея

И дружескую кровь останови

Но конь судьбы уже подкачен к двери

Я выхожу в богов упорно веря

И воинам сим предаюсь любви

142. Вариант C

Парис и Фауст; Менелас, Тезей

И все им современные цари

Тебя ль не знают, что ж, и днесь цари.

О разомкнись, пергамент и музей.

Я поступаю в армию. Смотри:

Вот! Троя вот! и сколько в ней друзей,

Погибнем мы от дружеских связей,

Но ты, повешенная, над землёй пари.

Геракл раз уж брал несчастный град,

Зачем мы новых возвели оград.

Миг гибели за десять лет сраженья.

Твои глаза за всю мою судьбу.

Ведь даже Гёте и Гомер в гробу,

Что жили лишь для твоего служенья.

Париж. 26.XII.924

143.

А.С.Г.

Александр строил города в пустыне,

Чтил чужие вина и богов.

Память, чай, его жива поныне.

Шёл и не снимал сапог: без сапогов.

Александр был провинциал тщедушный

С шеей толстой набок и белком навыкат.

Александр был чудак великодушный,

«Илиаду» под кирасой мыкал.

С Грецией и Персией покончив,

С Индиями разными впридачу,

Мужеловством увлекался очень,

Может быть от скуки, за удачей.

Вспыльчивый и непомерно добрый,

Друг врагу, он в друге зрел врага.

В снежных горах на морозе твёрдом

Нёс безумного солдата на руках.

Если не считать пороков неких,

Тела слабости, судьбы, её щедрот,

Есть похожие на бога человеки,

Тёзки неки. Славен этот род.

144. О вечной женственности

Без гнева как без гнева

Гингер

Александру Гингеру

Воительница приключений бывших

Указчица и госпожа затей

Наперсница опаснейших чертей

Избивших нас и духов нас любивших

[Нрзб.] дева самотник высот

Императрица ветровых явлений

Почином коей водка и песок

И облацы достойны умиленья

На кроткий рёв ныряешь ты к Земле

Преисполняя грешника весельем

И празднует успешно новоселье

Кто заточён у ворогов[44] в кремле

Бесшумна дева не чуждаясь жён

Безумна чрева и[ли] подогрева

Я падаю пятою нагружён

Я подаю ключ и кошель без гнева

15. I.1925

«О вечной женственности». Черновик

145.

Коль колокол колчан чан этот круглый чан

Вдруг друг ли отвечали сгоряча

Испуг ли лили олова на угли

Не отвечал смотрели… Трель свеча

Дрель ель ли ча, часто но не осторожно

Сторожку в помутневшем том ведре

Том целый шли пиша рукой нарочно

Кому не надо. (Если надо… вре.)

О были выли, били, мыли мало

То были бельевые времена

Хромаю. Мало ль сколько шли все на

В довольствии ни разу не хромаю

В начале коль но коль ты кол о кол

Ты колокол тебя робя качали

И били было в самошнем начале

Разбили мало ль этих мы стекол

Что звали с нами… Не до пустяков.

146.

Лесничий лестницы небесной Ты не без

Небес отличия. Несправедливый орден

Неисправимый но заправский ордер

Завеса Ты но всуе о Зевес

Один какой [с] счастливою рукой

Пристали козыри. Ах женщина пристала

Порукой быть рекою о рек кой

Пристало быть податливым металлом

Иду по лестнице Иакова двояко

Надземная машина не спешит

Вояка шасть на яка всадник яко

А пеший? Правда есть куда спешить

Вздыхает метко самотник, смекает

Блоха я съешь на сколько беготни

Козёл я зол я головой мотаю

О немочь немощь не иметь мошны

Мощны крестьяне хоть на них креста нет

Ощерится священник – Не щерись

А чуб до губ но от губы их станет

Оставит для нелепых фельдшериц

Для снисходительных и ловких падчериц

Поэты медицинский персонал

Немалые больницы под началом

То маянье клиента поначалу

Потом она же ах о потом она же

Мы клеили любови картонажи

1925

147.

Ан по небу летает корова

И собачки на крылышках лёгких.

Мы явились в половине второго

И вздохнули всей ёмкостью лёгких.

Ой, как велосипедисты, быстро

Под окном пробегают дни –

Лишь мы оба, что знаки регистра

Бдим случайности вовне одни.

Понижаясь и повышаясь,

Пальцы нот шевелятся достать нас: о крючья!

Ты, скрипичная, выше, рогатка кривая,

Ниже я, круглый басовый ключ.

Ноты разны, как ноты разны государств,

Но судьба утомилась сидеть за роялью.

Вот тетрадка захлопнулась: бац! без вреда.

В темноте мы заснули в ночи бореальной.

Электрической лампы полуночное солнце

Лишь скользит вдоль страницы, белёсой как снег.

Вижу сон: мы пюпитр покинули, сон!

Мы оделись как люди. Вот мы вышли. Нас нет.

Только пара шагов меж скрипичным и басовым,

Но линейка бежит в ресторан. Ан стена.

Что ж, как дачны соседи, поболтаем чрез изгородь, ба!

Недоступны и близки на ощупь, как истина.

148.

Музыканты – значит музе канты.

Адьютань – знай, тётушка, прощай.

Мавританцы – мавры, танцы, чай.

Револьвер же клевер вер, компран тю.

Сукин сын, равно кому попало.

Мужепёс, попало всем равно.

Пиздадуи к жопе прилипалы.

Всё равно, без ве же; все гавно.

Сильно пахнет свежее гавно,

Коль поверх обоссано оно.

Заведём же пердежи немалы,

Кутежи: дрожи, рояль, из жоп.

Мы пердели, ты в тоске внимала.

Бзднём же на прощанье хорошо.

Незаметно насерём в калошу.

Непонятно в ложу соберём.

На перило головы разложим.

Нежно, незаметно насерём.

Сукин сын, читало, не берёмся

Обучать срать ету злую лошадь.

Не хотишь, так тотчас же умрём.

1925

149.

Не тонущая жизнь, ау, ау.

А храбрая, хоть и весьма пустая,

Стоит, как балерина на балу,

И не танцует, гневом налитая.

Чу, занавес плывёт, как страшный флаг,

И чу, в суфлёрской будке хлопнул выстрел.

К нам режиссёр бежит, подняв кулак,

Но сон сквозь трап его хватает быстро.

В партере публика бесшумно умерла.

Уж тысяча карет везёт останки.

Удар: и мёртвый падает на санки

С ворот скелет двуглавого орла.

Стук: черепа катаются по ложам

И сыплется моноклей дождь сплошной.

Друзья клянутся мраком, вечной ложью;

Но в полночь им смеётся свет дневной.

И неизменно на подмостках в роще

В упорном сумасшествии своём

Кружится танцовщицы призрак тощий,

Один скелет, потом вдвоём, втроём.

Уж падает в кулисы лес картонный.

Сползают замки из папье-маше.

Из чердаков ползут в дыму драконы

И сто других уродливых вещей.

«Не тонущая жизнь, ау, ау…». Вариант

Стреляют пистолеты, хлещут шпаги,

И пушки деревянные стучат.

Актёров душат черти из бумаги.

Вся труппа, весь театр разгромлен смят.

И в бутафорском хаосе над нами,

Что из-под кресел в ужасе глядим,

Шагает мёртвый сторож с орденами,

Из трубки выпуская чёрный дым.

150.

Александру Гингеру

Скучаю я и мало ли что чаю.

Смотрю на горы, горы примечаю.

Как стражник пограничный, я живу.

Разбойники мне снятся наяву.

Светлеют пограничные леса,

Оно к весне – а к вечеру темнеют,

И чёрные деревьев волоса

Расчёсывает ветер, рвать не смеет.

Бежит медведь: я вижу из окна.

Идёт контрабандист: я примечаю.

Постреливаю я по ним, скучая.

Одним что меньше? Пропасть их одна!

Они несут с усилием кули.

Медведи ищут сладкие ульи.

Влачат свои табаки как надежды.

Пред мёдом, что пред модой, щурят вежды.

Так чрез границу, под моим окном

Товары никотинные клубятся.

А им навстречу храбрые ребятца

Несут молитвы, вздохи прут равно.

И я нескучной отдаваясь лени,

Торговли незаконной сей не враг,

Промеж страной гористою добра

И зла страной, гористою не мене.

1925

151. Война и мир

П.Х.

Чему обязан я; пред Вами я.

Ваш дивный гнев мя да ударит, древо.

Вы чист́ы, как Скандинавия.

Хоть девушка, не Евушка, но Ева.

Я вам покаюсь, ах, я вам пока.

Нас не разл́учит пароход колесный.

Ил́и шлагбаума длинная рука

Не схватит нас; подхватит бесполезно.

Чист́ы вы, как столовое вино,

Как кость слоновая, тверд́ы и неподдельны.

Легќи, как сновидение одно.

Блистательны: так полюс блещет цельный.

Страд́аю, д́а я, снежной слепотой,

Трахомой нежной, хоть мы и знакомы.

Возьмите жизни неразменный золотой,

Фальшивый золотой, щит невесомый.

Хоть не пристал жене любви булат.

И мужу сечи счастия халат.

152.

[Л. Проценко]

Как в зеркало при воротах казармы,

Где исходящий смотрится солдат,

Свои мы в Боге обозрели бармы

И повернули медленно назад.

Добротолюбье – полевой устав

Известен нам. Но в караульной службе

Стояли мы, и ан легли, устав.

Нас выдало врагам безумье дружбы.

Проходим мы, парад проходит пленных,

Подошвою бия о твёрдый снег.

По широтам и долготам Вселенной

Мы маршируем; может быть, во сне.

Но вот стучат орудия вдали,

Трясутся санитарные повозки,

И на дороге, как на мягком воске,

Видны таинственные колеи.

Вздыхает дождь, как ломовая лошадь.

На небесах блестят её бока.

Чьи это слёзы? Мы идём в калошах.

Прощай запас, уходим мы. Пока.

Идут нам вслед не в ногу облака.

Так хорошо! Уже не будет плоше.

153. Подражание Жуковскому

Обнажённая дева приходит и тонет.

Невозможное древо вздыхает в хитоне.

Он сошёл в голубую долину стакана,

Громыхающий поезд, под ледник, и канул.

Синий мир водяной неопасно ползёт,

Тихий вол ледяной удила не грызёт.

Безвозмездно летает опаснейший сон,

Удивлён, фиолетов и сладостен он.

Подходи, подходи, неестественный враг,

Безвозвратный и сонный товарищ мой, Рак.

Раздавайся далёкий, но явственный шум,

Под который, нежнейший медведь, я пляшу.

Отступает поспешно большая стена

И, подобно змее, уползает она.

Но сей мир всё ж как палец в огромном кольце

Иль как круглая шляпа на подлеце.

Иль как дева, что медленно входит и тонет –

Там, где дерево громко вздыхает в хитоне.

154.

…le dragon qui venait effroyable

Goulument dévorer la pucelle agréable.

Vauquelin de la Fresnaye

Анюта царевна и дева

Вкушает от страшного древа

Герой не медли ни минуты

Вон борется с древом Анюта

Но чу преисполнитесь гневом

Анюта вздыхает под древом

Анюта прозрачна Анюта

На нас не возложишь вину ты

За шумную гибель от гнева

За мокрую радость под древом

И тихие стоны и толки

Восходят на книжные полки

Как синее пламя над ботом

И знамя над местом работы

Письмо Поплавского к И. Зданевичу. Середина 1920-х

155.

О.К.

Очищается счастье от всякой надежды.

Черепичными крыльями машет наш дом

И по-птичьему ходит. Удивляйтесь, невежды,

Приходите к нам в гости, когда мы уйдём.

На высоком балконе, над прошлым и будущим,

Мы сидим без жилетов и молча жуём.

Возникает меж звёзд пассажирское чудище,

Подле тает. И мы улетаем вдвоём.

Воздух свистнул. Молчит безвоздушный прогон.

Вот земля провалилась в чернильную лузу,

Застегните, механик, воздушную блузу.

Вот Венера, и мы покидаем вагон.

Бестолков этот мир четырёх величин.

Мы идём, мы ползём, мы взлетаем, мы дремлем;

Мы встречаем скучающих дам и мужчин,

Мы живём и хотим возвратиться на землю.

Но таинственный мир, как вода из-под крана,

Нас толкает и ан исчезает сквозь пальцы.

Я бросаюсь к тебе, но шикарное зальце

Освещается, и я перед белым экраном.

Перед синей водою, где круглые рыбы,

Перед воздухом; вертится воздух, как шар,

И над нами, как тёмные айсбергов глыбы,

Ходят духи. Там будет и ваша душа.

Опускаются с неба большие леса.

И со свистом растут исполинские травы.

Водопадом ужасным катится роса.

И кузнечик грохочет, как поезд. Вы правы.

Нам пора. Мы вздыхаем, страшимся и машем.

Мы кружимся как стрелка, как белка в часах.

Мы идём в ресторан, где стоит на часах

Злой лакей, недовольный одеждою нашей.

И как светлую и прекрасную розу

Мы закуриваем папиросу.

156. Сентиментальная демонология

Снижался день, он бесконечно чах.

И перст дождя вертел прозрачный глобус.

Бог звал меня, но я не отвечал.

Стеснялись мы и проклинали робость.

Раскланялись. Расстались. А раз так,

Я в клуб иду: чертей ищи, где карты.

Нашёл, знакомлюсь чопорно, простак,

А он в ответ: Я знаю Вас от парты.

Вы помните, когда в холодный день

Ходили Вы за городом на лыжах,

Рассказывал такую дребедень

Я, гувернёр курчавый из Парижа.

Когда ж в трамвай садились Вы во сне,

Прижав к груди тетрадь без промокашки,

Кондуктор, я не требовал билет,

Злорадствуя под синею фуражкой.

Когда же в парке, с девою один,

Молчали Вы и медленно краснели,

Садился рядом щуплый господин

В застёгнутой чиновничьей шинели.

Иль в мёртвый час, когда ни пьян, ни трезв

Сквозь холод утра едет полуночник,

К Вам с грохотом летел наперерез

С невозмутимым ездоком извозчик.

Иль в бесконечной улице, где стук

Шагов барахтался на вилке лунной,

Я шёл навстречу тихо, как в лесу,

И рядом шёл и шёл кругом бесшумно.

И в миг, когда катящийся вагон

Вдруг ускорял перед лицом движенье,

С любимой рядом сквозь стекло окон

Лицо без всякого глядело выраженья.

Лицом к лицу и вновь к лицу лицом,

До самой смерти и до смерти самой,

Подлец встречается повсюду с подлецом

В халат одетым или даже дамой.

Пока на грудь, и холодно и душно,

Не ляжет смерть, как женщина в пальто,

И не раздавит розовым авто

Шофёр-архангел гада равнодушно.

157. Восьмая сфера

Сергею Ромову

Ещё валился беззащитный дождь,

Как падает убитый из окна.

Со мной шла радость, вод воздушных дочь;

Меня пыталась обогнать она.

Мы пересекли город, площадь, мост.

И вот вдали стеклянный дом несчастья.

Её ловлю я за пушистый хвост

И говорю: давайте, друг, прощаться.

Слезой блестел её багровый зрак,

И длинные клыки стучат от горя.

Своей клешнёй грозит она во мрак,

Но враг не хочет с дураками спорить.

Я подхожу к хрустальному подъезду.

Мне открывает ангел с галуном.

Даёт отчёт с дня моего отъезда.

Поспешно слуги прибирают дом.

Встряхают эльфы в воздухе гардины,

Толкутся саламандры у печей.

В прозрачной ванной плещутся ундины,

И гномы в погреб лезут без ключей.

А вот и вечер: приезжают гости;

У всех мужчин под фалдами хвосты.

Как мягко блещут черепа и кости,

У женщин рыбьей чешуи пласты.

Кошачьи, птичьи пожимаю лапы,

На нежный отвечаю писк и рёв.

Со мной беседует продолговатый гроб

И виселица с ртом открытым трапа.

Любезничают в смокингах кинжалы.

Танцуют яды, к женщине склоняясь.

Болезни странствуют из залы в залу,

А вот и алкоголь – светлейший князь.

Он старый друг и завсегдатай дома.

Жена-душа быть может с ним близка.

Вот кокаин: зрачки – два пузырька.

Весь ад в гостиной у меня, как дома.

Что ж, подавайте музыкантам знак,

Пусть кубистические запоют гитары,

И саксофон, как хобот у слона,

За галстук схватит молодых и старых.

Пусть барабан трещит, как телефон:

Подходит каждый, слышит смерти пищик.

Но медленно спускается плафон,

И глухо стены движутся жилища.

Всё уже зал, всё гуще смех и смрад,

Похожи двери на глазные щели,

Зажатый в них кричит какой-то франт,

Как девушка под чёртом на постели.

Стеклянный дом, раздавленный клешнёй

Небесной радости, чернильной брызжет кровью.

Трещит стекло в безмолвии ночном

И в землю опускается, как брови.

И красный зрак пылает дочки вод.

Как месяц полный над железнодорожной катастрофой.

И я держась, держась от смеха за живот,

Ей на ухо нашёптываю строфы.

(Ведь слышал я, как он свистал во мгле,

Ужасный хвост, я хвать его и замер.

Лечу! Чу, лёд грохочет на земле,

Земля проваливается на экзамене.)

Ах радость, на тебе я, как блоха

Иль как на шаре человек. Ха-ха!

Так кружатся воры вдоль камер. Во!

Или солдатик, поражённый замертво.

158.

На ярком солнце зажигаю спичку

Гонясь за поездом нахлёстываю бричку

На свежем воздухе дурной табак курю

Жестокий ум растерянно люблю

Подписываюсь левою ногою

Сморкаюсь через правое плечо

Вожу с собою истину нагою

Притрагиваюсь там где горячо

И так живу кого не проклиная

В кого не веря ни во что подчас

И часто кажется что не моя иная

Идёт фигура с дыней на плечах

И вот приходит в незнакомый дом

И ласково с чужими так толкует

И вот плывёт в канаве кверху дном

Иль на карнизе узком вот воркует

Всем говорит совсем наоборот

Но удивления не в силах обороть

Торжественно выходит из ворот

Выводится подчас за шиворот

И целый день таскается с стихами

Как грязный грешник с мелкими грехами

159.

Садится дева на весы

Свой задний вес узнать желая

И сходит человек в часы

Из вечности то есть из рая

1925

160.

О неврастения зелёная змея

Что на углу виётся в мокром дыме

Тобою в лоб укушена фантазия

Она мертва хотя и невредима

Зелёные зелёные дома

Где белый воздух молоку подобный

И коридор ползучий как роман

Зал без дверей для танцев неудобный

Рисунок Поплавского. Середина 1920-х

161.

Я утром встал была ещё весна

Желтело небо белое синело

И дым стоял недвижно как сосна

Над улицей что ласково блестела

И мне казалось ждут меня в бюро

Где жёлтые на солнышке столы

И где мальчишка городской урод

Разносит чай или метёт полы

Я думал: воскресенье на носу

Как сладко встать в двенадцатом часу

А вечером идти в кинематограф

Светилось сердце как больной фотограф

Я вспомнил вдруг читателей друзей

Что ждут с дубьём мою литературу

Едва споткнись попробуй ротозей

И зрителей что сколько не глазей

Остались тем же дураком и дурой

Так стал я вдруг врагом литературы

1925

162.

Когда бежит автомобиль в лесу

Я чувствую усталость и разлуку

Я трезв любови ни в одном глазу

За что терплю подложечную муку

Увяз как алкоголик на траве

Мне чужд её неутомимый запах

Не умилюсь под дружественной лапой

Медведя солнца на моей главе

Ползёт червяк неутолимой жажды

Съедает жизнь как тихий солитёр

Летит во тьме за жён чертою каждой

Шасть обвивается вокруг остёр

О бездна эротическое пьянство

Сколь неприличные стаканы горячи

О юноши мне мило ваше чванство

Люблю коль хвастаются усачи

Смотри я оставляю дом богатый

Для этого земного кабака

Я пью вино [не] думая о плате

Из рюмки уст с улыбкой моряка

Но вот я рад в горячке белой сладкой

Увидеть как Вселенную обвил

Сжимая кольца судорогой сладкой

Хвост закусил зелёный змей любви

163.

Вода вздыхала и клубилась тихо.

Вода летала надо мной во мгле.

И ветер бёг по плоскогорью лихо,

Как белый шар на травяном столе.

А в синем море, где ныряют птицы,

Где я плыву, утопленник готов,

Купался долго вечер краснолицый

Средь водорослей городских садов.

Переливались раковины крыши,

Сгибался поезд, как морской червяк,

А выше, то есть дальше, ближе, ниже,

Как рыба, рыскал дирижабль-чудак.

Светились чуть медузы облаков,

Оспариваемые торопливой смертью.

Я важно шёл походкой моряков

К другому борту корабля над твердью.

И было всё на малой глубине,

Куда ещё доходит яркий свет.

Вот тонем мы, вот мы стоим на дне.

Нам медный граммофон поёт привет.

На глубине летающего моря

Утопленники встретились друзья.

И медленно струясь по плоскогорью,

Уж новых мертвецов несёт заря.

Вода клубится и вздыхает тихо

Как важная суриозная мечта.

И ветра шар несётся полем лихо,

Чтоб в лузу пасть, как письма на почтамт.

164.

Это было в тот вечер, в тот вечер.

Дома закипали, как чайники.

Из окон рвалось клокотанье любви.

И «Любовь не картошка»,

И «Твои обнажённые плечи»

Кружились в паническом вальсе,

Летали и пели, как львы.

Но вот грохнул подъезд и залаял звонок.

Весна подымалась по лестнице молча.

И каждый вдруг вспомнил, что он одинок.

Кричал: одинок! задыхаясь от жёлчи.

И в пении ночи, и в рёве утра,

В глухом клокотании вечера в парке,

Вставали умершие годы с одра

И одр несли, как почтовые марки.

Качалась, как море, асфальта река,

Взлетали и падали лодки моторов,

Акулы трамваев, завидев врага,

Пускали фонтаны в ноздрю коридоров.

И было не страшно, поднявшись на гребень,

Нестись без оглядки на волнах толпы

И чувствовать гибель в малиновом небе

И сладкую слабость и слабости пыл.

В тот вечер, в тот вечер, описанный в книгах,

Нам было не страшно галдеть на ветру.

Строенья склонялись и, полные криков,

Валились, как свежеподкошенный труп,

И полные счастья, хотя без науки.

Бил крыльями воздух в молочном окне

Туда, где, простёрши бессмертные руки,

Кружилась весна, как танцор на огне.

165.

Фонарь прохожему мигнул

Как закадычный друг

Но слишком яркий луч лягнул

В лицо ударив вдруг

Упал прохожий как солдат

Стрела луча в груди

Её не вытащить назад

Он мёртв хоть невредим

Так прикоснулась Ты перстом

Слегка ко лбу зимы

И пал стоящий над постом

Солдат, слуга Фомы

Ты невидимо подошла

Как серый снег сухой

И виселицы обняла

Пеньковою рукой

1925

166.

От счетоводства пятен много

Пятнист безмерно счетовод

Душа же вьётся как минога

Несётся как водопровод

Она знакома ли тебе

Как это домино как шашки

Как пианино на столбе

Иль синяя карета в чашке

Она играет на ковре

В садах как на клавиатуре

Она гуляет на горе

Не расположена к халтуре

Иль в слишком синей синеве

Она вздыхает издыхает

Проспясь идёт на голове

И с лестницы друзей порхает

Так жизнь её слегка трудна

Слегка прекрасна и довольно

Смотри она идёт одна

По крыше как слепец ей больно

Как вертел нож-громоотвод

Её пронзил она кружится

Указывая: север вот,

Восток, а вот и юг разжиться

Бесшумно рукавами бьёт

Живой геликоптер-пропеллер

Качнулся дом слегка и вот

Понёсся к моему веселью

Гляжу на землю из окна

Она зелёная танцует

А вдалеке уже видна

Вода где пароход гарцует

И осязаю облака

Они мокры и непрозрачны

Как чай где мало молока

Как сон иль человек невзрачный

Но вдруг хрустальный звон и треск

Пропеллер лопнул как попало

В него летя наперерез

Земная стрекоза попала

Но не желаючи глазеть

На первой простыне газет

Свою наружность пред машиной

Я умираю как мужчина

Я удираю о бебе

Да я не понимаю в шашках

Как пианино на столбе

Как синяя карета в чашке.

167.

На карликовом острове зимы

Висят комические ананасы

Но наши спины как доска прямы

Мы наклоняться не хотим при Вас

Так лицемерие к величию ведёт

Собака зрячая слепого человека

И под водою паровоз прядёт

Как под своим любовником Ревекка

Цвети небородатая весна

Не чёрное от напряженья счастье

Нас пробудит от солнца как от сна

А только осень с золотою пастью

Прокуренные зубы сентября

И золотые октября коронки

Прокушивают меня

Сквозь кожи слой слоновый или тонкий

И медленно в отверстие шагнёт

Вода слегка замешанная красным

Покуда с красноречием напрасным

Арбитр над нами возглашает счёт

И мы лежим довольные боксёры

На досках как на снеге на пуху

И слышим через сон как чепуху

Противнику аплодисменты с хоров

168.

Зима и тишина глядели

Как две сестры через забор

Где птицы в полутьме галдели

Холодный[45] покидая двор

А в доме Ольга и Татьяна

Писали при свечах письмо

Пока над жёлтым фортепьяно

Летала пепельная моль

1925

169.

Играли облака бравурно

Им хлопал воздух раз два три

В лучах сиреневых зари

Мне было холодно и дурно

Касалась снега мокрая нога

Спускался с неба зимний вечер падкий

Душа как дева хладная строга

Не шевелила вовсе юбкой гладкой

Украдкой дни летели без оглядки

Святая жизнь топорщилась моя

Как воротник что натирает шею

Я часто думал вот та самая

От коей умирают и лысеют

Слегка течёт и вся во власти сил

И всё ещё гордится хоть и нечем

Как толстое пальто что я носил

Невероятно поднимая плечи

1924 [1925]

170.

Кто думает о славе и участье

Кто думает о вере и любви

Тот знает что единое причастье

Причастие которое в крови

В крови солдат что охают белея

Ругаются немея в добрый час

В крови что ланью разлита в аллее

Что красит лошадиные плеча

Но и в крови лечебницы родильной

Хоть лично мне противна есть она

В крови что с туши каплет в холодильник

В крови во сне упавшего слона

И в той крови что тёплая точится

Прозрачною невзрачною струёй

Из тех кто не хотят от ран лечиться

Не выпишут охально остриё

Но кто послушны сильно добродушны

Великодушны равнодушны тож

Но не бездушны или малодушны

Тех кто [прощает][46] дружескую ложь

Но где они как имя рёк не знаю

Как прозвище по-разному никак

Но каждый скажет я припоминаю

Какой-то шелест отдалённый шаг

171.

Как всё разошлось, как всё минуло.

Что мешало, зачем мешать.

Ты нагнулась и камешек кинула:

Не боюсь, мол, словес мышат.

Властно мокрое небо шумело,

Бились ветви в холодном поту.

Твёрдый нос твой из белого мела

В чёрном воздухе провёл черту.

Час итога, как жёсткая тога,

День покрыл. Совершенно темно.

Вышел поезд на горку из лога.

Пассажирка взглянула в окно.

И в гудении пара и жара,

В хлёстком лязге колёс-ножей

Хрустнул вечер в зубах как гитара,

Разбудив постовых сторожей.

Семафор, замахнувшийся шашкой,

За железным упал соловьём,

Мы надели неловко фуражки,

Мы вернулись на дачу живьём.

1925

172.

Вячеславу Иванову

Идёт Твой день на мягких лапах,

Но я не ведаю, смеюсь,

Как тихий звук, как странный запах,

Вокруг меня витает жуть.

О Мстительница, долго, долго

Ты ждёшь наивно и молчишь.

Так спит в снегу капкан для волка

И тихо вьётся сеть для рыб.

Поёт зима, как соловей,

Как канарейка свищет вьюга.

Луна восходит; а правей

Медведица подходит с юга.

И сытый мир, счастливый, Твой,

Не знает, что уже натянут

Прозрачный лук над головой,

Где волосы ещё не вянут.

Иль, может быть, через эфир,

Как песня быстрая о смерти,

Уже стрела кривую чертит

По кругу, где стоит цифирь.

Париж – август 1925

173.

Сияет осень и невероятно

Невероятно тонет день в тиши

Счастливый дом наполнился бесплатно

Водою золотой моей души

Сереют строчки точно краткой мухи

Танцующие ножки набекрень

Душа едва опомнившись от муки

Бестрепетно вздыхает тёплый день

Не удержать печаль в её паденье

Эшеров синий и ползучий дом

Пронзителен восторг осенних бдений

Пронзителен присест в совсем простом

1925

174.

А. Присмановой

Небось любовь не делает. Что делать!

Необходимо для большой ходьбы.

Любить вольно; но о! любовь не дело.

В жизни с ней поганые грибы.

Случайно нас случили в кузовке.

Автомобиль скакнул, дрожа, дрожа всем телом.

И прочь побёг, как будто налегке,

А мы внутри своим занялись делом.

Смотрела Ты направо; я туда ж.

Смотрел направо я; и Ты за мною.

Медведь ковра к нам полз, вошедши в раж.

Я за руку его, Ты за руку рукою.

Но мы потом расстались навсегда,

Условившись встречаться ежедневно.

Грибы поганые, нас выбросили гневно.

Обратно в жизнь, не сделавши вреда.

1925

175. Домик в бутылке

Вам, милая, почто существовать.

Ан донной быть, сей промысел в упадке.

Кумиры безработны, мало ль вас,

Я вижу вас в трактире срок не краткий.

Вон жрёт Исус орешки земляные,

Пьёт пиво Магомет, нельзя вино.

И в шашки режутся святители иные,

Что, лампы как, блестят под ногтем их.

Ан молния на вешалке висит,

И бог рычит из телефонной будки.

А у дверей соседней с ней закутки

Большая лира, прислонясь, стоит.

И вы сидите, красоты исчадье,

Сквозь дым слегка блестит ваш чёрный глаз.

Счастливая, о хилая оркадия,

Где кофе пьют некрепкое средь нас.

Се духи, мухи со горы Парнас.

Желанны и смешны как ананас.

176. Восхождение на Монблан

Виноторговля ты источник вин

Вина моя вино твоё невинно

В лазурном ты цилиндре господин

Явись явись тебя совсем не видно

Бутылки кегли, частоколом кон

Земля в него катится головою

Мы врозь летим по небу далеко

Всяк очарован быть своей кривою

«Восхождение на Монблан»

«Музе лиловые ноги Бодлер оборачивал ватой…»

177.

За углом в пустынном мюзик-холле

На копеечку поставили revue

Ангелы прогуливались в холле

Пропивали молодость свою

Кто-то в сердце барабан ударил

И повисло небо на смычке

На колени пал в променуаре

Сутенёр в лиловом сюртуке

Соловьи в оркестре рокотали

Снег огней танцовщиц засыпал

Чьи-то совы в облаках кричали

Кто-то чёрный в креслах засыпал

Арлекины хлопали в ладоши

Вызывали дьявола на бис

Водолаз слепой одев калоши

Утонул смеясь на дне кулис

178.

Ночь прошла походкою самоубийцы

Странным утром продолжали суки

Тасовать закругленные карты

За спиной сидящих синевели

Окна неприятной вышины

Выигравший думал о уходе

Проигравший метил отыграться

Просыпались нехотя соседи

Зажигали шелестящий газ

Утром утром проигрыш стихает

Утром утром ссорятся соседи

Выигравшим стыдно и беспечно

Пусто на душе у остальных

Ночь дневная призывая властно

Разлучает храбрых и трусливых

Тех кто рвут оспоренные деньги

Тех кто прячут их дрожа в жилет

179. Омелия первая

Александру Гингеру

Как трудно быть поэтом в этом мире

Где всё поэзия и места нет стихам

Оркестра сладкий рёв стотрубый гам

Пробить ли треньканьем усатой лиры

Смотри в лесу гуляет Аполлон

Раскланиваясь с дамами во фраке

И бог Зефир несёт одеколон

Распространяет поцелуй во мраке

Венера в Институте красоты

Прикладывает пояс к толстым девам

А Марс в приёмной страшной высоты

Жуёт сигару над звонком и делом

Меркурий нынче ко всему пригож

Он строит чает и не отвечает

И только бог Амур стрелу как нож

По-прежнему в прохожего вонзает

Так воздадим же чудаку хвалу

Последнему не на стезе порядка

Но ах пробив навозную халву

Сердца цветут как огурцы на грядках

3 января 1926

180. Омелия 2

Они идут погружаясь от первой к четвёртой

А потом подымаясь. Но начинаются на смехе

(жалкой чесотке) и через супра сурло опять приходят к радости

181.

В Америку ехали воробьи

На розовом дирижабле

Их встречал там Чарли Чаплин

Мери Пикфорд клялась в любви

И другие киноактёры

(Шура Гингер я впал в твой тон)

Заводили свои моторы

Надевали свои пальто

Рисунки Поплавского. 1926

182.

Я жалею но ты не жалеешь

Я коснею но ты весела

Над рекою бесстыдно алеешь

Как испорченный гиппопотам

Хороши островов помидоры

В них белёсый законченный сок

А на окнах шикарные шторы

И монокль с твоё колесо

Потому что лиловую реку

Запрудил белозадый карась

И строптивые человеку

Рыбы многие все зараз

Шить и жить и лечить как портной

Лечит жёсткие велосипеды

Обходиться совсем без коров

Погружаться в бесплатный смех

Едак будешь достоин розетки

И лилового крокодила

Наберёшься всяких кастрюлек

И откроешь свой магазин

Там ты будешь как в скетингринге

Где катаются звёзды экрана

Где летают лихие конфеты

И танцует холёный джаз-банд

Потому что тебя не жалеют

И она улыбается ночи

На платформе в таинственной форме

За шлагбаумом с улыбкой вола

183.

Опалово луненье белых рук

Открылось над заумным магазином.

Взлетает лук, взметая архалук;

Летит навстречу поезду дрезина:

Урлы́ као́ ао́ла хаола́.

Юлоуба́ бао́ра барбаза́жна.

Хрюну́ крюну́, лалту́ра футура́;

Невя́зна о мото́ге голова́сна.

Ханоемру́ка, бху́дра пу́фа (гну́);

Глоумео́ли хулема́ сине́ла,

Вагонпарто́шка па́рта тьма́ гусу́,

О ваконе́та вагаоне́лла пе́лла…

Безру́куа как худа́ва и корда́,

Ваонеспо́ри ринальде́с вали́ни.

О счастье синепорое не спо́рь.

Не отлетает бовса от землини,

Тулесо непрестанно как вапор.

184. Космогония

Вначале нерасположенное превратилось в противоположность

Тогда произошла точка-потенция сферы и возможность

построения перпендикуляров.

Бог проснулся с левой ноги и в полнейшей амнезии и злым со сна

И [повернувшись] набок он вывел свою хрустальную кровать из равновесия и она перевернулась на своей оси бесконечно

Он до сих пор раздумывает о том как прекратить это вращение

185. Идеальное меню

Сны по Американский закуска

Суп из полярной воды с клёцками айсбергов

Рак сердца и краб-отшельник под соусом разнообразия

Варёная женщина naturel

Апрельские рыбы в зодиакальном свете

Мороженое смерти

186. Pas d’ours

Ясное утро

На аэродроме побит рекорд высоты

Полярная экспедиция растрогана и отправляется

Ещё вчера дождь танцевал танец живота

Под бесплатный симфонический оркестр меланхолии

Сегодня же в воздухе распустилась Сольвейг

И барометр сидит на потолке

Белые медведи покидают свои каменные ямы

И разваливаются на террасах кафе в неизносимых дохах

Рядом сидят румяные сторожа и заряжают ружья

Выстрелы умиление

Вечером на Rio del Oro торжественное погребение медведя

Мэр города он же владелец бюро в похоронной процессии

говорит речь

Утирая глаза красным раком

Публика утомлённая восторгом

Идёт кататься на подъёмных машинах

И умирает

Полярная экспедиция возвращается с того света

Ника[ко]го приёма. Тогда капитан дальнего плавания

Прикладывает к глазам весло и тихо брюзжит

Потом они возвращаются обратно

Навсегда.

187.

В 12 часов потухла люстра

На потолке залы с треском открылось окошко

Которое озарилось малиновым светом

И со скрежетом развёртывая свою цепь

Из отверстия

Стал опускаться скелет

Гости стали свистать недовольные дивертисментом

Гастролёр пропал

А когда зажгли свет оказалось

Что все скелеты покинули своих хозяев и влезли

на искусственные пальмы

Отвалившиеся гости

Бесформенно лежали в невозможности ни выйти

Ни продолжать танцевать

Тщетно хозяин умирая от смеха

Просил забастовщиков возобновить работу

[Но не] нашлось ни одного штрейкбрехера

Этого следовало ожидать

Этим случаем был дан толчок профессиональному движению

Вскоре образовался профессиональный союз

Скелет танцует на проволоке

Он приседает

И вертится на одной ноге

Почему мне его не жаль

Никто этого не знает

Никто этого ещё не знает

Страх заползает в мою душу

А если бы они узнали

Они начали бы беззвучно улыбаться

Они начали бы часто ссориться

Наконец они убили бы меня на бульваре

Свинцовыми пучками стишков

Потому что

Если спросить у скелета чей он

Он ответит

Вон того курносого человека в шикарной шляпе

Который молчит

Париж 1926

188.

Черепаха уходит под череп

Как Раскольников в свой раскол

Плач сыновий и рёв дочерий

Высыпаются с треском на стол

Но довольно этого срама

Заведите ротор мотор

Мир трещи как оконная рама

Разрывайся как ватный платок

189.

Стеклянные высокие глаза

Катаются над городом на горке

А слёз летает целая гроза

Танцующая на крыше морга

190.

Несчастие ты синее ползёшь

Здороваюсь с бедой запанибрата

Так улыбаясь добрые солдаты

Глядели на блуждающую вошь

191.

Я зарекался в жёлтом переулке

Навеки помнить о халве в гробу

Я там играл на небольшой свистульке

Разбрасывая им мою судьбу

Оделены необходимым счастьем

Мы в обморок упали от участья

И вежливо воскресли с Вами Вы

Беззлобны как оттаявшие льды

192.

Лунная любовь иной закон

Совершенно новый мир где много снега

Круглые вершины у окон

Каждый житель гробовщик иль лекарь

«Лунная любовь иной закон…». Черновик

Рисунки Поплавского. Середина 1920-х

193.

Автоматический рояль души

Всегда готов разлиться звуком жёстким

Сановная компания пляши!

В подземном склепе осыпай извёстку

1926–1929

194.

Акробат одиноко взобрался на вышку

Озирает толпу, что жуёт и молчит

Но оркестр умолк барабан закатился

Сладострастные дамы прижались к мужьям

А внизу хохотал размалёванный клоун

На спине расточая луну богачей

Он доподлинно знал о присутствии Бога

Профессиональный секрет циркачей

195.

Луна часов усами повела

Цифирью осклабилась безобразно

Лежит душа с улыбкою вола

Во сне во сне возвышенно и праздно

196.

По головам железная дорога

Бежит как незабудка-недотрога

1926

197.

Как чёрный цвет как красота руки

Как тихое поскрёбыванье страха

Твои слова мне были велики

Я растерял[47] их молодой неряха

Не подымайте их они лежат

На грязном снеге на воде страницы

Слегка дрожат на лезвии ножа

В кинематографе сидят чтоб веселиться

А здесь внизу столпотворенье зол

Дерев столбы и перекрёсток водный

Где ядовитый п́орхает озон

Опасный дух, пух задний и животный

Горбясь в дожде в паноптикум иду

И засыпаю там в углу как дома

Как автомат гадающий судьбу

Средь пыльных ламп с неторопливым звоном

1926

198.

Ты говорила гибель мне грозит

Зелёная рука в зелёном небе

Но вот она на небе егозит

Спит в варварском своём великолепье

Я сам хотел я сам её пустил

Так впрыскивает морфий храбрый клоун

Когда меня по воздуху без сил

Он бесконечным равнодушьем полон

Так в нищенском своём великолепье

Поэзия цветёт как мокрый куст

Коричневого галстука нелепей

Прекрасней улыбающихся уст

199.

Мой бедный друг, живи на четверть жизни.

Достаточно и четверти надежд,

За преступленье четверть укоризны

И четверть страха пред закрытьем вежд.

Я так хочу, я произвольно счастлив,

Я произвольный чёрный свет во мгле,

Отказываюсь от всякого участья,

Отказываюсь жить на сей земле.

«Мой бедный друг, живи на четверть жизни…». Вёрстка с правкой Н.Д. Татищева

200.

Примите братья чемодан души

Ведь я вернулся с этого курорта

Звенят в кармане [жалких] слов гроши

Иду в кафе бегу как мних от чёрта

Заслуженная горечь прошлых лет

Вспорхнула ты, меня оставив долу

И стало мне так странно на земле

Как бы быку что сел слегка в гондолу

Лоснится радость – новая квартира

В водопроводе розовый настой

А старого слугу с лицом сатира

Сменил прекрасный[48] юноша простой

Схожу во двор, там граммофон воркует

В саду растут деревья из халвы

Из окон дев десятки интригуют

И в воздухе хвалебный шум молвы

Я чувствую толстеет тихо сердце

Щека блестит как пряник ото сна

Рука висит безжизненно отверста

Ползёт улыбка – червь по лону дна

201.

[Виктору Мамченко]

Хохотали люди у колонны,

Где луна стояла в позе странной.

Вечер остро пах одеколоном,

Танцовщицами и рестораном.

Осень пала посредине лета.

На кленах листы оранжевели.

И возили на возках скелеты

Оранжады и оранжереи.

И в прекрасной нисходящей гамме

Жар храпел на мостовой на брюхе,

Наблюдал за женскими ногами,

Мазал пылью франтовские брюки.

Злились люди и, не загорая,

Отдавались медленно удушью.

К вечеру пришла жара вторая,

Третью к ночи ожидали души.

Но жеманный сумрак лиловатый

Отомкнул умы, разнял уста,

Засвистал юнец щеголеватый,

Дева без рогов и без хвоста.

И в лиловой а́уре ауре,

Навсегда прелестна и ужасна,

Вышла в небо Л́аура Лаура

И за ней Петрарка с носом красным.

Красные тромбоны и литавры

Возносили крабы и тритоны,

И июль, как Фауст на кентавре,

Расточал лунение на троне.

Но внезапное смятенье духов:

Падает Лаура на колена;

Глянь! какая странная старуха

Над вокзалом возникает глухо.

Королева ужасов Елена.

А за ней намазанные кровью,

С копьями, торчащими из тел,

Тянутся убитые любовью

К той, чей голос непрестанно пел

На мотив погибели и рая…

Колыхался туч чернильный вал,

И с последней фразою, играя,

Гром упал на чёрный арсенал.

И в мгновенном пламени летящем,

Как на раковине розовой, она

Показалась нам спокойно спящей

Пеною на золотых волнах.

202. Любовь к испанцам

Испанцы это вроде марокканцев

Прекраснейшие люди на планете

Они давно носили брюки клёшем

Трень тренькали на саблях в добрый час

На красном солнце пели и лениво

Лениво умирали в тот же вечер

(Пилили горло бритвою шикарной

Ещё пилок и голос ик да ик)

Прекрасно молчаливо и хвастливо

Не зная о законе Альвогадро

Вытягивали в струнку нос залива

Чтобы на нём стоял футбольный мяч

Затягивали бесполезный матч.

«Любовь к испанцам»

203.

Я равнодушно вышел и ушёл.

Мне было безразлично, я был новый.

Луна во сне садилась на горшок,

Не разнимая свой башлык слоновый.

Разнообразный мир безумно пел,

И было что-то в голосе, в надрыве,

Чего чудак расслышать не успел,

Определить не захотел, счастливый.

На чёрном льду родился красный ландыш,

А кучеру казалось: это кровь.

Он уверял, он пел не без таланта,

Показывая языка морковь.

С прекрасной рожи шествовали сны.

Они кривлялись, пели соловьями,

Смеялись над угрозами весны,

Ругались непонятными словами.

О уезжайте, о зачем мозолить

Осмысленные глазки северян.

Шикарным блеском золотой франзоли

Зачем входить голодным в ресторан[49].

Зачем показывать фигуру, что пальцами

Нам складывает ветер дальних мест.

Зачем шуршать деньгой над подлецами,

Что более всего боятся звезд.

204.

Валериану Дряхлову

Синевели дни, сиреневели,

Тёмные, прекрасные, пустые.

На трамваях люди соловели,

Наклоняли головы святые.

Головой счастливою качали.

Спал асфальт, где полдень наследил.

И казалось, в воздухе, в печали

Поминутно поезд отходил.

Загалдит народное гулянье.

Фонари грошовые на нитках,

И на бедной, выбитой поляне

Умирать начнут кларнет и скрипка.

И ещё раз, перед самым гробом,

Издадут, родят волшебный звук.

И заплачут музыканты в оба

Чёрным пивом из вспотевших рук.

И тогда проедет безучастно,

Разопрев и празднику не рада,

Кавалерия в мундирах красных,

Артиллерия назад с парада.

И к пыли, к одеколону, к поту,

К шуму вольтовой дуги над головой

Присоединится запах рвоты,

Фейерверка дым пороховой.

И услышит вдруг юнец надменный

С необъятным клёшем на штанах

Счастья краткий выстрел, лёт мгновенный,

Лета красный месяц на волнах.

Вдруг возникнет на устах тромбона

Визг шаров, крутящихся во мгле.

Дико вскрикнет чёрная Мадонна,

Руки разметав в смертельном сне.

И сквозь жар ночной, священный, адный,

Сквозь лиловый дым, где пел кларнет,

Запорхает белый, беспощадный

Снег, идущий миллионы лет.

1926

205.

Сергею Шаршуну

Надо мечтать! Восхищаться надо!

Надо сдаваться! не надо жить!

Потому что блестит на луне колоннада,

Поют африканцы, и пропеллер жужжит.

Подлетает к подъезду одёр Дон Кихота,

И надушенный Санчо на красном осле.

И в ночи возникает, как стих, как икота:

Беспредметные скачки, парад и балет.

Аплодируют руки оборванных мельниц.

И торговки кричат голосами Мадонн.

И над крышами банков гарцует бездельник,

Пляшет вежливый Фауст, святой Купидон.

И опять на сутулом гробу лошадином

В лунной опере ночи он плачет, он спит.

А ко спящему тянутся руки ундины,

Льются сине-сиреневых пальцев снопы.

На воздушных качелях, на реях, на нитках

Поднимается всадник, толстяк и лошак,

И бесстыдные сыплются с неба открытки.

(А поэты кривятся во сне натощак.)

Но чернильным ножом, косарём лиловатым,

Острый облак луне отрубает персты.

И сорвавшись, как клочья отравленной ваты,

Скоморохи валятся чрез ложный пустырь.

И с размаху о лёд ударяют копыта.

Останавливаются клячи, дрожа.

Спит сиреневый полюс, волшебник открытый,

Лёд бессмертный, блестящий, как белый пиджак.

В отвратительной неге прозрачные скалы

Фиолетово тают под ложным лучом,

А во льду спят замёрзшие девы акулы,

Шелковисто сияя покатым плечом.

И остряк путешественник, в позе не гибкой,

С неподвижным секстантом в руке голубой,

Сузив мёртвый зрачок, смотрит в небо с улыбкой,

Будто Северный Крест он увидел впервой.

И на белом снегу, как на мягком диване,

Лёг герой приключений, расселся денщик,

И казалось ему, что он в мраморной ванне,

А кругом орхидеи и Африки шик.

А над спящим всё небо гудело и выло,

Загорались огни, полз прожектора сноп,

Там летел дирижабль, чьё блестящее рыло

Равнодушно вертел чисто выбритый сноб.

И смотрели прекрасные дамы сквозь окна,

Как бежит по равнине овальная тень.

Хохотали моторы, грохотали монокли,

И вставал над пустыней промышленный день.

206. Человекоубийство

Уж ночи тень лежала на столе

(Зелёная тетрадь с знакомым текстом.)

Твой взгляд, как пуля, спящая в стволе,

Не двигался; ни на слово, ни с места.

Судьбой ли был подброшен этот час,

Но в нищенском своём великолепье

Рос вечер, ширились его плеча.

(Дом становился от часу нелепей.)

Но руки протрезвились ото сна

И, разбежась, подпрыгнули к рояли.

В окно метнулась грязная весна

В штанах с косой, но мы не отвечали.

Удар по перламутровым зубам,

Прозрачной крови хлёст в лицо навылет.

Из ящика пила взвилась к гробам,

Толкается, кусается и пилит.

Летят цветы за счастье, за доску,

И из жерла́ клави́рного, из пе́чи

Прочь вырываются, прокля́в тоску,

Отрубленные головы овечьи.

Выпрыгивают ноги в добрый час.

Выскальзывают раки и клешнёю

Хватают за нос палача-врача,

Рвут волосы гребёнкой жестяною.

И снова отвращаются назад,

Назад стекают, пятясь в партитуру,

Пока на красных палочках глаза

Листают непокорную халтуру.

Но вдруг рояль не выдержал, не смог.

Подпрыгнул и слоновыми ногами

Ударил чтицу, животом налёг,

Смог наконец разделаться с врагами.

И грызть зубами бросился дугой.

Взлетела челюсть, и клавиатура

Вошла в хребет с гармонией такой,

Что содрогнулась вся архитектура.

Выплёвывая пальцы, кровь меча,

На лестницу ворвалось пианино.

По ступеням слетело, дребенча,

И вырвалось на улицу и мимо.

Но было с нас довольно. Больно с нас

Стекали слёзы, пот и отвращенье.

Мы выползли в столовую со сна,

Не мысля о погоне ни о мщенье,

Мы выпили паршивого вина.

2. VI.1926

207. Музыкант нипанимал

Скучающие голоса летали,

Как снег летает, как летает свет.

Невидный собеседник был согласен.

(За ширмами сидели мудрецы.)

А музыкант не нажимал педали.

Он сдержанно, убийственно ответил,

Когда его спросили о погоде

В беспечных сверхъестественных мирах.

Как поживают там его знакомства,

Протекции и разные курорты,

И как (система мелких одолжений)

Приходит вдохновение к нему.

А за роялью жались и ревели

Затравленные в угол духи звука.

Они чихали от шикарной стужи,

Валящей в белый холодильник рта.

Они летали, пели, соловели,

Они кидались, точно обезьяны,

Застигнутые пламенами снега,

Залитые свинцовою водой.

И медленно валились без изъяна

В оскаленные челюсти рояля.

В златых зубах жевались на убой.

«Музыкант нипанимал» с правкой Н.Д. Татищева

О муза зыка! музыки корова!

Какая беспощадность в сей воздушной

Бездушной гильотине-танцовщице,

Которая рвалась, не разрываясь,

В блестящих дёснах лаковых лилась,

Вилась впотьмах, валила из фиала

И боком пробегала, точно рак.

1926

208.

Илье Зданевичу

Микроцефалы и долеоцефалы

Друг друга не поймут они враги

А ты им вместе пела баловала

И здесь одни назначила торги

Всё с молотка спускается сбегает

Как с лестницы сбегает господин

Любви любви аренда дорогая

Огня огня опальные следы

Увы бегут Омировы преданья

Ареевы решительные сны

Улиссовы загробные свиданья

Еленовы волосные волны

Всё это будет не приподнимаясь

Не возмущаясь уплывать туда

Туда где руки белые ломая

Танцует сон неведомо куда

Беспочвенно безветренно бесправно

Падёт твоя рука на крупный дождь

И будет в мире тихо благонравно

Расти пустая золотая рожь

Скакать года как воробьи над калом

И раки петь: сюда балда сюда

Где изумрудный яд на дне бокала

Танцует не предчувствуя вреда

1926

209. Dionisus au Pole Sud

A.A.B.

Revue en un acte

Personnages

Marie – Solveig – Hélène – Venus – Anne – principe femme dans la nature. Marie alias “Sophie” – Sephira devenant par refraction Sophie Achamot âme humaine

Jesus – Dionisus – principe androgyne corrélation du passif et de l’actif. Christ non encore né – conscience humaine – ratio

Ange

Voyageurs

snobs etc.

Розовый крест опускался от звезд.

Сыпались снежные розы окрест.

Путник, не тронь эти странные розы,

Пальцы уколешь шипами мороза.

Милый, не верь ледовитой весне,

Всё это только лишь розовый снег…

В розовом фраке волшебник Христос

Там собирает букеты из роз.

Вечером выползли толстые раки,

В проруби призрак в сиреневом фраке.

Утром хихикали красные груди,

Сонно лежали убитые люди.

Чу, по шоссе, точно палец по Торе,

Едет за сыном мадонна в моторе!

Как на холсте Одильона Редона,

Скачет в карете красотка мадонна.

Но опускается занавес снега,

Загромождает дорогу телега.

Ангел-шофёр, подымись над дорогой

(Нерасторопны лакеи у Бога.)

Но хохотал огнедышащий поезд.

Дева Венера срывает свой пояс;

Шубу снимает Диана во сне,

Ева стремительно сходит на снег.

Дива, опомнись, проснись, обернись,

Умер в хрустальных цепях Адонис.

Он утонул, белозубый охотник,

Плачет отец его, Праведный Плотник.

Но, как спортсмен, как кочующий жид,

Сольвейг-мадонна на лыжах бежит.

Брызжет сиянье на нежную леди,

Анну-Диану боятся медведи;

В разнообразном холодном сиянье

Призрак скользит по стране без названья,

Там, где себя устрашается голос,

Что произносит фамилию «полюс».

И наконец под горой из стекла

Видит Елена два белых крыла,

Зрит полосатое знамя и звёзды

Сквозь неподвижный разреженный воздух.

Дом, воплощение неги и скуки,

Запахи кухни и трубные звуки…

И в полосатой зеркальной стене

Видит она, как в прозрачном вине,

Ходят прекрасные дамы и лорды,

Н́ежны, хол́одны, прелестны и горды.

По бесконечным гостиным кочуют,

В розовых платьях бесстрастно танцуют.

И в невозвратном счастливом жужжанье

В радостном небе летят горожане.

И среди них восхитительный денди

С синим моноклем на шёлковой ленте.

Гладко постриженный, в возрасте, в теле,

Здесь Дионис проживает в отеле.

Вышел, прилично приветствовал мать,

Стал дорогую перчатку снимать.

Но не пожались различные руки,

Сольвейг на снег опадает от скуки.

Сольвейг на смерть оседает от смеха,

Лает в ответ ледовитое эхо.

Грудь неестественный смех разрывает,

Сольвейг ослабла, она умирает.

Франт не успел дотянуться до тела,

Тело растаяло, оно улетело.

210.

А. Арапову

Мне всё равно, я вам скажу: я счастлив.

Вздыхает ветер надо мной: подлец.

И солнце безо всякого участья

Обильно поливает светом лес.

Киты играют с кораблями в прятки.

А в глубине таится змей морской.

Трамваи на гору взлетают без оглядки.

И дверь стучит, как мертвецы доской.

Так стол земли под лампою в жару

Завален картами: всё козыри одни:

Влезают черви длинные в игру,

За ними батальоны острых пик.

Шагают бубны – роты арестантов,

А дальше кладбище трефовое лежит.

Сидят цари, как толстые педанты.

Валеты держат палки и ножи.

А дамы; как прекрасны эти дамы,

Одна с платком, другая со цветком.

А третья с яблоком, протянутым Адаму,

Застрявшим в глотке – нашим кадыком.

Они, шурша, приходят в дом колоды.

Они кивают с веера в руке.

Они приносят роковые моды,

Обман и яд в оранжевом чулке.

Шуршат билетов шёлковые юбки.

И золото звенит как поцелуй.

Во мгле горят сигары, очи, трубки.

Вдруг выстрел! как танцмейстер на балу.

Вертись! вертись! в невыразимом счастье

Рулетка вспять быстрей, чем круг земной.

Вот номер, глянь: в его железной пасти

Не схож ли шар с моею головой.

211.

П.Х.

Солнце гладит прозрачные льды.

Спит лицо восходящей зимы.

Солнце греет пустые цветы,

Что растут за стеной темноты.

Нежный мир пребывает во льду.

Спит с полярной звездою на лбу.

Но совсем на другой стороне

Сам себя видит отрок во сне.

На ките, на плешивой луне

Дом любви видит призрак в стекле.

Металлических птиц в хрустале.

Пароход на зелёной скале.

Аполлона, что спит в земле.

Но поёт граммофон под землёй,

Дева ходит в реке ледяной,

И над крышами дворцов и дач

Пролетает футбольный мяч.

Этот мир, фиолетовый блеск,

Страшный рёв отлетающих звезд.

Дикий шик опереточных див.

Возвращающийся мотив.

И проходит процессия душ

Под мечтательный уличный душ,

И у каждой печаль и понос,

Отрицательный адский нос.

А над ними на хорах в тюрьме

Ряд иной проплывает во тьме

Удивительных спящих лиц,

Не глядевших, не павших ниц.

Но меж ними волшебство и дождь,

Слой безумный, там адова дочь,

Отвратительный прекрасный цирк,

Где танцовщицы и мертвецы.

212.

Ольге Гардениной

На балконе корчилась заря

В ярко-красном платье маскарадном,

И над нею наклонялся зря

Тонкий вечер в сюртуке парадном.

А потом над кружевом решётки

Он поднял её девичий круп

И, издав трамвайный стон короткий,

Сбросил вниз позеленевший труп.

И тогда на улицу, на площадь

Под хрустальный бой часов с угла

Выбежала голубая лошадь,

Синяя карета из стекла.

Громко хлопнув музыкальной дверцей,

Соскочила дама на ходу

И, прижав соболью муфту к сердцу,

Закричала, как кричат в аду.

А в ответ из воздуха, из мрака

Пролетели сонмы белых роз,

И зима под странным знаком Рака

Вышла в небо расточать мороз.

И танцуя под фонарным шаром,

Опадая в тишине бездонной,

Смерть запела совершенно даром

Над лежащей на земле Мадонной.

213. Histoire de gaze et gaziers

Anne, Anne, mont́ee sur un âne

Arthur Rimbaud

Никто не знает

Который час

И не желает

Во сне молчать

Вагон левеет

Поёт свисток

И розовеет

Пустой восток

О приснодева

Простите мне

Я встретил Еву

В чужой стране

Слепил прохожих

Зелёный газ

И так похожа

Она на Вас

Галдел без толку

Кафешантан

И без умолку

Шипел фонтан

Был полон Лондон

Толпой шутов

И ехать в Конго

Рембо готов

Средь сальных фраков

И кутерьмы

У блюда раков

Сидели мы

Блестит колено

Его штанов

А у Верлена

Был красный нос

И вдруг по сцене

По головам

Подняв колени

Въезжает к нам

Богиня Анна

Добро во зле

Души желанный

Бог на осле

О день забытый…

С посудой битой

Людей родня

Осёл копытом

Лягнул меня

Но след удара

Мне не стереть

И от удава

Не улететь

О дева юный

Погиб твой лик

Твой полнолунный

Взошёл двойник

Небес богиня

Ты разве быль

Я даже имя

Твоё забыл

Иду у крупа

В ночи белёсой

С улыбкой трупа

И папиросой

214. Покушение с негодными средствами

Ж.К.

Распускаются розы тумана

Голубые цветы на холме

И как дымы костров Авраама

Всходит фабрик дыханье к зиме

Спит бульвар под оранжевым светом

Розоватое солнце зашло

Сердце зло обожжённое летом

Утонувшее счастье нашло

Стынет воздух и медленно меркнет

Уж скользят ветровые ужи

На стене католической церкви

Курят трубки святые мужи

В этот час белый город точёный

Покидает мадонна одна

Слышен голос трубы золочёной

Из мотора где едет она

Сквозь туман молодому Розини

Машет ангел сердец молодых

Подхожу: в голубом лимузине

Вижу даму в мехах голубых

Но прозрачно запели цилиндры

Шины с рокотом взяли разбег

И с мадонной как мёртвый Макс Линдер

Полетел молодой человек

А кругом возмущались стихии

И лиловая пери-гроза

Низвергала потоки лихие

Мы качались как стрекоза

Сон шофёра хлестал по лицу и

Заметал бездорожье небес

(А на месяце синем гарцуя

Отдавал приказания бес)

Зеленели волшебные воды

Где айсбéрги стоят, короли

Океанские сны пароходы

Все в огнях, погружаясь вдали

Из воды возникали вулканы

Извергая малиновый дым

Алюмин[ь]евые великаны

Дирижабли ложились на льды

Буря звёзды носила в тумане

Что звенели как колокол губ

И спешили с кладбищ меломаны

Труп актёра и женщины труп

Петухи хохотали из мрака

Голоса утопающих дев

Прокажённые с крыши барака

Ядовитые руки воздев

И мадонна кричала от страха

Но напрасно: мы валимся, мы

Головой ударяем о плаху

О асфальтные стены тюрьмы

Мы в гробах одиночных и точных

Где бесцельно воркует дыханье

Мы в рубашках смирительных ночью

Перестукиваемся стихами

париж 1926

215. T́élégraphie sans fil

В восхитительном голосе с Марса,

В отвратительном сне наяву

Рассекалась зелёная вакса,

Разносила на пальцах молву.

Первый, первый, первейший из первых –

Тише пела (так шмыгает мышь).

Так летает священная гейша,

Накреняя прозрачный камыш.

Так над озером прыгает птица,

Вверх и вниз не умея присесть.

Так танцует над домом зарница,

Где пустая гостиная есть.

Издаётся, фигляру сдаётся,

Что она под шумок умерла,

Погрузилась в чернила колодца

Раскалённая света игла.

В лёд вошла и потухла, оставшись

Чёрной чёрточкой вялой строки,

На веленевый полюс упавши,

Где кочуют пингвины-стихи.

1926

216. Императрица

Жизнь наполняется и тонет

На дно, на дно

И всходит белый смех в хитоне

Мертвец в окно

Там ложно зеркало светает

В земной тюрьме

И лето в гости прилетает

К нагой зиме

Стоит недвижно над закатом

Скелет весов

Молчит со звёздами на платье

Душа часов

Кто может знать, когда луна

Рукою белой

Как прокажённая жена

Коснётся тела

В саду проснётся хор цветов

Ключ заблестит

И соловей для тёмных слов

Во тьму слетит

Огонь спускается на льдину

Лица жены

Добро и зло в звезде единой

Сопряжены

Вокруг неё сияют годы

Цветы и снег

1926–1931

217.

Мы, победители, вошли в горящий город

И на землю легли. Заснули мёртвым сном.

Взошла луна на снеговые горы,

Открыл окно сутулый астроном.

Огромный дым алел над местом брани,

А на горах был дивный холод ночи.

Солдаты пели, засыпая с бранью,

Лишь астрономы не смыкали очи.

И мир прошёл, и лёд сошёл, и холод.

Скелет взглянул в огромную трубу.

Другой скелет сидел на камнях голый,

А третий на шелках лежал в гробу.

Запела жизнь в иных мирах счастливых,

Где голубой огонь звучал в саду.

Горели звуки на устах красивых,

В садах красивых и счастливых душ.

Так астроном убил дракона ночи,

А воин сосчитал на небе очи.

1926

218.

На мраморе среди зелёных вод

Ты спишь душа готовая проснуться

Твой мерно дышит розовый живот

И чистый рот готовый улыбнуться

Сошло в надир созвездие живых

Судьба молчит смеясь железным ликом

На бронзовую шляпу снег летит

На чёрный лоб садится птица с криком

Она прошла возлюбленная жизнь

Наполнив своды запахом фиалок

Издали двери незабвенный визг

И снег пошёл на чёрный край фиала

Крадётся ночь как ледяная рысь

По улицам где в камне стынут воды

И зорко смотрит птица сверху вниз

Куда укрыться ей от непогоды.

1926

219.

Чу! подражая соловью поёт

Безумная звезда над садом сонным

Из дирижабля ангелы на лёд

Сойдя молчат с улыбкой благосклонной

В тропическую ночь над кораблём

Она огнём зелёным загорелась

И побледнел стоящий за рулём

А пассажирка в небо засмотрелась

Блуждая в звуках над горой зажглась

Где спал стеклянный мальчик в платье снежном

Заплакал он не открывая глаз

И на заре растаял дымом нежным

Она спала, она цвела в аду

Она кружилась на ночном балу

Бумажною звездою на полу

Она лежит среди разбитых душ

И вдруг проснулась: холод плыл в кустах

Она сияла на руке Христа

220.

Анне Присмановой

Отрицательный полюс молчит и сияет.

Он ни с кем не тягается, он океан.

Спит мертвец в восхитительном синем покое,

Возвращённый судьбой в абсолютную ночь.

С головой, опрокинутой к чёрному небу,

С неподвижной улыбкой размытых зубов,

Он уже не мечтает о странах, где не был,

В неподвижном стекле абсолютно паря.

На такой глубине умирает теченье,

И слова угасают от неё вдалеке.

На такой глубине мы кончаем ученье,

Боевую повинность и матросскую жизнь.

Запевает машина в электрической башне,

И огромным снопом вылетает огонь.

И с открытыми ртами оглохшие люди

Наклоняются к счастью совместно с судном.

И прожектор ложится на плоскую воду

И ещё полминуты горит под водой.

Металлический дом, точно колокол духов,

Опускается тихо звонить в синеве.

И айсберг проплывает над местом крушенья,

Как Венера Милосская в белом трико.

1927

«Отрицательный полюс молчит и сияет…». Черновик

221.

Существующий мир поминутно подвластен печали

Отлетающий дым абсолютно весом и нечист

Несомненно фальшивя в ночи голоса прозвучали

И органом живым управляет мертвец-органист[50]

Души мрака ко свету летят и сгорают

Но счастливо живут и растут их пустые тела

Ледовитую землю кусаясь скелеты орают

А над книгой лениво заснули глупцы у стола

Возвращение сна прерывает последний порядок

Идиотски сияя и тая в своей наготе

Рай поёт отвратительно жалок и гадок

Пританцовывать долу рабы охочи на кресте

И над всеми владыча бубнит обаяние смерти

Голубые глаза расточая на каменный мир

Где в аду ледовитом полярные черти

Созерцают бездумно танцующий в душах эфир

Сон смертельный и сладостный раннего часа

Фиолетовый звук на большой высоте

И смертельный позор неуместно призвавшего гласа

Эти самые души и кажется вечно не те

Абсолютно безвестный бесправный и новый

Не печальный – не бывший в земле никогда

Где скелет под пятой Немезиды слоновой

Раздирает железной сохою года

И лишь голос один зацветает на озере хора

Лик один фиолетово в море звучит

Дева ночи идёт по дороге ночного позора

Дева ночи взывает к рассвету но небо молчит

Окружённое сотнею стен золочёных

Миллионом хрустальных сияющих рек

Где от века в святую лазурь заточённый

Спит двойник очарованный царь человек.

1927

222. Роза смерти

В чёрном парке мы весну встречали,

Тихо врал копеечный смычок,

Смерть спускалась на воздушном шаре,

Трогала влюблённых за плечо.

Розов вечер, розы носит ветер.

На полях поэт рисунок чертит.

Розов вечер, розы пахнут смертью,

И зелёный снег идёт на ветви.

Тёмный воздух осыпает звёзды,

Соловьи поют, моторам вторя,

И в киоске над зелёным морем

Полыхает газ туберкулёзный.

Корабли отходят в небе звёздном,

На мосту платками машут духи,

И, сверкая через тёмный воздух,

Паровоз поёт на виадуке.

Тёмный город убегает в горы,

Ночь шумит у танцевальной залы,

И солдаты, покидая город,

Пьют густое пиво у вокзала.

Низко низко, задевая души,

Лунный шар плывёт над балаганом,

А с бульвара, под орган тщедушный,

Машет карусель руками дамам.

И весна, бездонно розовея,

Улыбаясь, отступая в твердь,

Раскрывает тёмно-синий веер

С надписью отчётливою: смерть.

223. Сон Скандерберга

Магнóли гнеомá ола газ́и

Зусмар́азма ѓама мазагр́анди

Гус́ейма поем́а амаса́ил

Сн́ы перси́ана Оси́ана сќанды

Дубигал́это п́урия танц́ога

Гус́ейн аѓа огано́ес тарс́и

Солейтум́ана м́агоо бас́ора

Букуре́има алкат́о газ́и

Лукирол́о ломн́аса сабор́от

Кинстодиѓама гамал́э аѓаса

Руп́интия бур́аса самар́он

Кусиманили ́аса ѓаса лх́аса

Незавершённое

224.

Грохотанье струй изгоняет печали.

И мне кажется, жизнь разойдётся как дым.

Вот последние жидкие стрелы упали,

Потемневшие лошади просят воды.

Я гулять выхожу на бесхитростный зов.

Всё случайное в жизни поэты лелеют,

И ошибки слетающих к нам голосов

лилеи.

Вдоль дороги бездумный столбов контрабас.

225.

Маляр висит на каменной стене

И видит жизнь несётся торопливо

Идёт напыжась лежебок кичливый

И скромный нищий близкий к истине

Ползёт небес пятнистый леопард

Подстерегая злобно нашу немощь

[Средь столиков сидим мы как средь] парт

немы

Как трудно быть поэтом в этом мире

Где всё поэзия и места нет стихам

Оркестра сладкий рёв, стотрубый гам

Пробить ли треньканьем усатой лиры.

226.

Как часто не знают что делают

Когда приближается встреча

Циферблата на площадь. На белую

Выбегает разбуженный вечер

Подбегает к монументам знаков

Останавливается и плачет

А шести безмятежный каракуль

Тихо тихо ползёт и не скачет

Стрелка стенкою крепкой

Оттесняет неспешно но верно

Неудачника на край

1925

227.

Усу мусью. Усугублю люблю

Ловлю себя ан тополь Севастополь

Я топал к деве. Ан же мне убью

Ублюдок в гневе. Он за борт потопал

О борт

Бардак увы стакан на турчей мове

Вино «мове» он заключал фиал

Фиалка та тата. (Машинные гармони.)

сиял

Стояли стулья как клопы сухие

Салон концерт. То есть концерт салон

Прекрасно понял он но мы глухие

Но музы Канты! всех я веселю

Грешить додо, но вдруг по лестнице вода

В и в контрабасы

Музыка нас. Мы [все] бежим куда

Вода на нас, да она нас судьба сик.

Пловец искусный выплываю первый

Кругом толпа. На ком ночной колпак

Кричит купаясь действуя на нервы

Ложусь покойно на спину пока

Но водной девы, сон луны подводной

Спасён был я от водки упасён

Люблю. Дока, вон от меня гарсон

Отнёс (по списку) в бури счёт, но полно

Печатные утехи я познал

Слегка богата оная казна.

1925

Черновые записи и рисунки Поплавского. 1925

228.

Рокотало стрекотало

Над моей судьбой летало

Подымалось на дыбы

Разрывалось как гробы

Синие деревья пели

Белые моря блестели

Чёрный воздух ловкий дух

Пел и рокотал за двух

Это было за пределом

В миге между сном и делом

Это было в некий час

Ужасающий подчас

Горы плавали гуляли

И овраги прочь бежали

Скалы из земли росли

Храбрых седоков трясли

Это было

229.

Блоку

Невеста погибла в одиннадцать лет

Её посетил безобразный скелет

Невеста ужели на суше нет места

“Amore” зачем Вы отправились в море

Но вдруг замечаю летит потолок

Полнеба открыто каков уголок

На облаке лоб призакрывши рукою

Невеста лежит под скелетом в покое

Читатель ты мнишь я мораль замарал

Ах полноте деве скелет адмирал

Стояли девушки рядами

Махая рукавом ау

А я при женщине при даме

Беспечно умер на полу

Ах как ты смел растрел пострел

Но боже не хватило стрел

У синего енота в чашке

У Пушкина на промокашке

Лилея алея проходит аллеей

К пустынному дому ну впрямь к мавзолею

Но вдруг из-под моха

230.

Я Библию читал едва-едва

Едва не задремав от безразличья

Мертвы, мертвы шикарные слова

О смерти и [о] мстительном величье

Увы! пришли другие дни для душ

И каждый храбро делает как хочет

Скелет идёт и принимает душ

Иван в кинематографе [хохочет]

231.

Ангелы что совершат провинность

Ноги розовые вымажут во зле

Отправляются совершать повинность

Воинскую отбывать повинность на земле

Там машинкою им выстригают крылья

Интересное дают ружьё с курком

А они растят усы на рыльях

Совращают девушек лихим зырком

232.

Рука судьбы проворна и грязна

Изящна шестипала и презренна

Она разжалась над страницей тленной

И чуть помятой выпала весна

На белый снег на белый лист на белый

Замусленная роза пала ниц

Она спала она цвести робела

Порушить корнем целину страниц

И тихо убывала расточая

Постыдный запах женщины и сна

…….

И всё-таки она моя весна

…….

Почила в грязном саване страниц

Погибшая бесследная святая

Скажи в раю читают ли стихи

Причины безыскусные листая

Прощают ли земле её грехи

233.

Гаснул воздух умирала память

Напевала над парком

Чёрт писал хвостом стихотворенье

И его смеясь читала парка

Снег лежал на волосах богини

234.

Лишённый счастья ко всему пригож

Он трудится он тает он летает

Он воду льёт в отверстия рогож

Потом несёт их и опять кидает

В чём времяпровождение его

Во сём чего чего он хочет иль не хочет

В проклятии отеля своего

И в сладком возвращенье в оный ночью

И станет тихо в положении его

Как будто жизнь помиловала душу

235.

Не помнишь ли ты мой молочный брат

Нас молоком одним кормила полночь

Когда Ты был опасный конокрад

А я мертвец и искренняя сволочь

Товарищ мы останемся ль с тобой

В стране где горестно свистит хитрец-гобой

А ветр лежит посереди села

И ходит дева чудно весела

Ещё бываю я во той стране

Но где она должно быть на луне

Но мы устали жить или не жить

236.

Вода зари стекает на балкон

И тихо в доме выплывает мебель

В согласном голосе дневных валторн

Уж белый день является на небе

……….

И тихо сатанеет вечер

При несмываемой луне

237.

Как человек в объятиях судьбы

Не могущий ни вырваться ни сдаться

Душа находит комнаты гробы

Гробы великолепные палаццо

Вертается умерший на бочок

Мня тесновато, вдруг в уме скачок

Удар о крышку головою сонной

И крик (так рвутся новые кальсоны)

Другой мертвец проснуться не желал

И вдруг извольте заживо схоронен

Он бьёт о доску мокрою ладонью

И затихает и смиреет (тонет)

Спирает неземная духота

Стирает неприятна глухота

Ему и рвать и дрыхнуть охота

Должно и жить (а ан не могота)

И вот отравный дых втекает сон

Ширеет гробик уплывает память

Его несёт поток как пылесос

Крутит его топча и мня руками

И вот сиянья ветер ветроград

Лучи дрожат текут и радужатся

Сквозь них снопы (сколь световых преград)

Плывут прохожие как под удары жатца

Ан вверх и вниз навстречу и кругом

Скользят аляповатые мундиры

Какие-то плащи хвостов огонь

И галстуки

1926

238.

На синие диваны облаков

Садится день как раздобревший сыщик

камельков

Слегка мурлычу позабыв о пище

1926

239.

Я бодрствую это непонятно

Обычно сплю я тихим пьяным сном

Вокруг же подозрительные пятна

Плывут как лодки в море кверху дном

Им имя рёк мечты когда мечтают

Им имя рёк враги когда живут

тают налетают

Проваливаются и опять плывут

1926

«Не всё ль равно кого любить…». Черновик

240.

Не всё ль равно кого любить

Кому дарить лирические охи

Кого боготворить кого забыть

Все впору Вам любительские строки

Внимания достоин ли жены

Внимательный единый взгляд довольно

И уж стихи в поход снаряжены

Плывут по морю нежному привольно

Не ведая её ночных штанов

Ни денежных затрат [и] ни мучений

Стоит стихотворительный станок

По горло в мраке или в огорченье

Ты искренно фальшивая любовь

Ты не нуждаешься лениво

И бьёт из вен разрезанных игриво

Фальшивая и неживая кровь

Но как всегда не прямо в глаз а в бровь.

1926

Приложения

Приложение 1

Ответы Б. Поплавского на вопросы анкеты. 1926

Анкетный лист №……..

гор. ЛЕНИНГРАД СЕВЕРО-ЗАПАДНАЯ ОБЛАСТЬ

Управление Уполномоченного Госстраха по Северо-Западной Области.

ГАРАНТИЙНОЕ СТРАХОВАНИЕ

Приложение 2

Текст для рекламного листка «Бала Жюля Верна». 1929

О Жюле Верне мечтали, его читали, им жили, теперь же самое время его станцевать. давно пора отдать ему эту дань уважения: ребяческие, механические и главным образом подводные танцы. на каждом этаже расположатся оркестры (внушительные оживлённые натюрморты). один из них будет перемещаться по воздуху таким способом, который Жюль Верн предсказал, но никто так до сих пор и не опробовал. наконец, будет и специальный оркестр (ему отведено место в четвёртом измерении) для духов природы и привидений в цилиндрах. тем временем над балом будут проплывать звуковые звёзды, полноводные розовые реки, текущие в неизвестном направлении. на глазах у всех сотворится множество ужасов, например: одну женщину превратят в электрический скелет, а одного мужчину съест ангел, причём начнёт поедание он с конечностей. среди публики ожидаются: сократ в полосатых кальсонах, луксорский обелиск, погрязнувший в жалком распутстве, эйфелева башня, одетая в костюм 1900 года и пахнущая пачулями, совершенно лысый и улыбающийся марсель пруст. пояснение: любой, кто при проверке входных билетов сможет прочитать наизусть «в поисках утраченного времени», получит в качестве вознаграждения бюст Жюля Верна, отлитый из молочного шоколада. странствующее солнце, панама астрального мира, Жюль Верн, вернувшийся с луны в полном обмундировании, прилюдно напишет роман длиной в 10 000 страниц из одних только восклицательных знаков! затем его разрежут пополам, а его организм отдадут в виде светящихся цветов на (общественную) благотворительность. отчалив от земли в 10 часов вечера, к 5 утра под прерывистый грохот 4 оркестровых моторов бал высадится на луне. по пути планируются остановки в различных странах, климатических зонах и состояниях души, а именно: в неподвижном экстазе, в жераре де нервале (на венере), в солнечном и лунном алкоголе, в оскорблении нравственности, в краю кисельных берегов. украшать зал будут только дети и только 1870–1929 года рождения. при проверке билетов всем посетителям отрубят головы, каковые за символическую плату будут покорнейше возвращены им на выходе (в случае подмены имущества учредитель ответственности не несёт). всем желающим будут предоставлены такие поющие и танцующие машины, каких ещё свет не видывал, в частности: механические женщины напрокат, пинки в зад, которые абсолютно бесплатно раздаст сам чарли чаплин собственной персоной. к сведению ценителей: тут же можно будет снять, одно за другим, 100 совершенно голых астральных тел. всеобщее беспамятство по желанию, маскарадные костюмы практически обязательны.

Приложение 3

О Поплавском в собрании Семёна Карлинского

Отдельные стихотворения, включённые в настоящее издание, восходят к тетрадям Бориса Поплавского, сохранившимся в собрании Семёна Аркадьевича Карлинского (1924–2009), который получил их лично от графа Н. Татищева для подготовки «Собрания сочинений» поэта. Идея такого издания возникла во второй половине 1969 года, и 16 декабря Карлинский поделился своими намерениями с Винцентом Зивекингом, редактором издательства “Wilhelm Fink Verlag”.

«Я провёл в Париже больше времени, чем я ожидал, – писал он. – Там обнаружилось целое богатство материалов, имеющих отношение к Борису Поплавскому. Граф Н.Д. Татищев, куратор архива Поплавского и его литературный душеприказчик, предоставил мне полный доступ ко всему (насколько я могу судить, это случилось впервые за тридцать лет после смерти Поплавского). Более того, он даст полное согласие на републикацию любых уже опубликованных материалов, которые я смогу предложить вам.

Не будет ли Fink Verlag заинтересовано в проекте однотомника, который мог бы состоять из четырёх опубликованных поэтических сборников Поплавского, опубликованной выборки из его дневников, художественной прозы (нескольких глав из двух его романов и одного отличного рассказа) и некоторых критических статей? У меня теперь достаточно материала для биографического вступительного очерка. Кроме того, у меня есть копии исправлений вёрстки его первого сборника, исключающих опечатки в опубликованной книге. Возможности дальнейшей работы над наследием Поплавского интересуют меня необычайно, и я уже собираюсь отправиться в Париж летом 1971 года с тем, чтобы ознакомиться с его неопубликованными дневниками и рукописями».

Одновременно Карлинский обратился к Роману Гулю, с которым он тогда ещё поддерживал дружеские отношения, с предложением напечатать в «Новом Журнале» некоторые материалы, в том числе раннего Поплавского. «Вернулся из Европы, где пробыл четыре месяца, – рассказывал Карлинский в письме 15 декабря 1969 года. – Занимался разными изысканиями в университетской библиотеке в Гельсинки [sic!], а потом в Париже разыскивал материалы о Б. Поплавском, который меня всё больше и больше интересует. От Н.Д. Татищева, литературного наследника Поплавского, получил ряд рукописей с правом публикации. […]

В архиве Татищева я обнаружил раннюю статью Поплавского, интервью с художником Натаном Альтманом о большой выставке передового русского искусства в Берлине в 1922 г. Написана она задорно и пристрастно (Поплавскому было 19 лет). Мой парижский приятель, профессор Жан-Клод (Иван Райнерович) Маркадэ, знаток русских модернистов в живописи, считает эту статью исторически интересным документом – выставка 1922 г. знаменита среди искусствоведов, а конкретных сведений о ней опубликовано мало. Хорошо бы эту статью в Новом Журнале опубликовать с вступительной (пояснительной) заметкой И.Р. Маркадэ, и если нужно, с его же примечаниями, чтобы разъяснить, кто такие Татлин, Лисицкий, Родченко и т. д. […]

Получил от Татищева дневники и черновики стихов Поплавского. Есть замечательно интересные, нигде не опубликованные вещи. Около полдюжины стихотворений мог бы Вам предоставить. Особый случай: напечатанное в № 13–14 Мостов стихотворение “Оно” (было передано в Мосты, по её словам мне, С.Ю. Прегель). Эта версия – отрывок более длинного стихотворения, которое она нашла в архиве Гингера и, по-видимому, приняла за нечто целое. Хорошо бы его напечатать целиком. А в дневниках есть интереснейшие (а иногда и непечатные) вещи о Блоке, Чехове и многом другом. Каков Ваш на сие взгляд? Татищев мне предоставил полное право печатать, что угодно».

Из замечания «дневники и черновики стихов Поплавского» может сложиться впечатление, что Карлинский получил разрозненные рукописи, однако на самом деле Татищев передал ему тетради поэта. Первую из них как раз и составила статья о «большой выставке» 1922 года в обрамлении рисунков Константина Терешковича, с которым Поплавский вместе приехал в Берлин. Тогда он ещё окончательно не определился, продолжать ли ему писать стихи или же оставаться художником. Как вспоминал Илья Зданевич, последним было проще, «в силу самой природы их искусства: они стали парижскими художниками, вошли в парижскую школу, стяжали себе успех и славу. Драматическим было положение пишущих! Беженская печать была неприемлема, равно беженские литературные круги. Прежде вопроса, где же печататься, возник вопрос о среде. Отсюда тяга Поплавского, Гингера, Свечникова, Божнева к художникам, к Монпарнасу, возникновение группы “Через”, литературной секции при Союзе русских художников, собрания в исчезнувшей кофейне Парнас. Среди художников мы провели безвыходно пять лет, писали для художников, читали для художников, увлекались живописью больше, чем поэзией, ходили на выставки, не в библиотеки. Жили же мы стихами Поплавского».

Несмотря на то что Карлинский подготовил к печати «Неизвестные записи Бориса Поплавского о Берлинской выставке русского искусства в 1922 г.» и отправил их Гулю, в «Новом Журнале» эта публикация не появилась. Статья Поплавского увидела свет только в предпоследнем выпуске альманаха «Диаспора» (Париж – СПб., 2005), где была напечатана по «ксерокопии рукописи», поскольку в то время Карлинский был совершенно уверен, что тетради Поплавского у него затерялись. Между тем, судя по его переписке с Татищевыми, он с истинным благородством неоднократно пытался вернуть им эти материалы ещё при жизни Николая Дмитриевича.

Когда “Wilhelm Fink Verlag” отказался от проекта Поплавского, Карлинский предложил эту издательскую антрепризу Гарету Перкинсу, владельцу калифорнийского издательства “Berkeley Slavic Specialties”. Кроме того, он ещё раз обратился к Татищеву, который подтвердил безоговорочное разрешение на публикацию произведений Поплавского.

«Глубокоуважаемый Семён Аркадьевич, – писал он Карлинскому 2 февраля 1976 года, –

1) Чем больше рукописей Б. Поплавского будет напечатано (и чем скорее!) – тем лучше.

2) Никаких возражений против воспроизведения уже изданных произведений – нет.

3) Все рукописи хранятся у моего сына Степана. Его новый адрес – S. Tatischeff. 48, rue André Salel. Fontenay-aux-Roses 92–260. France.

Так что обратитесь по этому вопросу прямо к Степану. Его телефон – как и раньше – 660–06–69.

Желаю здоровья и успеха

Искренне Ваш

Николай Татищев».

Перкинс благополучно выпустил трёхтомное «Собрание сочинений» Поплавского в серии “Modern Russian Literature and Culture. Studies and Texts” в 1980–1981 годах, а Карлинский возобновил свои попытки вернуть тетради поэта его литературным душеприказчикам, однако после смерти Н. Татищева письма Семёна Аркадьевича оставались не отвеченными.

Мы признательны Питеру Карлтону, партнёру Карлинского, за возможность работы с тетрадями Поплавского.

Андрей Устинов

Комментарии и примечания

Используемые сокращения

Архивы:

АЗ – архив И.М. Зданевича, Марсель;

АМ – архив Государственного лит. музея, Москва (материалы Б. Поплавского из парижского архива Б.Н. Татищева);

АП – частный архив, Париж (материалы Б. Поплавского из парижского архива С.Н. Татищева, с нач. 2010-х гг. их местонахождение нам неизвестно).

Архивные материалы:

ВМ – листы вёрстки сб. «Дирижабль неизвестного направления» с редакторской правкой (1927), находящиеся в АМ;

ВП – листы той же вёрстки, находящиеся в АП;

Гр – листы гранок сб. «Дирижабль неизвестного направления» с авторской и корректорской правкой (10–23 марта 1927 г., АП);

Дир. осат. – авторская папка «Дирижабль осатанел. Original. 1925–1926» с рукописными и машинописными оригиналами ст-ний (АП);

Красная тетрадь – тетрадь «Стихи X. 1924» с черн. версиями стихов 1923–1925 гг., рисунками и списками ст-ний (собр. С.А. Карлинского, США);

ОВК – рукописный нумерованный список ст-ний «Оглавление Второй Книги» (с дополнением «Стихи из Дирижабля, которых ещё нет», АП);

Серая тетрадь – тетрадь «Стихи V. 1924» с черн. версиями стихов 1923–1924 гг. и списками ст-ний (собр. С.А. Карлинского, США);

Чёрная тетрадь – тетрадь с черн. версиями стихов 1925–1926 гг. и рисунками (АП; на внутренней стороне форзаца имеется запись: «Стихи. Тетрадь X. Париж. 1924–1925 – закончена»; т. е. эта тетрадь является прямым продолжением Красной тетради).

Печатные издания:

ВВВ – Поплавский Б. В венке из воска: Четвёртая книга стихов. Париж: Дом книги, 1938;

Воспоминания – Борис Поплавский в оценках и воспоминаниях современников / Сост. Л. Аллена, О. Гриз, предисл. Л. Аллена. СПб.: Logos; Дюссельдорф: Голубой всадник, 1993;

ВР – журн. «Воля России» (Прага);

Дадафония – Поплавский Б. Дадафония: Неизвестные стихотворения. 1924–1927. Сост., подг. текста и комм. И. Желваковой и С. Кудрявцева; общ. ред. С. Кудрявцева; предисл. Д. Пименова. М.: Гилея, 1999;

ДНН-1965 – Поплавский Б. Дирижабль неизвестного направления. Париж: [Изд. Н.Д. Татищева], 1965;

Менегальдо – Поплавский Б.Ю. Неизданные стихи / Сост. и вступ. ст. Е. Менегальдо. М.: ТЕРРА – Книжный клуб, 2003;

Небытие – Поплавский Б. Небытие: Неизвестные стихотворения 1922–1935 годов / Сост., подг. текста и комм. С. Кудрявцева. М.: Гилея, 2013;

Неизданное – Поплавский Б. Неизданное: Дневники, статьи, стихи, письма / Сост. и коммент. А. Богословского, Е. Менегальдо. М.: Христианское изд-во, 1996;

Орфей – Поплавский Б. Орфей в аду: Неизвестные поэмы, стихотворения и рисунки / Общ. ред. С. Кудрявцева; подбор и подг. текстов, комм. К. Захарова и С. Кудрявцева; предисл. К. Захарова. М.: Гилея, 2009;

Покушение – Поплавский Б. Покушение с негодными средствами: Неизвестные стихотворения, письма к И.М. Зданевичу / Сост. и предисл. Р. Гейро; подг. текста и комм. Р. Гейро и С. Кудрявцева, общ. ред. С. Кудрявцева. М.: Гилея; Дюссельдорф: Голубой всадник, 1997;

Собр. соч. – Поплавский Б. Собрание сочинений: В 3 т. / Сост., вступ. ст., коммент. Е. Менегальдо; подг. текста А.Н. Богословского, Е. Менегальдо. М.: Книжница; Русский путь; Согласие, 2000–2009;

Флаги – Поплавский Б. Флаги: Стихи. Париж: Числа, 1931.

Тексты воспроизводятся по авторским рукописям, авторизованным машинописям, рукописным копиям подруги поэта Дины Григорьевны Шрайбман, а также по сохранившимся страницам гранок или вёрстки неизданного сб. «Дирижабль неизвестного направления» – завершающего документа обозначенного периода. В редких случаях использовались архивные машинописи, сделанные, скорее всего, либо самим Поплавским, либо Д.Г. Шрайбман. При необходимости выправлялась орфография оригиналов, иногда же авторские искажения слов оставались нетронутыми и лишь оговаривались в комментариях. В квадратные скобки были помещены все редакторские вставки: зачёркнутые автором слова – когда это, на наш взгляд, упрощало чтение текста; указания на неразборчивые фрагменты текста; предположительное чтение неясных или пропущенных слов, отсутствующих частей речи и букв; восстановленные авторские сокращения; условные подзаголовки, а также уточнённые датировки.

В оригиналах Поплавского чаще всего присутствует полный пунктуационный беспорядок – в части из них знаки препинания проставлены верно и практически исчерпывающе, во многих других таковые вообще отсутствуют (что не зависит от характера текста), в некоторых они использованы только частично. Наконец, порой они стоят случайно или вовсе неверно. В этом отношении наиболее нормативными источниками являются гранки и вёрстка сб. 1927 г., где пунктуация правилась корректором и была подтверждена автором. Не решаясь излишне вторгаться в разнообразные авторские решения (особенно в сложных случаях фонетической или семантической игры), мы вносили здесь коррективы очень избирательно, учитывая, как правило, наличие в текстах хотя бы части знаков препинания и опираясь на прочие их варианты.

Другие версии тех или иных ст-ний приводились в комментариях лишь тогда, когда они имели существенные разночтения с основным текстом. Иногда давалось лишь указание на существование таковых версий – если они служили доказательствами нашего выбора, уточняли даты или обладали самостоятельными назв., эпиграфами и посвящениями. Отсылки к авторскому списку «1925–1926» (АП) мы делали лишь в тех случаях, когда это помогало более точно определить время написания стихотворения.

Стихи 1924–1928

1. Впервые: ВВВ, 13 (без назв.). Публ. по авт. рук. (помета «Д. н. н.»; Дир. осат.). Красная тетрадь (без назв., [нояб. 1924?]; текст также указ. в списке Красной тетради).

2. Впервые: Дадафония, 42 (маш., без посвящ., разночт., АМ). Публ. по авт. рук. (помета «Д. н. н.»; Дир. осат.). ОВК. В Дир. осат. также имеется авториз. маш. (без посвящ., помета «Дирижабль???»). Красная тетрадь (нояб. 1924; ст-ние также указ. в списке Красной тетради).

Александр Самсонович Гингер (1897–1965) – рус. поэт, близкий друг Поплавского. В 1920-е гг. выпустил в Париже сб. «Свора верных» (1922) и «Преданность» (1925). Вместе с Поплавским входил в лит. – худож. группы «Гатарапак» (1921–1922, «га» и «па» в этом заумном назв. образованы от первых букв их фамилий, см.: Гингер А.С. Стихотворительное одержанье: Стихи, проза, статьи, письма: В 2 т. / Сост., подг. текста, вст. статья и комм. В. Хазана. Т. II. М.: Водолей, 2013. С. 372) и «Через» (1923–1924, организована И. Зданевичем, В. Бартом и С. Ромовым). В АМ нами обнаружена такая запись Поплавского: «Знаменитое ощущение 1923–1924 и 1925 Зданевич – Гингер». В тетрадь Поплавского 1922 г. со стихами, эссе и рисунками (ОР ИМЛИ. Ф. 633. Оп. 3.1. Ед. хр. 4) рукой Гингера вписано его ст-ние «Молочная дорога» (1922). В стихах Поплавского сер. 1920-х гг. иногда чувствуется влияние поэтики Гингера, в особенности таких его текстов, как «Хиромантия» (1923, посвящ. Б. Поплавскому), «Чувство» (1923, посвящ. И. Зданевичу), «Сонет V» (1924, посвящ. В. Кемецкому), «Сонет VI» (1924), и др. стихов 1923 – нач. 1924 гг. Гингеру среди прочих посвящён неизд. сб. «Дирижабль неизвестного направления» (1927), а также сб. с аналогичным назв. (с подзаголовком «Вторая книга стихов»), планировавшийся Поплавским к изд. в 1930-е гг. (его рук. титульный лист хранится в АП). По мнению Ю.К. Терапиано, Гингер послужил прототипом Аполлона Безобразова, героя одноимённого романа Поплавского (1932), см.: Неизданное, 428. Ту же точку зрения высказал И.В. Чиннов, см.: Чиннов И.В. Собр. соч.: В 2 т. Т. 2. М.: Согласие, 2002. С. 91. В письме к И. Зданевичу от 16 марта 1928 г. Поплавский признался: «Много в этом романе также Твоего прямого влияния и особенно Шурикова», см.: Покушение, 106.

Одиннадцать утерянных колена… – отсылка к библейской легенде о пленённых ассирийцами десяти коленах Израилевых.

3. Впервые (поздняя версия): Орфей, 136 («Солфеджио», авториз. маш., нач. дек. 1924, зачёркн., разночт.; АП). По Красной тетради впервые публ. первонач. вар-т ст-ния [нояб. 1924?], который указ. в ОВК. Для сравнения приводим переработанный вар-т АП (в частности, обратим внимание на «кий», заменяющий «уд» ранней версии ст-ния и отсылающий к «киево-бильярдной» образности А. Гингера и др. рус. поэтов Монпарнаса, об этом см.: Гингер А.С. Стихотворительное одержанье. Т. I. С. 257):

Солфеджио

На толстый ад, на небольшие вёдра

Шасть капает не мало, мало фи;

Склонился кий, ещё как будто твёрдый,

И пейсы спят, как соло воробьи.

Удить ли скверну, расточать ли рыбу,

Всё пруд под корень карий подсечён.

Болит как бы или, вернее, ибо

Ободран брык: работой увлечён.

Субботой усечён и обесспермен,

С пирамидоном ворочусь к себе.

Чалдона мать! хоть незаконен термин,

Спасайся, мойра. У! дуду сгребе.

О дурий дроч, о неумолчный кортик!

Сонливое исчадие зачах,

Чтоб снова, шасть, как из коробки чёртик,

В ногах у ног иль на других ногах.

Париж. Начало декабря 924

Пирамидон (автор пишет «перамидон») – противовоспалительный и болеутоляющий лекарственный препарат, использовавшийся с 1890-х до 1970-х гг.

Сиречь (устар.) – то есть, иными словами.

4. Впервые: Дадафония, 23 (авт. рук., 1 нояб. 1924, «на улице», разночт.; АМ). Впервые публ. по авт. рук. (помета «Дирижабль н. н.»; Дир. осат.). Ударение в 1-й строке проставлены по Красной тетради (12 нояб. 1924, «на улице», разночт.). В кон. 12-й строки стоят слова «латунный ручеёк», но вверху вписано «по руке» – мы сохраняем именно этот вар-т, имеющийся в двух др. известных нам версиях ст-ния.

Петел (устар.) – петух.

Который час кам́оры иль амура… – камора (устар.): небольшая комната, чулан (ср. камера, каморка); под амуром здесь, вероятно, имеется в виду фигурка бога Амура на настольных или каминных часах. Такие часы с фигурами «Амур и две грации», «Амур и Психея», «Венера и Амур» и др. были распространены в Европе в XVIII–XIX вв.

Зане (церк. – книж., старин.) – так как, потому что.

5. Впервые (неполн. версия): Менегальдо, 86 (авториз. маш., 1925, пометы «Дирижабль», «Д. н. н.»; Дир. осат.; с неточн., без посл. строки). По тому же ориг. впервые публ. полн. версия. ОВК. Красная тетрадь [дек. 1924?].

Басуркун (басарка, басарканя и проч.) – мифологический персонаж народов Карпат, ведьма или колдун с чертами вампира, оборотень. В дек. 1924 г. в парижской газ. «Последние новости» А.М. Ремизов опубл. несколько сказок Подкарпатской Руси о басуркунах (по материалам этнографа П.Г. Богатырёва): две под общим заголовком «Басуркун» (№ 1418) и сказку «Басуркунка» (№ 1433); в авг. 1925 г. там же была напечатана его сказка «Басуркуны» (№ 1608).

Урга (от монг. Өргөө – дворец, ставка) – принятое в России и в европ. странах неофициальное наименование столицы Монголии, в 1924 г. получившей назв. Улан-Батор.

Amore – любовь (итал.).

6. Впервые: Менегальдо, 84 (авториз. маш., 1925, пометы «Дирижабль», «Д. н. н.»; Дир. осат.). Публ. по тому же ориг. ОВК. В АП хранится авт. рук. (1924, разночт). Красная тетрадь («Размышление при луне», [дек. 1924?]).

Достодолжный (устар.) – заслуженный, подобающий, подходящий.

Оком́елина – толстый конец бревна.

7. Впервые: Менегальдо, 112 (авт. рук., зачёркн.; АП; с неточн.). Опубл. по тому же ориг. в Небытие, 27 в составе цикла из трёх ст-ний «Елена – alias – Дендритис, покровительница Родоса. Посвящение в трёх вариантах» (см. также № 141, 142, не включённые нами в этот раздел изд.). Публ. по тому же ориг. ОВК. Красная тетрадь (без назв., 26 дек. 1924).

8. Впервые: Небытие, 35 (авториз. маш.; АП). Публ. по тому же ориг. ОВК. Красная тетрадь («Елене», 26 дек. 1924). В АП имеется вариация этого текста (авториз. маш., зачёркн.; Менегальдо, 87), 2–4 строфы которой во многом совпадают с 3–5 строфами «Елэне»:

Осёл ребёнок выезжает в свет.

Любовь ослёнок, от отца привет.

Влачи закон холодного буяна,

Храни урок испытанного пса.

Такой большой тревогой обуяна,

Глядит душа на поезд искоса.

Вагоны цифр на снеге циферблата:

Вот первый класс, вот третий класс, второй:

Вот пять, вот шесть, вот класс седьмой бесплатный:

Как даровщина встреч тяжка порой!

Но ан в окне, твой сын, моя любовь.

Я дрогнул, дрогнул, хоть и рад со злости.

В котле кипит крылатом водна кровь.

Она свистит. И шасть ко мраку в гости.

9. Впервые: Менегальдо, 92 (авториз. маш., Дир. осат.; с неточн.). Публ. по тому же ориг. ОВК. Красная тетрадь («Молитва», 27 дек. 1924, без посвящ.).

Дорогому Б. – посвящ. либо Богу, что соответствует контексту ст-ния, либо приятелю Поплавского поэту Борису Борисовичу Божневу (1898–1969). Впрочем, Божнев и Бог сближены в строке Поплавского «И Божнев божий с неба обронён…» («Оно», 1924). «Посвящается Б.» стоит перед его ст-нием 1923 г. «Исповедь» (Красная тетрадь), являющимся ранней редакцией текста «Я прохожу. Тщеславен я и сир…». В Серой тетради Божневу посвящены черновые версии ст-ний «Печаль зимы сжимает сердце мне…» и «Сабля смерти свистит во мгле…». В списке Красной тетради есть назв. «Божневу» – так поэт мог обозначить некий неизвестный нам текст или повторно любое из указ. выше ст-ний, имеющихся в том же перечне (в др. авт. списках встречаются подобные погрешности). Незавершённую поэму «Именины» (авториз. маш.; АП), относящуюся, очевидно, к нач. парижской жизни Поплавского, предваряет эпигр. из Б. Божнева. Ему среди прочих поэт планировал посвятить свою кн. парижско-берлинских стихов 1922–1925 гг. «В венке из воска» (рук. титульный лист хранится в АП). В тетрадь Поплавского 1922 г. (ОР ИМЛИ. Ф. 633. Оп. 3.1. Ед. хр. 4) рукой Божнева вписаны его ст-ния «Хорошо, что на свете есть мамы…» и «Ребёнок, ушибившись, плачет…», вошедшие в сб. «Борьба за несуществованье» (Париж, 1925). А в одной из его тетрадей с черн. записями стихов (АП) нами найдена такая запись: «Парнак дурак // Божнев лжец».

Ерь (устар.) – назв. буквы «ь».

…каков и ужей // Не должно славить… – речь, по всей видимости, идёт о засорении поэтического яз. наречиями и частицами «как» и «уж». Использование поэтами «как» находилось под особым прицелом у заумников группы «41°», «какальные сдвиги» в стихах были излюбленным объектом их остроумного квазитеоретического анализа, см., напр.: Кручёных А. История как. Анальная эротика // Кручёных А. Малохолия в капоте. Тифлис: 41°, 1918. Б. п.; Кручёных А., [Терентьев И.]. Разговор о «Малохолии в капоте» // Кручёных А. Ожирение роз. О стихах Терентьева и других. Тифлис: 41°, 1918. С. 15–17; Зданевич И. Дом на г[овн]е // Зданевич И. (Ильязд). Дом на говне: Доклады и выступления в Париже и Берлине. 1921–1926 / Общ. ред. С. Кудрявцева, сост., подг. текстов, вступ. ст. и коммент. Р. Гейро и С. Кудрявцева. М.: Гилея, 2021. С. 81–141. В свою очередь, об упразднении слова «как» сюрреализмом писал А. Бретон, см.: Шенье-Жандрон Ж. Сюрреализм / Пер. с фр. и коммент. С. Дубина. М.: Новое лит. обозрение, 2002. С. 116. Как отметил Д. Токарев, «…Поплавский, в отличие от сюрреалистов, никогда не стремился “упразднить” слово “как”, и по частоте употребления сравнение является одним из наиболее распространённых тропов в его поэзии», см.: Токарев Д. «Между Индией и Гегелем»: Творчество Бориса Поплавского в компаративной перспективе. М.: Новое лит. обозрение, 2011. С. 65. Добавим, что «уж», «уже», «ужо» и «ужель» у него также встречаются довольно часто.

10. Впервые: Небытие, 36 (авториз. маш., 1925). Публ. по тому же ориг. ОВК. В Красной тетради находится более ранний текст ст-ния [кон. дек. 1924 – нач. янв. 1925], написанный в нормативной орфографии.

Ленноя, т. е. ленная – здесь это слово может иметь два значения: «линяющая» или «ленивая».

Гиль (устар.) – чепуха, вздор.

11. Впервые: Орфей, 133 (авториз. маш., 1925, зачёркн., помета «куски»; АП). Публ. по тому же ориг. ОВК. Красная тетрадь («Бедность», [кон. дек. 1924 – нач. янв. 1925]).

Газела, газелла, газель (от араб. gazal) – заимствованная из араб. и перс. поэзии особая стихотворная форма, в которой кон. каждого чётного стиха является повторением кон. первого стиха. В рус. поэзии встречается, напр., у В. Брюсова, Вяч. Иванова и М. Кузмина. Это ст-ние не является газелой в истинном значении термина.

12. Впервые: Небытие, 40 (авториз. маш.; АП). Публ. по тому же ориг. ОВК. Красная тетрадь («Платья»? 2 янв. [1925]).

Либава – назв. латв. города Лиепая до 1920 г. В Либаве родилась жена А.С. Гингера поэтесса А.С. Присманова (о ней см. примеч. к № 174)

13. Впервые (неполн. версия): Покушение, 34 («Посещение первое», в сост. цикла «Новогодние визиты»; дефектная маш., разночт.; АЗ). Полн. версия: Небытие, 88–89 (авт. рук., 1924, помета «Дирижабль»; АП). Публ. по тому же ориг. ОВК. Красная тетрадь («Новогодний визит», [янв. 1925]).

Терцины (итал. terzina) – особая форма стихосложения. Терцинами написана «Божественная комедия» Данте.

14. Впервые (неполн. версия): Покушение, 35 («Посещение второе», в сост. цикла «Новогодние визиты»; дефектная маш., разночт.; АЗ). Полн. версия: Менегальдо, 100 (авториз. маш., 1925, помета «Д. н. н.»; Дир. осат.). Публ. по тому же ориг. ОВК. Красная тетрадь («Визит 2», [янв. 1925]).

Мундштук – здесь в двух значениях: элемент конской сбруи и часть курительной трубки.

Кунстштюк (кунштюк, устар., от нем. Kunststück) – проделка, ловкая штука, фокус.

Эрмитаж (устар., от фр. ermitage, т. е. приют отшельника) – загородный дом, парковый павильон, др. места, предназначенные для уединения.

Ерыга, ярыга (устар.) – беспутный человек, пьяница, развратный гуляка.

15. Впервые (неполн. версия): Покушение, 36 («Посещение третье», в сост. цикла «Новогодние визиты»; дефектная маш., разночт.; АЗ). Полн. версия: Менегальдо, 104 (авториз. маш., 1925, помета «Дирижабль н. н.»; Дир. осат.). Публ. по тому же ориг. В АП имеется авт. рук. (I.1925, разночт.), вероятно, более ранняя. ОВК. Красная тетрадь («Визит III», [янв. 1925]).

16. Впервые: Небытие, 30 (авт. рук., янв. 1925, помета «куски»; АП). Публ. по тому же ориг. ОВК. В АП имеется авториз. маш. ст-ния с назв. «Реминисценция» (посвящ. Г.Л. Цимбалист, янв. 1925, зачёркн., разночт.). Красная тетрадь [янв. 1925].

17. Впервые: Орфей, 111 (авториз. маш.; АП; с неточн.). Публ. по тому же ориг. ОВК. Красная тетрадь (без назв., [янв. 1925]).

«Орфей в аду» – назв., отсылающее к древнегреч. легенде об Орфее и Эвридике. В 1930-е гг. поэт запланировал сб. с тем же назв. («Третья книга стихов. Париж 1927»; рук. титульный лист хранится в АП).

Мойры – древнегреч. богини судьбы, определяющие момент смерти человека. В «Теософском словаре» (1892) религиозного философа и оккультиста Е.П. Блаватской Мойра – «судьба, рок, сила, руководящая действиями, страданиями, жизнью и борениями людей», одна из сил-посредников Кармы. В стихах Поплавского нередко встречаются мифологические образы, философские и эзотерические термины, часть которых вошла в лексикон Блаватской (см., напр., примеч. к № 60, 98, 108, 137, 157, 180, 209, 216 и др.). Поэт, чья мать увлекалась антропософией и даже была дальней родственницей Блаватской (см.: Неизданное, 27), интересовался её трудами и был погружён в них в свои константинопольские и в первые парижские годы (см.: Собр. соч., 3; 154, 170, 186). В Константинополе он вступил в организацию «Звезда на Востоке», созданную сподвижницей Блаватской Анни Безант, а в Париже в 1921 г. стал членом Теософского общества, которым она руководила, см.: Неизданное, 132, 433. Н.Д. Татищев вспоминал: «– Ужасно люблю оккультную макулатуру, – говорит Борис, появляясь в кафе “Ротонда”. – Вот унёс у Зелюка книгу “Агни-Йоги”. Шестьсот страниц барахла, но шесть стоящих. Что значит чушь (сердится он на возражение). Вспомни, что Блаватская писала об электричестве, это целое откровение! А все эти понятия – Кама-лока, астральный свет… не ругай старуху… Много мы получили от неё в подарок, да и сами индусы тоже, вероятно…», см.: Собр. соч., 3; 504. В тетради под назв. «Подготовительные труды мистического комитета. Ноябрь 1931» (частный архив, Франция) Поплавский приводит список «Что я прочёл по оккультизму», который состоит из сорока с лишним авторов и открывается именами Блаватской (8 кн.) и А. Безант (5 кн.).

Антропофаги (от древнегреч. ἀνθρωποφάγος) – людоеды, каннибалы.

18. Впервые: Покушение, 37 («Посещение четвёртое», в сост. цикла «Новогодние визиты»; авториз. маш., 10 янв. 1925, разночт.; АЗ; с неточн.). Публ. по авториз. маш. (пометы «Дирижабль», «Д. н. н.»; Дир. осат.). ОВК. Красная тетрадь («Посещение 4», [янв. 1925]).

Калита (устар.) – денежная сумка, кошель.

Мне радостно участвовать в боях… – Поплавский, как известно, увлекался боксом, а также писал о нём, см.: Неизданное, 346–350. Кроме того, он часто устраивал скандалы и бывал зачинщиком драк. Об этом писал его знакомый поэт В.А. Мамченко: «Ныне знаменитый на Западе художник Терешкович когда-то, в начале 20-х годов, на голодный желудок сильно избил Поплавского […], я вмешался в драку, и вот тогда Поплавский сказал мне, что впредь он не будет бит. В скором времени он “сделался” подлинным атлетом. Скандалил на литер[атурных] балах: входил в… тельнике, задирал “буржуев”, но, как дитя, потерянно улыбался, когда дружеская рука его уводила от скандала», см.: Неизданное, 84. Также см. в воспоминаниях И.В. Одоевцевой:

«Он сам говорил о себе:

– Опять я одним перехамил, перед другими перекланялся. Я всегда – или в морду, или в ножки.

К сожалению, с годами этих перехамлений и мордобитий становилось всё больше. Но ему всё сходило с рук. Он постоянно устраивал скандалы. Я сама тогда редко бывала на Монпарнасе и, к счастью, на них не присутствовала. Но Георгий Иванов с возмущением рассказывал мне о них:

– Безобразие! Ведёт себя как хулиган. Я его предупреждал, что не потерплю этого. Он позорит поэтов, потом униженно просит прощения, клянётся, что больше не будет, а на следующий день снова устраивает скандалы. Моё терпение лопнет, если он не изменится» (Воспоминания, 76). Также см. примеч. к № 39.

19. Впервые: Менегальдо, 88 (авториз. маш., 1926, пометы «Дирижабль», «Д. н. н.»; Дир. осат.). Публ. по тому же ориг. ОВК. Красная тетрадь («Посещение 5», [янв. 1925]).

Двунадесят языков – «нашествием двунадесяти языков» в XIX в. называлось нападение многонациональной армии Наполеона на Россию в 1812 г.

20. Впервые: Менегальдо, 59 (ВП; с неточн.). Публ. по тому же ориг. ОВК. Назв. ст-ния, имеющееся в Гр, в ВП вычеркн. (редактором, автором или позднее Н.Д. Татищевым). Красная тетрадь (без назв., посвящ. Г.Л. Цимбалист, [янв. 1925]).

21. Впервые: Покушение, 68–70 («Реминисценция третья», авториз. маш., посвящ. Г.Л.Ц[имбалист]; АЗ). Публ. по Гр. ОВК. Красная тетрадь («Реминисценция третья», посвящ. Г.Л. Ц[имбалист], [янв. 1925]). В АП имеется авториз. маш. (без назв., 1924, разночт.).

Георгий Викторович Адамович (1892–1972) – рус. поэт-акмеист и лит. критик, с 1923 г. вёл в парижской газ. «Звено» постоянную рубрику «Литературные беседы». В газ. «Последние новости» отозвался на сб. «Флаги» (1931) и опубл. некролог Поплавскому (1935). Интересно привести здесь слова Ю.К. Терапиано: «Борис Поплавский только в свой ранний период, т. е. до “Флагов”, вызывал полное доверие у Г. Адамовича, после же выхода “Флагов”, по-прежнему признавая его большой талант, Г. Адамович во многом был не согласен с поэтикой Б. Поплавского», см.: Варшавский В. Незамеченное поколение / Предисл. О.Л. Коростелёва; сост., коммент. О.Л. Коростелёва, М.Л. Васильевой; подг. текста Т.Г. Варшавской, О.Л. Коростелёва, М.Л. Васильевой. М.: Дом русского зарубежья им. А. Солженицына; Русский путь, 2010. С. 342. Иное мнение высказал В.Л. Андреев (о нём см. примеч. к № 25): «Мне, бывшему ещё в двадцатых годах одним из участников “борьбы за Поплавского” – была такая группа, поставившая себе целью выдвинуть Бориса, талант которого, большой и подлинный, у его сверстников никогда не вызывал сомнения, – памятно, как не признавал Поплавского Адамович, как мы добивались хоть какого-нибудь о нём отзыва, но ничего, кроме полупрезрительных слов, добиться не могли», см.: Там же. С. 373.

22. Впервые: Орфей, 137 (авториз. маш., зачёркн.). Публ. по тому же ориг. ОВК. В АП имеется авт. рук. (зачёркн., разночт.).

Фанданго – исп. народный танец.

«Ой-ра!» – это скандировали партнёры во время весёлого парного танца-польки, который был популярен в Восточной Европе в нач. XX в. И сам танец получил назв. «ойра-ойра».

23. Впервые: Дадафония, 43 (авториз. маш., разночт., без 3-й строфы; АМ). Впервые публ. по авт. рук. (1925, разночт., помета «Д. н. н.; Дир. осат.). В АП имеется черн. авт. рук. ст-ния с назв. «Путешествие по морю, или Прощание с Мойрой» (разночт.).

Ют (от нидерл. hut) – кормовая надстройка судна или кормовая часть верхней палубы.

24. Впервые: Небытие, 33–34 (авториз. маш.; АП). Публ. по тому же ориг. ОВК.

Марк Владимирович Талов (Марк Мария Людовик Талов, 1892–1969) – рус. поэт, переводчик, один из основателей парижских объединений «Гатарапак» и «Палата поэтов» (1921–1922). В 1922 г. навсегда уехал в Советскую Россию. В списке Красной тетради указ. др. ст-ние, очевидно, также посвящённое Талову: «Талову Незнакомка».

25. Впервые: Менегальдо, 65–66 (Гр; с неточн. и добавл. даты: 1926). Публ. по тому же ориг. В Дир. осат. имеется авториз. маш. (1926, без посвящ., разночт., пометы «Дирижабль», «Д. н. н.»). Чёрная тетрадь (без назв. и посвящ., [1925]).

Пифон – змей-дракон из древнегреч. мифологии.

Вадим Леонидович Андреев (1902/1903–1976) – рус. поэт и прозаик, сын писателя Л.Н. Андреева. Познакомившись с Поплавским в 1922 г. в Берлине, стал одним из его друзей. В 1924 г. в Берлине вышел его первый сб. стихов «Свинцовый час». В Париже Андреев жил с 1924 г.

Кливер (нидерл. kluiver) – часть парусного корабля, косой треугольный парус, прикреплённый к снасти, идущей от мачты к бушприту (брусу, выступающему с носа парусного судна).

26. Впервые: Небытие, 41 (авт. рук., 1925, помета «куски»; АП). Публ. по тому же ориг. ОВК. Ударение в «Или» в 11-й строке выставлено по Чёрной тетради [1925].

Оселок – точильный камень.

Ледащий (прост.) – дрянной, тщедушный, слабосильный.

Булат (истор., трад. – поэт.) – сталь высокой прочности, использовавшаяся для изготовления холодного оружия, а также сам клинок.

Була – возможно, имеется в виду б́улла (от лат. bulla – «печать»), назв. важнейших декретов папы римского и западноевроп. и визант. монархов.

27. Впервые: Менегальдо, 99 (с придуманным назв. “Art poétique 1”, авт. рук., 1925, пометы «Дирижабль», «Д. н. н.»; Дир. осат.; с неточн.). Публ. по тому же ориг. ОВК. Чёрная тетрадь (без назв., [1925]).

“Art poétique” – «Поэтическое искусство» (фр.). “L’Art poétique” – назв. вышедшей в 1605 г. кн. фр. поэта и теоретика поэзии Жана Воклена де ла Френэ (1536–1607), с которой Поплавский был знаком (см. примеч. к № 154). Так озаглавлено ещё несколько ст-ний Поплавского, а аналогичной пометой сопровождается ряд др. его текстов или их вар-тов (№ 49, 108, 111, 120, 198, а также ст-ния 1924 г. «В смирительной рубашке» и «Любимое моё отдохновенье…», см.: Небытие, 21, 22). Смысл этих произведений не всегда прямо считывается, однако все они посвящены искусству поэзии, поэтическому усилию, судьбе поэта, проникнуты ощущением поэзии как «покушения с негодными средствами» (см. примеч. к № 214), и было бы неверно сводить их к одним лишь «словесным играм», как это делается в кн.: Токарев Д. «Между Индией и Гегелем». С. 286.

28. Впервые: Небытие, 38 (авт. рук., 1925, АП). Публ. по тому же ориг. ОВК. В Чёрной тетради [1925] за 14-й строкой следует ещё три:

Влачится на каталке сонно фал

Приоткрываю я очко рябое

Снег прыг в окно сел акробат пропал

Лабаз (устар.) – хозяйственное помещение, лавка, продуктовый склад.

29. Впервые: Небытие, 42 (авт. рук., 1925; АП). Публ. по тому же ориг. ОВК. Чёрная тетрадь («Опасная проституция», [1925]).

30. Впервые: Орфей, 105 (авт. рук., 1925; АП; с неточн.). Публ. по тому же ориг. ОВК. Чёрная тетрадь [1925].

Смеётся в воротник и плачет лошадь… – под «воротником» имеется в виду элемент конской упряжи для верховой езды.

31. Впервые: Менегальдо, 90 (маш., разночт.; Дир. осат.). Впервые публ. по авториз. маш. (зачёркн.; АП). ОВК. Чёрная тетрадь [1925].

Больварк, правильно: больверк (от нем. Bollwerk, т. е. укрепление) – ограждение морского берега при помощи свай.

Густав Лист (1835–1913) – крупный московский предприниматель, владелец заводов по производству противопожарной техники.

32. Впервые: Покушение, 39–40 (авториз. маш., янв. 1925; АЗ). Публ. по тому же ориг. В Дир. осат. имеется маш. (без посвящ., разночт.). Чёрная тетрадь ([1925], без посвящ.). На обороте маш. АЗ поэт карандашом вписал четверостишие:

Как в жизни холостой я очень холост

Но не лощён хотя и холощён

Зубная полость не медвежья полость

Невежа обращён дубьём крещён

Э.А.П. – посвящ. Эдгару Аллану По. Влияние Э. По на Поплавского отмечал Г. Газданов: «Он всегда был – точно возвращающимся из фантастического путешествия, точно входящим в комнату или в кафе из ненаписанного романа Эдгара По… Я не знаю другого поэта, литературное происхождение которого было бы так легко определить. Поплавский неотделим от Эдгара По, Рембо, Бодлера, есть несколько нот в его стихах, которые отдалённо напоминают Блока», см.: Воспоминания, 59, 60. В 1930 г. поэт сочинил ст-ния «Морелла I» и «Морелла II» (Флаги, 82, 83), отсылающие к рассказу По «Морелла» (опубл. 1835). В ст-нии «Вечер сияет. Прошли дожди…» (1931) Поплавский назвал писателя «певцом Мореллы». См. также примеч. к № 44, 173. В Чёрной тетради есть короткая запись нач. 1925 г., представляющая собой перечисление имён: Северянин, Мирбо, Баратынский, Байрон, Пиррон, Франциск I, Эдгар По (одно имя нрзб.).

Молокане – рус. христианское движение, не признающее обрядов, таинств и иерархии православной церкви. В нач. XX в. несколько тысяч молокан эмигрировали на западное побережье США.

На ять (простореч.) – «очень хорошо».

33. Впервые: Орфей, 66, 174 (в коммент.) (два вар-та: а) авт. рук; АП; с неточн.; б) авт. рук., зачёркн.; АП; с неточн.). Публ. по 1-му из двух ориг. ОВК. Приводим 2-й вар-т:

Убивец бивень нечасовый вой

Вой непутёвый совный псовый вой

Рой о бескровый о бескровный рой

Хуй соглядатый о даянье хуй!

Соооо оо вобще Оооо

Аа крича ча и а апи зда

Езда о да о дата Госиздат

Уздечка и узбечка помяно

Саосанчан чу чу! бук о чубук

Букачикашка кашка дед покажь-ка

Оу бубубны пики шашки

Щи мазаян кушайское табу

Улиливы ливень бивень вышь мотри

Сравни сровни 2–2 шасть три

Госиздат (ГИЗ) – Государственное издательство РСФСР (1919–1930), единый государственный аппарат печатного слова и контрольный орган, к сер. 1920-х гг. издательский трест, объединивший б́ольшую часть сов. издательств. В Серой тетради обнаружено такое ст-ние с разметкой рифм, слеланное, вероятно, в качестве упражнения:

Узнавши что для Госиздата a

Кантата a

Потребовалась переменно b

Написанная отлично d

Но сие прилично d

Присел я писать бессменно b

Буяк (устар.) – племенной бык, бугай.

Багун (багульник) – болотный кустарник.

Чубук – полый стержень, на который насаживается табачная трубка.

Уливы (устар.) – по «Толковому словарю» В. Даля, «чрезмерные женские крови» («изошла уливами»).

34. Впервые: Менегальдо, 89 (авториз. маш., 1925, помета «Д. н. н.»; Дир. осат.; с неточн.). Публ. по тому же ориг. Чёрная тетрадь (без назв., [1925]).

Сергей Иванович Шаршун (1888–1975) – рус. – фр. художник и писатель, друг Поплавского. Жил в Париже с 1912 г., в нач. 1920-х гг. был участником фр. дадаистского движения, а затем членом группы «Через». Автор опубл. в Берлине в 1922 г. кн. «Дадаизм (компиляция)» и мини-журн. «Перевоз Дада». В «Ответе на анкету “Новой газеты”» (1931) Поплавский сказал: «Из молодых прозаиков Сергей Шаршун поразил моё воображение отрывками его романов, помещёнными в “Числах”; кажется мне, что в них есть даже некие проблески гениальности», см.: Неизданное, 278. О творчестве Шаршуна он также писал в своих лит. и худож. рец. в журн. «Числа» (1930–1931), см.: Неизданное, 301, 323, 336. Работы художника хранились в его коллекции.

Стансы (фр. stance – строфа) – лирическое стихотворение, состоящее из строф, композиционно законченных и обособленных друг от друга.

35. Впервые: Орфей, 67 (авториз. маш., 1925, помета «Д. н. н.»; Дир. осат., на одном листе с № 34). Публ. по тому же ориг. Приводим более длинный ранний вар-т Чёрной тетради [1925]:

Лентовой

К тебе влачиться, боже, волочиться,

Как положиться с нежностию сжиться

Жид он дрожит я жид что прочь бежит

Бежит божиться что пора лечиться

Случится едак не едок еда

Беда бедняк средь дня он середняк

Моток лет ток так едак приподнять

Так перенять могла судьба одна

О дня не пропускал я не пускал

Тоска течёт как жир свечи сквозь пальцы

На пальцах мраморная доска

Пятой проткнёшь ли нож ли нож упал

Я долго спал искал во сне, вас нет

Вы сны не посещаете знакомых

Они не смеют в сон принять, сон дом он

Их беден сон, дом бледен день, как снег

Нельзя нам снами где-то не встречаться

Ручаться мог что против за, не мог

Я занемог лью блюдо домочадца

Я светом облит я дрожу, намок.

Неложный мир несложный мир, мирюсь

Как недоступна полночь для собаки

Мрёт путешественник в молчании морюсь

Рубать несчастная судьба рубаки

36. Впервые: Орфей, 120 (авт. рук., зачёркн.; АП). Публ. по тому же ориг. ОВК.

Атур (от фр. atour, т. е. накрученный) – средневековый сложный женский головной убор на каркасе из китового уса или металла, накрахмаленного полотна или твёрдой бумаги.

Сидон – персонаж Пятикнижия, внук Хама, а также назв. города в Финикии, который основал Сидон или племя его потомков (ныне г. Сайда в Ливане).

Биль – скорее всего, имеется в виду билль (от англ. bill, лат. bull), т. е. некий официальный документ, постановление, законодательный акт.

Дрочёна – блюдо белорус., рус., укр. кухни, лепешка из запечённых яиц, смешанных с молоком и мукой или тёртым картофелем.

37. Впервые: Менегальдо, 64–65 (с добавл. даты: 1926; ВП). Публ. по тому же ориг. ОВК. В Дир. осат. имеется авториз. маш. (1926, разночт., пометы «Дирижабль осатанел», «Дирижабль н. н.»). Чёрная тетрадь [1925].

38. Впервые: Дадафония, 41 (авториз. маш.; АМ; с неточн.). Публ. по тому же ориг. ОВК. В Дир. осат. имеется авт. рук. (1925, незаверш., разночт., помета «Дирижабль»). Чёрная тетрадь [1925].

Днесь (устар.) – теперь, ныне.

39. Впервые: Менегальдо, 60 (ВП). Публ. по тому же ориг. ОВК. В Дир. осат. имеется авториз. маш. с назв. на фр. яз. “Musique russe” («Русская музыка») (1925, без посвящ., разночт., помета «Дирижабль осатанел»). Чёрная тетрадь ([1925], без посвящ.).

Т. Татида (наст. имя Татьяна Давыдовна Цемах, 1890 – ок. 1943) – рус. поэтесса. В 1921 г. эмигрировала в Берлин, была секретарём «Дома искусств», в 1924 г. выпустила там сб. «Восьмистишия». В АП хранится записка Поплавского (без даты) с карикатурным изображением Татиды, показывающей фигу ожидающему её Поплавскому. Рисунок сопровождается словами: «Татида не приходила. Ваш Борис Поплавский». Ниже приписка Татиды: «Благодарю, Поплавский, но я приходила, и Вас не было». По воспоминаниям Р. Гуля, с Татидой связан такой эпизод в биографии поэта (Берлин, 1922 г.):

«…однажды сидим мы за столом вчетвером. А неподалёку с кем-то за столиком наша приятельница поэтесса Татида (по фамилии Цемах, уверявшая, что её род идёт прямёхенько от царя Соломона!). У Татиды (близкой подруги по Крыму Макса Волошина) – оригинальное, очень узкое лицо с большим прямым (скорее греческим, чем еврейским) носом. Наружностью она обращала на себя внимание.

И вот среди пивного веселья, хохота, криков вдруг – всеобщее замешательство. Сидевшие, как пружинные, повскакали с мест. Сначала мы не могли понять, в чём дело, из-за чего весь сыр-бор? Оказывается, сидевший за соседним (с Татидой) столиком совершенно неизвестный ей молодой человек, странный, неопрятно одетый, вдруг встал, подошёл к Татиде и ни с того ни с сего дал ей пощёчину. Татида вскрикнула, упав на стол головой. Все вскочившие бросились на странного молодого человека. Схватили, кто за шиворот, кто за руки, вывернув ему их за спину, и с шумом потащили к выходной двери, где (буквально) вышвырнули на улицу с трёх-четырёх ступенек.

Я подошёл к рыдавшей Татиде. Она рассказала, что в жизни никогда не видела этого молодого человека и не знает, кто он, почему на неё так пристально смотрел, а потом, подойдя, ударил её по лицу. Это был Борис Поплавский, позднее автор “Розы смерти” и других прекрасных стихов. Те, кто сидел с ним, тоже ничего не могли объяснить в этом его “безобразии”. Один сказал, что он – Борис Поплавский, студент художественной школы. Причём, постучав пальцем по лбу, добавил: “Борис немного того…”» (см.: Гуль Р.Б. Я унёс Россию: Апология русской эмиграции. В 3 т. Т. II. Россия во Франции. М.; Берлин: Директ-Медиа, 2019. С. 142–143).

Труба… по латыни тромба… – «труба» будет tromba на итал. яз. и trumba на средневек. лат.

Тубо! (от фр. tout beau – «всё хорошо») – запретительная команда собаке («Стоять!», «Нельзя!»).

Причт – здесь: представитель низшего клира в рус. православном храме.

40. Впервые: Орфей, 62 (ВП). Публ. по тому же ориг. ОВК. В Дир. осат. имеется авториз. маш. с назв. на фр. яз. “Musique juive” («Еврейская музыка») (1925, разночт., помета «Дирижабль осатанел»; на одном листе с вар-том № 39, как 2-я часть сдвоенного ст-ния).

Варнак (устар.) – беглый или отбывший наказание каторжник. Употреблялось и как бранное слово.

41. Впервые (лат. шрифтом): Poésie de mots inconnus. Paris: Le Degré 41, 1949. P. 21 (1925, разночт.). Впервые на рус.: Покушение, 123–124 (по “Poésie de mots inconnus”, в обратной транслитерации, ошиб. объединено в один текст с № 42, 183). Впервые на рус. по архивному ориг.: Дадафония, 33 (авториз. маш., разночт.; АМ). Впервые публ. по авториз. маш. (помета «Дирижабль»; Дир. осат.). ОВК. Чёрная тетрадь [1925]. На странице Чёрной тетради, предваряющей это и следующее за ним заумные ст-ния, записаны строки, являющиеся своего рода апологией зауми (рядом нарисована лира):

Превознесём лиру ерунды

Прелестну меру радости не тайной

Оповестим её на все лады

Кинематограф лиру ерунды

Буридан – вероятно, от фамилии фр. философа и логика Жака Буридана (ок. 1300 – ок. 1358), которая используется в назв. известного философского парадокса.

42. Впервые (лат. шрифтом): Poésie de mots inconnus. P. 21 (1925, разночт.). Впервые на рус. по архивному ориг.: Покушение, 32 («Земба», авториз. маш., разночт.; АЗ). Публ. по авториз. маш. (АМ). В Дир. осат. имеется авториз. маш. с назв. «Из греческих мотивов» (1925, разночт., без 9–11-й строк, пометы «Дирижабль осатанел», «Д. н. н.»). Чёрная тетрадь [1925].

Трибулациона – заумное слово, происходящее, вероятно, от лат. tribulationes, т. е. «невзгоды».

Тал́ес – возможно, это упоминание древнегреч. философа и математика Фалеса Милетского (лат. Thales, ок. 624/623 – ок. 547/546 до н. э.).

43. Впервые: Покушение, 33 (авториз. маш.; АЗ). Публ. по тому же ориг. В Дир. осат. имеется авториз. маш. (1925, зачёркн. и знак вопроса, разночт., помета «Д. н. н.»; на одном листе с вар-том № 42). Чёрная тетрадь [1925].

Орегон, Саратога, кеньга, арагон, гватемала, Иллиноис, Техас – в качестве заумных слов используются действительные топонимы.

Колевала – видимо, от «Калевала», назв. карело-фин. поэтического эпоса.

Дрюрилен – «Друри-Лейн», старейший в Великобритании Королевский театр на лондонской улице Друри-Лейн (англ. Theatre Royal, Drury Lane).

Волопас – созвездие северного полушария неба.

44. Впервые: Iliazd. Neuf poèmes / Trad. du russe par A. Markowicz // Les Carnets de l’Iliazd-Club. No. 1. Paris: Iliazd-Club, 1991. P. [16] (авториз. маш., АЗ; с неточн., ошиб. приписано И. Зданевичу). Публ. по тому же ориг. ОВК. Чёрная тетрадь ([1925], без эпигр.). В Дир. осат. имеется авториз. маш., очевидно, более ранняя (март 1925, без эпигр., разночт., помета «Дирижабль»). Последняя строфа в ней выглядит так:

Тенебрум маре море темноты

Прими утопленников в волнах пустоты

О ты над нами нами под о ты.

Небытие – чудесная страна… – первая строка ст-ния Поплавского, датированного 1924 г., см.: Небытие, 17.

Тэнэбрум марэ – правильно: mare tenebrarum (лат.), т. е. «море тьмы» или «море мрака», так на древних картах обозначался Атлантический океан. Слова позаимствованы из прозы Э.А. По, у которого они встречаются в рассказах «Низвержение в Мальстрём» и «Элеонора» (оба опубл. 1841), а также в поэме в прозе «Эврика» (опубл. 1848). Под влиянием По была написана не вошедшая в окончательный текст романа «Аполлон Безобразов» 28-я глава с назв. “In mare tenebrum”, см.: Неизданное, 375–377, 467–469.

45. Впервые: Орфей, 141 (рук. Д.Г. Шрайбман, 1925, зачёркн., кроме посл. шести строк, помета «куски»; АП). Публ. по тому же ориг. ОВК. Чёрная тетрадь [1925].

46. Впервые (24–26-я строки, разночт.): Зданевич И. Борис Поплавский // Синтаксис. Париж. 1986. № 16. С. 166. Впервые полн.: Менегальдо, 67–68 (ВП; с неточн.). Публ. по тому же ориг. В Дир. осат. имеется авт. рук. с назв. «Метаморфозы» (разночт., пометы «Дирижабль осат.», «Д. н. н.»). Чёрная тетрадь ([1925], без посвящ.).

Бронислав Брониславович Сосинский (наст. имя Бронислав-Рейнгольд-Владимир Сосинский-Семихат, 1900–1987) – рус. прозаик, лит. критик, приятель В. Андреева, вместе с которым входил в организованную в Берлине поэтическую группу «4 + 1». В Париже жил с 1924 г., дружил с Поплавским.

47. Впервые: Менегальдо, 69–70 (ВП и маш., зачёркн., разночт.; АП). Публ. по ВП. ОВК. Чёрная тетрадь [1925].

Площадь Согласия (фр. place de la Concorde) – площадь в центре Парижа.

48. Впервые (неполн. версия): Дадафония, 40 (авториз. маш. без 7–12-й строк, без назв. и посвящ; АМ). Полн. версия: Собр. соч., 1; 76–77 (ВП). Публ. по тому же ориг. Назв. ст-ния, которое есть в Гр, в ВП вычеркн. (редактором, автором или позднее Н.Д. Татищевым). В Дир. осат. имеется авторизов. маш. (1925, без посвящ., разночт., пометы «Дирижабль осатанел», «Д. н. н.»). Чёрная тетрадь (без назв. и посвящ., [1925]).

Всеволод Юлианович Поплавский (1901–1973) – старший брат поэта, в Париже работал таксистом.

49. Впервые: Небытие, 55 (авториз. маш., 1926; АП). Публ. по тому же ориг. ОВК. Чёрная тетрадь [1925].

50. Впервые: ВВВ, 38–39 (разночт.). Публ. по ВП. Чёрная тетрадь (без назв., [1925]). В АП есть отдельный текст, составленный из 7-й и 9-й строф ст-ния (рук Д.Г. Шрайбман, 1926, зачёркн., разночт.). В АМ имеется др. версия ст-ния без назв. (авториз. маш.):

Над городом летит зелёный снег,

Метель весны пришла, пока мы спали.

Смотри! мы гибель видели во сне

Всего вчера, и вот уж мы пропали.

На лёд асфальта, твёрдый навсегда,

Ложится зной, невыносимо счастлив.

И медленно, как долгие года,

Проходят дни, солдаты синей власти.

Днесь наступила тяжкая весна,

На сердце мне до нестерпимой боли.

А я лежал, водою полон сна,

Как чистый труп. Раздавлен я. Я болен.

Смотри, сияет кровообращенье

Меж облаков по венам голубым.

И я вхожу в далёкое общенье

С небесной жизнью, лёгкою, как дым.

Земля в жару учащен пульс мгновений,

И все часы болезненно спешат.

Мы сели только что в трамвай без направленья,

И вот уже конец, застава, ад.

Шипит зелёной флоры наважденье,

И пена бьёт из горлышка стволов,

Мир-алкоголик в дивном наслажденье

Пьёт яд весенний миллионом ртов.

И каждый камень шевелится глухо

На мостовой, как головы толпы.

И каждый лист полураскрыт, как ухо,

Чтоб взять последний наш словесный пыл.

Весна горит. Ползёт пожар зелёный.

Пылает сон, и дым ползёт в сердца.

Уж над афишной яркою колонной

Сияет газ, а солнцу нет конца.

Где дню покой? Весна кипит в закате,

Шумит рояль, и внуков полон сад.

Там женщина на розовом плакате,

Смеясь, рукой указывает в ад.

О скройте нас, зелёный ужас счастья.

Пророс сквозь снег и яд весны кипит.

И мы уже, у музыки во власти,

У грязного фонтана просим пить

1925

Там же есть авт. рук. (пометы «Дирижабль осатанел», «Д. н. н.», 3-я и 6-я строфы вычеркн. карандашом), видимо, наиболее поздняя:

Зелёный ужас

На город пал зелёный листьев снег,

И летняя метель ползёт, как пламя.

Смотри, мы гибель видели во сне,

Всего вчера, и вот она над нами.

На лёд асфальта, твёрдый навсегда,

Ложится день, невыразимо счастлив,

И медленно, как долгие года,

Проходят дни, солдаты синей власти.

Днесь наступила жаркая весна

На сердце мне, до нестерпимой боли,

А я лежал, водою полон сна,

Как астроном, я истекаю, болен.

Смотри, сияет кровообращенье

Меж облаков, по венам голубым,

И я вхожу в высокое общенье

С небесной жизнью, лёгкою, как дым.

Но мир в жару, учащен пульс мгновений,

И все часы болезненно спешат.

Мы сели только что в трамвай без направленья

И вот уже конец, застава, ад.

Шипит апрельской флоры наважденье,

И пена бьёт из горлышка стволов,

Весь мир раскрыт в весеннем нетерпенье,

Как алые уста нагих цветов.

И каждый камень шевелится глухо

На мостовой, как головы толпы.

И каждый лист полураскрыт, как ухо,

Чтоб взять последний наш словесный пыл.

Темнеет день, весна кипит в закате,

И музыкой больной зевает сад.

Там женщина на розовом плакате,

Смеясь, рукой указывает в ад.

Восходит ночь, зелёный ужас счастья

Разлит во всём, и лунный яд кипит.

И мы уже, у музыки во власти,

У грязного фонтана просим пить.

1925–1932

Мокрых семь коров – отсылка к ветхозаветной легенде о сне фараона: «…и вот, вышли из реки семь коров, хороших видом и тучных плотью, и паслись в тростнике; но вот, после них вышли из реки семь коров других, худых видом и тощих плотью, и стали подле тех коров, на берегу реки…» (Быт 41:2–3). О «семи голодных коровах» Поплавский вспоминает в дневнике за 1934 г., см.: Собр. соч., 3; 439.

51. Впервые: Менегальдо, 73–74 (ВП; с неточн.). Публ. по тому же ориг. ОВК. В Дир. осат. имеется авториз. маш. (без назв. и посвящ., разночт., помета «Дириж. осатанел»). Чёрная тетрадь («Искусство пить кафе-крем. Мечтание», [1925], без посвящ.).

Моисей Блюменкранц (псевд. Морис Блюм, Морис Блонд, 1899–1974) – фр. художник, выходец из Польши, жил в Париже с 1924 г. Был дружен с Поплавским, его имя можно часто встретить в дневниках поэта 1927–1928 гг., см.: Неизданное, 143, 148, 151, 152, 155, 158 и др. Блюм нарисовал портрет Поплавского (см.: ДНН-1965, 4), в собрании поэта находились картины художника. Разбор его творчества содержится в рец. Поплавского на выставки рус. парижских художников, см.: Неизданное, 313, 316, 321, 336. Блюму в числе прочих поэт планировал посвятить сб. «Орфей в аду».

Ça y est – здесь: готово (фр.).

52. Впервые: Покушение, 63–64 (авториз. маш., июнь 1925; АЗ). Публ. по тому же ориг. От руки вписана дарственная надпись: «Дряхлову. С лёгким опасением за свю книгу. (Вероятно, будет гневно разорвана в клочья.) Боб П.»; надпись адресована другу Поплавского парижскому рус. поэту Валериану Фёдоровичу Дряхлову (1898 – не ранее 1972), который, в свою очередь, посвятил Поплавскому ст-ние «Соблазн» (1926). Чёрная тетрадь (две нач. строки, [1925]). В Дир. осат. имеется ранний вар-т текста (авт. рук., помета «Д. н. н.»; Менегальдо, 85):

Мы с жадностью едим. Не растворяясь

В сиянье весны в кафе сидим

Смеёмся бесконечно повторяясь

Я так живу смотри я невредим

Я цел с отрезанною головою

И ампутированная тяжела рука

Перстом железным вилкою кривою

Мотаю макароны облака

Стеклянными глазами как у Мавра

Смотрю не щурясь солнца на кружок

И в кипяток любви смотри дружок

Автоматическую ногу ставлю храбро

Так процветает механический народ

Так улетает к небесам урод

Как девушка на розовом мосту

Как розовая ева на посту

1924

53. Впервые (неполн. версия): ДНН-1965, 44–45 («Другая планета (Жюлю Лафоргу)»; по ВМ с правкой Н.Д. Татищева, им заменено назв. и вычеркн. 2-я, 3-я, 13–15-я строфы, переставлены местами 10-я и 11-я). Полн. версия: Покушение, 71–73 (без назв., авториз. маш., разночт.; АЗ). Публ. по ВМ (без учёта татищевской правки). В АП имеется авториз. маш. (разночт., помета «Дириж. осат.»). Чёрная тетрадь («А нотре дам де ла Лури», [1925]).

Жюль Лафорг (1860–1887) – фр. поэт-символист. Ст-ние отсылает к его сб. “L’Imitation de Notre-Dame de la Lune” («Подражание богоматери-Луне», фр., 1886).

54. Впервые: Орфей, 124–125 (авториз. маш., зачёркн., помета «куски»; АП). Публ. по тому же ориг. ОВК. Пропущенное в 9-й строке слово восст. по Чёрной тетради [1925] и по авт. рук. (1925, зачёркн., разночт.; АП).

55. Впервые: Менегальдо, 105–106 (авториз. маш.; АП). Публ. по тому же ориг. ОВК. Чёрная тетрадь [1925]. В АП имеется др. вар-т ст-ния (авт. рук., зачёркн., помета «куски»):

Н. Борисовой

Как розовеет мостовой гранит

От мокрого от тихого дождя

Мне явствует пылание ланит

При объясненье или обождя

Ползёт неотвратимая щекотка

До носа вдоль от глаза далеко ль

Слеза клохнёт и закудахчет в глотке

И прочь течёт как синий алкоголь

Так мы бушуем в дорогом стакане

Так тонем мы так мы идём на дно

Потом вы достаёте нас руками

Кладёте на весы нам всё равно

Вы дуете огромными устами

Но вот вам надоело вы устали

Мы падаем на каменный паркет

Метла играет с нами во крокет

Как счастие несёт несёт несёт

Как огорчение трясёт трясёт трясёт

А я кричу а я к тебе реку

Вот солнышко любви кукареку

Захлопаем куриными крылами

Посредством коих мы сродны с орлами

Как мостовой пылающий гранит

С зелёным яблоком твоих ланит

Мы вылетаем в мусорную кучу

Но мы не умираем мы живучи

Вновь поутру я сору сор реку

Я рассуждаю ох я ожидаю

Как синяя рука ни дать ни взять.

1925

Наталия Борисова – рус. поэтесса, подруга А.С. Присмановой. В 1926 г. её ст-ние было напечатано в журн. «Воля России» (№ 3) вместе со стихами В. Андреева, А. Гингера, Д. Кнута, В. Познера, А. Присмановой и др.

Крокет (англ. и фр. croquet) – игра спортивного типа, участники которой ударами специальных деревянных молотков проводят шары через проволочные воротца, расставленные на поле в определённом порядке.

56. Впервые: Небытие, 46 (авт. рук.; Дир. осат., на одном листе с № 15). Публ. по тому же ориг. Чёрная тетрадь («Крылатый гроб», [1925]).

Руаль Энгельбрегт Гравнинг Амундсен (1872–1928) – норв. полярный путешественник и исследователь, первым достигший Южного полюса (1911). Воздушная экспедиция Амундсена на Северный полюс проходила в марте – июне 1925 г. В мае 1926 г. экспедиция под руководством Амундсена и Л. Элсуорта совершила первый трансарктический перелёт на дирижабле “Norge”. Амундсен погиб в июне 1928 г. во время полёта на гидроплане в полярных широтах.

Вот скользит в облаках металлический крест… – имеется в виду гидроплан Амундсена, на котором он вылетел с о. Шпицберген на Северный полюс в мае 1925 г. В АП нами обнаружена черн. запись Поплавского, относящаяся, судя по всему, ко времени написания ст-ния (част. зачёркн.):

«[Амундсен улетел на Северный полюс.

Сегодня целый день мечтал о Северном полюсе и о тех облаках, где Амундсеновский Алюминиевый крест скользит.]

С детства я любил читать о полярных экспедициях, о северном сиянии, о полярном молчании, о ослепительном сиянии солнца среди нетающего снега – так ныне я представляю себе высшие миры, те, в которых душа улетает на зиму, чтобы вновь возвратиться мирною весною для короткого лета. Тихие, тихие, бесконечно молчаливые и новые сияют и переливаются они под неподвижным вращением металлического Солнца. Ибо я всё время вижу духовный снег сквозь просонье житейского штиля. Я думаю, что мистическая аура планет настолько велика, что все они, вся Солнечная система, соединяются в один золотой организм, по которому на белый кровяной шарик странствует душа. И там тихо. Ибо хотя на Земле и в соседнем астральном мире – в аду – невероятная толкотня людей и мыслей. Там, над горизонтом тел и душ человеческих, ещё счастливый утренний снег и священная тишина, [Снег, Снег и Снег, налитый нрзб., но не нагретый солнцем] над которой ещё тысячелетия будет розоватый рассвет [в] четыре часа утра. Блаженно, блаженно и ритмически дышит сияющий дух мира, подложив под [нрзб.] синеву розовые руки зари.

[Далее следует отрывок ранней версии № 211. – С.К.]

И напрасно Амундсен улетел на полюс этот, который иногда снится человеку, нигде не находится на Земле».

57. Публ. впервые по авт. рук. (АМ). ОВК.

58. Впервые: Небытие, 43 (авт. рук., помета «куски»; АП). Публ. по тому же ориг. ОВК. Чёрная тетрадь [1925].

Олектор, правильно: алектор (устар., ц. – слав., от древнегреч. αλέκτωρ) – петух. Обратим внимание на связь рифм 1-й строфы текста с рифмами 2-й строфы ст-ния А. Гингера «Утренняя прогулка» (опубл. 1926):

Аккуратно проснулся алектор,

Рассылает свои ко-ре-ку.

Вран стервятник… грешу я, о лектор:

Лыко в строку – так лыко реку.

59. Впервые: Небытие, 44 (авт. рук., помета «куски»; АП). Публ. по тому же ориг. ОВК.

60. Впервые (неполн. версия): Дадафония, 26–27 (авт. рук. без 1-й строфы, 1925, разночт., АМ). Полн. версия публ. впервые по авториз. маш. и рук. Д.Г. Шрайбман (1926, помета «Дирижабль»; Дир. осат.). ОВК. Чёрная тетрадь [1925].

Пери – в перс. мифологии прекрасные крылатые девушки, охраняющие от злых духов.

Ларвы (от лат. larva – привидение, призрак) – в древнерим. мифологии души дурных людей, превращающиеся после их смерти в злых духов. В «Теософском словаре» Е.П. Блаватской – животные души, тени умерших людей.

61. Впервые: Орфей, 138, 140 (авториз. маш., част. зачёркн.; АП; с неточн.). Публ. по тому же ориг. (поверх 6-й и 7-й строк нрзб. правка). ОВК. Чёрная тетрадь («Воспоминание», [1925]).

Олеографический – от олеографии, печатного способа воспроизведения живописи, распространённого в XIX в. Слово также может иметь иронический оттенок: красочная картина грубой работы, раскрашенная картинка.

Радиофон – в кон. XIX – нач. XX в. такое назв. получили различные изобретения в области беспроводной связи. Здесь, скорее всего, имеется в виду звуковое радиовещание, первые передачи которого, включавшие новостные, рекламные, музыкальные и др. программы, относятся к нач. 1920-х гг.

62. Впервые: Небытие, 47–48 (Чёрная тетрадь [1925]). Публ. по тому же ориг. ОВК.

Но уж через осенний плагиат… – см. примеч. к № 9.

63. Впервые (неполн. версия): ДНН-1965, 32 (последние шестнадцать строк как 1-я часть ст-ния «Близится утро, но ещё не ночь…», 1925; по рук. Д.Г. Шрайбман, 1925, разночт., посвящ. М. Ларионову, част. зачёркн.; с правкой Н.Д. Татищева, им эти строки отделены и вписано новое назв.; АМ, АП). Полн. версия (ошиб. разделено на два ст-ния): Покушение, 55–56, 57–59 (авториз. маш., без назв., разночт.; АЗ). Полная версия (единый текст): Менегальдо, 75–77 (ВП). Публ. по тому же ориг. В АП (част. Дир. осат.) имеется авториз. маш. (1926, разночт.). Чёрная тетрадь («Ручей», [1925]).

Олоферн – в Ветхом Завете имя ассир. полководца, осадившего иудейский город Ветилуя. Его голова, отрубленная после пира вдовой Юдифью, была выставлена на городской стене.

64. Впервые (неполн. версия): ВР, 1929, 1; 23–24 (без 15–17-й строф). Полн. версия публ. впервые по Гр. В АМ имеется ориг. ст-ния (вырезка из «Воли России» с маш. добавл. 15–17-й строф, помета «Дирижабль»; с правкой Н.Д. Татищева, им вычеркн. 3-я и 14–17-я строфы, ст-ние разделено на две части, всему тексту дано назв. «Гимназическое»). Этот ориг., судя по всему, и послужил основой для неполн. версии ДНН-1965, 50–51 («Допотопный литературный ад», разд. на две части, вычеркн. 3-я, 14-я, 15-я и 17-я строфы, 16-я в отредактированном виде поставлена после 6-й). Чёрная тетрадь (без назв., [1925]).

Дочь Лота – согласно Ветхому Завету, не дочь, а жена Лота, оглянувшись на сожжённый божественным огнём нечестивый город Содом, превратилась в соляной столп. В версии ДНН-1965 строка изменена на «Супруга Лота, не гляди назад» – именно такая правка сделана рукой Татищева в ориг. АМ.

65. Впервые: Покушение, 46–50 (авториз. маш., 1925, с эпигр. на старофр. яз. “J’alai voir mes testes de morts”, т. е. «Я пошёл взглянуть на мои черепа», из текстов Бернара Блюэ Д’Арбера, шута Карла Эммануила Великого, поэта-крестьянина XVI в., чьё имя написано с ошиб.; разночт.; АЗ; с неточн.). Публ. по ВП. В Гр ст-ние имеет назв. «Морской змей, или Академия плавания» (его 2-я часть вычеркн.). Чёрная тетрадь (без назв., [1925]). В АП есть авториз. маш. без назв. (1926, разночт., помета «Дирижабль»), в которой между 8-й и 9-й строфами вычеркн. две строфы:

У входа в мюзик-холл палач швейцар

Стоит с зонтом похожим на топор

Вокруг духи валят как чёрный пар

Проходим. Сзади заорал шофёр

И нам что сняли шубы из ногтей

Чрез лабиринт дверей неясно зримо

Как великан в бензине до локтей

Поднял топор над тушей лимузина

В Дир. осат. есть авториз. маш. (без назв., част. зачёркн., разночт., др. порядок строф), в которой между 16-й и 17-й строфами вставлена ещё одна:

Под нами ад Прощай жена востока

Нас музыка как грязная вода

Несёт взревая на порогах рока

В открытый ад на миг и навсегда.

66. Впервые (част.): Поплавский Б. Снежный час: Стихи 1931–1935. Париж: [Изд. Н.Д. Татищева], 1936. С. 65 (3–6-я строфы в сост. ст-ния «На жёлтом небе аккуратной тушью…», разночт.). Неполн. версия: ДНН-1965, 14 («Поэзия», 1925; по авт. рук., 1925, незаверш., разночт.; с правкой Н.Д. Татищева, им вставлено назв., дописаны 2–4-я строки и вычеркн. 2–4-я строфы; после текста ст-ния рукой Поплавского добавлено одностишие: «Так путешественника лапой трогал заяц», 1925; АМ). Полн. версия публ. впервые по авториз. маш. (зачёркн.; АП). ОВК. Чёрная тетрадь [1925].

Георгий Владимирович Иванов (1894–1958) – рус. поэт, прозаик и публицист, в С.-Петербурге в 1910-е гг. был членом «Ассоциации эгофутуристов». Влиятельный деятель рус. лит. эмиграции, в Париже сотрудничал в различных изд., печатался в журн. «Числа». В его рец. на «Флаги» (1931) дана яркая и редкая оценка творчества Поплавского: «…в грязном, хаотическом, загромождённом, отравленном всяческими декадентствами, бесконечно путанном, аморфном состоянии стихи Поплавского есть проявление именно того, что единственно достойно называться поэзией, в неунизительном для человека смысле», см.: Воспоминания, 158. См. также примеч. к № 18.

67. Впервые: Небытие, 45 (авт. рук., 1925; АП). Публ. по тому же ориг. ОВК. Чёрная тетрадь [1925].

68. Впервые: Орфей, 134 (авт. рук., незаверш, 1925, разночт.; АП). Публ. по Чёрной тетради [1925]. ОВК.

69. Впервые: Дадафония, 36 (без назв., маш., разночт.; АМ). Впервые публ. по авт. рук. (АП). ОВК.

70. Впервые: Орфей, 70 (авт. рук., 1925, помета «куски»; АП; с неточн.). Публ. по тому же ориг. ОВК. Скобки в 21-й строке, стоявшие явно не на месте, и слово, пропущенное в 22-й строке, восст. по рук. Д.Г. Шрайбман («Подражание Бодлеру», 1925, зачёркн., на строку длиннее, разночт.; АП). В этой версии 4-я строфа выглядит так:

Завистлив гномов подводичный сонм

Они танцуют сдержанно нацелясь

Они шныряют ходят колесом

На дне творения слушают рацеи.

71. Впервые: Дадафония, 37 (маш., разночт.; АМ). Впервые публ. по авт. рук. (помета «куски»; АП). ОВК; в авт. списке из двадцати ст-ний 1925–1928 гг. (без назв.; АП) указ. дата написания: 1925.

72. Впервые: Орфей, 109 (авториз. маш., 1925; АП). Публ. по тому же ориг. ОВК.

73. Впервые: Орфей, 104 (авториз. маш., авг. 1925, помета «куски»; АП: с неточн.). Публ. по тому же ориг. ОВК.

Бебе – от фр. bébé, младенец.

74. Впервые: Покушение, 66–67 (“À la mémoire de Catulle Mendès”, т. е. «Памяти Катюля Мендеса», авториз. маш., разночт.; АЗ; с неточн.). Публ. по авториз. маш. (пометы «Дирижабль», «Д. н. н.»; АМ).

“À Catulle Mendès” – назв. – посвящ. фр. писателю, драматургу и поэту-парнасцу Катюлю Мендесу (1841–1909).

“Fin de siècle” («конец века», фр.) – выражение характеризует лит. – худож. атмосферу кон. XIX в., свойственный ей крайний эстетизм, эскапизм, усталость от мира. Здесь: декадентское поведение.

75. Впервые: Манегальдо, 93 (авториз. маш., 1925, помета «Д. н. н.»; Дир. осат.). Публ. по тому же ориг. ОВК. 1-я строфа записана в Серой тетради, само ст-ние указ. в списке Красной тетради.

Очаков – имеется в виду легендарный бронепалубный крейсер рос. Черноморского флота «Очаков», команда которого приняла активное участие в Севастопольском восстании 1905 г. В 1920 г. на корабле, переименованном в «Генерал Корнилов», ушёл в эмиграцию П.Н. Врангель. Судно состояло в «Русской эскадре», расформированной фр. властями в 1924 г.

Сомный – возможно, должно быть «сонмный» (древнерус.), что значит «относящийся к народу, общине».

Поспешах (древнерус.) – поспешил.

76. Впервые: Менегальдо, 94 (авториз. маш., 1925, помета «Д. н. н.»; Дир. осат.). Публ. по тому же ориг. ОВК.

77. Впервые: Менегальдо, 95 (авториз. маш., 1925, пометы «Дирижабль», «Дир. н. н.»; Дир. осат.). Публ. по тому же ориг. В АП имеется ранний вар-т ст-ния (авт. рук.):

Сортирная подруга.

А. Гингер

Запор запоем палочный табак

Халтурное вращение обоев

А наверху сиреневый колпак

Я не ответственен я сплю я болен

Катаются шары как черепа

У пояса бренчат у людоеда

А мысль бежит со скоростью клопа

«Отказывалось море от обеда»

Я отравляю холодно весну

Бесшумным дымом полюса и круга

Сперва дымлю потом клюю ко сну

Пойдёмте спать «сортирная подруга»

И долго ходят духи под столом

Где мертвецы лежат в кальсонах чистых

И на приборы льют как сны в альбом

Два глаза (газовых рожков) любовь артиста

Лакей макает каменной салфеткой

И гусь течёт по соусу на зуб

Чтобы засев в грудной удобной клетке

Изображать влюблённую козу

Запор рычит кочуют пуфы дыма

Вращается халтурное трюмо

И тихо блещет море невредимо

Средь беспрестанной перемены мод

78. Впервые: Дадафония, 35 (маш., без посвящ., разночт., АМ; ошиб. присоединён № 189, находящийся на об. листа). Впервые публ. по авториз. маш. (пометы «Дирижабль», «Д. н. н.»; Дир. осат.).

А.Г. – посвящ. Александру Гингеру.

79. Впервые: ВВВ, 23. Публ. по авт. рук. (помета «Дирижабль»; Дир. осат.). В списке ст-ний 1925–1928 гг. указ. дата написания: 1926.

80. Впервые: Дадафония, 65 (маш., разночт.; АМ). Впервые публ. по авт. рук. (Дир. осат.).

Быть может в смерть с усилием как как // Я вылезаю… – обратим внимание на то, что в Собр. соч. (1; 146) это ст-ние было републ. по Дадафонии с неверно добавленной публикатором пунктуацией, и его 7-я строка в этой версии приобрела совершенно иной смысл: «Быть может, в смерть с усилием – как… как…». Автор же второе «как» употребляет в качестве существительного (см. также № 9), ведя речь об усилии в своём движении к смерти, подобном усилию при дефекации. Сходство последнего с мыслительным усилием отмечал поэт-заумник И.Г. Терентьев: «Когда мы говорим, думаем, сравниваем, слово “как” отмечает момент мыслительной потуги, которая при удачном разрешении приятна, как…», см.: Кручёных А., [Терентьев И.]. Разговор о «Малохолии в капоте». С. 16.

В ст-нии Терентьева «Серенький козлик» (1919) слово «как» допускает своё прочтение и как существительного: «вЫбормотался гений // Вот Как». В этих строках находит отражение общее для поэтов группы «41°» отношение к творческому процессу как к выделению, выборматыванию, недержанию и проч. (вспомним критику футуристической зауми как «исходящих из человеческого рта звуковых экскрементов или извержений», см.: Бодуэн де Куртенэ И.А. Избранные труды по общему языкознанию: В 2 т. / Сост. В.П. Григорьева, А.А. Леонтьева. Т. II. М.: Изд-во АН СССР, 1963. С. 242). Ср. со словами Терентьева в письме к А.Е. Кручёных (1923): «Стихи, поэмы, драмы, статьи идут из меня, как из носа кровь, а я удерживаю их изо всех сил…» (см.: Терентьев И. Собр. соч. / Сост., подг. текста, биогр. справка, вступ. ст. и коммент. М. Марцадури и Т. Никольской. Bologna: S. Francesco, 1988. С. 404); со строками близкого к «41°» Ю.Н. Марра: «Стихи свои два раза в сутки // Я выделяю как мокроту» («Абастуманское», 1928?); наконец, с рассуждениями И. Зданевича в докл. «Поэзия после бани» (1922) о поэзии Хлебникова и дадаистов: «…эта эрудитивная и техническая тенденции поэзии мирятся с абстракцией, с заумью, с бессмысленными речениями, будучи не более как рефлексами некоего недержания. Это приложимо и к современной французской поэзии», см.: Зданевич И. (Ильязд). Дом на говне. С. 163.

Сортирно-фекальная тема, возникшая у поэта, видимо, под влиянием «теорий» группы «41°» (в ранней версии № 77 он отсылает и к словам А. Гингера), наиболее полно отражена в ст-нии «Люблю я деревенские клозеты…» (1923), посвящённом Ф.И. Тютчеву, см.: Небытие, 87. Тютчевские стихи с их «анальной образностью» стали центральным предметом внимания И. Зданевича в его докл. «Дом на говне» (1922), на чтении которого присутствовал Поплавский (его запись в дневнике по этому поводу см. в: Небытие, 136).

81. Публ. впервые по черн. авт. рук. (АП). ОВК.

82. Впервые: Небытие, 66 (черн. авт. рук.; АП). Публ. по тому же ориг. ОВК.

83. Впервые: Небытие, 127–128 (в коммент.) (черн. авт. рук.; АП; с неточн.). Публ. по тому же ориг. ОВК. В АП на об. № 178 имеется запись нач. 1-й строки ст-ния с назв. «Воскресная прогулка на тот свет».

84. Впервые: Небытие, 51–52 (авт. рук.; АП). Публ. по тому же ориг. ОВК.

“La rose croix” – «Розовый крест» (фр.). Этот образ связан с эзотерической символикой религиозно-мистического движения розенкрейцеров, возникшего в Германии в XVII в.

Консуэла – возможно, имеется в виду героиня романа Ж. Санд «Консуэло» (1843).

85. Впервые (неполн. версия): ДНН-1965, 29 («Поэт из Монтевидео (Жюлю Сюпервиелю)»; по маш., разночт.; с правкой Н.Д. Татищева, им вписано назв. «Поэт из Монтевидео» и вычеркн. 5-я строфа; АМ). Полн. версия: Небытие, 93–94 (авт. рук., помета «Дирижабль»; АП). Публ. по тому же ориг. ОВК.

Сарданапал – по легенде, последний царь Ассирии (VII в. до н. э.), отличавшийся склонностью к роскоши и проводивший время в удовольствиях. Во время осады дворца восставшими сжёг себя вместе с жёнами и сокровищами. Образ Сарданапала нашёл широкое отражение в культуре XIX в. – в произведениях Дж. Байрона, Г. Берлиоза, Э. Делакруа и др.

86. Публ. впервые по авт. рук. (зачёркн., помета «куски»; АП). ОВК. Текст воспроизводится с исправлениями лексических ошиб. фр. ориг. (иногда предположительными), выполненными М. Лепиловой. Ст-ние построено прежде всего на созвучиях и представляет собой своего рода фонетические «кружева». Даём его рус. вар-т в подстрочном пер. М. Лепиловой:

Шуметь смеяться и умирать

Быть влюблённым и счастливым

Гнить и навлекать на себя

Все ужасы евреев

Я не хочу ни рисовать ни писать

Я хотел бы вечно спать

Смеяться и разрушать

Вопить и доить любовь

О лебедь о убийца

Стрекоза и скачок сосудов

Меланхолия глициний

Офелии универсалий

Шумы. Туманы руин

Гепиды и римские цари

Героини друидов

Божественные права мопсов

О песни звуки Соланж

Песенка виночерпия

Кальсоны его ангела

Меняются как луна в ведре

Говорить себе и грозить себе

Кричать себе и колебаться

Уличать себя во лжи и проклинать себя

Кататься и рухнуть

Рифмы руины [нрзб.]

Горизонты Орионов

Вы лишь звёздная моча

Звуки и лучи лодок

Звонки телефонов

В которых звучит лишь смех

Это яблоко Персефоны

Которая его никому не даёт

Гепиды – древнегерм. народ, близкий к готам.

Друиды – замкнутое жреческое сословие у кельтов Ирландии, Британии и Галлии (1-е тыс. до н. э.), термин «Теософского словаря» Е.П. Блаватской.

Яблоко Персефоны – гранат, несколько зёрен которого съела похищенная богом преисподней Аидом древнегреч. богиня плодородия Персефона. Тем самым она была обречена на постоянное возвращение в царство мёртвых.

87. Впервые: Менегальдо, 111 (авториз. маш., заречёркн., помета «куски»; АП). Публ. по тому же ориг. ОВК.

88. Фрагменты впервые воспроизводятся вместе по одному архивному ориг. АП (1: рук. Д.Г. Шрайбман; 2–9: авт. рук.; общая помета «куски»). ОВК (к назв. 1-го фрагмента в скобках добавлено: куски). Пять из них впервые были опубл. по тому же ориг.: 1. Менегальдо, 114; 2. Менегальдо, 169 (в коммент.); 4. Орфей, 74; 5. Небытие, 138 (в коммент.); 6. Небытие, 141 (в коммент.). 7-й фрагмент впервые: ДНН-1965, 28 (либо тот же ориг. АП, либо авт. рук. из АМ; фрагмент присоединён Н.Д. Татищевым к сокращ. им ст-нию 1924 г. «Над статуей ружьё наперевес…» в качестве его 4-й строфы, всему тексту дано назв. «Вечерняя прогулка» – маш. ст-ния с вписанным Татищевым назв. и вычеркн. им 4-й строфой хранится в АМ, см.: Дадафония, 82, 120). Два фрагмента опубл. по др. источникам: 3. Менегальдо, 110 (авт. рук., разночт.; АП; см. № 113); 8. Дадафония, 54 (рук. Д.Г. Шрайбман, разночт.; АМ). 9-й «кусок» не воспроизводился.

Двенадцатая ночь – христианский праздник, последняя ночь двенадцати дней Рождества, канун Крещения.

89. Впервые: Менегальдо, 115 (рук. Д.Г. Шрайбман, помета «куски»; АП). Публ. по тому же ориг. ОВК.

90. Впервые: ВВВ, 40 (разночт.). Впервые публ. по авториз. маш. (АП; посл. строка вписана вместо её зачёркн. вар-та, который опубл. в ВВВ). ОВК. В АП имеется незаверш. вар-т (авт. рук.; АП):

Томился Тютчев в темноте ночной

И Блок впотьмах вздыхал под одеялом

И только я под нежною луной

Ртом улыбаюсь безобразно алым

Откуда счастье дикое ко мне

Ненужное нелепое простое

Неслышно возникает при луне

Смеётся над святого

В оранжевых и розовых чулках

В коричневом лоснящемся цилиндре

Оно танцует у меня в ногах

На голове на подбородке инда

О счастье счастье ты меня не знаешь

Я может быть хотел бы быть святым

Растрачиваешь Ты жизнь и напеваешь

Прозрачным зимним вечером пустым

Я может быть хотел бы быть несчастным

Немым как камень мелким как вода

Как небо белым низким и прекрасным

Как девушка печальным навсегда

Но счастие не слушалось писца

Спало [себе] с улыбкой подлеца

Делия – образ возлюбленной в элегиях древнерим. поэта I в. до н. э. Альбия Тибулла, прозвание богини Дианы (Артемиды). Был заимствован А.С. Пушкиным в одноимённом ст-нии 1814–1816 г.

Инда – здесь усилительная частица, в значении «даже».

91. Впервые: ВВВ, 25 (без эпигр.). Впервые публ. по авт. рук. (АП). ОВК.

L’enchanteur pourrissant – гниющий чаровник (фр.).

92. Впервые: Мосты: Лит. – худож. и обществ. – полит. альманах. München: Тов-во зарубежных писателей, 1966. № 12. С. 271 (1926–1931, разночт.). Впервые публ. по рук. Д.Г. Шрайбман (зачёркн., помета «куски»; Дир. осат.). ОВК.

А.С.Г. – посвящ. Александру Самсоновичу Гингеру.

Потом дитё качает самолично… – в 1925 г. у Гингера и А. Присмановой родился старший сын Василий (Базиль, ум. 2010).

Вторично думает служить в полку… – как следует из ст-ния Гингера «Автобиография. Стихи без метра» (1924), он служил в армии по призыву: «Был на военной службе (но не добровольцем, а по обязательному набору)».

93. Впервые: Дадафония, 73 (маш.; АМ). Публ. по тому же ориг. ОВК. В Дир. осат. имеется сокращ. вар-т (авт. рук., разночт., на одном листе с № 92).

Бредень (устар.) – небольшой невод.

94. Впервые: ВВВ, 56 (с посвящ. П. Фору). Впервые публ. по авториз. маш. (помета «Дирижабль»; Дир. осат.). В АП имеется более ранний вар-т с лат. назв. “Hosta oculti” – вероятно, должно быть “Hostis occulti”, т. е. «Скрытый враг» (авт. рук., 1925–1931, разночт.); он указ. в авт. списке «1925–1926». Версия ст-ния, не переработанная автором в 1930-е гг., нами не обнаружена.

Мерлэн – Мерлин, маг и волшебник из кельт. легенд и европ. средневековой литературы.

95. Впервые: Небытие, 53–54 (авториз. маш.; АП). Публ. по тому же ориг. ОВК. Чёрная тетрадь [янв. 1926].

96. Впервые: Дадафония, 56 (авт. рук., 1926; АМ). Публ. по тому же ориг. ОВК. Чёрная тетрадь [янв. 1926].

97. Впервые: Покушение, 86–88 (авториз. маш., дарств. надпись: «Илье Зданевичу от его ученика Б. Поплавского, январь 1926»; АЗ). Публ. по тому же ориг. Написание некоторых слов уточнено по Чёрной тетради [янв. 1926]. В Дир. осат. имеется ранняя авториз. маш., она на пять строф больше (пометы «Дирижабль осат.», «Д. н. н.», «сократить»; 13–15 строфы сходны с 7–8-й строфами № 120):

На белые перчатки мелких дней

Садится тень как контрабас в оркестр

Она виясь танцует над столом

Где четверо супов спокойно ждут

Потом коровьим голосом закашляв

Она садится прямо на дорогу

Как револьвер уроненный в тарелку

Где огурцы и сладкие грибы

Такой она всегда тебе казалась

Когда пускала часовую стрелку

На новой необъезженной квартире

Иль попросту спала задрав глаза

Пошла пошла к кондуктору напротив

Где много всяких неуместных лампов

Она попросит там себе помаду

Иль саженный рецепт закажет там

Чтобы когда приходит полицейский

Играя и свистя на медной флейте

Ему открыть большую дверь иль вену

Английскою булавкою для книг

Зане она развратная старуха

Ехидная и завитая дева

Которую родители младые

Несут танцуя на больших руках

Подъёмным краном грузят на платформу

Не торопясь достойно заряжают

(Не слишком наряжая и не мало

Как этого желает главпродукт)

Но мне известно что её призванье

Быть храброй и бесплатной Консуэллой

Что радостно танцует на лошадке

Ебелит и плюёт луне в глаза

Зане она Отелло Грациана

Хулатно наримея бузу ву

Сулибрагима серая от смеха

Гузу бузу вегу везу бегу

Калахая завгулая улаза

Забела на железные перчатки

Вунузу за любовь луной платя

Отдав обратно синий вечер падкий

Зане она замена Гумилеху

Обуза оседлавшая гувузу

Что чаркает на жёлтом телеграфе

Ебелит и плюёт луне в глаза

Непавая хоть не стоит на голу

И не двоится серая от смеха

Зане давно обучена хоккею

И каждый день жуёт мирор де спор.

Но для того кто вертится как флюгер

Холодная и жестяная птица

На вертеле пронзительнейшей веры

На медленном сомнительном огне

Приходит белозадая сама

Она махает тоненькою ручкой

И скачущему на коне поэмы

Даёт широкий розовый платок

Надушенный духами сна и счастья

Охотного предоставленья жизни

Как медленный удар промеж глазами

От коего и тихо и темно.

1926

Главпродукт – так сокращённо называлось Главное управление продуктораспределения Наркомпрода РСФСР (1918–1920).

Гумилех – заумное слово, образованное от фамилии рус. поэта Н.С. Гумилёва (1886–1921), который упоминается также в № 127. В версии Чёрной тетради эта строка звучит так: «Зане она замена Гумилёву». О Гумилёве Поплавский писал в дневнике за 1928 г., а также в тезисах к докл. о кн. Г. Иванова «Петербургские зимы» (1929), см.: Собр. соч., 3; 21–24, 411.

Мирор де спор – “Le Miroir des Sports” («Зеркало спорта», фр.), фр. иллюстрированный еженедельник (1920–1968).

98. Впервые: Менегальдо, 107 (авториз. маш., март 1926, помета «куски»; АП; с неточн.). Публ. по тому же ориг. ОВК. В АП имеются также авт. рук., очевидно, более ранняя (1926, с эпигр. из И. Зданевича «На юго-юго-восток», разночт.), по которой восст. обрезанное в 14-й строке слово, и черн. авт. рук. (с тем же эпигр., разночт.).

«Бессмертный Жив» – вероятно, имеется в виду «джива» (санскр. jiva, букв. «живой», родственно рус. слову), термин инд. религиозно-философской традиции, означающий неразрушимое, вечно живое существо, индивидуальную душу. Его использовала в своих работах Е.П. Блаватская, в её «Теософском словаре» Джива – «жизнь как абсолют».

99. Впервые: Дадафония, 48 (авториз. маш., март 1926; АМ). Публ. по тому же ориг. ОВК.

«Дадафония» – т. е. «дадазвучие»; назв. ст-ния перекликается с “Dadaphone”, назв. 7-го выпуска журн. “Dada” (март 1920), выходившего в Париже под редакцией Т. Тцара. Поплавский был знаком с Тцара и с некоторыми фр. дадаистами, читал их изд. По мнению Н. Берберовой, «Поплавский, вероятно, читал больше других – дадаистов, Верлена, сюрреалистов, Аполлинера, Жида», см.: Воспоминания, 33.

Данунцио в Фиуме – имеется в виду захват г. Фиуме (Риеки), относившегося к Королевству Сербов, Хорватов и Словенцев, отрядом итал. военных во главе с поэтом и политич. деятелем Габриеле Д’Аннунцио (1863–1938), произошедший 12 сент. 1919 г. Присоединение города к королевству не было поддержано итал. властями, и он был провозглашён независимой республикой, конституция которой сочетала в себе анархистские, протофашистские и демократические положения. В городе царили свободные нравы и поощрялись занятия искусствами, а сам Д’Аннунцио, возглавивший это крохотное государство, беспрерывно выступал с речами с балкона своей резиденции.

100. Впервые: Дадафония, 49 (авт. рук., 1926, зачёркн., эпигр. из В. Кемецкого «навылет на бегу», разночт.; АМ). Впервые публ. по авториз. маш. (пометы «Дирижабль осат.», «Дирижабль н. н.»; Дир. осат.). ОВК.

101. Впервые (неполн. версия): ДНН-1965, 22 (разночт.). Полн. версия публ. впервые по ВП. ОВК. В Гр автором вычеркн. посвящ. А. Гингеру («А.Г.») и вписано посвящ. А. Папазулову, которое в ВП, однако, отсутствует. В АП имеется авториз. маш. (1926, пометы «Дириж. осатанел», «Д. н. н.»), на одном из листов которой находится черновик нач. письма Поплавского к Г.В. Адамовичу (14 нояб. 1928) о разобранном наборе сб. «Дирижабль неизвестного направления». В АМ имеется рук. этого ст-ния, сделанная рукой Д.Г. Шрайбман, с назв. «Армейские стансы II».

102. Впервые: ВР, 1929, 1; 25–26 (“Dei irai”, разночт.). Публ. по Гр. В АП есть черн. авт. рук. с назв. “Dei irai” (28 июля [1926]). В АМ имеется вырезка из ВР (1926, пометы «Дирижабль», «Д. н. н.»).

“Dies irae” – букв. «День гнева» (лат.), секвенция в католической мессе, в которой описывается Судный день.

Алюминьевый крест скользит… – ст-ние содержит аллюзию на полёт Р. Амундсена на Северный полюс, см. № 56, а также примеч. к нему.

Агасфер, или Вечный жид – персонаж Нового Завета, иудей-ремесленник, оттолкнувший Иисуса Христа, когда тот по пути на Голгофу попросил отдохнуть у стены его дома. Этим поступком Агасфер обрёк себя на вечные скитания.

103. Впервые: Дадафония, 69–70 (без назв., маш., разночт., на две строфы больше; АМ). Публ. по Гр. Чёрная тетрадь (без назв., [1926]). В Дир. осат. имеется авт. рук. без назв. (помета «Дирижабль»), близкая к вар-ту АМ:

Занесённые снегом поля

Покрываются синими маками

В океане шумят тополя

И луна покрывается злаками

Потому что явилась весна

Разрушительная и страшная

И земля откликается жалостно

Хорошо было в сне вчерашнем

Волны ходят по лестнице дней

Ветром полны подземные залы

Стало счастие льда холодней

А железо становится алым

Возникают вещей голоса

Перекличка камней как солдаты

А немой человек-соглядатай

Только зависть и весь в волосах

Паровозы читают стихи

Разлегшись на траве на диване

А собаки в облачной ванне

Вяло плавают сняв сапоги

День весенний как твой купорос

Разъедает привычные вещи

И зелёною веткой пророс

Человек сквозь пиджак толстоплечий

И не будет сему убавленья

Избавленья бессмертью зимы

Потому что отходит от лени

Пароход говоря вот и мы

Поднимается он толстобрюхий

На белёсый блистательный лёд

И зима разрываясь как брюки

Тонет в море как в рте бутерброд

104. Впервые: Небытие, 61–62 (авт. рук., 1926, зачёркн., помета «куски»; АП). Публ. по тому же ориг. ОВК. Пропущенные в 5-й строке слова восст. по Чёрной тетради [1926].

105. Впервые: Небытие, 57–59 (авториз. маш., Х.1926, помета «куски», АП; опубл. без посвящ. А. Дюреру и фр. текста). Публ. по тому же ориг. ОВК. Назв. «Ангел меланхолии» (фр.) и записи на полях текста отсылают к гравюре А. Дюрера «Меланхолия» (1514). Эпигр. воспроизводится с исправлениями лексических ошиб. фр. ориг. (иногда предположительными), выполненными М. Лепиловой. Рус. вар-т посвящ. и эпигр. в пер. М. Лепиловой:

А. Дюреру. Средневековая печаль – это печаль наивного неведения, жгучая жажда – такая, которую можно и уже удавалось утолить, однако вы, учитель мой и наставник Жерара де Нерваля, вы да великий флорентийский пессимист были первыми европейцами, столкнувшимися с гораздо более могущественным и, увы, беспощадным врагом: с печалью, пронзающей тревогой душу того, кто изучил всю вселенную рационального знания, но так и не исцелился от этого великого и благородного недуга, терзающего людей и нежных ангелов, пленников чувственной смерти, что ждёт исследователя сумерек – слава вам, господин, слава вам в вечности человеческого безумия. (Печальный) октябрь MCMXXVI.

Жерар де Нерваль (1808–1855) – фр. поэт-романтик.

Флорентийский пессимист – возможно, это Микеланджело Буонаротти, который в последние годы писал сонеты, главной темой которых были близкая смерть и неизбежный небесный суд.

В АП имеется более поздняя авториз. мащ. (помета «куски»; Небытие, 122–123; назв. в пер. с фр. означает «Годовщина» или «День рождения»):

Anniversaire

Пролетают стеклянные розы

Осень – девушка в серой чалме

Расточает последние грозы;

Безнадёжность поёт на земле

Целый день накренялись от горя

В горожанах сердца моряков

И летели по воздуху с моря

Голубые кресты облаков

И туда под обрывом усатым

Желтовато сползала река

И клубясь над общественным садом

Возвращались туманы века

И качаясь гремели трамваи

Жёлтый цвет и малиновый лак

Серебристая лента кривая

Хлёстко за город их унесла…

Где во сне проливаясь из кадки

Дождь шумит по листве золотой

В ресторане где тень акробатки

Возникает на сцене пустой

И тогда на размокшей аллее

Виден фрак молодого Христа

Музыканты в чёрных ливреях

Занимают свои места

И в тумане никем не несомый

Проплывает серебряный гроб

В нём сиреневый шёлк невесомый

Белый нос и девичий лоб

А навстречу с удвоенной силой

Дождь швырял ледяные цветы

Осень траурный фрак проносила

Им махала из пустоты

И прозрачные дьяволы шумно

Разбивались о камень земли

И взмахнувши руками безумно

Упадали деревья вдали

И играя когтистою лапой

Ветер всласть ударял налету

Лёгкий мир вознося точно шляпу

В пролетающую высоту

париж 1926 XI

106. Впервые: ВВВ, 35 (разночт.). Впервые публ. по авториз. маш. (АП). ОВК. В АП имеется черн. авт. рук. (1926, зачёркн.), а также др. вар-т этого текста (авт. рук.; Менегальдо, 108; назв. написано по фр. с ошиб. и означает «Ультрамарин» – фр. “Outremer”):

Oultromere

Ночь заходит смолкает щемящий

Отрицательный пагубный вальс

Наклоняется к жизни входящий

Пароход изменяющий гальс

Синий синий рассвет восходящий

Беспричинный отрывистый сон

Абсолютный декабрь настоящий

В зимнем небе возмездье за всё

Белый мир поминутно прекрасен

Многолюдно пустынен и нем

Безупречно туманен и ясен

Точно море что видишь во сне

Где висят исполинские рыбы

Под нагретыми кругами скал

И уходит кораблик счастливый

С непонятным названьем «Тоска»

Неподвижно зияет пространство

Над камнями змеится жара

И нашейный платок иностранца

Спит сияя как пурпур царя

1926

Там же есть ещё одна вариация ст-ния (авт. рук, помета «куски»):

Сонный сонный мотив восходящий

Отрицательный раковый вальс

Наклоняется в счастье входящий

Пароход изменяющий гальс

Тихий тихий тишайший из тихих

Ровный звон раздаётся в тиши

Точно треск отдалённой шутихи

Звон тщедушный ах эти гроши

Беспокойство рождается в шутку

В шутку в [миг?] улетает покой

Так пускает железную утку

Вечный враг недрожащей рукой

107. Впервые (8-я строфа): ДНН-1965, 31 («Эпитафия», 1931; по рук. Д.Г. Шрайбман без назв., 1925–1931, посвящ. А. Гингеру («А.С.Г.»), разночт.; с правкой Н.Д. Татищева, им вписано назв. «Вечер поэзии», отделена 8-я строфа и рядом приписано: «В Кладбище 2»; АМ). Впервые полн.: Мосты. 1966. № 12. С. 270–271 (“Art poétique”, 1925–1931, разночт.). Публ. по авториз. маш. (помета «Дирижабль неиз. напр.»; АМ). ОВК. Чёрная тетрадь ([1926]; фрагмент нач. в ранней ред., объединённый с № 108). В АП хранится фрагмент этого ст-ния «И вот летят над подлецом идеи…» (авт. рук. 4–6-й строф, 1926, разночт., помета «куски»), самостоятельно включённый в ОВК. См. также коммент. к № 111.

Ars poétique – это означает «Искусство поэзии», но написано на двух яз.: “ars” – лат. эквивалент фр. “art”. На лат. должно быть “Ars poetica”.

Филомела – древнегреч. миф о дочери афин. царя Пандиона имеет несколько версий. В европ. культурной традиции укоренился такой основной мотив: Филомела, изнасилованная и изуродованная мужем её сестры фрак. царём Тереем (он отрезал ей язык), смогла быть отмщённой и превратилась в соловья (самка соловья безголоса). Строки ст-ния перекликаются со строками элегии В.А. Жуковского «Вечер» (1806): «В траве коростеля я слышу дикий крик, // В лесу стенанье филомелы…». В списке Красной тетради значится ст-ние с назв. «Филомела».

Писатьер (от фр. pissotière) – общественный туалет.

Геспериды (Атлантиды) – в древнегреч. мифологии три нимфы вечера, захода солнца, дочери Геспера (планеты Венеры) или титана Атласа (Атланта). Они жили в сказочном саду с золотыми яблоками, приносившими вечную молодость.

Бысть (ц. – слав.) – стал, был.

108. Впервые (6-я строфа): Зданевич И. Борис Поплавский. С. 166. Впервые полн.: Покушение, 82–85 (авториз. маш., 1926, АЗ). Публ. по тому же ориг. ОВК. В Дир. осат. имеется более короткая и незаверш. авт. рук. ст-ния с назв. «Музе» (1926, разночт., помета «Дирижабль»). Чёрная тетрадь [1926].

Петя Пан – никогда не взрослеющий мальчик Питер Пэн, герой романа (1902), сказочных повестей (1906–1911) и пьесы (1904) шотл. писателя Дж. М. Барри. Возможно, это также отсылка к Пану – древнегреч. богу дикой природы, лесов и полей, пастухов и охотников, обитавшему в Аркадии (см. примеч. к № 175). Обычно он изображался с козлиными рогами и копытами. Е.П. Блаватская в «Теософском словаре» относит его к каббалистическим символам наряду с Бафометом, также появляющимся у Поплавского (см. № 216).

Заушил (устар.) – оскорбил, опорочил.

Ио – персонаж древнегреч. мифологии, возлюбленная Зевса, превращённая им в корову, прародительница героев. Ио как Великая матерь человечества возникает в трактате Е.П. Блаватской «Тайная доктрина» (изд. 1888, 1897).

109. Публ. впервые по черн. авт. рук. (АП). ОВК. В АП имеется авт. рук. 1-й строфы (1926, зачёркн., помета «куски»). Чёрная тетрадь (1-я строфа, [1926]).

110. Впервые: Менегальдо, 169 (в коммент.) (авт. рук., помета «куски», АП; с неточн.). Публ. по тому же ориг. ОВК. В АП имеется авт. рук. 1-й строфы (1926, разночт., 1926, помета «куски»). Чёрная тетрадь [1926].

Ориноко – река в Южной Америке, впадающая в Атлантический океан.

Виши (фр. Vichy Célestins) – фр. марка минеральной воды.

111. Впервые (неполн. версия): Орфей, 76 (авт. рук., помета «куски»; АП; без 5–6-й строф.). Полн. версия: Небытие, 91–92 (по тому же ориг. с добавлением строф, находившихся на др. листе в той же папке, а также, по указанию автора, «куска» «И вот летят над подлецом идеи…», включённого им также в № 107; сходный вар-т находится в Чёрной тетради [1926]). Публ. по тому же ориг. без добавления фрагмента «И вот летят над подлецом идеи…»; сходный вар-т с двумя незаверш. строками есть в АП (авт. рук., 1926, разночт., помета «куски»). ОВК.

112. Впервые: Орфей, 102 (авт. рук.; АП; с неточн.). Публ. по тому же ориг. ОВК.

113. Впервые (отдельные «куски»): 3. Дадафония, 122 (в коммент.) (рук. Д.Г. Шрайбман; АМ); 4. Дадафония, 53 (рук. Д.Г. Шрайбман, 1926, разночт., АМ). Впервые вместе: Менегальдо, 110 (авт. рук.; АП). «Куски» публ. вместе по тому же ориг. ОВК (к назв. 1-го фрагмента добавлено в скобках: куски).

114. Впервые: Небытие, 63 (авт. рук., 1926, помета «куски»; АП). Публ. по тому же ориг. ОВК. В ориг. вычеркн. две строфы, имеющиеся также в Чёрной тетради [1926]. Между 1-й и 2-й:

То посмотришь в фальшивые окна

То толкнёшься в фальшивую дверь

А в условном саду ходит Зохна

Приглашая «Я дева. Проверь»

Между 3-й и 4-й:

Но молочная молопья тихо

Подлетает к стеклянной стене

И душа прогремев как шутиха

Оборвалась как сон на слоне

115. Впервые: Небытие, 64 (авт. рук., помета «куски»; АП). Публ. по тому же ориг. ОВК. Чёрная тетрадь [1926].

116. Впервые: Собр. соч., 1; 494 (в коммент.) (авт. рук., 1926, помета «Дирижабль»; Дир. осат.). Публ. по тому же ориг.

117. Впервые: Орфей, 72 (авт. рук., помета «куски»; АП; с неточн.). Публ. по тому же ориг. ОВК. Чёрная тетрадь [1926].

Кавун – арбуз (укр.), тыква (польск.).

Мяздра (мездра) – внутренняя сторона шкуры, кожи.

118. Впервые: Орфей, 101 (черн. авт. рук., 1926, помета «куски»; АП). Публ. по тому же ориг. ОВК. Чёрная тетрадь [1926].

Ковы (устар.) – козни, коварные, злые намерения, умыслы.

Творянин – неологизм В.В. Хлебникова, появившийся в поэме «Ладомир» (1920): «Это шествуют творяне, // Заменивши Д на Т». Текст поэмы мог быть известен Поплавскому, напр., по публ. в журн. «Леф» (1923. № 2. 31–41).

119. Впервые (неполн. версия): Дадафония, 59 («Письмо швейцара», авториз. маш. без 6–7-й строф, без посвящ., разночт.; АМ). Полн. версия публ. впервые по Гр. ОВК. В АП имеется авт. рук. (1926, без посвящ., разночт.). В Дир. осат. есть авториз. маш. (1926, пометы «Дирижабль», «Д. н. н.») с дополнительной строфой в конце:

Спеша исчезнуть чтоб напоминаньем

Необъяснимым на странице всплыть

Доподлинно счастливые сознаньем

Что всё прошло что всё устало быть

В Дир. осат. также есть отдельный фрагмент – др. вар-т окончания ст-ния (авт. рук.):

Потом издавши жизнеописанье

Они пытаются издать последний звук

Но пьяницы валятся прямо в сани

И если что и издают то дух

И медленно танцуют вовлекаясь

Немедленно танцуют. Раз влеком

Я несколько поплакать увлекаюсь

Слегка в слезу ударить башмаком

Под вешалкой под виселицей вещи

Я слушаю палач мертвец и врач

И тонким галстуком луной зловещей

Срезаю пуговицы с польт так легче врать

Абрам Минчин (1898–1931) – рус. художник, обосновавшийся во Франции в 1925 г. Был близок к М. Ларионову, Х. Сутину, М. Шагалу, дружил с И. Зданевичем и с Поплавским. В собрании поэта находились работы Минчина. Он упоминается в дневниках Поплавского (1927), а разбор его творчества содержится в рец. Поплавского на выставки рус. художников в Париже, см.: Неизданное, 148, 150, 313, 315, 316, 320, 324, 335. В 1931 г. в журн. «Числа» поэт опубл. некролог Минчину, см.: Неизданное, 325–326. Минчин указ. среди тех, кому он хотел посвятить сб. «Орфей в аду».

120. Впервые: Орфей, 106, 108 (авториз. маш., 1926; АП; с неточн.). Публ. по тому же ориг. ОВК. После даты и подписи текст: «Совершенно бесплатно бова Попла[вский] тренер мастер менеджер спикер и профессор чёрной и белой магии». В 23-й строке маш.: на тощях. После 6-й строфы зачёркн. строфа:

Для тех кто помнит о каком-то Боге

Который ждёт их там как друг кабатчик

Где ангелы степенно колют сахар

Играет непременный граммофон

Натощах (устар.) – то же, что «натощак» (в ориг. «на тощях»).

121. Впервые: Менегальдо, 103 (авториз. маш.; Дир. осат.; с неточн.). Публ. по тому же ориг. ОВК.

«В альбом коллекционирует жуков» – цит. из № 97 (32-я строка).

122. Впервые: Дадафония, 57–58 (авториз. маш.; АМ). Публ. по тому же ориг. ОВК. Эпигр. воспроизводится с исправлениями лексических ошиб. фр. ориг. (иногда предположительными), выполненными М. Лепиловой. Рус. вар-т эпигр. в пер. М. Лепиловой:

Тебе, бесстыдный ангел, набожный дьявол, крепко и безнадёжно опоённый лунным зельем, посвящаю я этот сон, что привиделся мне в весеннюю ночь, апологию зловещих добродетелей, хвалу небесным порокам. Борис Поплавский, могильщик, влюблённый в Офелию Цивилизации. Написано в Париже, столице последнего чародейства, в год 2026 от Иисуса-Чаровника.

Между 6-й и 7-й строфами зачёркн. три строфы:

Торчат пяты и пальцы грязных ног

Считает их гуляка (их сынок)

Он вешает на них из роз венок

Нос затыкая (запахи) Алло!

Алло! Рембо! Но спит поджарый чёрт

(Единственную ногу сунув в рот)

Охо! Жарри! вообрази брат! фонари

Перчаткой бьют (скелеты) до зари

Зелёную мочу лия из глаз

Себя бия в необходимый таз

О дохлый доктор воспрети отраву

Молчит Жарри (он в небе щиплет травы)

Ленивый голос шепчет «Не ори»

В Дир. осат. имеется ранний короткий вар-т ст-ния (авт. рук., пометы «Дир.», «куски»):

Варфоломеевская ночь была точь-в-точь

Точь-в-точь такой же водною с отливом

Спала спала убийственная ночь

Счастливейшая из всех счастливых

И только он пришлец не спал подлец

Он шаркал шаркал тонкими ногами

И грязною душой в одном белье

Ломался непрестанно пред врагами

О некоторые псы жалеют тя

Они полаивают лапами ерошась

И голова их мокрая култя

Вдрызг промокает (на ногах калоши)

Владимир Кемецкий – лит. псевд. рус. поэта Владимира Сергеевича Свешникова (1902–1938), участника группы «Через», приятеля Поплавского и И. Зданевича, который был с ним знаком ещё по Константинополю. В 1924 г. переехал из Парижа в Берлин, а в 1926 г. – в СССР. Был арестован ОГПУ, отбывал заключение на Соловецких островах, расстрелян. Стал персонажем повести Зданевича «Письма Моргану Филипсу Прайсу» (1929) и его романа «Философия» (1930, под именем Яблочкова и Триодина). Имя Свешникова указ. в посвящ. на титульном листе планировавшегося сб. «В венке из воска» и на шмуцтитуле неизд. сб. «Дирижабль неизвестного направления».

123. Публ. впервые по Дир. осат. (авт. рук.; на об. листа с вар-том № 122, как 2-я часть сдвоенного ст-ния). 3-я, 4-я и 11-я строки, имеющие не всегда понятную или взаимоискл. правку, даны в предположительном чтении.

124. Впервые: Менегальдо, 98 (авт. рук., 1926? помета «Дирижабль»; Дир. осат.; с неточн.). Публ. по тому же ориг. ОВК.

125. Впервые: Орфей, 114 (рук. Д.Г. Шрайбман, 1926; АП). Публ. по тому же ориг. ОВК. В част. собр. (США) имеется черн. авт. рук. с фр. эпигр. из П. Фора: “Merlin chante si loin que Dieu l’entend à peine”, т. е. «Мерлин поёт так далеко, что Бог его едва слышит».

Le chant d’Albinos – «Песнь Альбиноса» (фр.).

Бельведер (от итал. belvedere, т. е. прекрасный вид) – надстройка над зданием или небольшая отдельная постройка, откуда открывается вид вдаль.

Ил́и, Ил́и… – из предсмертных слов Христа на арам. яз.: «Или, Или! Лама савахфани?», т. е. «Боже Мой, Боже Мой! для чего ты меня оставил?» (Мф 27:46).

Выкладывать (выделывать, выкидывать) антраша (разг.) – делать замысловатые движения ногами во время танца или в состоянии опьянения.

126. Впервые: ВВВ, 31 (разночт.). Впервые публ. по авториз. маш. (1926, пометы «Дирижабль», «Д. н. н.»; Дир. осат.). ОВК.

Ванты (от нидерл. want) – канаты, удерживающие мачту судна с боков.

127. Впервые: Орфей, 115–116 (авториз. маш., 1926, помета «куски»; АП). Публ. по тому же ориг. ОВК. В АП имеется черн. авт. рук. ст-ния с назв. «Солнечный удар в полночь – мистическая иллюминация».

128. Впервые: ВВВ, 29–30 (без назв.). Публ. по ВП. ОВК. В АП имеется авториз. маш. (1926, без посвящ.).

“Rondeau mystique” – «Мистическое рондо» (фр.). Рондо – твёрдая стихотворная форма, ст-ние из пятнадцати строк со сквозной рифмовкой. Это ст-ние не является рондо в истинном понимании.

129. Впервые: ВВВ, 33–34. Публ. по ВП. ОВК. В АП имеется авториз. маш. (1926, разночт.).

130. Впервые: Менегальдо, 82–83 (ВП). Публ. по тому же ориг. ОВК. В АП имеются две авториз. маш.: одна с написанным на фр. с ошиб. назв. “Championnat de l’évasion”, т. е. «Чемпионат по бегству» (1926, разночт.; на одном листе с вар-том № 129), другая с назв. «Наружное и внутреннее. Рецепт Правильного Исключения, или Исключительного Правила» (1826 [так!], подпись: «Аптекарь Боб Поплавский»).

131. Впервые: Дадафония, 55 (авт. рук., 1926, помета «Дирижабль???»; АМ). Публ. по тому же ориг. В АП имеется черн. авт. рук. (незаверш., 1926).

À Paul Fort – посвящ. Полю Фору (1872–1960) – фр. поэту-символисту.

Эол – в древнегреч. мифологии сын бога Посейдона, полубог, владыка ветров.

Боа – меховой или перьевой круглый женский шарф, напоминающий по форме змею. Был моден в кон. XIX – нач. XX в.

132. Впервые: Встречи: Альманах. Ежегодник. Филадельфия, 1990. С. 117 (посвящ. А. Гингеру, разночт.). Впервые публ. по авториз. маш. (1926, помета «Д. н. н.»; Дир. осат.). В АП имеется черн. авт. рук. ст-ния с посвящ. А. Гингеру и лицу, чьё имя полностью мы разобрать не смогли («Алексею…»).

На смерть А.Г. – как полагает Е. Менегальдо, это посвящ. представляет собой, «скорее всего, намёк на некий разговор, предсказание, шутку, т. к. А. Гингер намного пережил Поплавского…», см.: Собр. соч., 1; 498. По мнению В. Хазана, оно связано с неким не дошедшим до нас текстом Гингера, на который ориентировано шутливое четверостишие Д. Кнута:

И по глазам Далилы сонной

Он понял, что пришёл конец…

Прощай же, Александр Сампсонов,

Учёный малый и певец.

(См.: Гингер А.С. Стихотворительное одержанье. Т. II. С. 32.)

133. Впервые: ДНН-1965, 42 («Жизнеописание писаря»; вероятно, по авториз. маш., разночт.; с пометами Н.Д. Татищева; АМ). Впервые публ. по авториз. маш. (1926, пометы «Дирижабль», «Д. н. н.»; АМ). В АП имеется черн. авт. рук. с назв. «Писарь».

134. Впервые: Менегальдо, 101–102 (с придуманным назв. “Art poétique 2”, авт. рук., 1926, помета «Д. н. н.»; Дир. осат.; с неточн.). Публ. по тому же ориг.

Пищик – дудочка или свистулька, издающая звуки, похожие на писк.

135. Впервые: Орфей, 68–69 (авт. рук., 1926, пометы Дирижабль о.», «Д. н. н.»; Дир. осат.; с неточн.). Публ. по тому же ориг.

Лаура – автор, скорее всего, даёт отсылку к лирической героине сонетов Ф. Петрарки (см. № 201). Интересно отметить, что это имя в своё время использовала Е.П. Блаватская, чьи теософские труды повлияли на мировоззрение поэта (см. примеч. к № 98). В 1872–1873 гг. она давала в Италии, России и др. странах фортепианные концерты под псевд. Мадам Лаура, см.: Нэф М.К. Личные мемуары Е.П. Блаватской / Пер. с англ. Л. Крутиковой, А. Крутикова. М.: Сфера, 1993. С. 161, 290.

Мадополам, правильно: мадаполам – полотняная хлопчатобумажная ткань, используемая для нательного и постельного белья.

Вейник – дикое травянистое растение семейства злаковых.

Халдей – здесь: плут, проходимец, нахал. Термин «халдеи» появляется в «Теософском словаре» Е.П. Блаватской в значении касты учёных каббалистов, магов Вавилонии, астрологов и предсказателей.

Спирохет, правильно: спирохета – бактерия, возбудитель ряда болезней животных и человека, в т. ч. возвратного тифа и сифилиса.

136. Впервые: ВВВ, 26. Публ. по рук. Д.Г. Шрайбман. ОВК.

137. Впервые («Песня первая», «Песня вторая», «П[есня] трет[ья]», «Песня четвёрт[ая]»): Дадафония, 44–47 (авт. рук.; АМ; с неточн.). Впервые целиком: Орфей, 48–58 (АМ, АП; с неточн.). Черн. версия всего текста находится в авт. тетради «Стихи IV. 1928» (разночт., иной порядок расположения фрагментов; АП). «Мрактат» там обозначен как поэма и предварён эпигр. из Ильязда «И ум парит над умом» – это отсылка к гл. 4 романа Ильязда «Восхищение»: «Только тогда очи начинают видеть по-настоящему, уши слышать, а ум парить над умом» (см.: Зданевич И. (Ильязд). Восхищение: Роман. Изд. 5-е, испр. и доп. / Сост., подг. текстов, коммент. и примеч. С. Кудрявцева. М.: Гилея, 2022. С. 52; понятие Зданевича «ум ума», происходящее из времён тифлисской группы «41°», появляется и в др. местах романа). Роман был начат в 1926 г. и закончен весной 1927 г. Всё это даёт основания датировать текст «Мрактата» примерно 1928 г., хотя др. известные нам заумные поэтические эксперименты Поплавского относятся в основном к 1925–1926 гг. – годам, отмеченным наиболее близкой его дружбой со Зданевичем. После выхода романа в 1930 г. в Париже Поплавский опубл. на него рец. в журн. «Числа», см.: Там же. С. 241–243.

Текст «Мрактата о гуне» реконструирован по отдельным фрагментам, находящимся в АМ и в разных местах АП. ОВК. “Le songe produit la vie…” (в тетради «Стихи IV. 1928» – назв. «Пролог») публ. по рук. Д.Г. Шрайбман (помета «куски»; АП), где тексту присвоено общее назв. «Мрактат о гуне» (с посвящ.); «Песня первая», «Песня вторая», «П[есня] трет[ья]», «Песня четвёрт[ая]» – по авт. рук. (АМ); «П[есня] пятая», «Песн[я] шестая», «Песн[я] седьмая», «П[есня] VIII», «П[есня] IX», «[Песня десятая?]» – по авт. рук. (АП). Включая в состав поэмы в качестве завершающего фрагмент «Луна поёт на высоте…», мы опираемся на тетрадь «Стихи IV. 1928», где за 9-й песней следует похожий текст («Весна поёт на высоте…).

Даём рус. вар-т фр. вступления в подстрочном пер. М. Лепиловой:

Сновидение производит жизнь

И жизнь воспроизводит сон

Из-за смерти Сильвии

В один день алой весны

Когда видно что статуя

Вращается как солнце

И убивает себя как черепаха

Которая будто потеряла крылья

Но довольно моей невидимости

Вперёд настоящие романы с продолжением

Которые вертятся вокруг цели

Как пуля или утёнок

Гуна – под ѓунами (санскр.) в философии санкхья понимаются три основных начала материальной природы. Термин заимствован Е.П. Блаватской и используется в её «Теософском словаре» и в «Тайной доктрине». Поэт меняет в нём ударение и превращает его в заумный аналог слова «луна».

Илья Михайлович Зданевич (псевд. Ильязд, 1894–1975) – рус. футурист, основатель постфутуристического течения «всёчество» (1913) и тифлисской лит. группы «41°» (1919). В Париж переехал в нояб. 1921 г. и вскоре стал выступать с докл. под эгидой Университета «41°», слушателем которых был и Поплавский. В 1923 г. выпустил в Париже кн. «лидантЮ фАрам», последнюю драму заумной пенталогии «аслАаблИчья». В 1920-е гг. организовывал лит. – худож. костюмированные балы под эгидой Союза русских художников в Париже, для рекламного листка «Бала Жюля Верна» (1929) Поплавский сочинил текст (см. Приложение 2). Письма Поплавского к Зданевичу см. в: Покушение, 93–108. О Зданевиче также см. примеч. к № 2, 97, 98. Его имя указ. среди тех, кому посвящён неизд. сб. «Дирижабль неизвестного направления», а также планировавшийся к изд. в 1930-е гг. сб. с аналогичным назв. (см. примеч. к № 2). Среди бумаг АП нами обнаружена запись за 11 янв. 1927 г., где есть такой фрагмент: «Вечер, одиночество не имеющего собственной жизни. Ночь [со] Зданевичем, разговоры о поэзии. Возвращение со Зданевичем. “Песня [весёлого?] человека” о литературной позиции и т. д.».

Пустельга – так называется хищная птица семейства соколиных, у слова также есть значения «пустяк» и «несерьёзный, пустой человек».

Загава – слово аналогично назв. кочевого народа, проживающего на территории Судана и Чада.

Багария – возможно, от «багарий» (лат. Bagarius), назв. лучёперых рыб, обитающих в Южной и Юго-Восточной Азии.

Госия – вероятно, от древнегреч. слова «святой» (ὅσιος) или от имени ветхозаветного пророка Осии (Hosia, VIII до н. э.).

Пикельный – заумное прилагательное от фамилии рус. художника Роберта Маркусовича Пикельного (1904–1986), жившего в Париже с 1923 г. Поэт был с ним хорошо знаком, напр., в тетради «№ 32. Дневник Е. Июль 1925 – март 1926» (АП) он пишет: «Вчера был у Пикельного, прямо уничтожил меня не рисунками, а рассказом…». Посвящ. Р. Пикельному стоит перед № 163 в Гр (в ВП оно почему-то отсутствует); краткая оценка его работ содержится в рец. Поплавского на выставки парижских рус. художников, см.: Неизданное, 317, 322, 324. Картины Пикельного находились в его собрании, см.: Неизданное, 417.

Надир и зенит – астрономические термины: зенитом называется точка небесной сферы, расположенная над головой наблюдателя (или направление, противоположное направлению силы гравитации), а надиром – точка, противоположная зениту (или направление, совпадающее с направлением силы гравитации).

Офелия и перигелия – звучащие как женские имена, эти слова происходят от астрономических терминов «афелий» и «перигелий», обозначающих наиболее удаленную от Солнца и наиболее к нему приближённую точки эллиптической орбиты небесного тела.

Триангулическая – от лат. triangulum, т. е. треугольник.

Не замай (простореч.) – не тронь, оставь в покое.

Non mais merde – «Вот ведь дерьмо» (фр.).

Défense d’afficher – здесь: «Запрещено афишировать» (фр., в ориг. написано с ошиб.).

Шаробан – известно слово «шарабан» (от фр. char-à-bancs), обозначающее открытую повозку с поперечными скамьями в несколько рядов.

Полиспас – вероятно, от «полиспаст» (от древнегреч. πολύσπαστος – «многотяг»), назв. специального грузоподъёмного устройства, предназначенного для выигрыша в силе или в скорости.

Падеспань (от фр. Pas d’Espagne, т. е. испанский шаг) – созданный в кон. XIX в. в России парный бальный танец, состоящий из элементов исп. танца.

Перамидонна – слово, близкое по звучанию к «примадонна», произведено от назв. болеутоляющего средства пирамидон (с «е» в 1-м слоге, см. примеч. к № 3).

Жезл Араона – от жезла Аарона, библейского символа чудодейственной силы (Аарон – первый первосвященник, старший брат Моисея, его жезл мог превратиться в змея, расцвести и т. п.). Назв. «Жезл Аарона (О слове в поэзии)» носит ст. А. Белого (1917), посвящённая, в частности, критике футуризма и заумной поэзии. На эту работу отреагировал в парижских докл. И. Зданевич, см.: Зданевич И. (Ильязд). Дом на говне. С. 146, 255.

На ватусе гумигане… – переделанные в заумь слова Демона из одноимённой поэмы М.В. Лермонтова: «На воздушном океане, // Без руля и без ветрил, // Тихо плавают в тумане // Хоры стройные светил».

В синих мундирах… – отсылка к «голубым мундирам» из ст-ния М. Лермонтова «Прощай, немытая Россия…» (1841), а также к форме фр. жандармов, традиционно имевшей синий цвет.

Аурокария – переиначенное слово «араукария», обозначающее род вечнозелёных хвойных деревьев, распространённых на тихоокеанских территориях и в Южной Америке.

Кнок довн, кнок аут – т. е. нокдаун (англ. knock-down) и нокаут (англ. knock-out), боксёрские термины.

Кокс – вероятнее всего, это рус. жаргонное слово, означающее кокаин. В те годы оно уже существовало, см.: Словарь жаргона преступников. Блатная музыка / Сост. С.М. Потапов. М.: НКВД, 1927. С. 70. Поплавский употреблял кокаин, а также др. наркотики. В берлинском дневнике 1922 г. он признавался: «Когда-то я был кокаинистом, ибо, подобно многим здоровым юношам больного человечества, не боялся потерять 65 лет [удовольствия?]. И после четырёх лет беспрерывной нервной судороги здоровый и нормальный сын человеческий был как весёлым мертвецом», см.: Собр. соч., 3; 251. Кокаин упоминается в № 157, в константинопольском дневнике поэта за 1921 г., в романе «Домой с небес» (1935). Кокаин, гашиш и др. наркотики появляются в его стихах «Подражание Королевичу» (1917), «Вот прошло, навсегда я уехал на юг…», «Стихи под гашишем», «Караваны гашиша» (все – 1918), «Вот теперь, когда нет ни гашиша, ни опия…», «И снова осенью тоскую о столице…», «Вы смотрели на море, смотрели с улыбкою…». В кон. сент. 1919 г. в Ростове-на-Дону Поплавский написал ст-ния «Трагедия морфия» и «Импровизация о морфии» (ОР ИМЛИ. Ф. 633. Оп. 3.1. Ед. хр. 2). В предыдущей «песне» «Мрактата» можно встретить заумное слово, образованное из «снов героина». Как известно, поэт погиб от отравления – то ли повышенной дозой героина, то ли ядом, принятым им за героин.

Ундина (от лат. unda – волна) – в герм. – сканд. фольклоре дух воды в образе женщины, заманивающий путников, то же, что русалка и наяда. В переносном значении: обольстительница. Термин «Теософского словаря» Е.П. Блаватской.

Металоид – металлоидами до сер. XX в. назывались все химические вещества, не являющиеся металлами.

Урима – вероятно, от «урим», упоминаемом в Пятикнижии (вместе с «туммим») как некая принадлежность первосвященника Аарона. Урим и Туммим встречаются в работах Е.П. Блаватской.

Дополнение. 1924–1929

138. Впервые: Флаги, 12 («В борьбе со снегом», разночт.). Впервые публ. по ВП. Красная тетрадь [дек. 1924?]. В 7-й строке сохраняем написание «желел», не являющееся опечаткой. В ВП автор вписал карандашом вар-т 3-ей строфы (зачёркн., вошёл во Флаги):

Не помню. О припомни! Нет умру

Растает снег. Дом канет бесполезно

Подъёмная машина рвётся в бездну

Ночь мчится к утру. Гибель поутру.

139. Впервые: Дадафония, 39 (маш.; АМ). Впервые публ. по маш. (АП). Красная тетрадь [дек. 1924?].

140. Публ. впервые по Красной тетради [дек. 1924?].

141. Впервые: Небытие, 26 (авт. рук., над ст-нием общий заголовок цикла: «Елена – alias – Дендритис, покровительница Родоса. Посвящение в трёх вариантах», см. также № 7, 142; АП). Красная тетрадь (без назв., 26 дек. 1924).

142. Впервые: Звезда. 1993. № 7. С. 114 (без назв., разночт.). Опубл. по авт. рук. (АП) в Небытие, 27–28 в составе цикла «Елена – alias – Дендритис, покровительница Родоса. Посвящение в трёх вариантах» (см. также № 7, 141). Публ. по тому же ориг. Красная тетрадь (без назв., 26 дек. 1924).

143. Впервые (неполн. версия): Мосты. 1968. № 13–14. С. 174 (без 3-й строфы). Полн. версия: Звезда. 1993. № 7. С. 113. Впервые публ. по авт. рук. (АП). Красная тетрадь («Подражание Гингеру», 26 дек. 1924, разночт.).

Александр – древнегреч. царь и полководец Александр Македонский (356–323 до н. э.), через образ которого поэт создаёт иронический панегирик А. Гингеру.

144. Публ. впервые по Чёрной тетради [1925]. Красная тетрадь (фрагменты и рисунки, [нач. 1925]).

Самотник (польск. samotnik) – одиночка.

Облацы (древнерус.) – облака.

145. Впервые: Менегальдо, 123 (маш., с добавл. даты: 1925; АП). Публ. по тому же ориг. В 14-й строке слово «робы» (очевидно, опечатка в маш.) заменено на «робя» по Чёрной тетради [1925].

146. Впервые: Дадафония, 30–31 (авт. рук., 1925, с неточн.; АМ). Публ. по тому же ориг. Чёрная тетрадь [1925].

Лестница Иакова – лестница от земли до неба из сна ветхозаветного патриарха Иакова, по которой восходили и нисходили ангелы. На её вершине – Бог, давший Иакову своё благословение.

147. Впервые: Флаги, 18 («Борьба со сном», разночт.). Впервые публ. по ВП. Чёрная тетрадь [1925].

Бореальный (от древнегреч. Βορέας – Север) – северный, относящийся к северным странам.

148. Впервые: Орфей, 143 (маш., зачёркн.; АП; с неточн.). Публ. по тому же ориг. Чёрная тетрадь [1925].

Музе канты – возможно, должно читаться как «музе Канты», см. № 227.

Адьютань – от фр. adieu tante (произносится «адьё тант»), т. е. «прощай, тетя», что подтверждается следующими словами в строке.

Клевер вер – возможно, от англ. “clever, very”, т. е. «умн́о (ловко), и даже очень». Любопытно отметить, что назв. “Clever, very” имеет фрагмент романа Дж. Джойса «Улисс» (отд. изд. 1922), влияние которого на прозу и поэзию Поплавского отмечается исследователями и критиками. Однако интерес к Джойсу возник у него несколькими годами позднее, когда вышло первое фр. изд. романа (1929).

Компран тю (фр. Сomprends-tu?) – «Понимаешь ли ты».

149. Впервые (11–12 строки): Зданевич И. Борис Поплавский. С. 166. Впервые полн.: Покушение, 29–31 (авториз. маш., с посвящ. Е. Петерсон – фамилия женщины-йоги, известной под псевд. Индра Деви, записана в автографе как Петерсен; на строфу больше, разночт.; АЗ). Публ. по авториз. маш. (АМ). Между 1-й и 2-й строфами вычеркн. строфа (она есть в вар-те АЗ):

Почто мадам? театрам нет конца!

Кафе – анатомический театр,

Где каждый рад от своего лица

Прошелестеть: Офелия, Экватор.

150. Впервые (неполн. версия): ДНН-1965, 40 («На границе», 1925; по ВМ с правкой Н.Д. Татищева, им вписано назв., вычеркн. посвящ. и 4-я строфа). Полн. версия: Дадафония, 85 (ВМ, без учёта татищевской правки). Публ. по тому же ориг. Чёрная тетрадь ([1925], без посвящ.). В АМ имеется авт. рук. (разночт.) с пометой «Дирижабль», которая, скорее всего, принадлежит Н.Д. Татищеву, включившему текст в ДНН-1965.

Вежды (устар., трад. – поэт.) – глазные веки.

151. Впервые: Орфей, 123 (авториз. маш., зачёркн.; АП; с неточн.). Публ. по тому же ориг. Чёрная тетрадь (без назв., [1925], без посвящ.).

П.Х. – адресат посвящ. нами не установлен.

152. Впервые: Флаги, 13 («Армейские стансы», 1925, посвящ. А. Гингеру). Публ. по ВП. Посвящ. Л. Проценко, вписанное в Гр вместо посвящ. А. Гингеру («А.Г.»), в ВП вычеркн. (редактором или автором). Чёрная тетрадь [1925].

Леонид Проценко – друг Поплавского, вместе с В. Дряхловым (о нём см. примеч. к № 52) открыл в Париже ателье по окраске шарфов и галстуков, о нём см.: Яновский В.С. Поля Елисейские: Книга памяти / Предисл. С. Довлатова. СПб.: Пушкинский фонд, 1993. С. 16, 18, 21, 22, 98–100 и др.

Бармы (истор.) – драгоценные оплечья, надевавшиеся визант. императорами и рус. царями во время коронации или торжественных выходов.

153. Впервые: Флаги, 19 (разночт.). Впервые публ. по ВП. Чёрная тетрадь (фрагменты, [1925]).

154. Впервые (1–3 строки): Покушение, 152 (в коммент.) (маш., зачёркн., на об. письма Поплавского к И. Зданевичу; АЗ). Впервые полн.: Небытие, 37 (авториз. маш., зачёркн.; АП). Публ. по тому же ориг. Чёрная тетрадь ([1925], без эпигр.). Эпигр. является отрывок из «Поэтического искусства» Ж. Воклена де ла Френэ. Даём его рус. вар-т в пер. М. Лепиловой:

Дракон кровожадный, пышущий гневом,

Готов растерзать невинную деву.

155. Впервые: ВР, 1928, 2; 32–33 (1927, посвящ. О. Каган). Впервые публ. по ВП. Во Флагах опубл. под назв. «Астральный мир» (посвящ. О. Коган, разночт.). Чёрная тетрадь ([1925], посвящ. О. Каган).

О.К. – вероятно, знакомая Поплавского и А. Гингера Ольга Каган-Катунал, которой посвящено ст-ние А. Гингера «Круг болей совершать и подвиг мечный…» (1922). По словам возлюбленной поэта Н.И. Столяровой, «кажется, из лёгких увлечений Бориса Поплавского» (см.: Неизданное, 75). Однако О. Каган (поэт иногда пишет её фамилию как Коган) явно входила в круг более близких его друзей – это имя указ. перед именами В. Свешникова и Б. Божнева в посвящ. на рук. титульном листе сб. «В венке из воска» (см. примеч. к № 9). О. Каган посвящено ст-ние «Была душа отчаяньем полна…» (авториз. маш.; АП), относящееся к 1923–1924 гг. (оно указ. в списках Серой тетради и Красной тетради); «О.К.» посвящено ст-ние «Твоя душа, как здание сената…» (авт. рук., 1924; АП), вошедшее в ВВВ. В списке Красной тетради также встречается назв. «Письмо Ольге Коган», а в списке Серой тетради есть «Письмо Ольге [нрзб.] Каган».

Злой лакей, недовольный одеждою нашей… – упоминания о небрежной, плохой одежде Поплавского и его друзей см. в: Воспоминания, 71, 85; Яновский В.С. Поля Елисейские. С. 21. Сам поэт записал в дневнике 1932 г.: «В совершенном покое, до отказа “выкатив” коричневую грудь, прохожу я одною ногою по воде (левая подошва пьёт воду), другою ногою в огне (правый резиновый башмак греет), нарочно усиливая, сгущая нищету своего лица (не бреюсь) и своего платья (люблю рваньё)…», см.: Собр. соч., 1; 27. См. также № 11.

156. Впервые: ВР, 1928, 2; 30–31. Впервые публ. по ВП. Во Флагах опубл. с посвящ. М. Ларионову. Чёрная тетрадь (без назв., [1925]). Вар-т Покушения (авториз. маш., разночт.; АЗ) на одну строфу (между 8-й и 9-й) длиннее:

Что постоянно возмущало Вас

Во всяком доме клубе и театре

Ждать заставляя у билетных касс

И бесконечно заседая в катере.

157. Впервые (неполн. версия): ДНН-1965, 36–37 («Возвращение в ад (Лотреамону)», без посвящ.; по ВМ с правкой Н.Д. Татищева, им заменено назв., вычеркн. посвящ., а также 3-я и 15-я строфы, не учтена 16-я строфа, находящаяся в ВП). Полн. версия: Покушение, 41–44 (без назв. и посвящ., авториз. маш., нач. мая 1925, разночт.; АЗ). Публ. по ВМ и ВП (без учёта татищевской правки). В Гр посвящ. С. Ромову вписано вместо посвящ. А. Арапову. Чёрная тетрадь (без назв., [1925], без посвящ.). В АП имеется заметно отличающаяся версия без назв. (авториз. маш.):

Ещё летел и таял вешний снег

Я возвращался к жизни из восторга

Я был измучен я искал ночлег

Мечтал устало о прохладе морга

Но к старой жизни грязная душа

Долилась нестерпимою дремотой

Домой во зло ленясь и не спеша

Иду как человек идёт с работы

Я подхожу к хрустальному подъезду

Мне открывает демон с галуном

Даёт отчёт с дня моего отъезда

Поспешно слуги прибирают дом

Встряхают эльфы в воздухе гардины

Толпятся саламандры у печей.

В прозрачной ванной плещутся ундины

И гномы в погреб лезут без ключей

А вот и вечер. Приезжают гости

У всех мужчин под фалдами хвосты

Как мягко блещут черепа и кости

У женщин рыбьей чешуи пласты

Кошачьи птичьи пожимаю лапы

На нежный отвечаю писк и рёв

Со мной беседует продолговатый гроб

И виселица ртом открытым трапа

Любезничают в смокингах кинжалы

Танцуют яды, к женщине склоняясь

Болезни странствуют из залы в залу

А вот и алкоголь светлейший князь

Он старый друг и завсегдатай дома

Жена-душа быть может с ним близка

Вот кокаин зрачки два пузырька

Весь ад в гостиной у меня как дома

Что ж подавайте музыкантам знак

Пусть кубистические запоют гитары

И саксофон как хобот у слона

За галстук схватит молодых и старых

Пусть барабан трещит как телефон

Подходит каждый слышит смерти пищик

Но медленно спускается плафон

И глухо стены движутся жилища

Всё уже зал всё гуще смех и смрад

Похожи двери на глазные щели

Зажатый в них кричит какой-то франт

Как девушка под чёртом на постели

Стеклянный дом раздавленный клешнёй

Небесной радости чернильной брызжет кровью

Трещит стекло в безмолвии ночном

И в землю опускается как брови

И красный зрак пылает дочки вод

Как месяц полный над железнодорожной катастрофой

И я держась держась от смеха за живот

Ей на ухо нашёптываю строфы

Но ан оглох и в обморок веселье

В ужасный холод в голод до поры

В весенний снег лечу на новоселье

Покинув Аполлоновы пиры

Ведь я внимал как он лнтел во тьме

Ужасный хвост я хвать его и замер

Лечу чу лёд грохочет на земле

Земля проваливается на экзамене

О радость на тебе я как блоха

Иль как на шаре человек хаха

Так кружатся воры вдоль камер во!

Или солдатик поражённый замертво

1926

«Восьмая сфера» – назв. отсылает к работам Е.П. Блаватской «Разоблачённая Изида» (1875–1877) и «Тайная доктрина». В «Разоблачённой Изиде» так поясняется смысл термина: «Эта геенна, называемая каббалистами восьмой сферой (считая в обратном порядке), есть просто планета, подобная нашей собственной, прикреплённая к ней и следующая за ней в её полутени; наподобие мусорного ящика, “где перерабатываются все отбросы и грязь” […] и все отходы и шлаки космической материи, относящейся к нашей планете, находятся в состоянии беспрерывного преобразования», см.: Блаватская Е. Разоблачённая Изида: В 2 кн. Кн. 1 / Пер. с англ. К. Леонова, В. Колесникова. М.: ООО «Издательство АСТ», 2003. С. 466.

Сергей Матвеевич Ромов (наст. имя Соломон Давидович Роффман, 1883–1939) – критик, искусствовед, издатель, жил в Париже с 1906 г. Дружил с фр. дадаистами, редактировал рус. журн. «Удар» (1922–1923), посвящённый левому искусству. Вместе с В. Бартом и И. Зданевичем основал авангардную группу «Через». В 1927 г. готовил к изд. сб. Б. Поплавского «Дирижабль неизвестного направления», но так его и не выпустил (см. предисл. к наст. изд.). В 1928 г. выехал в СССР, где впоследствии подвергся аресту и заключению. Имя издателя вычеркн. Поплавским в вёрстке сб. из списка имён, которым посвящена кн., вместо него вписан В. Кемецкий. Но Ромов был указ. среди тех, кому поэт хотел посвятить сб. «Орфей в аду».

158. Впервые: Дадафония, 71 (маш.; АМ). Публ. по тому же ориг. Чёрная тетрадь [1925].

159. Впервые: Дадафония, 29 (авт. рук., 1925; АМ). Публ. по тому же ориг. Чёрная тетрадь [1925].

160. Впервые (неполн. версия): Дадафония, 28 (авт. рук., 1925, разночт.; АМ). Полн. версия: Менегальдо, 117 (авт. рук., помета «куски»; АП). Публ. по тому же ориг. Чёрная тетрадь [1925].

161. Впервые: Небытие, 50 (авт. рук., 1925, зачёркн.; АП). Публ. по тому же ориг. Чёрная тетрадь [1925].

162. Публ. впервые по Чёрной тетради [1925].

163. Впервые: ВР, 1930, 9; 717 (1927, разночт.). Впервые публ. по ВП. Во Флагах опубл. под назв. “Paysage d`enfer”, т. е. «Адский пейзаж» (фр.) (1926, с посвящ. Г. Шторму, разночт.). Чёрная тетрадь [1925].

164. Впервые: Флаги, 20 («Весна в аду», посвящ. Г. фон Гуку). Впервые публ. по ВП. Чёрная тетрадь («Это было в тот вечер, он был и не был», [1925]).

«Любовь не картошка» – дореволюционные эстрадные куплеты из репертуара С.А. Сокольского (Ершова). Куплеты Сокольского записывались на пластинки для граммофона.

«Твои обнажённые плечи» – вероятно, имеется в виду ст-ние А. Блока «Унижение» (1911, первонач. назв. «Романс»), где есть такие строки: «Что в твои обнажённые плечи // Бьёт огромный холодный закат?» Одно из самых любимых Блоком ст-ний и одно из тех немногих, которые он читал во время выступлений.

165. Впервые: Дадафония, 32 (авт. рук., 1925; АМ; с неточн.). Публ. по тому же ориг. Чёрная тетрадь (фрагменты, [1925]).

166. Впервые (неполн. версия): ДНН-1965, 17–18 («Авиатор»; по авториз. маш. с правкой Н.Д. Татищева, им вычеркн. 2-я, 8-я, 11-я и 12-я строфы; АМ). Полн. версия: Дадафония, 79–81 (тот же ориг. АМ, без учёта татищевской правки). Публ. по тому же ориг. Чёрная тетрадь [1925]. В авт. списке из двадцати ст-ний 1925–1928 гг. (без назв.; АП) указ. дата написания: 1926.

167. Публ. впервые по Чёрной тетради [1925].

168. Впервые: Орфей, 110 (авт. рук.; АП). Публ. по тому же ориг. Чёрная тетрадь [1925].

Ольга и Татьяна – сёстры Ларины, героини пушкинского «Евгения Онегина».

169. Впервые: Небытие, 31 (авториз. маш., 1924; АП; с неточн.). Публ. по тому же ориг. В АП имеется авт. рук. (1925, зачёркн., разночт.). Чёрная тетрадь [1925].

170. Публ. впервые по Чёрной тетради [1925].

171. Впервые: Небытие, 32 (авториз. маш., 1925, зачёркн.; АП). Публ. по тому же ориг.

172. Впервые: ВВВ, 24. Впервые публ. по авториз. маш. (АП). В 15-й строке ориг. – «луг» вместо «лук».

Вячеслав Иванович Иванов (1866–1949) – рус. поэт-символист, переводчик и лит. критик. С 1924 г. жил в Италии.

173. Впервые: ВВВ, 15. Публ. по авт. рук. (АП).

Эшеров… дом – мрачное родовое поместье из рассказа Э.А. По «Падение дома Ашеров» (опубл. 1839).

174. Впервые: ДНН-1965, 41 («Невероятный случай»; по маш. без посвящ., разночт.; с правкой Н.Д. Татищева, им вписано назв.; АМ). Впервые публ. по авт. рук. (АП).

Анна Семёновна Присманова (наст. имя Анна Симоновна Присман, 1892–1960) – рус. поэтесса, жена А. Гингера, дружила с Поплавским. Ей среди прочих были посвящены неизд. сб. «Дирижабль неизвестного направления», а также планировавшийся к изд. в 1930-е гг. сб. с тем же назв. (см. примеч. к № 2). Присманова написала ст-ние на смерть поэта (1935).

175. Впервые: Менегальдо, 120 (авториз. маш.; АП; с неточн.). Публ. по тому же ориг.

Оркадия, правильно: аркадия (устар., трад. – поэт., от назв. области в Древней Греции) – место счастливой жизни, пространство идиллии и гармонии.

176. Публ. впервые по авт. рук. (АП).

Монблан (фр. Mont Blanc) – высочайшая гора в Альпах (4808 м) на границе Италии и Франции.

177. Впервые: Дадафония, 76 (авт. рук.: АМ). Публ. по тому же ориг.

Revue – здесь: театральное обозрение (фр.), т. е. драматическое или эстрадное представление, состоящее из отдельных связанных между собою номеров.

Променуар (устар., от фр. promenoir, т. е. место прогулки) – театральное фойе или места для стояния зрителей вокруг партера.

178. Впервые: Небытие, 65 (черн. авт. рук.; АП; с неточн.). Публ. по тому же ориг.

179. Впервые: Небытие, 60 (Чёрная тетрадь [янв. 1926]). Публ. по тому же ориг. В АП имеется незаверш. авт. рук. (1926, зачёркн., разночт.).

Омелия – от старофр. omelie, лат. homilia, omilia, т. е. проповедь, морализующая лекция, а также банальность.

180. Впервые: Небытие, 125 (в коммент.) (Чёрная тетрадь [янв. 1926]; с неточн.). Публ. по тому же ориг.

Супра (от лат. supra- – выше, над) – здесь в значении: превосходящий (сверх-). Ср. с термином Е.П. Блаватской “Anima Supra-Mundi” (Всемирное Эго, Сверхмировая душа, лат.).

Сурло (жарг.) – лицо, морда.

181. Впервые: Орфей, 81 (авт. рук., помета «куски»; АП). Публ. по тому же ориг. Чёрная тетрадь (две нач. строки, [янв. 1926]).

182. Впервые: Дадафония, 67–68 (авториз. маш.; АМ; с неточн.). Публ. по тому же ориг. В АП имеется авториз. маш. (1926, зачёркн., разночт.). Чёрная тетрадь ([янв. 1926]; рядом с текстом написано «Есенин»).

Скетингринг (англ. skating-ring) – ледяной каток для катания на коньках.

183. Впервые (лат. шрифтом): Poésie de mots inconnus. P. 21 (1925, разночт.). Впервые на рус.: Покушение, 124–125 (по “Poésie de mots inconnus”, в обратной транслитерации, ошиб. объединено в один текст с № 41, 42). Впервые на рус. по архивному ориг.: Дадафония, 34 (авториз. маш.; АМ). Публ. по тому же ориг. Черн. авт. рук. текста находится на одном листе с черновиком № 100 (АП) и, вероятно, относится к 1926 г.

Архалук (устар., от тюрк. arkaluk) – сюртук, короткий кафтан, поддёвка.

184. Впервые: Небытие, 67 (черн. авт. рук.; АП; на одном листе с № 82, 185). Публ. по тому же ориг.

185. Впервые: Небытие, 68 (черн. авт. рук.; АП). Публ. по тому же ориг.

Naturel – естественный, природный, натуральный (фр.).

186. Впервые: Небытие, 69 (черн. авт. рук.; АП; на об. № 83; с неточн.). Публ. по тому же ориг.

Pas d’ours – здесь: «Нет медведя» (фр.).

На аэродроме побит рекорд высоты… – строка является также нач. строкой ст-ния 1930 – х гг., см.: Поплавский Б. Автоматические стихи / Вступ. ст. Е. Менегальдо, подг. текста А. Богословского, Е. Менегальдо. М.: Согласие, 1999. С. 34.

Сольвейг – возлюбленная главного героя пьесы Г. Ибсена «Пер Гюнт» (1867).

187. Впервые: Небытие, 70–71 (авт. рук.; АП; с неточн.). Публ. по тому же ориг.

188. Впервые: Орфей, 73 (авт. рук., помета «куски»; АП). Публ. по тому же ориг.

189. Впервые: Дадафония, 35 (рук. Д.Г. Шрайбман; АМ; ошиб. как посл. строфа в № 78). Публ. по тому же ориг.

190. Впервые: Собр. соч., 1; 491 (в коммент.) (авт. рук., помета «куски»; АП). Публ. по тому же ориг.

191. Публ. впервые по авт. рук. (помета «куски»; АП).

192. Впервые: Небытие, 140 (в коммент.) (авт. рук., помета «куски»; АП). Публ. по тому же ориг.

193. Впервые: ДНН-1965, 28 (фрагмент присоединён Н.Д. Татищевым к сокращ. ст-нию «Над статуей ружьё наперевес…» в качестве его 5-й строфы, см. коммент. к № 88). Публ. по авт. рук. (АМ). Чёрная тетрадь ([1926], без 4-й строки).

194. Впервые: Орфей, 77 (авт. рук., помета «куски»; АП). Публ. по тому же ориг.

195. Впервые: Орфей, 80 (авт. рук., помета «куски»; АП). Публ. по тому же ориг.

196. Публ. впервые по авт. рук. (АП). Чёрная тетрадь [1926].

197. Впервые: ДНН-1965, 35 («Раскаяние»; по маш., разночт.; с правкой Н.Д. Татищева, им вписано назв.; АМ). Впервые публ. по авт. рук. (АМ). Чёрная тетрадь [1926].

198. Впервые: ВВВ, 17 (разночт., между 2-й и 3-й строфами ещё одна строфа; вероятно, по маш. АП). Впервые публ. по авт. рук. (АП). Чёрная тетрадь ([1926], без доп. строфы ВВВ). Приводим по маш. АП отсутствующую в авт. рук. строфу:

Так воздухом питается пловец

Подпрыгивая кратко над пучиной

Так девушкой становится подлец

Пытаясь на мгновенье стать мужчиной

199. Впервые: ВР, 1930, 3; 207–208 (в составе ст-ния «Дождь», 1924–1929, как его 3-я и 4-я строфы). Впервые отдельно (в версии Н.Д. Татищева): Возрождение. Париж. 1965. № 165. С. 41 (по ВМ с его правкой, 2-я строфа вычеркн. и переделана, вписаны вар-ты назв.: «Нищий размышляет», «Заключённый» и др.). Публ. по ВМ (без учёта татищевской правки). Чёрная тетрадь (две первые строки, [1926]). В АП имеется черн. авт. рук. (зачёркн.), состоящая из 3-х строф:

Несчастный друг, живи на четверть жизни

Достаточно и четверти надежд

За преступленье четверть укоризны

И четверть страха пред закрытьем вежд

Я так хочу я произвольно счастлив,

Я произвольный чёрный свет во мгле

Отказываюсь от всякого участья

Отказываюсь жить на сей земле

(Так по снегу скользил чернильный заяц

Но хлопнул выстрел – это хлопнул нерв

И валится в корзину лист спасаясь

От грязных рук литературных дев.)

Париж 1925

200. Впервые: Орфей, 132 (рук. Д.Г. Шрайбман, зачеркн.; АП). Публ. по тому же ориг. Отсутствующее в 3-й строке слово восст. по Чёрной тетради (1-я строфа, [1926]).

Мних (устар.) – монах.

201. Впервые: ВР, 1930, 9; 715–716 (“Diabolique”, в пер. с фр. «Дьявольское», 1928, без посвящ., разночт.). Впервые публ. по ВП. Посвящ. В. Мамченко, имеющееся в Гр, в ВП вычеркн. (редактором или автором; во Флагах посвящ. сохранено). В АП имеется более ранний черн. автограф с фр. назв. “Venus fille de l’onde sonne”, что досл. означает «Венера дочь волны трубит» (авториз. маш. с эпигр. из А. Кручёных «С рожей красной…», автором указ. С. Кручёных). В АП также есть др. версия ст-ния (авт. рук.):

Хохотали люди у колонны

Где луна стояла в позе странной

Вечер остро пах одеколоном

Танцовщицами и рестораном

Осень пала посредине лета

На кленах листы оранжевели

И возили на возках скелеты

Оранжады и оранжереи

И в прекрасной нисходящей гамме

Жар храпел на мостовой на брюхе

Наблюдал за женскими ногами

Мазал пылью франтовские брюки

Злились люди и не загорая

Отдавались медленно удушью

К вечеру пришла жара вторая

Третью к ночи ожидали души

Из больницы влажными руками

Кто-то делал знаки потным дамам

Кроткий дождь на раскалённом камне

Опадал и поднимался паром

Таял мозг сквозь моторы теснясь

Наконец закрылось пламя печи

Где-то сонно под землёй влачась

Гром вздохнул его не слушал вечер

Он следил как в Ауре Ауре

Как лицо казнённой в синей вате

Выплывает Лаура Лаура

На бульвар гонец щеголеватый

Синий свет в тёмно-зелёном море

Обжигал лицо ночной крапивой

Мёртвый вальс на улицу из морга

Тихо вышел со стаканом пива

Он качался и толкал прохожих

А за ним хотя ему помочь

Шёл влюблённый тоже пьяный тоже

Мёртвый гимназист влюблённый в ночь

Весь покрытый лунною проказой

А над ним кружась невысоко

Смерть косой махала до отказу

И косила волосы с него.

Виктор Андреевич Мамченко (1901–1982) – парижский рус. поэт, друг Поплавского. См. также примеч. к № 18.

202. Впервые: Дадафония, 60 (авториз. маш.; АМ). Публ. по тому же ориг.

Закон Альвогадро, правильно: Авогадро – один из фундаментальных законов химии, сформулированный в 1811 г. итал. учёным Амедео Авогадро (1776–1856), а также фр. учёным Ш.Ф. Жераром (иногда его называют законом Авогдадро – Жерара). В АП обнаружен листок с записью Поплавского, передающей основное содержание закона: «Закон Авогадро и Жерара – в равных объёмах всех газов содержится одинаковое число молекул (при одинаковой температуре и давлении)».

203. Впервые: Дадафония, 72 (рук. Д.Г. Шрайбман; АМ). Публ. по тому же ориг.

Франзоля (устар.) – фр. булка, длинный тонкий батон белого хлеба.

204. Впервые: ВР, 1928, 2; 29–30 («Чёрная мадонна», без посвящ.). Впервые публ. по ВП. Во Флагах опубл. под назв. «Чёрная мадонна» (1927, с посвящ. В. Андрееву).

Валериану Дряхлову – см. коммент. к № 52 и примеч. к № 151.

205. Впервые: Флаги, 21–22 («Дон-Кихот», 1926). Впервые публ. по ВП.

Одёр (разг.) – старая, изнурённая лошадь.

Секстант – навигационный инструмент, используемый для определения географических координат местонахождения.

206. Впервые: Дадафония, 50–51 (авториз. маш.; АМ). Публ. по тому же ориг.

207. Впервые (неполн. версия): ДНН-1965, 43 («Музыкант ничего не понимал»; по авториз. маш., 1926; с правкой Н.Д. Татищева, им вычеркн. 23-я и 26-я строки, заменено назв.; АМ). Полн. версия: Дадафония, 86–87 (тот же ориг. АМ, без учёта татищевской правки). Публ. по тому же ориг.

208. Впервые (без двух нач. строф): ДНН-1965, 46 («Клио», без посвящ.; по авториз. маш., 1926, чьей-то рукой отделены 3–6-я строфы и перед ними вписано назв. «Клио»; АМ). Полн. версия: Небытие, 94–95 (тот же ориг. АМ; с неточн.). Публ. по тому же ориг.

Микроцефалы (от древнегреч. μικρός – маленький, ϰεφαλή – голова) – люди, отличающиеся слишком малой величиной черепа и мозга при относительно нормальных размерах других частей тела.

Долеоцефалы – имеются в виду долихоцефалы (от древнегреч. δολῐχός – длинный, ϰεφαλή – голова), люди с длинной и узкой головой.

Омировы преданья – эпические поэмы Гомера (Омира) «Илиада» и «Одиссея».

Ареевы решительные сны… – речь идёт об Арее (Аресе), в древнегреч. мифологии боге войны, участвовавшем в Троянской войне.

Улиссовы загробные свиданья… – герой древнегреч. мифологии и поэм Гомера Одиссей (Улисс) одно из путешествий совершил в царство мёртвых.

Еленовы волосные волны… – героиня древнегреч. эпоса Елена Прекрасная обычно изображалась с волнистыми, вьющимися волосами, напр., в картинах Тинторетто «Похищение Елены Прекрасной» (ок. 1578), Ж.Л. Давида «Любовь Париса и Елены» (1788), И.Г.В. Тишбейна «Елена» (1785–1795), Д.Г. Россетти «Елена Троянская» (1863), Ф. Сэндиса «Елена Троянская» (1867), а также в скульптуре А. Кановы «Елена Троянская» (после 1812).

209. Впервые: Дадафония, 61–63 (авториз. маш.; АМ; с неточн.). Публ. по тому же ориг. Пер. назв. и текста с фр. яз., выполненный М. Лепиловой:

Дионис на Южном Полюсе

Обозрение в одном акте

Персонажи

Мария – Солвейг – Елена – Венера – Анна – принцип женщины в природе. Мария, она же «София» – Сефира, становящаяся через преломление Софией Ашамот, человеческой душой

Иисус – Дионис – андрогинный принцип, взаимосвязь пассивного и активного. Ещё не рождённый Христос – человеческое сознание – рацио

Ангел

Путешественники

снобы и т. д.

Дионис – древнегреч. бог веселья, плодородия и виноделия, в работах Е.П. Блаватской бог-освободитель человеческих душ от плена плоти.

A.A.B. – если это посвящ. вписано кириллицей, то его адресат нам не известен. Если же оно написано на фр. яз., то следует проигнорировать точку, стоящую после первой буквы, и читать его как “À A.B.”, т. е. посвящ. некоему A.B. В таком случае инициалы могут означать, напр., брит. теософа Анни Безант (см. примеч. к № 17), фр. поэта-сюрреалиста Андре Бретона, тексты которого Поплавский знал и с которым он, возможно, был знаком, или Аполлона Безобразова, героя романов Поплавского и его лирического двойника.

Сефира, сфира – термин каббалы, одна из десяти стадий эманации божества. При помощи сефир Бог делается доступным нашему чувственному восприятию. Этот термин присутствует в «Теософском словаре» Е.П. Блаватской и встречается в др. её работах.

София Ашамот – образ из каббалы, а также из «Тайной доктрины» Е.П. Блаватской. У Блаватской ему дана такая характеристика: «София Ашамот была дочерью Софии, Божественной Мудрости – Святого Духа, Женского Начала ранних христиан – Акаши; София Ашамот олицетворяла низший Астральный Свет или Эфир. Астральный Свет относится к Акаше и Anima Mundi так же, как Сатана к Божеству», см.: Блаватская Е.П. Тайная доктрина. Синтез науки, религии и философии: В 2 т. Т. 1: Космогенезис. М.: Сирин, 1993. С. 254.

Одилон Редон (1840–1916) – фр. художник, один из основателей символизма.

Адонис – в древнегреч. мифологии сын кипрского царя, возлюбленный богини Афродиты. Был смертельно ранен на охоте диким кабаном, и по велению Зевса полгода проводил в царстве мёртвых, а на др. полгода возвращался на землю. Культ Адониса, олицетворявшего умирание и воскрешение природы, заимствован у семит. народов. Влияние этого культа прослеживается в евангельском мифе о смерти и воскресении Христа. Имя Адонис как аналог «Адонай», древнеевр. обозначения Бога, можно встретить в «Теософском словаре» Е.П. Блаватской.

210. Впервые: Флаги, 16 («Ангелы ада», 1926, без 3-ей строфы, разночт.). Впервые публ. по ВП.

Алексей Павлович Арапов (1904–1948) – рус. художник, приятель И. Зданевича и Поплавского. В 1930 г. уехал в США. Об Арапове Поплавский писал в худож. рец. в журн. «Числа», см.: Неизданное, 317, 322, 335. Работы художника находились в его собрании.

211. Впервые: Флаги, 73–74 (“Angelique”, 1926–1930, без посвящ., с разночт.). Впервые публ. по ВП. Текст указ. в списке «1925–1926».

212. Впервые: Флаги, 39 (“Dolorosa”, 1926–1927, без посвящ., разночт.). Впервые публ. по Гр. В АЗ имеется авториз. маш. с назв. “À Elémir Bourges”, т. е. «Элемиру Буржу» (1926, с эпигр. на фр. яз. “le dragon mélancolique // le dragon réjouissant”, т. е. «меланхоличный дракон // отрадный дракон», без посвящ., разночт.; Покушение, 74–75).

Ольга Гарденина – парижская знакомая Поплавского, она упоминается в его дневниковых записях 1922 г., см.: Собр. соч., 3; 240.

213. Впервые: Стихотворение. Поэзия и поэтическая критика / Под ред. Б. Божнева. Вып. 2. Париж, 1928. С. 19–20 (без назв. и посл. строфы, в эпигр. с ошиб. приведена строка из ст-ния А. Рембо «Праздник голода» (1872): “Ма faim, Anne, Anne, fuis sur ton âne”, т. е. – в пер. с фр. М. Кудинова – «Голод мой, Анна, Анна, // Мчит на осле неустанно»). Публ. по авториз. маш. (АЗ). Назв. в пер. с фр. – «История марли и газовщиков». Текст есть в списке «1925–1926». Во Флагах ст-ние опубл. под назв. «Артуру Рембо» (1926–1927, без эпигр.). Ст-ние без назв. указ. в содержании сб. «Дирижабль неизвестного направления» (ВП), а отсылка к его тексту в Гр и ВП содержится в изд.: Собр. соч., 1; 485. Однако ни в ВП, ни в ВМ листы со ст-нием нам обнаружить не удалось (за исключением посл. пяти строк, текст также отсутствует в Гр). Пер. эпигр. – посвящ. с фр. яз., выполненный М. Лепиловой (без сохранения ориг. аллитерации Anne – âne):

Анна, Анна, верхом на осле

Артюру Рембо

Приведём неопубл. четверостишие (черн. авт. рук., част. зачёркн.; АП), перекликающееся с мотивами ст-ния:

Музе лиловые ноги Бодлер оборачивал ватой

Анну Рембо провожал на дурацком осле

Жёлтые листья любил Мореас глуповатый

Нежный Стефан Малларме [жил в нрзб. во] мгле.

214. Впервые: Покушение, 89–91 (авториз. маш., 1926; АЗ). Публ. по тому же ориг.

«Покушение с негодными средствами» – выражение, заимствованное И. Зданевичем из уголовно-правового лексикона (он учился на юридическом факультете С.-Петербургского университета) и позднее употреблявшееся им по отношению к поэзии. Интересно сопоставить такое применение Зданевичем термина со словами в его докл. «Поэт и общество» (1926): «Поэт – существо гнусное, антисоциальное и преступное», см.: Зданевич И. (Ильязд). Дом на говне. С. 321. Появившееся ещё в его первых докл. в России («О футуризме», 1913), оно перекочевало в парижские выступления («Илиазда. На дне рождения», 1922), а также дало назв. и фабулу пьесе 1940 г. Оно возникает в романе «Восхищение» (1927), которому Ильязд дал такую трактовку: «Это определение поэзии как извечно бесплодной попытки» (см. рекламную листовку к кн. «Афет», 1939), а затем – в словах главного героя «Философии» о поэзии. В ст., написанной на смерть Поплавского, Зданевич назвал себя и своих друзей-поэтов «идеологами поэзии как “покушения с негодными средствами”», см.: Зданевич И. Борис Поплавский. С. 168. Это ст-ние, в особенности две его последние строфы, передаёт тот же смысл. Под таким назв. во «Флагах» было опубл. др. ст-ние – оно посвящено И. Зданевичу (датировано 1925 г., однако написано примерно в окт. 1924 г., черновик – в Красной тетради). Выражение в более поздние годы появляется в текстах А. Гингера – в эссе «Из записной книжки [2]» (1945): «…вся моя жизнь – покушение с негодными средствами…»; также в эссе-рассказе «Борьба за тепло» (1958): «У каждого искусства есть начало и граница: начало – необходимая насыщенность, фактура, без которой получается любительство и покушение с негодными средствами…», см.: Гингер А.С. Стихотворительное одержанье. Т. I. С. 199, 216.

Ж.К. – вероятнее всего, посвящ. фр. писателю, поэту, драматургу, художнику, кинорежиссёру Жану Кокто (1889–1963). С Кокто был хорошо знаком И. Зданевич, и можно предположить, что Поплавский также. Как отметил М.Л. Слоним, некоторые критики обнаруживали в его стихах влияние Кокто, см.: Воспоминания, 174.

Дымы костров Авраама – речь идёт о попытке жертвоприношения библейского праотца Авраама, которому Бог повелел сжечь на костре его сына Исаака.

Розини – скорее всего, имеется в виду итал. композитор Джоаккино Антонио Россини (1792–1868).

Мы в рубашках смирительных ночью… – ср. назв. посвящённого той же теме ст-ния «В смирительной рубашке», см.: Небытие, 21.

215. Впервые: Дадафония, 52 (рук. Д.Г. Шрайбман, 1926; АМ). Публ. по тому же ориг.

“Télégraphie sans fil” – «Беспроволочный телеграф» (фр.).

216. Впервые: ВВВ, 27–28 (без назв., разночт.). Впервые публ. по авт. рук. (АП). На правом поле текста рядом с некоторыми строками в кв. скобках даны авт. пояснения:

строки 1–2 [грехопадение]

3–4 [разум]

5–6 [иллюминация]

9–10 [сефира суда]

11–12 [Императрица]

15 [луна – икота бытия]

17–18 [весна любви]

21–22 [схождение астрального света]

26 [Венера Императрица]

27–28 [Шакин и Боаз]

29–30 [невеста Бафомета]

В АП также имеется более ранняя авт. рук. без назв. (1926–1931, разночт.). Версия ст-ния, не переработанная автором в 1930-е гг., нами не обнаружена.

Астральный свет – термин из «Теософского словаря» Е.П. Блаватской и др. её работ: невидимая сфера, окружающая наш земной шар. См. также примеч. к № 17, 209.

Венера Императрица – образ из карт Таро. В колоде, разработанной брит. мистиком А.Э. Уэйтом (1909), карта № 3 старших арканов, называющаяся «Императрица», изображает Венеру, сидящую со скипетром на троне. См. также ст-ние № 144, посвящённое женственности и женскому началу, где появляется тот же образ. Поэт был увлечён картами Таро, в его константинопольском дневнике за 1921 г. есть такие записи: «Муравьёв мне достал карты Таро. Смыслов мне гадал в Скаутской. […] Рисовал карты Таро», см.: Собр. соч., 3; 166. Карты Таро появляются и в романе «Аполлон Безобразов». В нём, в частности, есть фрагмент: «Долгими часами они раскладывали двадцать два пасьянса Таро, бесконечно обдумывая каждую карту, в которых я ничего не понимал. Но одна очень нравилась мне, она называлась “Астральный мир”, и на ней между чёрной и белой башнями у берега какой-то лужи с крокодилом медленно поднимались к ущербной луне блуждающие слабые огоньки», см.: Собр. соч., 2; 152.

Шакин и Боаз – Яхин и Боаз из Ветхого Завета, металлические колонны перед входом в Первый Иерусалимский храм, в масонстве они стали «вратами для посвящаемого». Упоминаются в «Теософском словаре» Е.П. Блаватской как каббалистический и масонский символ.

Бафомет (средневек. лат. Baphometh) – божество, в поклонении которому были обвинены рыцари-тамплиеры, ассоциируется с сатаной и сатанизмом. Имя появилось в европ. культурной традиции во времена Первого крестового похода (кон. XI в.) как старофр. искажение имени пророка Мухаммеда. Е.П. Блаватская в «Теософском словаре» относит Бафомета к каббалистическим символам. Фр. оккультист и таролог XIX в. Элифас Леви (Альфонс-Луи Констан), четыре книги которого значатся в списке прочитанного Поплавским на тему оккультизма («Подготовительные труды мистического комитета», см. примеч. к № 17), изобразил Бафомета крылатым гермафродитом с головой козла (на его лбу – пентаграмма). Это божество появляется в «Аполлоне Безобразове»: «Роберт спит. Во сне он видит бога Бафомета с эректным пенисом, играющим на органе в церкви; голые монахини сладострастно месят раздувальные мехи. “Какая чепуха, – думает он во сне, – ведь Бога нет”», см.: Собр. соч., 2; 122. В дневнике Поплавского (1932) ему дана такая характеристика: «Бафомет – сексуальность, в которой отчасти для себя, отчасти для любимого. Ибо жажда в своём перекипании и переплеске становится жертвой за жаждуемого, отменяет самого себя», см.: Собр. соч., 3; 298.

217. Впервые: ВВВ, 16. Публ. по авториз. маш. (АП).

218. Впервые: ВВВ, 20. Публ. по авториз. маш. (АП). В АП имеется незаверш. версия ст-ния, вероятно, более ранняя (авт. рук.):

На мраморе средь изумрудных вод

Ты спишь душа готовая проснуться

И ангел над тобой спокойно ждёт

улыбнуться

Твой мерно дышит золотой живот

И нежный рот готовый улыбнуться

Сошло в надир созвездие живых

Оно погасло над землёй спокойно

С иной земли встречали пышно их

В честь мореходов или флейты стройной

Прошла смеясь возлюбленная жизнь

Держа в руках букет земных фиалок

Издали петли предрассветный визг

И снег слетел на чёрный край фиала

И в мрамор обращаясь руки дев

Легко повисли в воздухе прозрачном

И красный огнь заката из воды

Прополз как змей к подножью места брать их

Вскочили гости в беспорядке с мест

Подземный гул смешался с рёвом моря

И раскалённый дождь из красных звезд

Упал с небес на благовонный город

Прощай мой друг. Моря вернулись вспять

В волнах взыграли ангелы морские

Прощай мой брат нам жить опять опять

Влюбляясь в жён и в башни городские

219. Впервые: Флаги, 27 («Звёздный ад», 1926, разночт.). Впервые публ. по авт. рук. (АП). Текст указ. в списке «1925–1926» (под назв. «В тропическую ночь над кораблём»).

220. Впервые: Флаги, 23 (посвящ. Г. Решоткину, разночт.). Впервые публ. по Гр. Текст указ. в списке «1925–1926».

221. Впервые: Дадафония, 74–75 (авториз. маш., 1927; АМ). Публ. по тому же ориг. Текст указ. в списке «1925–1926».

Немезида – в древнегреч. мифологии крылатая богиня возмездия. В «Тайной доктрине» и др. работах Е.П. Блаватской Немезида понимается как «плохая Карма».

222. Впервые: Звено. Париж. 1928. № 5. С. 267 (1927, разночт.). Впервые публ. по ВП. Во Флагах опубл. с посвящ. Г. Иванову.

223. Впервые: Небытие, 79 (авт. тетрадь «Общая № 15. Май 1929»; АП). Публ. по тому же ориг.

Скандерберг, правильно: Скандербег, Искандер-бей – алб. военачальник, национальный герой Албании Георг Кастриоти (1405–1468), возглавивший антиосман. освободительное движение и ставший правителем страны. Назв. этого заумного ст-ния, по всей вероятности, отсылает к драме И. Зданевича «Янко крУль албАнскай» (1916, 1918).

Осиан – имя Оссиан носил легендарный кельт. бард III в., за переводы поэм которого шотл. поэт XVIII в. Дж. Макферсон выдал собственные сочинения.

Лхаса – в качестве заумного слова используется назв. древнего тибетского города (ныне в КНР), являющегося традиционной резиденцией Далай-ламы.

Незавершённое

224. Впервые: Орфей, 119 (авт. рук., зачёркн.; АП). Публ. по тому же ориг. ОВК. Черновик находится в Серой тетради. Ст-ние также указ. в списке Красной тетради.

225. Впервые: Менегальдо, 113 (авт. рук.; АП; с неточн.). Публ. по тому же ориг. ОВК. В незаверш. рук. вклеена маш. 3-й строфы, являющейся также 1-й строфой № 179. Черновик [нояб. 1924] находится в Красной тетради, по нему нами достроена 7-я строка (ст-ние также указ. в списке Красной тетради).

226. Публ. впервые по авт. рук. (помета «куски»; АП). ОВК. Красная тетрадь [нач. 1925].

227. Публ. впервые по авт. рук. (1925; АП). ОВК. Пропущенное в 16-й строке слово восст. по Чёрной тетради («Живой виолончелист мёртвый (пьяные стихи)», [1925]; после текста записано карандашом: «Три вещи нельзя сделать за другого: срать, учиться и умирать»).

Усу мусью – скорее всего, переиначенное фр. выражение «ici, monsieur», означающее в этом контексте «сюда, месье» (“ici”, передаваемое на кириллице как «иси», преобразовано в “ucu”). Под Севастополем автор подразумевает парижский бульвар Севастополя (boulevard de Sébastopol), где в те годы собирались проститутки. Этими словами одна из них подзывает героя ст-ния, а он сталкивается с гневом сутенёра или др. клиента. Благодарим за эти пояснения М. Лепилову.

Бардак… стакан на турчей мове… – тур. bardak означает «горшок», «стакан», «чашка».

Вино «мове» – от фр. mauvais, т. е. плохой, скверный.

Фиал – здесь: бокал, кубок.

Додо – в версии Чёрной тетради: «И, мы дада, но вдруг вода». Ср. также строку «Додо тебе дада клиторатуре» в № 36.

Сик – лат. sic, означающее «именно так», «таким образом».

228. Впервые: Поплавский Б. Куски / Сост. С. Кудрявцева. Париж: Гилея, 2012. Б. п. (Чёрная тетрадь [1925]). Публ. по тому же ориг. В Чёрной тетради за этим текстом, словно его продолжение, следует ст-ние «Это было в тот вечер, он был и не был» (черн. версия № 164).

229. Впервые: Небытие, 49 (Чёрная тетрадь [1925]; с неточн.). Публ. по тому же ориг.

230. Впервые: Орфей, 122 (рук. Д.Г. Шрайбман, зачёркн.; АП). Впервые публ. по черн. авт. рук. (АП). Отсутствующее в 8-й строке слово добавлено по рук. Д.Г. Шрайбман.

231. Публ. впервые по авт. рук. (зачёркн.; АМ).

232. Впервые: Менегальдо, 97 (авт. рук., помета «Дирижабль»; Дир. осат.; с неточн.). Публ. по тому же ориг. ОВК.

233. Публ. впервые по авт. рук. (АП). ОВК. В АП имеется вариация этого текста (авт. рук., помета «куски»; Орфей, 78):

Исчезало счастье гасло время

Возвращались ангелы с позором

Чёрт писал хвостом стихотворенье

Шелестела жизнь легчайшим сором

Парки – три богини судьбы в древнерим. мифологии, соответствуют древне-греч. мойрам.

234. Публ. впервые по Чёрной тетради [янв. 1926?]. ОВК.

235. Впервые: Поплавский Б. Куски. Б. п. (авт. рук., 1926, помета «куски»; АП). Публ. по Чёрной тетради [1926].

236. Впервые: Небытие, 140 (в коммент.) (авт. рук., помета «куски»; АП). Публ. по тому же ориг. Чёрная тетрадь [1926]. В АП также имеется отдельная запись последнего двустишия (авт. рук., 1926).

237. Впервые (неполн. версия): ДНН-1965, 30 («Кладбище под Парижем», без 4-й строфы; по рук. Д.Г. Шрайбман, разночт.; с правкой Н.Д. Татищева, им вычеркн. 4-я строфа, дописаны строки и дано назв. “Кладбище в St. Genevieve”; АМ). Полн. версия публ. впервые по авт. рук. (помета «куски»; АП). Сохраняем в 24-й строке авт. написание «жатца» (в версии АМ – «жацца»), возможно, осознанное.

238. Публ. впервые по авт. рук. (помета «куски»; АП).

239. Публ. впервые по авт. рук. (помета «куски»; АП).

240. Публ. впервые по авт. рук. (помета «куски»; АП).

Стихотворительный – неологизм, появившийся ранее в ст-ниях А. Гингера «Смятение, рычание мирское…» (1924; «стихотворительная мочь») и «Мания преследования» (1925; «стихотворительное одержанье»).

Приложение 1

Ответы Б. Поплавского на вопросы анкеты. 1926

Впервые: Небытие, 99–101 (АП). Публ. по тому же ориг. Печатный бланк советской анкеты 1920-х гг., содержащей сорок четыре пункта, заполнен Поплавским примерно на треть. Анкета не подписана, и в ней отсутствует дата. Судя по ответу на 10-й вопрос, поэт сделал эти записи, скорее всего, в 1926 г. Известно, что он был в числе тех парижских рус. поэтов и художников, которые как раз в эти годы, когда между Францией и СССР были установлены дипломатические и культурные связи, выказывали некую лояльность к советской власти и воспринимали себя в качестве её «попутчиков», см.: Зданевич И. Борис Поплавский. С. 168; Дадафония, 125. Но этот факт, однако, мало объясняет обстоятельства появления у Поплавского такой довольно необычной анкеты, и тем более практический смысл её заполнения, если таковой вообще имелся.

…занимался стрельбой в Ротонде – речь идёт о «стрельбе» денег у друзей и знакомых в популярном монпарнасском кафе “Le Rotonde”. Посещения этого места часто упоминаются в дневнике Поплавского за 1921–1922 г., см.: Собр. соч., 3; 187, 188, 191–194, 197 и мн. др. По воспоминаниям В.С. Варшавского, относящимся к кон. 1920-х гг., Поплавский «…сидел каждый вечер в “Ротонде”, и в Париже не было никакого другого места, куда он мог пойти», см.: Варшавский В. Незамеченное поколение. С. 151.

Приложение 2

Текст для рекламного листка «Бала Жюля Верна». 1929

Впервые: Покушение, 22–23 (печатный ориг. с рис. Дж. де Кирико; АЗ; пер. с фр. Р. Гейро). Для наст. изд. пер. выполнен по тому же источнику М. Лепиловой. Рукописный ориг. фр. текста находится в письме Поплавского к Зданевичу от 3 марта 1929 г. (АЗ). Перед ним написано по-рус.: «Ильюша! Посылаю тебе сие с ужасом за орфографию и с тревогой за опоздание. Общее введение напиши сам, несколько фраз». Рукой Ильязда в него внесена разнообразная правка, однако печатный текст носит следы последующих доработок.

«Бал Жюля Верна» состоялся 12 апреля 1929 г. под эгидой Союза русских художников во Франции, председателем которого был И. Зданевич, в парижском зале Бюлье (31, avenue de l’Observatoire). В.С. Варшавский сохранил о нём воспоминания: «В 1927 году, когда я начал ходить на Монпарнас, было уже поздно. Я не застал происходившие в кафе “Хамелеон” собрания “Палаты поэтов”, созданной Парнахом, Шаршуном и Гингером. Правда, я всё же успел попасть на устроенный русскими художниками костюмированный бал Жюль Верн, на котором сошлись художники и натурщицы со всего Парижа и весь русский Монпарнас. При входе раздавали написанную Поплавским афишку. Помню из неё только одну фразу: “тому, кто прочтёт наизусть роман Пруста ‘В поисках утраченного времени’, будет выдан шоколадный бюстик Жюля Верна”», см.: Варшавский В. Незамеченное поколение. С. 145.

Приложение 3

А. Устинов. О Поплавском в собрании Семёна Карлинского

Текст подготовлен специально для наст. изд.

Список иллюстраций

Рисунок Поплавского. Середина 1920-х. АП.

Рисунок Поплавского. Середина 1920-х. АП.

Рисунок Поплавского из письма И. Зданевичу. Вторая половина 1920-х. АЗ.

Рисунок Поплавского. 1925. Собрание С.А. Карлинского, США.

Черновик стихотворения «Тебе табу Тибет что б больше те…». Собрание С.А. Карлинского, США.

Рисунок Поплавского. 1925. Чёрная тетрадь.

Черновик стихотворения «Неисправимый орден, тихий ордер…». Чёрная тетрадь.

Записка Поплавского Т. Татиде. Первая половина 1920-х. АП.

Рисунки Поплавского. Середина 1920-х. АП.

Вариант стихотворения «Панопликас усонатэо земба…». АЗ.

Вариант стихотворения «Зелёный ужас». АМ.

Страница вёрстки сборника «Дирижабль неизвестного направления» со стихотворением «Жюлю Лафоргу», правка Н.Д. Татищева. АМ.

Вариант стихотворения «Ручей, но чей?». АЗ.

Расписание Поплавского на день. Середина 1920-х. АП.

Стихотворение «Воскресная прогулка солдата». АП.

Рисунки Поплавского с первой строкой стихотворения «Обожаю лунное затменье…». Середина 1920-х. АП.

Черновик стихотворения «Профессиональные стансы». АП.

Стихотворение «На белые перчатки мелких дней…». АЗ.

Стихотворение «Дадафония». АМ.

Вырезка из журнала «Воля России» (1929. № 1) с вариантом стихотворения “Dies irae”. АМ.

Черновик стихотворения «Мне ль реабилитировать себя…». Чёрная тетрадь.

Черновики стихотворений «Тот иностранец был суров и весел…» и «Звезда упала в колодезь без дна…». АП.

Стихотворение «Бардак на весу». АМ.

Вариант стихотворения «Безвозмездно, беспечно, бесправно…». АП.

Стихотворение “Art poétique”. АМ.

Черновик стихотворения «О вечной женственности». Собрание С.А. Карлинского, США.

Вариант стихотворения «Не тонущая жизнь, ау, ау…». АЗ.

Письмо Поплавского к И. Зданевичу. Середина 1920-х. АЗ.

Рисунок Поплавского. Середина 1920-х. АП.

Стихотворение «Восхождение на Монблан». АП.

Стихотворение «Музе лиловые ноги Бодлер оборачивал ватой…». АП.

Рисунки Поплавского и начало стихотворения «В Америку ехали воробьи…». 1926. Чёрная тетрадь.

Черновик стихотворения «Лунная любовь иной закон…». АП.

Рисунки Поплавского. Середина 1920-х. АП.

Страница вёрстки сборника «Дирижабль неизвестного направления» со стихотворением «Мой бедный друг, живи на четверть жизни…», правка Н.Д. Татищева. АМ.

Стихотворение «Любовь к испанцам». АМ.

Стихотворение «Музыкант нипанимал», правка Н.Д. Татищева. АМ.

Черновик стихотворения «Отрицательный полюс молчит и сияет…». АП.

Черновые записи и рисунки Поплавского. 1925. Чёрная тетрадь.

Черновик стихотворения «Не всё ль равно кого любить…». АП.

Сноски

1

См.: Поплавский Б. Покушение с негодными средствами: Неизвестные стихотворения, письма к И.М. Зданевичу / Сост. и предисл. Р. Гейро; подг. текста и комм. Р. Гейро и С. Кудрявцева, общ. ред. С. Кудрявцева. М.: Гилея; Дюссельдорф: Голубой всадник, 1997. С. 104, 107.

2

Черновик нач. этого письма был обнаружен на одном из архивных листов с маш. ст-ния «Армейские стансы», см. коммент. к № 100.

3

См.: Поплавский Б. Покушение с негодными средствами. С. 115.

4

См.: Там же. С. 94–95 (не указанная в изд. датировка письма уточнена по архивному оригиналу). В интерпретации этого фрагмента я бы предпочёл ставить акцент на дихотомии «большая дорога человеков» – «неизвестность», а не на «христианстве», как это сделано в кн.: Токарев Д. «Между Индией и Гегелем»: Творчество Бориса Поплавского в компаративной перспективе. М.: Новое лит. обозрение, 2011. С. 61.

5

Ст-ние «Герберту Уэльсу» было опубл. осенью 1919 г. в г. Александровске (ныне Запорожье), занятом Вооружёнными силами Юга России, см.: Бурмистров К. Альманах «Радио» и дебют Бориса Поплавского // Новое лит. обозрение. 2019. № 1 (155). С. 411–419.

6

См.: Варшавский В. Незамеченное поколение / Предисл. О.Л. Коростелёва; сост., коммент. О.Л. Коростелёва, М.Л. Васильевой; подг. текста Т.Г. Варшавской, О.Л. Коростелёва, М.Л. Васильевой. М.: Дом рус. зарубежья им. А. Солженицына; Русский путь, 2010. С. 344.

7

См.: Токарев Д. «Между Индией и Гегелем». С. 9.

8

Трудно не процитировать, напр., такие характерные пассажи: «…модернистские влияния на молодого поэта связали его дебют с футуризмом, с людьми, глубоко чуждыми ему в идейном плане. Это противоречие чрезвычайно осложнило первые шаги Маяковского на литературном поприще […] Только после Октября он с полной ясностью, но уже ретроспективно осознал ту грань, которая отделяла его от тех, кого он называл своими “учителями”). […] Отрицательное влияние футуризма сказывалось и на форме ранних стихов Маяковского» и т. д., см.: Перцов В. Маяковский: Жизнь и творчество (1893–1917). М.: Наука, 1969. С. 127, 154, 181.

9

См.: Варшавский В. Незамеченное поколение. С. 373 (также см. примеч. к ст-нию № 21 «Реминисценция вторая»).

10

См.: Поплавский Б. Неизданное: Дневники, статьи, стихи, письма / Сост. и коммент. А. Богословского, Е. Менегальдо. М.: Христианское изд-во, 1996. С. 242.

11

См.: Поплавский Б. Небытие: Неизвестные стихотворения 1922–1935 годов / Сост., подг. текста и комм. С. Кудрявцева. М.: Гилея, 2013. С. 107.

12

См.: Зданевич И. (Ильязд). Восхищение: Роман. Изд. 5-е, испр. и доп. / Сост., подг. текстов, коммент. и примеч. С. Кудрявцева. М.: Гилея, 2022. С. 228.

13

См.: Поплавский Б. Собр. соч.: В 3 т. / Сост., вступ. ст., коммент. Е. Менегальдо; подг. текста А.Н. Богословского, Е. Менегальдо. Т. 3. М.: Книжница; Русский путь; Согласие, 2009. С. 240. Этот разговор с Ларионовым состоялся 13 апреля 1922 г., т. е., скорее всего, ещё до личного знакомства поэта со Зданевичем.

14

Н. Милькович в своём исследовании верно подмечает: «Чистую фонетическую заумь, характерную для теоретиков и поэтов русского футуризма, таких как А. Кручёных, по типу “Дыр бул щыл”, у Поплавского найти трудно», см.: Милькович Н. Три разговора о Поплавском. Белград: Филологический факультет Белградского ун-та, 2022. С. 181. Однако он относит к примерам поэтики «41°» поэму «Мрактат о гуне», которая, на мой взгляд, в ряду текстов, существующих в рус. заумной традиции, занимает совершенно самостоятельное место.

15

В этой связи стоит вспомнить и о сочинённой поэтом в 1922 г. рецензии на берлинскую выставку рус. художников-модернистов, в которой преобладает отстранённый критический взгляд человека из др. «лагеря», см.: Поплавский Б. Собр. соч. Т. 3. С. 10–18.

16

По всей видимости, о подобных коннотациях термина, сохранившихся по прошествии четверти века в эмигрантской среде, писал исследователю рус. футуризма В.Ф. Маркову парижский рус. литератор Ю.К. Терапиано: «…со словом “футуризм” связаны очень дурные ассоциации до сих пор», см.: «…B памяти эта эпоха запечатлелась навсегда»: Письма Ю.К. Терапиано к В.Ф. Маркову (1953–1966) / Публ. О.А. Коростелёва и Ж. Шерона // Минувшее: Исторический альманах. Вып. 24. СПб.: Atheneum; Феникс, 1998. С. 267.

17

Первая антология по этой теме “Dada russo: L’avanguardia fuori della Rivoluzione” под ред. М. Марцадури (Bologna: Il cavaliere azzurro, 1984) включает стихи из сб. «Ослиный хвост и Мишень» (1913), тексты А. Кручёных, И. Зданевича, И. Терентьева разных лет, а также Т. Толстой-Вечорки, С. Шаршуна, В. Парнаха, Р. Якобсона, А. Белого, Р. Рока, В. Шкловского и моск. литератора периода НЭПа Н. Шалимова. Материалы сб. «Заумный футуризм и дадаизм в русской культуре» под ред. Л. Магаротто, М. Марцадури и Д. Рицци (Bern: Peter Lang, 1991) посвящены В. Хлебникову, И. Зданевичу, Р. Якобсону, Б. Эндеру, К. Малевичу, И. Терентьеву, обэриутам, груз. авангарду и др. близким темам. Сб. «Дада по-русски» под ред. К. Ичин (Белград: Филологический факультет Белградского ун-та, 2013) целиком посвящён творчеству И. Зданевича. Наконец, недавняя антология “Russian Dada. 1914–1924” под ред. М. Тупициной (Cambridge: The MIT Press, 2018) составлена из текстов И. Зданевича, О. Розановой, И. Пуни и К. Богуславской, Н. Пунина, К. Малевича, А. Родченко, В. Степановой, группы «41°», А. Кручёных, Б. Арватова, ничевоков, В. Маяковского, Лефа, В. Шкловского, Р. Якобсона и С. Шаршуна.

18

См.: Поплавский Б. Собр. соч. Т. 3. С. 446; Т. 2. М.: Книжница; Русский путь; Согласие, 2000. С. 424.

19

Из главных вещей, которые, как мне кажется, автор подразумевал под «адскими» поэмами, в папке «Дирижабль осатанел» находится лишь «Морской змей». «Ручей, но чей?» представлен в ней не целиком, а «Мрактат о гуне», «Восьмая сфера» и «Литературный ад» отсутствуют, хотя на одной из версий последнего, хранящейся в др. папке, стоит помета «Дирижабль».

20

О множестве опечаток во «Флагах» сообщал Ю.П. Иваску сам поэт (см.: Поплавский Б. Собр. соч. Т. 3. С. 483), а спустя полвека писал Иваск (см.: Борис Поплавский в оценках и воспоминаниях современников / Сост. Л. Аллена, О. Гриз, предисл. Л. Аллена. СПб.: Logos; Дюссельдорф: Голубой всадник, 1993. С. 161–162). См. также: Поплавский Б. Собр. соч. Т. 1. М.: Книжница; Русский путь; Согласие, 2009. С. 501. И. Зданевич в отношении «Флагов» был более категоричен: «Издатели искромсали текст как могли, ввели старую орфографию, выбросили всё, что было мятежного или заумного…», см.: Поплавский Б. Покушение с негодными средствами. С. 115.

21

Как утверждал Ю.К. Терапиано, у издателя и редактора Н.Д. Татищева была рукопись «Дирижабля», подготовленная самим Поплавским, с пометкой «опубликовать через 25 лет», см.: «…B памяти эта эпоха запечатлелась навсегда». С. 372. Однако никаких её следов, кроме немногих свидетельств существования проектов «второй книги» и «осатаневшего дирижабля», в архивах не найдено. И главное, что состав изд. 1965 г. с известными нам авторскими планами не совпадает (туда вошли стихи 1920–1935 гг.), а в работе над ним Татищев использовал не только автографы, но и страницы вёрстки 1927 г.

22

Выражение М. Слонима, см.: Борис Поплавский в оценках и воспоминаниях современников. С. 170. Н. Берберова говорила о «божественной невнятице» Поплавского, см.: Там же. С. 31.

23

Множество неизвестных текстов раннего Поплавского также было опубл. в сб.: Поплавский Б.Ю. Неизданные стихи / Сост. и вступ. ст. Е. Менегальдо. М.: ТЕРРА – Книжный клуб, 2003.

24

Слова зачёркн., как и написанное рядом «какая есть».

25

Вверху приписано: рукою.

26

Вариант: дуду.

27

«Ночь» вставлено вместо зачёркн. «день», рядом вписаны варианты: час, день.

28

Вариант: Вот.

29

Вариант: пр[е]д.

30

Вариант: неизвестный.

31

Вместо зачёркн. слова вписано слово, значительная часть которого обрезана вместе с полем листа.

32

Вариант: видишь.

33

Вариант: видим.

34

Вариант: мёртвая ль.

35

Вариант: старожилов.

36

Вариант: поле.

37

Вариант: чинно.

38

Вариант: духов.

39

Вариант: борт.

40

Вверху впечатано в скобках: бортовые.

41

Вариант: дикого.

42

Вариант: как.

43

«Во» зачёркн., рядом вписано «он», но мы сохраняем первый вариант как более читаемый.

44

Вариант: у гибели.

45

Вариант: печальный.

46

За этим словом зачёркн. ещё одно («храбро»).

47

Вариант: потерял.

48

Вариант: стеклянный.

49

Вариант: в голодный ресторан.

50

Вариант: онанист.

Content

Борис Поплавский
Дирижабль осатанел. Русский дада и «адские» поэмы

От составителя

Стихи 1924–1928

1. Собачья радость

2.

3.

4.

5.

6.

7. Вариант B

8. Елэне

9. Молитвослов

10.

11. Газела о Бедности

12.

13.

14. Борьба миров

15.

16.

17. Орфей в аду

18. Посещение первое

19. Посещение второе

20. Реминисценция первая

21. Реминисценция вторая

22. Мойрэ

23.

24. Аквариум

25. Пифон-тайфун

26.

27. Art póetique

28.

29.

30.

31.

32.

33.

34. Словопрение

35. Из еврейских мелодий

36.

37.

38.

39.

40.

41.

42.

43.

44.

45.

46.

47.

48. Шесть седьмых больше одной

49.

50. Зелёный ужас

51. Искусство пить кофе

52. Посвящение

53. Жюлю Лафоргу

54.

55.

56.

57.

58.

59.

60.

61.

62.

63. Ручей, но чей?

64. Литературный ад

65. Морской змей

66.

67.

68.

69. Страж порога

70.

71.

72.

73.

74. Á Catulle Mendés

75.

76.

77.

78.

79.

80.

81.

82. Этика

83. Воскресная прогулка солдата

84. La rose croix

85.

86.

87.

88.

89.

90.

91.

92.

93.

94.

95.

96.

97.

98.

99. Дадафония

100.

101. Армейские стансы

102. Dies irae

103. Неправдоподобная весна

104.

105. L’ange de la Melancolie

106.

107. Ars póetique

108. Петя Пан

109.

110.

111.

112.

113.

114.

115.

116.

117.

118.

119. Профессиональные стансы

120. Открытое письмо

121. Статья в медицинский журнал

122. Бардак на весу

123.

124.

125. Le chant d’Albinos

126.

127.

128. Rondeau mystique

129. Юный доброволец

130.

131.

132.

133. Art póetique

134. Art póetique

135. Art póetique

136.

137. Мрактат о гуне

Дополнение. 1924–1929

138.

139.

140. О уголь брат графит и нет милей

141. Вариант A

142. Вариант C

143.

144. О вечной женственности

145.

146.

147.

148.

149.

150.

151. Война и мир

152.

153. Подражание Жуковскому

154.

155.

156. Сентиментальная демонология

157. Восьмая сфера

158.

159.

160.

161.

162.

163.

164.

165.

166.

167.

168.

169.

170.

171.

172.

173.

174.

175. Домик в бутылке

176. Восхождение на Монблан

177.

178.

179. Омелия первая

180. Омелия 2

181.

182.

183.

184. Космогония

185. Идеальное меню

186. Pas d’ours

187.

188.

189.

190.

191.

192.

193.

194.

195.

196.

197.

198.

199.

200.

201.

202. Любовь к испанцам

203.

204.

205.

206. Человекоубийство

207. Музыкант нипанимал

208.

209. Dionisus au Pole Sud

210.

211.

212.

213. Histoire de gaze et gaziers

214. Покушение с негодными средствами

215. T́élégraphie sans fil

216. Императрица

217.

218.

219.

220.

221.

222. Роза смерти

223. Сон Скандерберга

Незавершённое

224.

225.

226.

227.

228.

229.

230.

231.

232.

233.

234.

235.

236.

237.

238.

239.

240.

Приложения

Приложение 1

Приложение 2

Приложение 3

Комментарии и примечания

Используемые сокращения

Стихи 1924–1928

Дополнение. 1924–1929

Незавершённое

Приложение 1

Приложение 2

Приложение 3

Список иллюстраций

Сноски