Дэвид Кристиан

Истории будущего

Посвящается моим внукам и внучкам —

Дэниелу, Эви Роуз и Софии.

Они – наше будущее.

Да окажется будущее к ним благосклонным

Серия «Philosophy – Неоклассика»

David Christian

FUTURE STORIES

Перевод с английского В. Желнинова

© David Christian, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Введение

«Коль вы способны, сев времен провидя,

Сказать, чьи семена взойдут, чьи – нет,

Судьбу и мне откройте…» [1]

Шекспир, «Макбет», акт I, сцена 3

Приоткройте скрипучую дверь в доме с привидениями – и по спине поползут мурашки. Ведь из темноты может появиться что угодно. А в будущее мы распахиваем двери в каждое мгновение нашей жизни. Что скрывается за этими дверями? Способны ли мы подготовиться к неизвестному, если, как говорит апостол Павел, «мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно [2]»? Эта книга рассказывает о скрытом лике времени, о том, что будто бы скрывается во тьме, где мы еще не были. В ней повествуется о том, как мы пытаемся вообразить будущее, подготовиться к нему и вообще справиться с этим диковинным и чуждым понятием, обыкновенно именуемым «будущим».

Попытка разобраться в будущем может показаться желанием схватиться за воздух. Но все же, при всей его воздушности, будущее во многом определяет наши мысли, чувства и действия. Вспомните, сколько тревог и сколько усилий, сколько надежд и сколько свершений обращено в будущее. Смею предположить, что именно большая часть наших помышлений и побуждений так или иначе связана с возможным будущим. Как правило, мы реагируем на потенциальные варианты будущего словно на автопилоте. Таково повседневное мышление о будущем, всем знакомое и даже банальное; оно регулируется биологическими и неврологическими процессами – этакими алгоритмами, что кажутся интуитивно понятными, поскольку в основном они действуют за порогом осознавания. К такому мышлению о будущем мы прибегаем, когда переходим дорогу и прикидываем, не собьет ли нас встречная машина. С тайной будущего мы вплотную сталкиваемся тогда, когда беремся за новые дела, когда рождаются дети, когда нас постигает внезапный кризис, когда мы переезжаем в новую страну или пытаемся вообразить будущее планеты Земля. Это уже сознательное мышление о будущем. Едва мы начинаем размышлять осознанно и тщательно, к нам быстро приходит понимание того, насколько странным может быть будущее.

В этой книге описывается, как философы, ученые и богословы представляли и представляют себе будущее. Еще в ней обсуждается, как другие существа, от бактерий до летучих мышей и баобабов, разгадывают эту грандиозную загадку, используя чрезвычайно сложные биохимические и неврологические механизмы. А также описывается и исследуется тот уникальный способ, которым наш собственный вид коллективно (и зачастую осознанно) мыслит о будущем и пытается его сотворить. Наконец в этой книге рассказывается о некоторых вариантах будущего, вообразимых уже сегодня, – о том, что может случиться в ближайшие несколько десятилетий и через миллиарды лет. А заканчивается текст рассуждениями о конце времен.

Повседневная тайна

С диковинной экзистенциальной тайной будущего мы сталкиваемся в каждый миг нашей жизни. Поневоле думаешь, будто имеется множество возможных вариантов будущего. Но затем в мгновение ока все они, кроме одного, исчезают, и у нас остается всего один выбор. С настоящим приходится действовать быстро, потому что очень скоро оно застынет в памяти, уйдет в историю, где станет изменяться разве что чуть живее древнего мамонта в толще льдов вечной мерзлоты. Мы знаем, что по другую сторону всякой скрипучей двери таится нетерпеливая толпа других возможных – до бесконечности – вариантов будущего, что они, так сказать, выстраиваются в очередь в ожидании, что среди них хватает и банальных, и очевидных, и загадочных, и преображающих. Но нам не дано знать, какой именно вариант выпадет в итоге.

Пелена загадок, окутывающая будущее, одновременно притягательна и внушает страх; она придает жизни изюминку, наделяет ее богатством смыслов, красотой, восторгом и значимостью. Неужели нам и вправду хочется знать, что скрывается за каждой дверью? Две тысячи лет назад Цицерон восклицал: «Или Цезарь, если бы предвидел, что в том самом сенате, большую часть состава которого он сам же и назначил… он будет заколот знатнейшими гражданами, часть которых получила от него же всякие награды, и что к упавшему телу его не подойдет не только никто из его друзей, но даже из рабов; если бы Цезарь все это знал заранее, подумать только, какие душевные муки он испытал бы при жизни!» [3] Цицерон был близко знаком с Цезарем и даже видел, быть может, как того закололи в Сенате на мартовские иды (пятнадцатое марта) 44 г. до Р. Х. Когда Цезарь умирал, Цицерон как раз писал свой великий труд о предвидении будущего. Кончина правителя была для него наглядным и глубоко прочувствованным примером. Неведение будущего придает человеческой жизни немалую толику драматизма и волнения. Оно обеспечивает свободу выбора и налагает на нас моральную обязанность выбирать обдуманно.

Чаще всего нам действительно хочется заглянуть в будущее. Какие подсказки тут есть или могут быть? Когда собираемся в другую страну, мы можем поговорить с людьми, которые там уже побывали, или взять с собой путеводитель Lonely Planet, как европейцы девятнадцатого столетия брали в дорогу свои бедекеры [4]. Будучи по профессии историком, я путешествую в прошлое в своем воображении, а бедекером мне служит совокупность записей и воспоминаний тех, кто жил в те времена. Я двигаюсь вовсе не вслепую. Однако для будущего у нас нет проводников, ведь там никто еще не был – никто вообще. Как напоминает историк и философ Р. Дж. Коллингвуд, будущее не оставляет документов^1.

Неведение пугает, поскольку будущее воистину важно, очень важно для нас. В конце концов, как выразился футуролог Николас Решер, «именно в нем нам предстоит провести остаток жизни»2. Потому-то мы все ищем советов и наставлений. Наш разум непрерывно сканирует мир вокруг, выявляет закономерности, тенденции и знаки, воображает возможные варианты будущего, хорошие и скверные; мы пытаемся истолковывать сновидения, гадаем по звездам, внемлем предупреждениям и обещаниям прорицателей и финансовых консультантов. Мы советуемся с родителями, врачами и учителями. Современные правительства нанимают экономистов, статистиков и других ученых (причем платят им порой немалые деньги). Всей этой деятельностью мы занимаемся потому, что, пусть будущее не оставляет никаких документов, у нас имеются отдельные подсказки о грядущих событиях. Иногда появляется возможность давать прогнозы с некоторой уверенностью – как говорил Лейбниц, с «моральной [то есть близкой к реальности] обоснованностью». Завтра взойдет солнце; я однажды умру; правительство будет требовать, чтобы я платил налоги. Обо всем этом нельзя рассуждать с «непогрешимой» убежденностью, но такие предположения во многом обоснованны и достаточно близки к истине. Зато нам не дано предсказывать будущее в подробностях, не считая редких случаев вроде солнечных затмений. В отличие от прошлого, изобилующего подробностями, будущее предстает туманным простором смутных фигур, что движутся словно в сумерках.

Как ни удивительно, наши единственные подсказки насчет будущего опираются на прошлое. Вот почему жизнь нередко сравнивают с ездой на гоночном автомобиле, когда постоянно смотришь в зеркало заднего вида. Понятно, почему время от времени происходят аварии. Подобно прорицателям из дантовского «Ада», которым в наказание вывернули головы назад, мы входим в будущее, непрерывно оглядываясь на прошлое. Ирония в том, что историки, которые тратят свое время на изучение прошлого, уделяют столь мало внимания размышлениям о будущем. Одна из целей моей книги – обосновать связь мышления о прошлом (оно же «история») и мышления о будущем, дабы впредь использовать прошлое более умело для освещения возможного будущего.

Сегодня вдумчивое размышление о будущем кажется особенно важным, ведь нам выпало жить в эпоху, которая, похоже, станет определяющей для истории нашей планеты. В прошлом столетии люди вдруг сделались настолько могущественными, что фактически покусились на будущее Земли и жизни на ней. Наши свершения в ближайшие пятьдесят лет предопределят будущее биосферы на тысячи, если не на миллионы лет вперед. Причем наши действия будут зависеть как от размышлений о возможном будущем, так и от того будущего, которое мы пытаемся создавать. Более глубокое понимание того, что такое, собственно, будущее, как мы можем к нему подготовиться и какое будущее наиболее вероятно, – вот крайне важные формы представлений, не только для специалистов, но и для всякого сознательного жителя современного мира.

При этом, несмотря на всю необычность будущего, все то количество мыслей, которые обращены к возможному будущему, и всю фундаментальную значимость осознанных размышлений о будущем, мы редко обучаем общим навыкам мышления о будущем в наших школах и университетах. Мы учим специализированным навыкам мышления о будущем, таким как компьютерное моделирование, но большинство из нас действует в итоге почти наугад. Мы полагаемся на свои инстинкты и интуицию, вступая в пределы загадочного мира, который распахивается перед нами, занимает наши мысли и во многом направляет наши действия. Я писал эту книгу отчасти потому, что понимал, сколь мало известно людям о так называемом будущем и о тех умениях, что необходимы для тщательного осмысления возможного будущего. Тем не менее у меня не получилось составить некое доступное общее введение в тему будущего и мышления о будущем^3. Подозреваю, что я не одинок в желании узнать больше о странном мире за скрипучей дверью. Поэтому я попытался написать книгу, которую сам жаждал прочитать: это что-то вроде руководства пользователя о будущем. Не являясь специалистом в области мышления о будущем, я попытался разобраться в том, что мы подразумеваем под «будущим», лучше понять, как правильно думать о будущем, и представить, как можно использовать это лучшее понимание для воплощения будущего – для себя самого, для нашей планеты и для вселенной в целом.

Большая историческая перспектива

Эта книга исследует наши представления о возможном будущем через призму «большой истории» – складывающейся сегодня междисциплинарной области, которая в моем собственном преподавании и в моих собственных статьях господствует вот уже третье десятилетие^4. Большая история рассматривает прошлое во всех возможных видах и с различных научных точек зрения; она считает, что своего рода триангуляция способна привести к более богатому и глубокому пониманию истории. Дэвид Юм говорил, что ему доставляет удовольствие изучать задачу «довольно скрупулезно»5. Надеюсь, что этот подход поможет нам лучше узнать будущее через перспективу большой истории. Вообразите, что вы берете в руки кристалл, в котором заключено будущее. В следующих главах мы будем многократно переворачивать этот кристалл, разглядывать будущее сквозь разные грани, при разном освещении и глазами специалистов самого разного толка. Всякий раз при повороте кристалла его форма, цвет и содержание немного меняются, так что мы можем узнать что-то новое.

Изучение задачи с разных точек зрения может принести немалую пользу. Увлекательная теорема теории сетей, известная как теорема о малом мире [5], служит здесь объяснением. Она показывает, что в сети, где большинство точек соседствует одна с другой, всего несколько дальних связок способно преобразовать сеть целиком, увеличивая скорость обмена идеями, информацией и товарами. Большая часть человеческой истории складывалась под воздействием сетей размером с деревню, где проживали соседи со схожими взглядами. Но если хотя бы один житель такой деревни регулярно ездит в ближайший город, он в состоянии революционизировать локальную сеть, связать ее с большими потоками информации и совершенно разными точками зрения. Вот почему малочисленные «связующие» – бродяги, торговые караваны, коробейники, странствующие пророки и солдаты – играли столь важную роль в истории человечества. Древние Шелковые пути изменили историю Евразии, создав сети обмена – не только товарами, но также информацией и культурой – от Кореи до Средиземноморья^6. Перемещение в среде научных дисциплин может быть не менее обогащающим. Те, кто пересекает разграничительные линии между дисциплинами, создают основные парадигмы современной науки, будь то космология Большого взрыва, сочетание физики огромного и малого, или современная генетика, сочетание химии, биологии и физики. Подобно Шелковому пути, перспектива большой истории может сплести воедино нити из многих областей знаний, привести к новым прозрениям и новым способам мышление. Установление новых связей в такой сложной и раздробленной области знаний, как мышление о будущем, может быть особенно важным. Как пишет Уэнделл Белл, один из пионеров современных «исследований будущего», «в мире специалистов и специализированных знаний важную – но пока незаметную для общества – роль играет человек, который видит картину в целом, который понимает взаимосвязи разного, который прозревает целое, а не только отдельные части»7.

Конечно, пересекать границы дисциплины не менее рискованно, чем было в старину путешествовать по Шелковому пути. Приходится идти на компромисс между локальным знанием и общей картиной. Надеюсь, что понимание благодаря различным точкам зрения уравновесит случайные потери – в четкости, в нюансах или в строгости описаний. Квантовый физик Эрвин Шредингер хорошо охарактеризовал эту дилемму в предисловии к книге «Что такое жизнь?», междисциплинарной работе, вдохновившей Фрэнсиса Крика и Джеймса Уотсона на прорыв в области исследований ДНК. Признавая, что он не биолог, но пребывая в убеждении, что физика способна многое предложить биологии, Шредингер писал: «Я вижу лишь один способ справиться с этой дилеммой (иначе наша истинная цель будет утрачена навеки): кто-либо должен взять на себя синтез фактов и теорий, даже полученных из вторых рук и неполных, рискуя выставить себя глупцом» [6].

Моя книга изучает будущее в том же духе. Она нацелена на то, чтобы сделать наше понимание будущего «довольно скрупулезным», однако, сколь это ни парадоксально, предлагает широкий охват и рассматривает будущее с разных сторон. Она показывает, как мы пытаемся понять будущее, как люди и другие живые организмы норовят управлять своим будущим, как мы, люди, стремимся подготовиться к наиболее вероятному будущему и наконец как мы, люди, воображаем будущее нашего собственного вида, нашей планеты и даже вселенной.

История происхождения книги

Почему историк пишет о будущем? Разумеется, большинство историков придерживается прошлого – совершенно справедливо, по мнению Р. Дж. Коллингвуда. «Задача историка, – заявлял он, – состоит в том, чтобы познать прошлое, а не в том, чтобы вызнавать будущее; всякий раз, когда историки говорят, что могут предсказывать будущее до того, как оно наступит, мы вправе с уверенностью утверждать, что что-то на самом деле не так с основополагающим пониманием истории». Большинство историков согласится с этим мнением, но довод Коллингвуда все-таки странен: ведь изучение прошлого – это ключ к большинству форм мышления о будущем. Именно поэтому с маститым историком соглашаются отнюдь не все. Так, историк Э. Г. Карр признает, что его коллеги не в силах предсказывать конкретные события, но настаивает на том, что они могут выявлять крупные исторические закономерности и тенденции, сулящие «некие общие ориентиры будущих действий, одновременно… насущные и полезные»8. Конфуций одобрил бы эти слова, ибо сам он наставлял: «Когда я говорю вам о чем-нибудь, что совершилось в прошлом, вы [уже] знаете, что последует в будущем» [7]. Что ж, я рассчитываю убедить хотя бы отдельных читателей в том, что историки действительно могут предложить многое для размышлений о будущем.

Именно большая история когда-то побудила меня более серьезно задуматься о будущем. В начале 1990-х годов мы с коллегами из Университета Маккуори затеяли радикальный эксперимент по преподаванию курса истории, охватывающего все прошлое мироздания, с того ослепительного мгновения 13,8 миллиарда лет назад, когда наша вселенная родилась в результате Большого взрыва. Преподавание такого курса было смехотворно амбициозным, поскольку вырывалось за границы множества традиционных дисциплин. Так что нам и в голову не приходило обсуждать будущее! Наша последняя лекция была о сегодняшнем мире. После одной из лекций ко мне подошла студентка из числа лучших на курсе и сказала, что ценит широкий размах большой истории, но – я ждал этого слова – «на настоящем нельзя останавливаться. Если вы заглянули в прошлое на четырнадцать миллиардов лет, как можно обойти вниманием следующие сто лет или около того? Как можно оставлять слушателей на краю обрыва? Вы должны говорить и о будущем тоже». Мне почудилось, будто меня огрели по голове чем-то тяжелым. Конечно, она была права! Будущее – это остаток времени, поэтому историку надлежит потратить некоторое время на размышления о нем!

В следующем году вместе с коллегой Дэвидом Бриско, который читал замечательные лекции по биологии, мы включили в наш курс заключительную лекцию о будущем. Мы, конечно, совершенно не понимали, что делаем. О каком будущем говорить? О ближайших десяти годах? Или о следующем миллионе лет? Все пребывали в растерянности, но Дэвид внес блестящее предложение, которое, по крайней мере, сделало лекцию забавной. Он сказал – а давайте не будем слишком уж тщательно готовиться. В конце концов, мы действительно не знаем, что произойдет завтра! В общем, подбросим монетку перед студентами, чтобы решить, кто оптимист, а кто пессимист. Будем по очереди описывать хорошее будущее и плохое будущее. Так мы и поступили. Еще мы договорились, что у нас будет один микрофон на двоих, чтобы пришлось драться за него, если один лектор сочтет, что другой несет чепуху.

Мы читали эти лекции на протяжении нескольких лет. При всех несомненных недостатках они и вправду были забавными – и подтвердили слова той студентки: пытаясь осмыслять цельное прошлое, ты просто не вправе отказываться от размышлений о будущем. Да, прошлое и будущее мы переживаем по-разному, но все же они, как сиамские близнецы, неразлучны. Размышления о будущем открыли для меня богатый, разнообразный, порой причудливый корпус работ теологов, философов, иных ученых, статистиков, писателей-фантастов и исследователей будущего.

В конце концов, когда собрался писать единую историю прошлого, я последовал совету своей студентки. Последняя глава моего текста была посвящена будущему^9. Настоящая книга расширяет и дополняет эту главу. Впрочем, она идет намного дальше, ибо я узнал немало о будущем и понял, насколько наши мысли на самом деле связаны с возможным будущим.

Далее я буду употреблять фразу «мышление о будущем», подразумевая все типы такого мышления, даже подсознательные. Имеется, конечно, множество других обозначений – от «предвидения» Герберта Уэллса до таких терминов, как «исследования будущего», «прогностика» (о ней любили рассуждать в Советском Союзе), «планирование», «предсказание» (зачастую в критическом значении для оценки прогнозов, чрезмерно самоуверенных или слишком точных) и «прогнозирование»; также вспомним французское по происхождению слово «перспективы». Я намерен использовать фразу «управление будущим» для характеристики попыток, равно сознательных и бессознательных, контролировать или направлять будущее в предпочтительном направлении.

Структура и содержание текста

Эта книга делится на четыре основные части – по числу важнейших вопросов о будущем.

Первая часть спрашивает: «Каково будущее?» В ней описываются воззрения на будущее философов, других ученых и богословов, а также перечисляются практические проблемы, с которыми сталкиваются все живые организмы в своих попытках справиться с возможным будущим. Часть вторая задается вопросом: «Как живые организмы справляются с будущим?» В ней описываются сложные биохимические и неврологические механизмы, применяемые живыми организмами для управления неопределенностью будущего. Это основа всякого размышления о будущем. За исключением самых «мозговитых» крупных организмов, эти механизмы обыкновенно действуют вне осознания. Большинство мыслей о будущем протекает, так сказать, подспудно. Часть третья посвящена сознательному мышлению о будущем нашего собственного вида и спрашивает: «Как люди пытаются заглянуть вперед, понять будущее и подготовиться к нему?» В отличие от мышления других видов, человеческое мышление радикально изменилось с зари появления нашего вида, а потому в этой части описывается человеческое мышление о будущем в трех разных исторических эпохах – в «исходный» период, приблизительно десять тысяч лет назад, в аграрную эпоху, приблизительно до двухсот лет назад, и в современную эпоху. Часть четвертая спрашивает: «Какое будущее мы можем (правдоподобно) вообразить для человечества, планеты Земля и вселенной в целом?» Как воображать, что может произойти через сто лет или через миллион лет? Способны ли мы достоверно вообразить конец времен?

Часть первая

Размышления о будущем

Как мыслят философы, ученые и живые организмы

Глава 1

Что такое будущее?

Время как река и время как карта

«В мире сем мы восседаем, как в большом театре, а истинные источники и причины всякого события совершенно скрыты от нас; не обладаем мы ни достатком мудрости, чтобы предвидеть, ни нужной силой, чтобы предотвратить те бедствия, которые нас неизбывно подстерегают. Мы пребываем в вечном ожидании [sic! – Авт.] между жизнью и смертью, здравием и болезнью, изобилием и нуждой, каковые распределяются среди рода человеческого некими тайными и неведомыми способами, а их воздействие зачастую оказывается неожиданным и всегда необъяснимо».

Дэвид Юм. «Естественная история религии»10

Что такое будущее? Ответ должен быть простым. Ведь мы все живем во времени. Значит, будущее – та стадия времени, которая еще не наступила?

Беда в том, что любое сколько-нибудь серьезное размышление по этому поводу практически сразу показывает, сколь сложен вопрос. У современных исследователей будущего даже нет единого мнения о том, что такое будущее. Как пишет Джим Датор, «кажется, будто время и будущее – два центральных понятия в исследованиях будущего, но на самом деле время почти не обсуждается основоположниками этого направления и редко подвергалось проблематизации впоследствии»11.

Это ничуть не удивительно! Мысли о будущем способны взорвать мозг. Философия времени уводит в научные дебри, полные прекрасных идей, метафизических зарослей и философских ползучих тварей. Я постараюсь в нее не углубляться. Но мы зашли достаточно далеко, чтобы рассмотреть те затруднения, которые, подобно лианам, обвиваются вокруг понятий времени и будущего.

Чтобы понять будущее, нужно осознать время; но существует ли вообще время? Или это слово просто служит обозначением какого-то концептуального призрака? В гуманитарных науках некоторые ученые предпочитают расплывчатые определения – скажем, темпоральность (по всей видимости, его можно истолковать как «проживание времени»)12. Современная наука не дает полных ответов. Как будто никто не живет достаточно долго для того, чтобы по-настоящему справиться со временем. Гектору Берлиозу [8] приписывается фраза: «Время – великий учитель, но, к сожалению, оно убивает всех своих учеников»13. Когда тратишь слишком много времени на изучение чего-либо, то, подобно персидскому астроному и поэту XI века Омару Хайяму, начинаешь ощущать себя танцором-суфием, который кружится в танце:

Ты с душою расстанешься скоро, поверь,

Ждет за темной завесою тайная дверь.

Пей вино! Ибо ты – неизвестно откуда.

Веселись! Неизвестно – куда же отсель… [9]

В «Потерянном рае» Дж. Мильтона даже последователи Сатаны не осознают времени:

Другие, в стороне,

Облюбовали для беседы холм

(Умам – витийство, музыка – сердцам

Отрадны), там раздумьям предались,

Высоким помыслам: о Провиденье,

Провиденье, о воле и судьбе —

Судьбе предустановленной и воле

Свободной, наконец, – о безусловном

Провиденье, плутая на путях

К разгадке… [10]

Святой Августин много размышлял о времени, когда искал цель Божьего деяния. В чудесной 11-й книге «Исповеди», этом основополагающем тексте о времени, он спрашивал: «Что же такое время? Кто смог бы объяснить это просто и кратко?» Пусть он был глубоким и тонким мыслителем, но проблема времени, казалось, всегда ускользала от его понимания: «Что же такое время? Если никто меня об этом не спрашивает, я знаю, что такое время; если бы я захотел объяснить спрашивающему – нет, не знаю». Августин настолько опечалился этому факту, что воззвал к Господу с молитвой о помощи: «Горит душа моя понять эту запутаннейшую загадку. Не скрывай от меня, Господи Боже мой, добрый Отец мой, умоляю Тебя ради Христа, не скрывай от меня разгадки; дай проникнуть в это явление, сокровенное и обычное, и осветить его при свете милосердия Твоего, Господи» [11]. Как пишет философ Дженанн Исмаэль, «налицо чрезмерное обдумывание»14.

Два подхода ко времени

Проблема времени занимала и занимает философов, мудрецов, земледельцев, шаманов, теологов, логиков, антропологов, биологов, математиков, физиков, игроков в азартные игры, пророков, ученых, статистиков, поэтов и прорицателей, а также все, кто беспокоился о своем будущем и будущем своих близких. Современные философы времени выделяют два основных подхода к проблеме времени, из которых каждый имеет собственные последствия для нашего понимания будущего^15. Оба подхода, нужно отметить, восходят к древней философской традиции. Гераклит (ок. 535–475 гг. до Р. Х.) воображал мироздание как пространство непрерывных изменений. Отсюда следовало, что будущее должно отличаться от прошлого по определению. Ближайший современник Гераклита Парменид считал изменения иллюзией, а потому утверждал, что прошлое, настоящее и будущее должны быть во многом одинаковыми. Многие философские и богословские традиции пытались установить природу отношений между постоянством и изменением. Древние индийские тексты, известные как Упанишады, настаивают на том, что существует «внутреннее ядро, или душа» (атман), неизменная и тождественная себе, среди внешней области непостоянства и изменения. Во многих буддийских текстах, впрочем, встречается утверждение, что в мире нет внутреннего и неизменного ядра; все находится в движении^16.

Первая из двух наших метафор следует Гераклиту. Время – своего рода поток, или река, влекущая нас через беспрестанные изменения. С этой точки зрения будущее должно отличаться от прошлого, и опознать его непросто. Именно так мы обычно воспринимаем время в повседневной жизни, а потому эта метафора сегодня кажется естественной для большинства из нас. Такое время схоже с бурным миром взлетов и падений, радостей и горестей, рождений и смертей; в некоторых индийских текстах этот мир описывается как сансара.

По другую руку стоят те, кто считает, будто наше ощущение течения времени и перемен – лишь соблазнительная иллюзия. «Реальное время», как выражался философ, покойный Д. Г. Меллор, вовсе не течет^17. Оно больше похоже на карту, чем на реку. Это нечто вроде божественного взгляда на время – взгляда сверху. Согласно данной точке зрения, изменение – не то, что происходит, а скорее различие между двумя точками на карте в восприятии муравья, ползущего между ними. Наше ощущение отличия будущего от прошлого объясняется тем самым нашим собственным перемещением, а вовсе не предполагаемым течением времени. Следовательно, различие между прошлым и будущим невелико, а будущее в некотором смысле должно быть познаваемо, поскольку оно уже нанесено на карту. Та мысль, что постоянство лежит в основе поверхностных изменений повседневной жизни, обусловила, быть может, представление большинства людей о времени, как я покажу в главе 5. Но в современном быстро меняющемся мире ее воспринимают наиболее серьезно те философы и ученые, что обеспокоены логической загадкой времени как потока (об этой загадке мы поговорим чуть позже в настоящей главе).

Одна метафора подразумевает, что мы встроены во время, другая – что мы, пожалуй, способны вознестись над временем. В недавнем обзоре философии времени два обозначенных подхода называются, соответственно, «динамическим» и «статическим». Правда, философы нередко называют такие временные последовательности – в знак уважения к известной статье (1908) британского философа Дж. Эллиса Мактаг-гарта – А-сериями и В-сериями^18. Перед нами, разумеется, научный жаргон, но он так широко используется философами времени, что к нему стоит попривыкнуть.

На практике две указанные метафоры во многом совпадают. Даже Мактаггарт, рассматривавший время как иллюзию, соглашался с тем, что «мы наблюдаем время только как формирующее обе эти серии» [12]. Сочетание этих метафор встречается нам в одном из самых известных определений времени, данном сэром Исааком Ньютоном. В «Математических началах натуральной философии», важнейшем труде научной революции, Ньютон пишет: «Абсолютное, истинное математическое время само по себе и по самой своей сущности, без всякого отношения к чему-либо внешнему, протекает равномерно и иначе называется длительностью» [13]. Время Ньютона «течет», как река, но оно «абсолютно» и имеет протяженность, или «длительность», как линия на карте.

Время как река: будущее в А-серии

Чтобы сделать метафору времени как реки менее абстрактной, присоединимся к юному герою Марка Твена Гекльберри Финну и его другу Джиму, которые сплавляются по Миссисипи:

«В эту вторую ночь мы плыли часов семь, а то и восемь, при скорости течения больше четырех миль в час. Мы удили рыбу, разговаривали и время от времени окунались в воду, чтобы разогнать сон. Так хорошо было плыть по широкой тихой реке и, лежа на спине, глядеть на звезды! Нам не хотелось даже громко разговаривать, да и смеялись мы очень редко, и то потихоньку. Погода в общем стояла хорошая, и с нами ровно ничего не случилось – ни в эту ночь, ни на другую, ни на третью.

Каждую ночь мы проплывали мимо городов; некоторые из них стояли высоко на темных берегах, только и видна была блестящая грядка огней – ни одного дома, ничего больше. На пятую ночь мы миновали Сент-Луис, над ним стояло целое зарево… Каждый вечер, часов около десяти, я вылезал на берег у какой-нибудь деревушки и покупал центов на десять, на пятнадцать муки, копченой грудинки или еще чего-нибудь для еды; а иной раз я захватывал и курицу, которой не сиделось на насесте… Утром на рассвете я забирался на кукурузное поле и брал взаймы арбуз, или дыню, или тыкву, или молодую кукурузу, или еще что-нибудь» [14].

Течение времени в А-серии столь же величественно, как величественна сама Миссисипи. Оно уносит в будущее обломки целой вселенной, всякую звезду и всякую галактику, каждый атом, каждого жука, точно так же, как Миссисипи несет плоты, рыбацкие лодки, каноэ, яхты, колесные пароходы и коряги. Наша жизнь – часть этого потока.

Гекльберри Финн и Джим живут в динамичном, постоянно меняющемся гераклитовом мире, пока плот увлекает их в будущее. Кое-что кажется похожим – например городки, мимо которых они проплывают ночь за ночью, однако мелкие подробности продолжают меняться. Философы используют технический термин passage (букв. «течение». – Ред.), чтобы передать это ощущение бесконечных изменений. Рубаи Омара Хайяма в прекрасном переводе Эдварда Фицджеральда [15] (девятнадцатый век) вполне отражает смысл этого явления:

Этот мир красотою Хайяма пленил,

Ароматом и цветом своим опьянил.

Но источник с живою водою – иссякнет,

Как бы ты бережливо его ни хранил! [16]

Во-вторых, мы узнаем из метафоры времени как реки, что будущее лежит в определенном направлении. Плот несет своих пассажиров вниз по течению от отправной точки в Сент-Питерсберге, штат Миссури (Марк Твен, судя по всему, имел в виду свой родной город Ганнибал). Будущее лежит ниже по течению или впереди, а то и просто ниже, если, подобно множеству говорящих на мандаринском наречии [17], мыслить прошлое как вершину, а будущее – как низ; или даже позади, если, подобно многим общинам австралийских аборигенов и носителей гавайского языка, мыслить будущее как нечто у себя за спиной^19. Где бы оно ни таилось, будущее лежит в ином направлении, нежели прошлое.

В-третьих, мы постигаем, что будущее скрыто. В лучшем случае мы видим нечто вроде тумана, без ярких подробностей, запахов и красок, придающих прошлому и настоящему их блеск. В прошлом, припоминает Гекльберри Финн, как «брал взаймы» дыню или «захватывал» курицу, которой «не сиделось на насесте». Настоящее мимолетно, как случайный «глухой смешок» в ночи. Но, пока здесь, оно реальнее всего остального. Только в настоящем мы ощущаем ветер кожей лица, ловим ритм могучей реки, чувствуем вес «одолженной» дыни или обоняем запах дров. Наш опыт настоящего настолько ярок, что некоторые философы («презентисты») утверждают, будто это и есть единственная реальность. Помню, как слышал в Англии слова буддийского монаха Ариясило: «Прошлое сгинуло. Будущее еще не наступило. Слушай птиц!»

В последовательности А-серии прошлое и будущее сильно различаются. На схеме ниже показаны некоторые их различия. Эту схему подготовил Банк Англии в 2013 году, наглядно разъясняя прогноз по инфляции. Разделы до 2013 года описывают прошлое. Они основаны на подробной информации и образуют единую линию. После 2013 года подробности исчезают, а узловые точки расходятся туманным конусом возможностей, который вскоре становится слишком широким, чтобы сообщать что-либо полезное. Всего через три года Банк Англии способен на маловнятный прогноз о том, что 90 процентов вероятных исходов попадают в промежуток от снижения на 0,5 процента до роста почти на 4,5 процента. Разделенные лишь прозрачной завесой настоящего, прошлое и будущее в последовательности А-серии ничуть не схожи.

Рис. 1.1. Схема ожидаемой инфляции от Банка Англии (май 2013 г.).

Примечание: Незатененная область отражает уровень инфляции до 2013 г. Здесь все показатели известны. Правее же наблюдается добрая сотня возможных вариантов – при условии, что параметры будут «сходными» с теми, каковые рассчитывались на момент подготовки схемы. Темная область отражает наиболее вероятные варианты. Легко заметить, как быстро прогноз становится слишком общим, чтобы приносить пользу.

Источник: Kay and King, Radical Uncertainty, loc. 1625 Kindle.

Особенно загадочен тот миг, когда прошлое и будущее встречаются. Двигаясь вниз по течению, мы как будто приближаемся к призрачному межпространственному флоту возможных будущих. Но по мере приближения все больше и больше вариантов будущего рассыпаются в ничто, а затем туман рассеивается, и остается всего одно будущее. Оно становится ослепительным настоящим и скользит в прошлое.

Эта картина имеет некоторое сходство с той, что известна квантовым физикам как коллапс волновой функции. Множество возможных положений и движений субатомных частиц можно описать математически через вероятностную волновую функцию, отчасти похожую по форме на прогноз Банка Англии по инфляции. Если произвести замеры, все эти возможности вдруг исчезают, и остается единственное наблюдаемое состояние (как характеристика инфляции в минувшие годы на схеме). В последовательности А-серии возможные варианты будущего как будто рушатся, приближаясь к нам. Куда они деваются? Существовали ли они когда-либо на самом деле?

Рисунок 1.2.А-серия: бокал для коктейля

Можно обобщить основные признаки А-серии в виде диаграммы, к которой мы еще не раз вернемся в этой книге: назовем ее конусом будущего^20. Чтобы получить представление об общей форме таких конусов, вернемся к рисунку 1.1, на котором показан прогноз Банка Англии относительно грядущих процентных ставок. Приведем рисунок в порядок, повернем его на девяносто градусов против часовой стрелки – и вот вам схема, включающая прошлое и будущее. Слегка похоже на коктейльный бокал: все наши данные говорят о том, что прошлое одно, поэтому оно отображается общей линией, а будущее расширяется в конус со множеством возможностей.

Время как карта: будущее в последовательности В-серии

Размышление о будущем посредством А-серии кажется правильным большинству людей в современном мире. Но так было не всегда. Философам времени и традиционным религиям известен второй тип времени, больше похожий на карту, чем на реку. Это как бы время с точки зрения богов – или В-серия по Мактаггарту.

Рис 1.3.

Время В-серии проще и упорядоченнее, чем в А-серии. Прошлое, настоящее и будущее не так уж отличаются друг от друга; это просто области на карте. «Сейчас» – это точка данного мгновения, а будущее находится в стороне от текущей позиции. Другой наблюдатель станет определять настоящее, прошлое и будущее иначе, как наблюдатель в Нью-Йорке воспринимает Запад иначе, чем наблюдатель в Москве. Вот схема, отражающая некоторые особенности времени в В-серии. Первым бросается в глаза отсутствие конуса! Эта схема больше похожа на червя, чем на бокал для коктейля.

Посмотрите на свой список дел или на школьное расписание – чем не темпоральный аналог географической карты? Стоматолог в 9:45, встреча в 11:30, ужин с друзьями в 18:30. Перед нами описание темпорального ландшафта, в котором будущее и прошлое – просто разные места. Конечно же, метафора карты предполагает и то, что будущее познаваемо: в 18:30 я встречусь с друзьями.

Время В-серии принимает, по выражению Хью Прайса, «взгляд из ниоткуда», когда все мгновения равнозначны^21. Это вид на карту сверху. Вообразите, что вы летите высоко над Миссисипи и замечаете Гекльберри Финна и Джима на плоту. В отличие от них, вы не ощущаете силы течения реки, но сможете догадаться, откуда они отплыли и куда движутся. Для вас разные части вашего путешествия существуют как бы в едином пространстве. Умей мы воспарять достаточно высоко, можно было бы даже вообразить карту всего, что когда-либо существовало или будет существовать во вселенной. Координаты этой универсальной карты охватывают все пространство и время, от самого давнего прошлого до самого отдаленного будущего. В итоге нам предстанет огромный застывший комок всех событий и случаев, жизней и смертей, странная четырехмерная сущность, которую философ Уильям Джеймс назвал «блочным мирозданием» [18]. (А Эйнштейн говорил о «пространственно-временном континууме».) Блочное мироздание полнится объектами и событиями. Текущий миг не такой уж особенный, потому что, как утверждал Уильям Джеймс, «всякое событие, когда бы оно ни состоялось, полностью и в равной степени реально в том же отношении, в каком реальны события, происходящие в различных пространственных точках»22. Блаженный Августин не прибегал, разумеется, к современному научному жаргону, но и он, как кажется, верил, что Господь замышлял блочное мироздание: «Ты ведь вечно неизменен и одинаково от века знаешь все, что преходяще и изменчиво» [19]. Или, цитируя философа Саймона Блэкберна, «все события, прошлые, настоящие и будущие, существуют, как мухи в янтаре, разделенные большими или малыми расстояниями»23.

В блочном мироздании не нужно оплакивать умерших или беспокоиться о будущем. Альберт Эйнштейн запечатлел это чувство в письме с соболезнованиями семье своего старого друга Мишеля Бессо [20]: «Он ушел из этого странного мира немногим раньше меня. Это ничего не значит. Для нас, верующих физиков, различие между прошлым, настоящим и будущим – лишь упрямая иллюзия»24. Инопланетяне-тральфамадорцы из романа «Бойня номер пять» Курта Воннегута могли бы посочувствовать: они-то живут в четырех измерениях, и для них никто не умирает, потому что «все мгновения прошлого, настоящего и будущего всегда существовали и всегда будут существовать». Сходные взгляды на время можно найти во многих философских и религиозных традициях. Японский монах тринадцатого столетия Догэн [21] писал: «Жизнь – это положение времени. Смерть – это положение времени. Они подобны зиме и весне, и в буддизме мы не говорим, будто зима становится весной, а весна становится летом»25.

Время В-серии имеет и другие странные особенности. Без конкретного «сейчас», закрепляющего наши образы реальности, приходится думать обо всем как о протяженном во времени и в пространстве, поэтому нужно всерьез рассматривать идею времени как четвертого измерения. Это означает, что при взгляде на Гека Финна и Джима с высоты они могут показаться не движущимися точками, а своего рода червеобразными линиями, что тянутся вниз по течению реки Миссисипи. Тральфамадорцы Курта Воннегута воспринимают людей как огромных тысяченожек, «и детские ножки у них на одном конце, а ноги стариков – на другом» [22]. Метафора карты еще угрожает нашему ощущению, будто изменения должны протекать лишь в одном направлении, от прошлого к будущему. По карте можно двигаться во всех направлениях, так почему бы не перемещаться и назад во времени, и вперед?

Многие философы и ученые готовы мириться с эксцентричностью времени в В-серии, потому что время в А-серии порождает, такое ощущение, все больше философских и логических загадок. Возьмем представление о настоящем мгновении, отделяющем прошлое от будущего. В В-серии это мгновение – отнюдь не особенное. Это просто характеристика того, где и когда вы оказались. Но во времени А-серии настоящее – особое место, которое разительно отличается от прошлого и будущего. Так разве нельзя провести черту по «сейчас»? Сколько длится это «сейчас»? Августин утверждал, что «настоящее не продолжается» [23]. Эта мысль оборачивается парадоксами, хорошо известными греческим философам. Как может что-либо произойти, если для этого нет времени? Философ Зенон (495–425 до Р. Х.) предлагал подумать о летящей стреле. За бесконечно малое мгновение она не сможет преодолеть никакое расстояние. Значит, она должна пребывать в покое – как до того и как в следующий миг. Следовательно, стрела не движется. Идея бесконечно малого «сейчас», кажется, не работает ни философски, ни интуитивно.

Но что, если «сейчас» не бесконечно мало? Что, если время, подобно материи и энергии, гранулировано? Это чем-то помогает? Возможно, существует мельчайший атом времени – хронон. Быть может, хронон – это время, за которое свет преодолевает наименьшее возможное расстояние, 10–35 метров. Конечно, наш внутренний опыт постижения «сейчас» не может быть настолько ничтожным. Уильям Джеймс называл психологическое «сейчас» «особым настоящим». Оно, по-видимому, длится две или три секунды, пока разум собирает множество ощущений в единую картину настоящего, потому что наше восприятие зависит от неврологических процессов, которые редактируют и связывают информацию от многих «датчиков» и «процессоров», интерполирует отсутствующие данные, и ему требуется некий срок на все это^26. Для нас граница между настоящим и будущим представляет собой размытие впечатлений, образов, мыслей и звуков. Но если настоящее не бесконечно мало, то часть его должна проникать в будущее, а другая часть – уходить в прошлое, как темпоральная палочка для коктейля. Не делает ли это бессмысленной мысль о том, что будущее, настоящее и прошлое различны? Время в В-серии избегает перечисленных парадоксов, потому что не признает «сейчас» особенным.

Святой Августин отметил еще одно затруднение со временем серии А: где находятся прошлое и будущее, когда мы пребываем в настоящем, как всегда случается во времени А-серии? «Кто решился бы сказать, что трех времен, прошедшего, настоящего и будущего, как учили мы детьми и сами учили детей, не существует; что есть только настоящее, а тех двух нет? Или же существуют и они? Время, становясь из будущего настоящим, выходит из какого-то тайника, и настоящее, став прошлым, уходит в какой-то тайник?» [24] На самом деле мы никогда не переживаем альтернативное будущее. Мы неизменно принимаем единственное будущее, и к тому времени, когда наступает, оно превращается в настоящее. Так в каком же смысле существуют альтернативные варианты будущего до того, как мы встретим, так сказать, хотя бы одного члена этой делегации? Да имеется ли вообще делегация? Во времени В-серии будущее – просто точка на карте, поэтому таких проблем не возникает.

А вот еще затруднение, чреватое обилием вариантов. Если время и вправду течет, то как быстро? Гекльберри Финн рассчитал скорость течения Миссисипи у берега – четыре мили (6,4 километра) в час. Можно ли замерить время? Да, если мы знаем, что оно течет мимо. Ньютон понимал это затруднение и пытался его разрешить, отделяя абсолютное время – в его понимании некие пределы, подобные берегам Миссисипи – от времени относительного. Он толковал идею абсолютного времени, обращаясь к богословию, о котором размышлял ничуть не меньше, чем о физике. Он утверждал, что всеобщее присутствие Бога обеспечивает исходный «каркас» для пространства и времени. Позже он отринул эту мысль, но однажды описал мироздание через проницательную метафору – как «сенсориум бестелесного, живого и разумного существа»27.

В светском мире современной науки теологические решения уже не в почете. Мыслители девятнадцатого столетия попытались заменить ньютоновское представление о Боге как «каркасе» реальности концепцией «эфира», тонкой, словно паутина, среды, через которую перемещаются энергия и материя и по которой можно измерить скорость их перемещения. Предпринималось множество попыток обнаружить этот эфир, но ни одна из них не увенчалась успехом. Самой известной из их числа был эксперимент Майкельсона – Морли, проведенный в 1887 году. Ученые исходили из предположения, что скорость света должна быть меньше при движении против или поперек течения эфира, а потому надеялись выявить различие в скорости двух световых лучей, которые движутся под углом девяносто градусов друг к другу. Но никакого различия выявить не удалось. Тем самым сторонники теории А-серии сохранили гипотезу о потоке, текущем из прошлого в будущее, но не получили способов измерения этого потока. В главе 2 мы рассмотрим революционное решение Эйнштейна, раскрывшее эту загадку.

Детерминизм, причинность и стрела времени

Время в В-серии избегает парадоксов А-серии, но ставит два важных вопроса для размышлений о будущем. Во-первых, представление о блочном мироздании можно истолковать так, что будущее якобы предопределено и нет необходимости делать выбор. Тем самым подводится, как кажется, черта под свободой воли, этикой и моралью. Во-вторых, во времени В-серии изменения как бы не имеют четкого направления. Это серьезный вызов для мышления о будущем, поскольку мы лишаемся одного из наиболее эффективных способов прогнозирования – ведь если А влечет Б, то, когда событие А происходит, мы можем предсказать событие Б в ближайшем будущем. Ударьте по мячу; я уверенно предсказываю, что в ближайшем будущем он начнет двигаться. Если коротко, детерминизм и причинность угрожают нашим базовым предположениям о том, как справиться с будущим. Это высокая цена за простоту времени в В-серии.

К счастью, на эти вопросы есть хорошие ответы, которые подкрепляют наши интуитивные ощущения, которые подсказывают, что (1) мы все-таки можем строить будущее, ибо оно не полностью предопределено прошлым, и что (2) причина предшествует следствию, поскольку многие изменения протекают в единственном направлении – от прошлого к будущему.

Некоторые из перечисленных доводов восходят к древности, но в своей современной форме они опираются на фундаментальный сдвиг в научном мышлении, случившийся в конце девятнадцатого столетия и задавший рамки текущего понимания реальности и будущего для науки и философии. С семнадцатого века и вплоть до начала века двадцатого большинство ученых признавало детерминизм логичным и даже воодушевляющим. Они надеялись, что наука будет открывать все больше и больше механических законов, которые усилят нашу способность предсказывать будущее, и считали, что все события в «механистической» вселенной, от гибели солнца до лишней чашки кофе поутру, были, есть и будут предопределены с мига творения. Омар Хайям передал идею детерминизма поэтически:

Когда глину творенья Аллах замесил,

Он меня о желаньях моих не спросил.

И грешил я по мере отпущенных сил.

Справедливо ль, чтоб в рай меня Бог не впустил?

Если Омар Хайям прав, то всякое планирование возможного будущего бессмысленно. Счет игры известен заранее. Отменяет ли время B-серии идею выбора заодно со всеми нашими представлениями об ответственности, этике и морали? Ответ таков – совсем не обязательно.

Классический современный взгляд на детерминизм изложил великий французский ученый Пьер-Симон де Лаплас, блестящий математик, которому выпало жить в эпоху жизнерадостной уверенности во всесилии науки. В 1814 году он воспроизвел детерминистскую логику постньютоновской науки в работе под названием «Опыт философии теории вероятностей». «Происходящие события связаны с предыдущими посредством того очевидного принципа, что то или иное на свете не может случиться без причины… Потому мы должны рассматривать нынешнее состояние мироздания как следствие предшествующего состояния и как причину того, что воспоследует. Допуская наличие разума, способного постичь все силы, одушевляющие природу, и соответствующее положение живых существ, – разум, достаточно обширный для того, чтобы подвергнуть эти сведения анализу, – мы признаем, что он охватил бы одной и той же формулой движения величайшие тела мироздания и легчайшие атомы; для него не было бы неопределенности, а будущее, как и прошлое, предстало бы въяве перед его взором».

На практике же, признавал Лаплас, человеческий разум всегда будет оставаться «бесконечно отдаленным» от понимания, присущего такой всеведущей сущности^28. Наше неведение обеспечивает иллюзию свободы выбора. Но надо помнить, добавлял Лаплас, что свободный выбор – именно иллюзия.

Этот довод известен с древности. Еще две тысячи лет назад Цицерон вложил его в уста своего брата Квинта в сократовском диалоге «О дивинации». Квинт защищает утверждение стоиков, будто «все на свете происходит по велению судьбы», потому что имеется «упорядоченная последовательность причин, где одна причина связана с другой и где всякая причина влечет следствие». Отсюда Квинт заключает, как и Лаплас, что при достаточном объеме знаний возможно предсказывать будущее. «Время продвигается наподобие разматывающегося каната, оно не являет ничего нового, ничего такого, что бы раскрылось впервые» [25].

Крайний детерминизм всегда беспокоил богословов и философов, поскольку при отсутствии свободы выбора люди не могут нести ответственность за свои поступки, а значит, нужно прощаться с этикой и моралью. При этом богословы авраамической традиции стремились согласовать представление о свободе человеческого выбора с представлением о всемогущем и всеведущем Божестве. Ученым же требовалось установить, оставляют ли законы науки место для индивидуального выбора, непредвиденных обстоятельств или обыкновенной случайности.

Против крайнего детерминизма всегда хватало сильных доводов. Так, Августин, полемизируя с Цицероном, утверждал, что людям дана свобода выбора, несмотря на всемогущество и всеведение Бога. Господь предоставил человеку ограниченную свободу выбора, но в Своем неизмеримом «предвидении», Сам находясь вне времени, Он также «предусмотрел», что мы будем желать свободно!29 Современные философы времени выдвигают сходные утверждения: мол, блочное мироздание реально, однако создается оно как механическими причинами, которые в целом предсказуемы, так и событиями, непредсказуемыми в момент их возникновения, будь то квантовые события или выбор, совершенный целеустремленным существом. Блочное мироздание доступно лишь «взору» сущностей, стоящих вне потока времени, но конструируется оно (по крайней мере, частично) сущностями, включенными в этот поток. Сегодня идея совместимости свободы воли и детерминизма известна под банальным обозначением «компатибилизм» [26].

После Лапласа крайний детерминизм начал утрачивать свое положение даже в самых строгих науках наподобие физики. Философ науки Гарри Лаудан пишет, что в конце девятнадцатого столетия большинство ученых уже отвергало представления о полной познаваемости мира. Вместо этого они взялись за «более скромную задачу по созданию теорий, которые были бы правдоподобными, вероятными или хорошо проверенными. По утверждениям Пирса и Дьюи [27], этот сдвиг был одним из величайших водоразделов в истории научной философии: ученые отказались от желания познать до конца все на свете»30.

Имеется несколько причин столь радикального изменения научных представлений о познании, реальности и будущем.

Философы доказали, что никакая логическая система не в состоянии предоставить полностью достоверное знание. Бертран Рассел приводил в качестве примера простое на первый взгляд замечание: «Утверждение ложно». Если сказанное – ложь, то замечание не может быть правдой. Если же сказанное – истина, то замечание должно быть ложным. В 1930-х годах «теоремы о неполноте» Курта Геделя показали, что все логические системы должны содержать утверждения, истинность которых невозможно доказать. В теории вычислений Алан Тьюринг убедительно обосновал вывод о невозможности определить заранее предел развития компьютерных программ^31. Совсем недавно швейцарский физик и математик Николя Гизан показал, что даже в мире чисел абсолютная точность может быть недостижимой^32.

В начале двадцатого столетия квантовая физика опровергла детерминизм в физике: в субатомном масштабе многие события непредсказуемы по самой своей природе. Направьте свет на поверхность с двумя отверстиями и попробуйте угадать, через какое именно отверстие пролетит конкретный фотон. Это попросту невозможно сделать. Значит, как выразился физик Ричард Фейнман, «будущее… непредсказуемо»33. Да неужели?! Выходит, зря возлагали вину целиком на наше неведение. Сегодня подобные неопределенности буквально преследуют физику. Учитывая, что наша вселенная состоит из непредсказуемых субатомных частиц, которые складываются в мириады различных образований, это сильный довод против крайнего детерминизма Лапласа. Общие закономерности и тенденции, безусловно, имеются, но они не способны определить будущее в деталях, а потому не позволяют выдавать «идеальные» предсказания даже в принципе.

Теория хаоса предлагает еще одну причину отказаться от упований на «идеальные» предсказания. В начале 1960-х годов метеоролог Эдвард Лоренц установил, что тривиальные различия в начальных условиях могут каскадно распространяться по сложным системам (образцом которых выступает погода) и приводить к совершенно различным результатам. Будто бы бесконечно малое начальное различие может многократно возрасти за счет положительной обратной связи. Перед нами так называемый эффект бабочки, получивший такое название в честь метафорической идеи Лоренца: дескать, взмах крыльев бабочки в одном уголке Земли может обернуться ураганом в другом месте. Пандемия COVID‑19 – отличный пример события, изменившего мир и вызванного изменениями генома одного-единственного вируса, настолько крохотного, что его можно разглядеть только в электронный микроскоп.

Пожалуй, к числу наиболее сильных доводов против строгого детерминизма относится тот, который выдвигает эволюционная биология. Если будущее предопределено с абсолютной точностью, почему эволюционные процессы порождают столько сущностей и видов (в том числе наш собственный), которые как будто пытаются вмешаться в ход событий? Зачем мирозданию вкладывать столько «эволюционной энергии» в механизмы принятия решений, если свобода выбора отсутствует? (Мы обсудим некоторые механизмы выбора в следующих главах.) Этот довод тоже восходит к древним временам. В трактате «Утешении философией» средневекового мыслителя Боэция, написанном полторы тысячи лет назад, когда автор сидел в тюрьме Павии [28], госпожа Философия спрашивает, может ли исход гонки на колесницах быть предопределен. Боэций отвечает, что этого не может быть, «ведь бесполезны были бы усилия искусства, будь все движимо принуждением» [29]. Вот именно! Зачем Богу предоставлять людям возможность делать правильный выбор, если исход состязания заведомо известен?

Подведем итог: большинство современных интерпретаций вселенной сходится в том, что конкретные события и исходы предопределены не полностью. Как заметил физик Фил Андерсон в 1972 году: «Способность свести все к простым основополагающим законам не означает способности исходить из этих законов и реконструировать мироздание». В пространстве современной науки налицо небольшие «подвижки». Уильям Джеймс писал: «Части имеют некоторую свободу воздействия друг на друга»34. Если Гекльберри Финн и Джим окунут весло в Миссисипи, они сумеют слегка повернуть плот. Время в В-серии отнюдь не принуждает нас к крайнему детерминизму, потому что, похоже, внутри блочного мироздания происходят какие-то смещения. Ба!

Но еще остается проблема причинности, ведь время в В-серии выглядит так, будто оно допускает изменения вперед и назад во времени, тогда как представление о причинности требует, чтобы изменения осуществлялись лишь в одном направлении, чтобы причина предшествовала следствию.

К началу двадцатого столетия физики обратили внимание на то, что большинство фундаментальных физических уравнений будто бы вполне применимо вне зависимости от того, воображаем ли мы движение времени как поступательное (вперед) или обратное (назад). Вот пример: станем снимать на камеру электроны в движении и попробуем выяснить, движется ли пленка вперед или назад. Сделать это не получится^35. Сегодня физики, работающие в исследовательских центрах наподобие Большого адронного коллайдера под Женевой, регулярно сталкиваются с частицами вроде позитронов, способных, похоже, перемещаться вспять во времени. Для этих физических частиц время словно не имеет заданного направления.

Этот факт переворачивает все наши представления о причинно-следственной связи. Некоторые ученые горячо приветствовали данное открытие, поскольку сама идея причинности уже перестала отвечать научной картине мира. В восемнадцатом столетии Дэвид Юм показал, что невозможно застать причинно-следственную связь, что называется, с поличным. Два каких-то события действительно кажутся взаимосвязанными: когда вы бьете по мячу, тот отлетает. Но доказать, что удар заставил мяч двигаться, мы не можем. Беда в обилии возможных причин. Это сокращение мышц моей ноги принудило двигаться мяч? Или отсутствие чего-либо, что удерживает мяч на месте? Или нейроны в моем мозгу заставили меня ударить по мячу? Или во всем виноват Большой взрыв, сотворивший меня, мяч и футбольное поле? Как утверждал Бертран Рассел в 1912 году, идея причинности ведет к бесконечной регрессии. Статистикам хорошо знакома проблема скрытых причин. К 1950-м годам накопились данные о взаимосвязи между курением и раком легких, но британский статистик Рональд Фишер, печально известный оппозиционер и курильщик (а также наемный консультант табачных компаний), заявлял, что существует, не исключено, некий еще не открытый ген, стимулирующий и курение, и рак легких (может, все наоборот, и это рак легких побуждает к курению). Такие аргументы на удивление трудно опровергнуть^36.

Перечисленные затруднения столь велики, что в начале двадцатого столетия многие мыслители, в том числе Бертран Рассел, предлагали науке и философии отринуть представление о причинности, заодно с представлением о том, что время имеет направленность^37. Впрочем, даже Рассел осторожничал, и не без оснований – подобно немалой группе ученых той поры, он начал разочаровываться в строго расписанном мире ньютоновской науки. Разочарование побудило его к рассмотрению более свободных, вероятностных способов понимания причинно-следственной связи и отношений между прошлым и будущим.

Даже Юм признавал, что идея причинности, несмотря на все логические препоны, незаменима на практике, поскольку исправно получает подтверждение и обоснование. Рассел соглашался с этим мнением. Мы вправе говорить о причинных законах, пока не объявляем их «всеобщими или необходимыми». Иными словами, мы можем опираться на представление о причинно-следственной связи для прогнозирования вероятностей с немалой уверенностью, пусть абсолютная уверенность и недостижима. «Если… нам известно большое количество случаев, в которых за А следует Б, и немного тех (если они вообще имеются), когда эта последовательность нарушается, тогда мы располагаем поводом утверждать, что А влечет Б», при условии, что мы не связываем с понятием причинности никакое метафизическое суеверие из круга прилепившихся к этому слову^38.

В конце двадцатого столетия идея причинности вновь приобрела популярность, но уже в более скромной форме. Ученый-компьютерщик Джуда Перл показал, что можно избавиться от бесконечной регрессии причин, если рассуждать о причинности с точки зрения локальных акторов, вмешивающихся в локальные процессы^39. Именно так, кстати, люди осмысляют причинность в реальном мире. Мы не пытаемся охватить все на свете причины, а берем только те, которые кажутся нам важными. Что произойдет прямо сейчас, если я ударю по этому мячу? Тут возможен довольно точный прогноз с учетом того, как сильно я собираюсь ударить, надут ли мяч, лежит ли он неподвижно, и так далее. Перл показал, что этот более умеренный подход к причинно-следственным связям можно применять с надлежащей математической строгостью.

Идея стрелы времени – идея о том, что время имеет направление – тоже вернулась к нам, претерпев соответствующие изменения. При изучении простых объектов наподобие субатомных частиц и вправду трудно определить направление времени. Но в нашей повседневной жизни мы имеем дело с более сложными структурами – и обнаруживаем множество свидетельств в пользу существования стрелы времени. Если снимать на видео, как разбивают и взбалтывают яйцо, мы узнаем направление времени^40. Время движется в том направлении, в котором упорядоченное становится менее упорядоченным, в котором лопается скорлупа и смешиваются желток и белок, а не в том направлении, в котором яичница-болтунья превращается в цельное яйцо.

Ученые описывают все это на техническом жаргоне термодинамики, а термодинамика, как говорится, – штука тонкая. Они утверждают, что «энтропия», или неупорядоченность энергии и материи, имеет склонность возрастать по мере перемещения индивидуума из прошлого в будущее. В итоге, пускай общее количество энергии во вселенной неизменно, с течением времени энергия проявляет стремление к бытованию в менее упорядоченных формах. Все меньше сходства с упорядоченным течением электрического тока и все больше – со случайными колебаниями тепловой энергии, которая в своих крайних формах слишком хаотична для полезной деятельности. Более организованные потоки энергии («свободная энергия») способны на многое: они даже упорядочивают материю, формируя более организованные структуры. Но в ходе использования свободная энергия становится более хаотичной и менее упорядоченной (аккумуляторная батарея, так сказать, в конце концов садится), а энтропия возрастает. Эта неумолимое рассеивание свободной энергии придает направление всем изменениям. Из него следует, что энергия будет течь и впредь, а потоки свободной энергии могут создавать и поддерживать сложные сущности. Но те же самые сложные сущности (включая нас с вами) склонны распутывать потоки энергии по мере их применения, и, как это ни парадоксально, само наличие этих сущностей ускоряет рассеивание свободной энергии^41. Из-за рассеивания энергии затрудняется существование сложных сущностей, а энергия и материя постепенно становятся все менее упорядоченными. Таково основание одного из самых фундаментальных научных законов – второго закона термодинамики.

Строго говоря, второй закон – вовсе не закон, а могучая направляющая сила в развитии мироздания. Нет никакого научного закона, который бы препятствовал тому, чтобы все атомы яичницы-болтуньи собирались обратно и снова составляли совершенную скорлупу. Просто шансы против такого хода событий чрезвычайно (колоссально! ошеломляюще! невероятно!) высоки. Сложные структуры в конце концов разрушаются, потому что в мире гораздо больше возможных неупорядоченных схем, чем схем упорядоченных; если продолжить крутить условную космическую рулетку, можно более или менее гарантировать, что в конечном счете выпадет какое-то менее упорядоченное состояние. Если коротко, мы ожидаем соблюдения общего правила (еще одно «моральное» убеждение), что в отсутствие преднамеренного впрыска более упорядоченной «свободной энергии» откуда-то извне (если не найдется тот, кто наведет порядок), сложные структуры склонны к упрощению по мере движения от прошлого к будущему. В будущем ваша спальня станет менее опрятной, если вы бросите прибираться. Стрела времени указывает в направлении нарастания беспорядка и возможного разрушения.

Есть и другие причины полагать, что большинство изменений носит направленный характер. Бросьте камень в озеро: рябь всегда устремится прочь от центра воронки, она никогда не двинется к центру, внутрь. Это признак любого волнообразного движения, включая перемещение энергии во вселенной, и причины данного явления мы пока не очень хорошо понимаем^42. А самый наглядный пример направления времени дает космология Большого взрыва. Наша вселенная расширяется в одном темпоральном направлении – в будущее.

Время В-серии не исключает процессов, обращенных вспять во времени, но кажется, что сложные и неуклюжие сущности вроде нас с вами могут пренебрегать этими возможностями, будучи поглощенными задачей справиться со временем и будущим здесь, на планете Земля. Допустим же, что время имеет направление, даже в B-серии, и возможно привлекать идею причинности для предсказывания вероятных событий в будущем. Уф!

Итак, может показаться, что блочное мироздание В-серии как будто опровергает наши представления о свободе выборе и причинности, но современная наука говорит нам, что даже в блочном мироздании отнюдь не все предустановлено заранее, что большинство изменений, на нас воздействующих, происходит направленно, а причины действительно предшествуют следствиям. Это означает, что мы и вправду можем делать выбор в отношении будущего, и в большинстве случаев для нас разумно полагаться на идею причинно-следственной связи для прогнозирования вероятного будущего. Мысль о будущем возможна! Какое облегчение!

Глава 2

Практическое мышление о будущем

Время как отношение

«Совмещение времени, как оно понимается в физике, со временем, постигаемым опытным путем, – вот главная проблема метафизики времени».

Дженанн Исмаэль. «Темпоральный опыт»43

В главе 1 исследовались некоторые тайны будущего через философию времени. Но в нашей повседневной жизни будущее – отнюдь не абстракция. Для нас важна не идея будущего, какой бы точной или строгой она ни была. Для нас важны реальные дела, совершаемые во времени, и мы ожидаем, что наши представления о будущем окажут здесь необходимую поддержку. Доведись мельчайшей бактерии участвовать в философских дебатах, она, полагаю, согласилась бы с последним из марксовых «Тезисов о Фейербахе»: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»44. Что же, как на практике мы справляемся с неопределенностью? Мы живем в турбулентности и темноте времени А-серии, но тоскуем по познаваемому будущему, намеченному во времени В-серии. Великий индийский религиозный эпос «Бхагавад-гита» [30], или «Песнь Бога», содержит основную историю, которую можно истолковать как поэтическое исследование этого глубокого стремления.

Принц-воин Арджуна собирается вступить в бой. Звучат «раковины, литавры, бубны, барабаны, трубы громоподобным гулом» [31]. Арджуна опасается, что будущее принесет страшную братоубийственную бойню, ибо видит в противоборствующей армии «дедов, отцов, наставников, дядей, товарищей, братьев, сыновей и внуков». Его приводит в ужас неопределенность времени А-серии, он потрясен и сбит с толку. Поэтому он просит своего возничего, бога Кришну, остановить ход времени и устроить нечто вроде космического тайм-аута. Кришна подчиняется: «Остановил… огромную колесницу между двух войск». Арджуна и Кришна попадают в странную темпоральную пограничную зону, свободную от динамизма и специфики времени А-серии, но без богоподобных перспектив времени В-серии. В этом «тихом месте» принц просит у бога совета о будущем. Арджуна настолько сокрушен мыслью о грядущей битве, что отказывается сражаться: он «поник на дно колесницы, выронив лук и стрелы: его ум потрясен был горем». Но Кришна объясняет, что никто не может избежать жизненных сражений: «Не начинающий дел человек бездействия не достигает». Даже бездействие – тоже действие. Затем Кришна позволяет Арджуне бросить беглый взгляд на божественное видение времени, в котором будущее уже намечено: «Я Время, продвигаясь миры разрушаю… И без тебя погибнут все воины, стоящие друг против друга в обеих ратях». В блочном мироздании, которое Арджуна видит глазами Кришны, нет смысла оплакивать свою смерть или смерть своих врагов. «Ибо я был всегда, так же и ты, – говорит Кришна, – и эти владыки народов, и впредь все мы пребудем во веки». Мельком увиденное Арджуной неизменное царство времени В-серии рождает в его сердце безмятежность, необходимую для действий в мире. Кришна заключает: «Поэтому встань… и решись на сраженье!»

Подобно Арджуне, все мы готовимся к будущему в определенном месте во времени и пространстве, но для того, чтобы действовать, нам требуется более широкое и универсальное видение происходящего. То есть все мысли о будущем являются относительными. Это своего рода переговоры между тем, кто мы и где сейчас находимся, и более обширной вселенной, которую мы изо всех сил пытались увидеть. Значит, нет однозначного ответа на вопрос: «Каково будущее и как оно работает?» Наш способ справиться с будущим зависит от того, кто мы, где и когда пребываем во вселенной.

Относительность и будущее

В начале двадцатого столетия Альберт Эйнштейн с научной строгостью обосновал релятивистскую и перспективную природу нашего восприятия времени. Его замечательная статья по специальной теории относительности, опубликованная в 1905 году, когда он в возрасте двадцати шести лет трудился клерком в бюро патентов в Берне, перевернула представления Ньютона об абсолютном времени и изменила наше понимание времени и будущего^45.

Эйнштейн доказал, что универсального, абсолютного временного потока не существует. Скорость течения времени варьируется от наблюдателя к наблюдателю в соответствии со строгими правилами, которые зависят от личной «системы отсчета», от положения наблюдателя и его движения в пространстве вселенной. Как писал немецкий социолог Норберт Элиас в своей новаторской истории нашего изменчивого восприятия времени: «Именно Эйнштейн окончательно подтвердил открытие, что время – это форма отношений, а не объективный поток, как считал Ньютон»46.

В своих рассуждениях Эйнштейн исходил из того замечательного факта, хорошо известного к 1900 году, что скорость света кажется абсолютной. Это очень странно. Если двинуться к солнцу и замерить скорость встречного движения солнечного луча, то результат будет в точности таким же, как у наблюдателя, который движется прочь от солнца или под прямым углом к нему. Все приборы засвидетельствуют, что скорость луча составляет около трехсот тысяч километров (186 000 миль) в секунду^47. Вовсе не так все происходит на Земле. Измеряя скорость автомобиля, который приближается ко мне, я ожидаю, что она будет отличаться от скорости автомобиля, который удаляется от меня. Большинство современников Эйнштейна считало, что подобные аномалии подлежат устранению, что они, возможно, суть плоды некоей экспериментальной ошибки. Эйнштейн избрал другой подход. Пускай скорость света действительно абсолютна, что как будто предполагалось всеми экспериментами; значит, линейки, часы и прочие приборы отдельных наблюдателей ведут себя странно, выдавая неизменно один и тот же результат. «Если, – писал он, – наблюдатели при разных состояниях движения всегда находят одно и то же значение [скорости света. – Примеч. авт.], тогда измерения пространства и времени должны различаться». Он исследовал это предположение с помощью знаменитого мысленного эксперимента, основанного на самой быстрой технологии своего времени – железной дороге^48. Трудись Эйнштейн над своей теорией сегодня, он наверняка приводил бы в пример реактивные самолеты или космические корабли.

Вот слегка подправленное описание его мысленного эксперимента. Вообразим, что Исаак стоит на железнодорожной станции и видит одновременно две вспышки молнии – одну в десяти километрах к востоку, а другую в десяти километрах к западу. Конечно, он знает, что вспышки на самом деле случились чуть ранее того, как он их заметил, поскольку свету требуется время для преодоления расстояния. Теперь вообразим, что Альберт находится в поезде, который идет на восток и проезжает через эту станцию как раз в миг одновременных вспышек. Согласится ли Альберт с Исааком в том, что вспышки произошли одновременно? Эйнштейн отвечает: «Нет!» Но почему?

Чтобы проехать десять километров до станции, требуется «световое время», и Исаак с Альбертом оба могут точно рассчитать, сколько времени понадобится: ведь они знают, что скорость света неизменна. Но еще им известно, что к тому времени, когда свет достигнет Исаака, поезд Альберта продвинется немного на восток. Это означает, что свету от западной вспышки молнии придется преодолеть чуть большее расстояние по сравнению со светом от восточной вспышки, прежде чем он достигнет Альберта в поезде. То есть Альберт увидит западную вспышку уже после восточной. Эта, казалось бы, малость обуславливает существенные различия. События, которые Исааку мнились одновременными, не являются таковыми для Альберта. Последний воспринимает восточную вспышку в своем «сейчас», а для Исаака она все еще отнесена в будущее. Эйнштейн показал, что часы одинаковой модели, отсчитывающие время одного и того же события, могут выдавать разные результаты – потому что они отсчитывают время в отчасти разных системах отсчета. (Причем те и другие идут правильно.) Велик соблазн заявить, что прав Исаак, поскольку он не двигается. Исаак и Альберт вообще-то мчатся в космосе, «верхом» на планете, поверхность которой вращается со скоростью около шестнадцати сотен километров в час (в зависимости от того, насколько близко вы находитесь к экватору), а сама Земля обращается вокруг Солнца со скоростью двадцать тысяч километров в час, тогда как Солнечная система вращается вокруг центра Млечного Пути со скоростью более восьмисот тысяч километров в час.

Обычно мы не замечаем эти временные аномалии, ибо редко сталкиваемся с объектами, которые движутся относительно нас достаточно быстро, чтобы прояснилось различие. Но все перечисленное вполне реально. Помню, как подростком видел по телевизору эксперимент, в ходе которого счетчиком Гейгера замеряли скорость радиоактивного распада небольшого куска урана. Раздавались регулярные щелчки. Затем уран помещали в центрифугу и вращали – очень, очень быстро, то есть он начинал двигаться намного быстрее, чем объекты вне центрифуги. Это обстоятельство помещало его в другую систему отсчета в сравнении с моей или с системой зрителей в телестудии. Теперь он двигался, подобно Альберту из мысленного эксперимента Эйнштейна, но намного, намного быстрее. По мере ускорения центрифуги счетчик Гейгера щелкал все медленнее. Для зрителей в телестудии время внутри центрифуги словно замирало. Подросток-«ботан» в моем лице был ошеломлен и очарован. Сегодня системы GPS должны учитывать эти тонкие различия, поскольку им нужно согласовывать принципиально различные системы отсчета – у спутников, летающих вокруг Земли, и в автомобилях, что перемещаются по поверхности планеты. Физики, которые работают на ускорителях частиц вроде Большого адронного коллайдера в ЦЕРН (по сути, это огромная центрифуга), тоже должны учитывать эти факты, ускоряя субатомные частицы почти до световых скоростей. В своей общей теории относительности, обнародованной в 1915 году, Эйнштейн показал, что гравитационные поля также способны искажать измерения пространства и времени. Эта идея подхвачена в фильме «Интерстеллар» (2014): герой фильма Купер путешествует сквозь черные дыры, плотнейшие среди известных нам комических объектов, а по возвращении домой выясняет, что его дочь стала на много десятилетий старше, чем он сам.

Как выкладки Эйнштейна влияют на наше понимание будущего? Прежде всего из них следует, что не существует надежного способа определить, когда заканчивается прошлое и начинается будущее. Ответы будут варьироваться в зависимости от того, где вы находитесь и как двигаетесь. Событие, происходящее в моем будущем, может относиться к вашему прошлому; наши определения будущего и прошлого зависят от наших систем отсчета. Они относительны.

Кроме того, теория Эйнштейна также воздействует на наше понимание причинно-следственной связи, ведь теперь доказано, что ничто не может двигаться быстрее, чем свет. Это означает, что следствия не могут распространяться с бесконечной скоростью. Если я забью победный гол на чемпионате мира (вероятность этого мала), новости о моем триумфе разойдутся по космосу со скоростью света. Через секунду мои поклонники на Луне начнут праздновать, а чуть позднее, чем через четыре года, состоятся торжества на планетах, которые вращаются вокруг ближайшей к нам звездной системы – Альфы Центавра. Но пройдет целых 2,5 миллиона земных лет, прежде чем хорошие новости получат мои поклонники в галактике Андромеды. До тех пор мой триумф останется для них неведомым. Кажется, будто волны моего триумфа распространяются со скоростью света от того места, где произошел удар ногой по мячу, и волнам требуется все больше и больше времени, чтобы достичь отдаленных мест.

Рисунок 2.1. Световые конусы Эйнштейна – Минковского и идея причинности. Двумерное представление четырехмерного «гиперпространства».

(Источник: К. Аинскаци, SVG-версия изображения: World_line.png, 7 мая 2007 г., https://commons.wikimedia.org/w/index.php?curid=2210907).

Эйнштейн и его друг математик Герман Минковский графически проиллюстрировали эту идею рисунком светового конуса. Я могу воздействовать на события будущего только в той области пространства-времени, которая расширяется со скоростью света при воображаемом движении в будущее. Точно так же и прошлое может на меня повлиять, если я нахожусь в пределах его конуса будущего. Световые конусы Эйнштейна – Минковского отделяют области блочного мироздания, с которыми у меня имеется какая-либо причинная связь (области внутри двух конусов), от тех, с которыми я никак не связан и не могу быть связан.

Суммируем: Эйнштейн показал, что, задаваясь вопросами о времени и будущем, необходимо указать «систему отсчета» или точку зрения, от которой эти вопросы задаются, поскольку разные точки зрения обеспечат разные ответы. «Правда» о настоящем и будущем будет различаться в зависимости от системы отсчета. Эти доводы наглядно разъясняют то философское учение, которое принято именовать «перспективизмом» и которое философ Дэвид Дэнкс определяет «приблизительно» как «учение о том, что научные теории, модели, знания и притязания опираются на перспективу; они совсем не обязательно выражают объективные универсальные истины»49. Доводы Эйнштейна показывают, что будущее и наши способы понимания будущего должны пониматься именно в перспективе.

Будущее живых организмов

В нашей повседневной жизни эйнштейновские релятивистские эффекты не имеют большого практического значения, ведь вы, ваши друзья, ваш родной город и ваша родная планета – все движетесь в пространстве с более или менее одинаковой скоростью, а потому вы все находитесь в более или менее общей системе отсчета. Но системы отсчета определяются не только движением. Они различаются и по другим параметрам. Людские системы отсчета формируются в первую очередь тем простым, но важным фактом, что мы – живы. Жизнь наделяет все живые организмы особым отношением к мирозданию, времени и будущему. Она фактически задает понимание будущего и допустимые формы поведения и действия.

Что значит быть живым? Этот вопрос вызывает не меньше ожесточенных и глубоких дискуссий, чем обсуждение времени.

Имеется множество определений жизни. НАСА, например, трактует жизнь как «самоподдерживающую химическую систему, способную к дарвиновской эволюции». Что ж, выделим те особенности живых организмов, которые формируют отношение к будущему; таковых две: 1) живые организмы столь сложны, что подвергаются неизбежному распаду и разрушению в будущем; 2) живые организмы, сознательно или неосознанно, действуют так, как будто у них есть цели, а потому заботятся о своем будущем и пытаются его создавать. Оба представления – о сложности и целеполагании – требуют, думаю, разъяснения.

Что мы имеем в виду, когда описываем молекулу ДНК, золотую рыбку или моего ближайшего соседа как сложную систему? Современная физика оперирует понятием «поля», и в своем изобилии эти поля порождают простейшие, основополагающие элементы вселенной, в том числе энергию (скажем, гравитацию) и базовые формы материи – например, те же кварки^50. Они предельно просты, не включают в себя других элементов, но обладают свойствами, способными изменяться под воздействием мимолетных столкновений с другими силами и сущностями. Вселенная преимущественно состоит из простых объектов и сил, которые, кажется, беспорядочно перемещаются назад и вперед во времени. Непонятно, какое значение может иметь для столь простых сущностей представление о времени.

Сложные сущности отличаются. Они не лучше и не хуже простых, а второй закон термодинамики уверяет нас, что сложные объекты меньше распространены и менее надежны, чем простые. Но для нас, людей, именно сложность придает вселенной немалую долю ее красоты, смысла и значимости. Мы можем определить сложные объекты как структуры, состоящие из различных элементов, которые организованы определенным образом, благодаря чему эти объекты приобретают отличительные «эмерджентные» свойства. Сложные объекты устроены так, что их структура способна сохраняться какое-то время (секунды или триллионы лет); иначе мы бы вовсе их не замечали.

Атомы и молекулы суть сложные образования, как и звезды, небесные и морские; то же самое можно сказать о кристаллах, бактериях и наблюдателях в экспериментах Эйнштейна вместе с их часами, линейками и спидометрами. Атомы состоят из протонов, нейтронов и электронов, упорядоченных для придания им эмерджентных свойств, будь то степень радиоактивности или формы и способы взаимодействия с другими атомами. Химики и физики могут измерять эти свойства с большой точностью. Поскольку отношения между элементами могут изменяться, подвержены изменениям и структуры атомов заодно со свойствами. Итак, для сложных сущностей время действительно имеет значение: оно подразумевает изменение и ведет к разрушению, потому что рано или поздно все сложные структуры распадутся на составные части в соответствии со вторым законом термодинамики (о «дьявольской» природе этого закона см. предыдущую главу). Значит, для сложных сущностей будущее – эпоха, в которой они постепенно и неизбежно погибнут, а потому эта эпоха полна драматического напряжения. Как долго они проживут? Когда разрушатся? Как это произойдет? Вообще всю историю мироздания можно поведать как драму, что разыгрывается между сложными сущностями и энтропийными силами, каковые в конечном счете уничтожают все сущности^51.

Вторая важнейшая особенность живых организмов заключается в том, что они действуют так, как если бы руководствовались стремлением к цели; они предъявляют свою «агентность». «Целенаправленное поведение, – пишет генетик Пол Нерс, – является одной из определяющих черт жизни»52. Конечно, мы употребляем слова «целеустремленность» или «агентность» метафорически, когда обсуждаем живые организмы, ибо такие слова на самом деле как бы вмещают в себя явления, которые мы не до конца понимаем – например, темную энергию [32] физиков. Поэтому в дальнейшем изложении следует учитывать, что под этими определениями подразумевается поведение, которое выглядит со стороны целеустремленным.

Сложные неживые объекты как будто лишены целеустремленности. Хотя они все же существуют некий срок во времени, из чего ясно, что они способны какой-то промежуток времени избегать разрушения. Но это выживание – механическое, итог действия физических законов, по которым устроены такие объекты. Атомы, например, удерживаются вместе электромагнитными силами – порой на протяжении миллиардов лет. Но достаточно их нагреть – допустим, внутри звезды, – и уже можно уверенно предсказывать, когда связи между ними распадутся. Но атомы при этом не станут пытаться спастись и не будут торговаться со вселенной.

У живых существ дело обстоит иначе. Они, цитируя Дилана Томаса [33], не готовы «уйти безропотно во тьму» [34]. При угрозе они как будто отказываются «давать погаснуть свету своему». Понаблюдаем, как бактерия извивается, преследуя молекулы пищи или ускользая от опасности; перед нами поведение, принципиально отличное от атомного и гораздо менее предсказуемое. Поведение бактерий менее механическое, более творческое и открытое. Так и должно быть, ведь бактерия никогда не находится в равновесии с теми изменчивыми силами и энергиями, что вращаются вокруг нее. Подобно Гекльберри Финну и Джиму, каждая бактерия словно осознанно маневрирует на хрупком плоту своего бытия и торит путь сквозь постоянно меняющиеся потоки энергии и материи, пребывая в поиске новых решений для новых задач. Бактерии действуют так, будто и вправду хотят выжить; они сражаются за выживание с отменной изобретательностью, даже гениальностью, что и объясняет, почему их индивидуальное поведение так трудно предсказать. Подобно всем живым организмам, они вовлечены в непрерывную схватку с угрозой энтропийного распада; именно этот факт делает их отношения с будущим такими напряженными, неопределенными и драматичными. Неживое встречает будущее пассивно, а вот живое, кажется, действует активно, проницательно и целеустремленно. В отличие от атомов или астероидов, живые организмы проявляют разборчивость в отношении будущего, с которым сталкиваются.

В чем заключается источник этой мнимой целеустремленности? У нас пока нет полного ответа. Многие традиционные религиозные и философские воззрения трактуют целеустремленность как качество, привнесенное в мироздание живыми существами. Но современная наука пока не выявила никакой основной цели у вселенной в целом. Значит, нам предстоит объяснить, как вселенная без цели породила сущности, которые действуют так, будто у них есть цель.

Наилучшее доступное сегодня объяснение очевидной целенаправленности живых организмов состоит в том, что это качество возникло и поддерживается тем слепым механизмом, который Чарлз Дарвин назвал естественным отбором. Как выразился философ Дэниел Деннет: «Процесс эволюции путем естественного отбора… [который] лишен предвидения… постепенно создает существ с предвидением»53. Это происходит посредством предоставления живым организмам все новых и новых уловок, дабы обеспечить выживание, и через побуждение к использованию этих уловок. Живые организмы создают копии самих себя, так что при уничтожении конкретного организма копии сохраняют его структуру и навыки, которые позволяли ему существовать. Вот почему все живые организмы действуют так, словно у них имеются две основные цели: выживать и размножаться. Подлинная красота естественного отбора обусловлена несовершенством этого процесса копирования, поскольку упомянутое несовершенство оборачивается небольшими вариациями, и некоторые из них предлагают новые способы выживания. На протяжении миллиардов лет от поколения к поколению передаются приемы, повышающие шансы на выживание, ибо размножаются только выжившие. Вот объяснение того, почему естественный отбор наделил живые организмы столь обширным и гибким набором реакций на неопределенность будущего в различных условиях окружающей среды.

Один из главных приемов выживания – сама постановка цели. Не найти таких живых организмов, которые игнорировали бы происходящее вокруг. Организмы, которые мы видим сегодня, существуют потому, что их предки действовали так, будто действительно стремились выжить и размножаться; им это удавалось, несмотря на непрестанные нападения исподтишка разрушительных сил из-под темного покрова будущего. Естественный отбор на протяжении четырех миллиардов лет объясняет, почему все живые организмы творчески мыслят о будущем и желают им управлять.

Итак, живые организмы смотрят в будущее с определенной точки зрения. Во-первых, это сложные объекты, всегда ощущающие угрозу разрушения, а потому их отношение к будущему характеризуется динамичностью и неопределенностью времени А-серии. Во-вторых, живые организмы, похоже, действуют целенаправленно, как если бы они заботились о будущем: кажется, что они активно и творчески ищут будущее, в котором смогут выживать, размножаться и, возможно, даже процветать. Для живых организмов будущее – это область, в которой мало что известно наверняка, но многое поставлено на карту, и приходится рисковать. Но о полном бессилии речи нет. Как пишет эколог Карл Сафина в своем замечательном описании опасного мира летучих рыб: «Всякий успех – летучих рыб, птиц и всех прочих – краткосрочен, но временный успех – это главное»54.

Предвидение будущего и управление будущим: общие принципы

Каким образом живые организмы воздействуют на нечто столь нематериальное, как будущее? Имеется несколько основных принципов, свойственных мышлению о будущем всех живых организмов. Некоторые из них мы уже затрагивали, но здесь опишем их более подробно и строго.

Первый принцип прост: у нас нет свидетельств из будущего, поэтому нам недоступно сколько-нибудь подробное знание возможного будущего, за исключением редких случаев вроде предсказания солнечных затмений (даже в этом случае предсказание опирается на сведения из прошлого). Как сетовал историограф Р. Дж. Коллингвуд, нет документов из будущего, по которым мы могли бы проверить наши гипотезы о возможном будущем^55. В моем свидетельстве о рождении указано, когда и где я родился, но у меня (пока) нет свидетельства о смерти, в котором говорилось бы, когда, где и как я скончаюсь. Значит, споры о будущем вовсе не ограничены областью доказательств, исторических, научных или юридических аргументов. Неудивительно, что правила мышления о будущем столь различны.

Второй принцип имплицитно содержится в первом. Звучит парадоксально, однако единственное свидетельство возможного будущего находится в прошлом. Мы все похожи на прорицателей из дантовского «Ада» с повернутыми назад головами. Попытка предвидеть будущее, изучая прошлое, – один из примеров исследовательской стратегии, которую мы используем чаще, чем принято признавать. Назовем этот способ методом Ходжи Насреддина в честь известного турецкого мудреца [35]. Однажды Насреддин потерял обручальное кольцо в темном подвале своего дома. Он искал везде, но никак не мог найти пропажу. В конце концов он вышел на улицу и принялся искать кольцо под уличным фонарем. Друг спросил, почему он ищет здесь, и Насреддин ответил: «Потому что здесь светлее».

Использовать стратегию Ходжи Насреддина – значит искать там, где есть свет. Для наших целей это означает поиск доказательств скрытого будущего в хорошо освещенном мире прошлого. Вот почему все живые организмы имеют сенсорные молекулы или органы, которые помогают им обнаруживать потоки, циркулирующие вокруг них в прошлом и настоящем; так они смогут формировать потоки, скрытые в будущем. Августин Блаженный хорошо это понимал: «Когда о будущем говорят, что его «видят», то видят не его – будущего еще нет, – а, вероятно, его причины или признаки, которые уже налицо. Не будущее, следовательно, а настоящее предстает видящим, и по нему предсказывается будущее…» [36].

Третий общий принцип мышления о будущем состоит в том, что наши представления о будущем способны формировать будущее. Сколь могучей ни была бы река времени, даже бактерии отчасти властны над хрупкими плотами своей жизни, а это значит, что их действия определяют будущее. Сегодня большинство ученых убеждено в том, что продолжение использования ископаемого топлива повлечет общее опасное изменение климата на планете. Это «предвидение» оказывает воздействие на наши нынешние поступки и определяет историю изменения климата в ближайшие десятилетия. Мышление о прошлом (иначе говоря, история) может изменить наши представления о прошлом, но, насколько нам известно, отнюдь не само прошлое. Напротив, мышление о будущем способно сотворить свой собственный предмет, то есть будущее.

Четвертый принцип – самый фундаментальный и самый сложный: несмотря на то что у нас нет свидетельств из будущего, мы можем найти многообещающие намеки на будущее в прошлом. Есть два основных способа это сделать. 1) Можно опрашивать других целеустремленных существ об их намерениях. 2) Можно изучать минувшие события и тенденции и осторожно проецировать их в будущее.

Самый простой способ получить представление о вероятном будущем – опрашивать других целеустремленных существ об их намерениях. Язык позволяет людям использовать эту стратегию с исключительной виртуозностью. Мы постоянно спрашиваем других (включая сверхъестественные сущности) об их намерениях. «Присяжные, вы признаете этого человека виновным или невиновным?» «Аполлон, не мог бы ты стереть моих врагов с лица земли?» и т. д. Но стратегия изучения будущего посредством советов с другими живыми существами полезна лишь в тех ситуациях, когда, как мы думаем, будущее зависит от чьих-то решений, когда мы верим, что можем общаться с тем, кто принимает решения, и как-то на него влиять. Эта стратегия будет подробно рассмотрена в главе 6, где обсуждаются древние практики гадания.

Важнейший способ использовать прошлое как руководство к будущему – это выявление тенденций и закономерностей. Мы словно изучаем течение, несущее нашу лодку, чтобы решить, куда оно направлено и не пора ли менять курс.

Поиск закономерностей присущ всем живым организмам, и даже для людей это стратегия первого выбора. Наш разум постоянно ищет и рассчитывает вероятные тенденции – в основном подсознательно. Поиск закономерностей не предполагает определенности, ибо в будущем ее все равно нет (а если и есть, то мы не располагаем ни временем, ни ресурсами для долгосрочного ожидания). Вместо этого ищутся общие закономерности, которые, как мы надеемся, сохранятся и в будущем; словом, отчасти этот процесс сходен со ставками на скачках. Нередко все сводится к выявлению потоков и тенденций, которыми, как нам кажется, мы в силах управлять. Экономист Брайан Артур предлагает метафору, которая могла бы понравиться Гекльберри Финну:

«Воображая себя пароходом, идущим вверх по реке, вы предаетесь самообману. На самом деле вы – просто капитан бумажного кораблика, плывущего по течению. Попытка сопротивляться течению ничего не даст. С другой стороны, если спокойно наблюдать, осознавая, что сами стали частью течения, что оно постоянно меняется и неизменно приводит к новым затруднениям, то время от времени можно браться за весла и перебираться от одного водоворота к другому»56.

Несмотря на свой вероятностный характер, поиск закономерностей может быть чрезвычайно эффективным, поскольку некоторые прошлые закономерности настолько регулярны, что возможно с немалой толикой уверенности проецировать их в будущее. Смерть, налоги и восход солнца достоверны ничуть не менее любых фактов из прошлого.

Существует четыре основных способа охоты на закономерности.

Первый и наиболее распространенный заключается в прямом выявлении корреляций или тенденций – скажем, понижения температуры, которое побуждает медведя впадать в спячку. Сведения о происходящем сейчас задают границы возможного будущего, поэтому наличие качественной информации критично для всех форм мышления о будущем. Если вы уже сбросили туза пик, значит, ни у кого другого его быть не может. Следовательно, чем больше у нас информации о тенденциях, тем лучше мы, как правило, можем предсказывать будущее. Вот почему правительства собирали столько подробных статистических данных об изменении уровня зараженности в разгар пандемии COVID‑19.

Второй метод поиска закономерностей – случайная «поклевка». Подобно золотоискателям, мы копаем везде и уповаем на удачу. Берем случайные образцы в надежде наткнуться на многообещающие закономерности. Современные математические методы, такие как «моделирование Монте-Карло» [37], используют сильно продвинутый вариант этого способа. Естественный отбор постоянно обращается к нему, вращая, так сказать, колесо генетической рулетки, пробуя одну случайную генетическую вариацию за другой, пока не отыщет полезные. Политические социологи используют этот метод, опрашивая наугад избирателей, чтобы составить представление о вероятных результатах выборов.

Рис 2.2. Два основных способа предвосхитить вероятное будущее

Все виды существ, способных обмениваться информацией (даже растениям это в некоторой степени доступно), используют третий метод поиска закономерностей, основанный на общих знаниях о том, что происходит сейчас и что, скорее всего, произойдет в ближайшем будущем. В-четвертых, люди (быть может, они одни) систематически изучают причины закономерностей. Мы выясняем, почему тенденции именно таковы, дабы, разобравшись, составить довольно ясное представление о том, как та или иная закономерность может проявить себя в будущем. Ньютоновские законы движения объясняют, почему пушечные ядра, яблоки и планеты движутся по точно измеримым траекториям; это каузальное понимание позволяет проецировать данные траектории в будущее с немалой точностью. В главе 7 мы увидим, что более глубокое понимание причинно-следственных связей объясняет большую часть предсказательной силы современной науки.

Но с какой стати доверять прошлым закономерностям в подготовке рекомендаций относительно вероятного будущего, если мы знаем, что все может измениться за доли секунды? Логика поиска закономерностей – ровно то, что философы называют «индуктивной логикой» или просто «индукцией». Она отличается от «дедуктивной логики», стоящей, скажем, за математическими теоремами Евклида. Тщательная дедукция обещает достоверные результаты при истинности исходных аксиом. Индуктивная логика не сулит достоверного знания, но на практике она более полезна, чем дедуктивная, потому что на свете крайне мало безусловно истинных аксиом. Индуктивная логика ищет закономерности в реальности, а затем делает «прыжок веры» в допущении, что эти закономерности сохранятся и впредь. Это не всегда правильно, поскольку гарантий тут никто дать не может. Трагическая история Бертрана Рассела об индейке-индуктивистске разъясняет пределы индукции. День за днем индейка отмечала, что еда подается в 9 утра, и каждый день предсказание оказывалось верным. Но как-то в декабре она решила, что накопленный опыт дает достаточно доказательств для утверждения общей (индуктивной) истины: еду всегда будут подавать в 9 утра. К сожалению, все происходило как раз перед широко распространенным человеческим ритуалом Рождества, так что индейку зарезали и зажарили – именно тогда, когда ей самой будущее казалось ярким и многообещающим. Как хладнокровно замечает Алан Чалмерс: «Индуктивный вывод из истинных предпосылок привел к ложному выводу»57.

Несмотря на все ограничения индукции, мы должны ее применять, потому что мир не столь опрятен, логичен и предсказуем, как математика Евклида. Индейка Рассела на самом деле стояла на правильном пути, ибо индуктивные выводы в большинстве случаев оказываются правильными. Логика, лежащая в основе индукции, – это принцип, наглядно описанный Дэвидом Юмом: «В своих заключениях мы обычно руководствуемся следующим правилом: объекты, не знакомые нам из опыта, похожи на те, которые мы знаем благодаря последнему; наиболее обычное всегда бывает и наиболее вероятным; если существует противоречие в аргументах, мы должны отдавать предпочтение тем из них, которые основаны на наибольшем количестве прошлых наблюдений» [38]. Это принцип Ходжи Насреддина: видимое может дать подсказку насчет скрытого. Видимое способно поведать кое-что о скрытом, но нам не дано знать наверняка. Юмовский принцип единообразия на самом деле – не философский или научный закон, а лишь убедительная догадка или, признавая более честно, «прыжок веры». Как говорил сам Юм, «одна лишь привычка заставляет нас предполагать, что будущее соответствует прошлому»58. Я столько раз видел в прошлом, как солнце восходит на рассвете, что обоснованно предполагаю: так будет происходить и в дальнейшем. Гарантий, разумеется, нет, но эта догадка достаточно хороша, чтобы делать на нее ставку в мире несовершенных знаний. Более того, я, пожалуй, могу воспринимать свое предсказание как простую истину. В рекомендациях 2010 года Межправительственная группа экспертов по изменению климата предположила, что «в некоторых случаях может быть уместной ссылка на результаты, для которых доказательства и понимание являются неопровержимыми; следует трактовать их как констатацию факта без использования кванторов неопределенности» (см. таблицу 2.1). Множество подобных догадок отменно проявило себя в прошлом, и мы относимся к ним как к простым фактам; вот знаменитые буддийские размышления о смерти, полные уверенных предсказаний:

1. Смерть неизбежна.

2. Продолжительность нашей жизни постоянно сокращается.

3. Смерть придет независимо от того, готовы мы к ней или нет.

4. Длительность жизни человека неопределенна.

5. Причин смерти много.

6. Человеческое тело хрупко и уязвимо^59.

Но применение индукции не сводится к обычаям или слепому доверию. Имеются и более глубокие причины того, почему индукция зачастую себя вполне оправдывает. Пускай ничто не предопределено в деталях, наша вселенная отнюдь не хаотична. Существуют некие общие правила, они обуславливают закономерности и тенденции, как в астрономии, например, и эти закономерности возможно обоснованно проецировать в будущее. Многие из этих правил вероятностны: они не предсказывают всего, что должно произойти, но управляют ходом событий, порой строго, а порой, что называется, отпуская вожжи. Они устанавливают пределы возможного, и вот почему некоторые варианты будущего более вероятны, чем другие. Например, одно из основополагающих правил мироздания гласит, что гравитация всегда притягивает объекты друг к другу. Это правило объясняет тенденцию образования звезд, присущую нашей вселенной: именно гравитация стягивает протоны друг к другу в звездных ядрах. Но это правило не устанавливает, где и когда появится следующая звезда. Наличие фундаментальных законов изменения объясняет, почему догадки индукции, при всей их предположительности, нередко оказываются верными.

Выявленные закономерности можно использовать для создания карт или моделей возможного или вероятного будущего. Все организмы так или иначе моделируют собственное будущее и готовятся к будущему, которое выглядит наиболее вероятным, а мы, люди, и вовсе делаем это с поразительной виртуозностью. Мы строим в уме множество различных моделей возможного будущего, пусть наши органы чувств дают слишком мало сведений для уверенных прогнозов. Наши глаза, например, способны видеть лишь малую часть электромагнитного спектра. Но, как станет ясно в главе 4, наша система предвосхищения будущего, установленная естественным отбором, интерполирует, заполняя пробелы, и выдвигает предположения, основанные на прошлом опыте. Мгновенного взгляда на автомобиль на дороге достаточно, чтобы смоделировать неприятное будущее, в котором я раздавлен, как букашка; но еще я могу смоделировать лучшее будущее – и потому отпрыгиваю в сторону.

Рис. 2.3. Наблюдаем, как разум моделирует: куб Неккера

Оптические иллюзии показывают, как разум интерполирует данные для построения моделей даже при отсутствии нужной информации. Куб Неккера состоит всего из двенадцати прямых линий^60. Но присмотритесь пристальнее, и вы осознаете, что ваш разум использует эту скудную информацию для моделирования иной картины – скажем, трехмерного куба. Впрочем, оптическая иллюзия на то и иллюзия, чтобы толковаться неоднозначно, чтобы наглядно представить, как наш разум пытается строить альтернативные модели. Здесь трудно сообразить, развернута ли передняя грань куба вниз и влево – или вверх и вправо. При пристальном взгляде куб меняет ориентацию в пространстве. Дети в своих играх постоянно строят такие игрушечные миры; то же самое делают шахматисты, рассчитывающие варианты партий, художники и ученые, изучающие альтернативные гипотезы о том, каким может быть наш мир на самом деле. Построение моделей принципиально важно для современной науки. А построение множества моделей будущего с использованием информации о прошлых тенденциях принципиально важно для любого размышления о будущем. Нет идеальных моделей, но, как выразился английский статистик Джордж Бокс, «пускай все модели ошибочны, отдельные все же полезны»61.

В ходе поиска закономерностей следует проводить различие между типами закономерностей. Последние отличаются друг от друга, могут двигаться по прямой или по экспоненте, плыть по волнам или колебаться хаотично, лишая нас шанса на достоверное предсказание. Разумеется, для мышления о будущем особенно полезны регулярные закономерности. В некоторых областях знания – в той же астрономии – можно почерпнуть целый ряд надежных механических закономерностей для выведения внятных и порой крайне подробных прогнозов. Астрономы охотно сообщат, когда в ваших краях случится следующее лунное затмение и как долго оно продлится. В других областях – к примеру, в политике – регулярности меньше, потому что человеческие действия, как и действия всякого живого организма, с трудом поддаются прогнозированию. Кое-где и вовсе не найти оснований для достоверных предсказаний. Не просите меня угадать уровень процентных ставок в банках через десять лет. Большая часть будущего от нас скрыта. Еще нужно отличать подлинные закономерности от мнимых, не путать, как говорят статистики, сигнал и шум^62. Это медведь бродит по опушке в сумерках или просто ветер шуршит листвой?

Все наше мышление о будущем воплощается в том решающем, драматическом и загадочном мгновении, когда множество возможных будущих превращается в единственное настоящее, и нам приходится действовать. Наше мышление готовит нас к этому мгновению, сужая выбор возможностей, однако очень редко допускает наличие всего одного возможного будущего. Так насколько же конкретными должны быть мои прогнозы? Подобно всем игрокам, мы стоим перед деликатным выбором. Должен ли я рискнуть всем в ставке на победителя (будь то лошадь или компания) в надежде на крупный выигрыш или разумнее распределить ставки между несколькими лошадьми или компаниями, чтобы увеличить вероятность выигрыша при одновременном снижении суммы дохода? Всякой ярмарочной гадалке известно, что нужно избегать излишней конкретики (не то ваше предсказание почти наверняка окажется неверным) и чрезмерного обобщения (не то ваше предсказание не заинтересует). «Завтра ты встретишь высокого темноволосого и богатого незнакомца и выйдешь замуж через неделю» – слишком точный прогноз, чтобы сбыться. «Встретишь незнакомца» – прогноз, по всей видимости, верный, но чересчур общий, чтобы вызвать интерес. «Que sera sera [39]» – самое надежное предсказание, какое только можно сделать, но кого это волнует?63 Футуролог Николас Решер говорит о «досадном общем принципе, согласно которому, при прочих равных, чем прогноз информативнее, тем он менее надежен, и, наоборот, чем менее прогноз информативен, тем более он надежен»64. Золотая середина между обобщенностью и точностью – вот, пожалуй, важнейшее затруднение, с которым сталкиваются все типы мышления о будущем.

Примечательно, что с этой задачей довольно хорошо справляются все живые организмы – благодаря многочисленным усовершенствованиям, вносимым в механизм мышления о будущем естественным отбором. Без этих навыков жизнь на Земле не могла бы просуществовать почти четыре миллиарда лет.

География воображаемого будущего: конусы будущего

Наши представления о возможном будущем туманны, потому что, в отличие от наших представлений о прошлом, они не подкреплены подробными свидетельствами, датами, именами и событиями. Следовательно, мы можем трактовать наши попытки заглянуть в вероятное будущее как стремление начертить воображаемую географическую карту. Некоторые из областей будущего на ней окажутся столь же причудливыми, как средневековые карты далеких земель, полные мифических чудовищ. Но при этом другие могут отображаться удивительно точно. Воображение географии будущего очень важно, поскольку, как гласит третий из общих принципов мышления о будущем, воображаемая география определяет наши действия, а наши сегодняшние действия будут определять будущее, которое наступит завтра.

Чтобы прочувствовать эту воображаемую географию, вернемся к идее конусов будущего. Своим происхождением эти конусы обязаны световым конусам Эйнштейна – Минковского, о которых говорилось ранее в данной главе. Нужно заранее уточнить, что они не пытаются описывать будущее. Перед нами описание типов ландшафтов, которые, как мы думаем, нам предстанут, когда мы доберемся до будущего.

Рис 2.4. Какого воображаемого будущего мы хотим?

На следующих трех схемах показаны некоторые наиболее важные особенности воображаемой географии будущего. Они следуют забавной склонности футурологов к аллитерации: почему-то налицо стремление – не могу найти этому объяснения – употреблять прилагательные, начинающиеся с буквы «п» (может, от слова probability – вероятность?) для описания различных областей будущего. Обратите внимание, что положения областей произвольны, не нужно придавать им чрезмерного значения.

Как существа целеустремленные, мы сразу должны задать важнейший вопрос о будущем: какого будущего мы хотим? Наш первый конус будущего пытается передать то интуитивное ощущение, что будущее содержит и бесплодные земли, и плодородную почву, а также множество «промежуточных» ландшафтов. Обычно мы направляемся в утопию, в хорошие земли, и стараемся избегать бесплодных земель.

Наш второй вопрос таков: какое будущее наиболее вероятно? Именно здесь мы обращаемся за руководством к прошлым закономерностям. Но те различаются и по своей регулярности, и по советам, которые способны дать. Шкалы вероятности широко используются в таких областях, как прогнозирование погоды и оценка изменений климата. Например, в своих рекомендациях 2010 года Международная группа экспертов по изменению климата (МГЭИК) предложила следующую семиступенчатую шкалу:

Таблица 2.1. Шкала «вероятности результатов» МГЭИК (2010 г.)

Наш второй конус будущего использует упрощенную шкалу всего с четырьмя областями предсказуемости. Процентные вероятности не следует воспринимать слишком серьезно; они приводятся лишь для примера вычислений.

Рис. 2.5. Какое воображаемое будущее наиболее предсказуемо?

В более темных внешних областях конуса 2 мы находим мало (или совсем не находим) полезных закономерностей и мало указаний на возможное будущее. Как итог, предсказание обычно кажется «абсурдным». Сверхновая уничтожит завтра Солнечную систему? Откуда нам знать? Философ Тоби Орд полагает, что вероятность этого события в ближайшие сто лет составляет менее одного шанса на пятьдесят миллионов^65. Но даже так он признает, что это произвольная догадка. Далее мы переходим в область «возможного», где все еще далеко от регулярности – нет ни закономерностей, ни моделей, достаточно надежных для уверенных прогнозов. Такое будущее может наступить, но делать на него слишком крупную ставку не рекомендуется. Обеспечит ли термоядерная технология обильное количество экологически чистой энергии в ближайшие тридцать лет? Не исключено, но это все, что мы можем сказать сейчас. Следующий шаг переносит нас в область «вероятного», где закономерности четче, где налицо «правдоподобные» намеки (но не полная уверенность). Здесь обнаруживается множество вероятностных процессов, для которых мы в состоянии предсказать совокупные результаты, но нет отдельных событий: я ставлю на то, сколько времени потребуется для распада половины куска урана, а не на то, когда распадется тот или иной конкретный атом (эта ставка лежит в области «абсурдности»). В «правдоподобной» области мы можем делать осторожные ставки. Выиграет ли фаворит Кубок Мельбурна [40]? Действия целеустремленных организмов, будь то люди или скаковые лошади, колеблются между «возможным» и «правдоподобным», из-за чего политическое прогнозирование становится очень интересным – и очень сложным делом. Сохранят ли мировые политические лидеры приверженность сокращению выбросов углерода до нулевой отметки к 2050 году? Возможно, да, но сколько вы готовы на это поставить? В центре данного конуса располагаются «достоверные» события. Здесь мы можем с некоторой уверенностью ставить даже на исход отдельных событий, поскольку перед нами регулярные, механические, закономерные процессы. Это область, в которой каждое утро восходит солнце, правительство собирает налоги, а энтропия рано или поздно поглотит нас всех. Эта область хорошо известна химикам: если поджечь немного тринитротолуола (он же ТНТ), произойдет взрыв. Здесь мы вправе обосновывать свои прогнозы «моральной» уверенностью.

В главе 7 мы увидим, что современная наука и современные способы мышления о будущем переместили некоторые процессы из менее предсказуемых областей в более предсказуемые. Астрономы теперь отслеживают траектории большинства астероидов вблизи Земли, а потому все слухи об астероидах, грозящих врезаться в Землю, перешли из «абсурдных» в «правдоподобные». Многие медицинские прогнозы, в том числе прогнозы смертности от конкретных болезней, развиваются в том же направлении, как и прогнозы прироста населения заодно с оценками климата на планете.

На самом деле степени предсказуемости варьируются по шкале с бесконечными градациями, поэтому оценки вероятного будущего могут быть гораздо более изощренными, нежели следует из четырехчастной шкалы выше. Американский статистик Нейт Сильвер, создатель систем прогнозирования для политики и спорта, отмечает, что специалисты по выборам в США различают предсказуемость различных типов выборов: «Опросы на выборах в Палату представителей менее точны, чем опросы на выборах в Сенат, которые, в свою очередь, менее точны, чем опросы на президентских выборах. Опросы в ходе праймериз также значительно менее точны, чем опросы на всеобщих выборах»66. Наши четыре отдельные области предсказуемости предлагают полезный способ осмысления различий в регулярности и предсказуемости различных типов процессов, но нисколько не притязают на точность или учет нюансов.

Рис 2.6. Какое воображаемое будущее вызывает больше всего тревог и надежд?

Наконец этот конус будущего связывает вероятности с предпочтениями. Будучи мозговитым видом млекопитающих, мы, люди, обладаем сильными желаниями, страхами и прочими эмоциями, которые определяют большую часть нашего мышления о будущем, причем иногда отвергают подсказки сознания. Вот почему мы часто путаем предпочтительное и вероятное будущее. Экономист Кеннет Эрроу однажды сказал военному офицеру, что прогнозы погоды, которые тот использовал, статистически случайны и, следовательно, бесполезны. Ему ответили так: «Командир вполне понимает ущербность прогнозов, однако они нужны ему для целей планирования»67.

Большая часть нашего мышления о будущем проистекает из сильных эмоций. Мы вкладываем мало эмоциональной или интеллектуальной энергии в размышления о будущем, которое не можем предсказать – о том, что находится на «абсурдных» внешних границах конуса 2. Мы также не слишком беспокоимся о будущем, которое вполне предсказуемо, поскольку оно находится в области «вероятности». Эти области характеризуются, если угодно, стоицизмом, свойственным отдельным людям, приговоренным к смертной казни. Сильные эмоции отчетливо задействуются в «возможных» и «правдоподобных» областях, где есть шансы на относительно точные предсказания и становление интересующего нас будущего. Это «красная» зона. Она вызывает сильные эмоции и настойчивые попытки не только предсказать возможное будущее, но и управлять этим будущим. Здесь кроется все то, из-за чего люди идут к астрологам и предсказателям, из-за чего руководители современных компаний платят огромные гонорары экономическим консультантам. Уверенные советы опытных синоптиков могут уменьшить болезненную неопределенность незнания, но такие синоптики рискуют стать козлами отпущения, когда их прогнозы оказываются категорически ошибочными^68.

«Красная» зона, где встречаются насущность и предсказуемость, еще определяет отношение других организмов к будущему. Такова тема следующей главы.

Часть вторая

Управление будущим

Как справляются бактерии, растения и животные

Глава 3

Как клетки управляют будущим

«Самый удивительный урок, который мы извлекли из моделирования сложных физических систем на компьютерах, заключается в том, что сложное поведение не обязательно должно иметь сложные корни. В самом деле, чрезвычайно интересное и заманчиво сложное поведение может опираться на набор предельно простых элементов».

Кристофер Лэнгтон, Институт Санта-Фе, 1989 г.69

По сравнению с бактерией кишечной палочки (E. coli) вы и венерина мухоловка на ближайшем болоте – то же, что дубайский небоскреб Бурдж-Халифа рядом с муравьем на крыльце здания. Клетки – крошечные, совсем крошечные штучки, если можно так сказать, и большинство из них настолько мало, что невооруженным глазом тут не обойтись. Но и они, похоже, суетятся, как люди, в поисках лучшего будущего, им тоже приходится искать неуловимую точку равновесия между точностью и универсальностью в вероятном будущем. Несмотря на размеры клеток, их мышление о будущем должно быть довольно искусным, ведь иначе жизнь не продлилась бы так долго. Как же это обилие мыслей о будущем умещается в столь крохотном пространстве?

Понять, как мыслят о будущем клетки, очень важно, ибо все живое состоит из клеток. Мы с вами суть огромные скопления триллионов крошечных клеток, каждая из которых должна довольно хорошо справляться со своим собственным будущим, чтобы мы выживали. Следовательно, клеточное мышление о будущем – основа для всякого мышления о будущем. Конечно, этот уровень мышления не является сознательным, определяется биохимическими и неврологическими механизмами, которые, судя по всему, нисколько не требуют усложненного сознания. Строго говоря, разговоры о «мышлении» клеток метафоричны. Но я все же воспользуюсь этой метафорой, поскольку тот способ, каким клетки справляются с будущим, кажется и целеустремленным, и целенаправленным, и, сказать откровенно, разумным.

Все живые организмы приступают к решению задачи управления будущим после того, как (метафорически) задают три вопроса: какого будущего я хочу? какое будущее выглядит наиболее вероятным? как приблизить желаемое будущее?

Рисунок 3.1. Базовый пакет управления будущим: три универсальных шага

На первом этапе организмы выбирают, к чему стремиться. Так какова же их цель, или утопия? Я заимствую слово «утопия» для характеристики целей и надежд, руководящих мышлением о будущем. Это слово впервые использовал сэр Томас Мор в своей книге, опубликованной в 1516 году; там описывалось вымышленное островное общество у берегов Южной Америки. Утопия Мора задумывалась как модель хорошего общества, и постепенно это слово стало использоваться для обозначения всех воображаемых идеальных миров. Образно говоря, все живые организмы имеют свою утопию. Это предпочтительные области конуса будущего 1. В таком будущем организмы живут в безопасности, сытости и уюте, они избавлены от чрезмерного стресса и способны выживать и размножаться. Даже простейшие организмы способны различать хорошее и плохое будущее. Утопии и их противоположности, антиутопии, задают направление и придают актуальность мышлению о будущем у всех живых организмов.

На втором этапе организмы отправляются на охоту за закономерностями. Они ищут сведения о тенденциях, которые позволят предсказать более вероятное будущее. В частности, изучают более регулярные тенденции из «вероятных» или «правдоподобных» областей конуса будущего 2, потому что те очевиднее в наставлениях. Выявив важные закономерности и оценив их привлекательность, организмы (опять-таки, метафорически) прибегают к индуктивной логике, чтобы проецировать эти тенденции в воображаемое будущее^70.

Простые организмы – скажем, бактерии – используют для оценки тенденций общие алгоритмы, встроенные в их геномы. Например, у кишечной палочки есть алгоритмы, сообщающие, что производство ферментов для переработки лактозы расточительно, когда лактозы не так много. Эти правила устанавливались в геноме организма на протяжении миллионов поколений в результате естественного отбора и сохранились потому, что особи, унаследовавшие этот алгоритм, с большей вероятностью выживали и могли размножаться. Но чтобы знать, когда применять подобные правила, бактериям нужно выяснить, что происходит вокруг прямо сейчас. Уровень лактозы растет или падает? То есть для выявления тенденций требуются некие датчики, а еще необходима какая-то форма памяти, чтобы сравнивать текущую ситуацию с ситуацией минуту назад. В самом деле, не исключено, что память появилась в первую очередь для того, чтобы дать возможность мыслить о будущем. Недавние неврологические исследования показали, что у организмов с нервной системой память и мышление о будущем управляются одними и теми же частями мозга; это может объяснить, почему люди, утратившие способность запоминать живо и ярко, также теряют способность воображать альтернативные варианты будущего. Джозеф Леду с надлежащей скрупулезностью нейробиолога выражается так: «Память – это прежде всего клеточная функция, которая способствует выживанию, позволяя прошлому информировать настоящую или будущую клеточную функцию»71. Кант догадывался об этой глубочайшей истине уже более двух столетий назад: «Мысленно обращаются к прошлому (вспоминают) только с той целью, чтобы таким образом можно было предвидеть будущее» [41].

Третий шаг делается, когда организмы совершают ставки, причем нередко под влиянием насущных страхов и тревог «красной» зоны в конусе будущего 3. Начинается действие, организмы вмешиваются в мир, окунают, так сказать, весла в окружающие воды и пытаются править к своим утопиям. Бактерия может просто уплыть в новом направлении, не видя перед собой пищи. Как отмечает Брайан Артур, управление будущим чем-то схоже с боевыми искусствами: «Все дело в том, чтобы наблюдать, действовать смело и очень точно выбирать время»72. На третьем этапе нужна смелость, готовность действовать решительно, даже без какой-либо уверенности в исходе затеи, но с осознанием того, что ставка может проиграть. «Поэтому встань… и решись на сраженье!» – говорит Кришна Арджуне.

Затем цикл повторяется. Но теперь у организма есть новая информация, и при необходимости можно изменить план действий – даже скорректировать цель, если выяснится, что первоначальная цель недостижима или обойдется слишком дорого (или просто неудачна). Постоянная переоценка вероятности различных вариантов будущего известна статистикам как «байесовский» анализ – тема, к которой мы кратко вернемся в главе 7. Жаргон может напугать, но бояться не стоит: основная идея заключается в простоте. Все начинается с первоначальной грубой (или даже случайной) оценки вероятности того, что что-то произойдет; байесовская статистика называет такую оценку приором. Далее, по мере поступления новых сведений, в приор вносятся поправки, ставки корректируются, и так далее. Все живые организмы, от амеб до венериных мухоловок, суть довольно умелые байесовские статистики^73.

В реальном мире эти три шага перекрывают друг друга. Но размышление о них по отдельности поможет установить, что конкретно происходит, когда живые организмы пытаются выжить в очень нестабильном мире.

Набор инструментов управления будущим для всех организмов составляет значительную часть более широкого набора навыков, который мы называем когнитивными способностями. «Биологическое познание, – пишет когнитивный биолог Памела Лайон, – представляет собой комплекс сенсорных и прочих механизмов обработки информации, применяемых организмом для ознакомления, оценки и [взаимодействия] с окружающей средой во имя достижения экзистенциальных целей, основными среди которых выступают выживание [рост или процветание] и воспроизводство»74. Набор когнитивных инструментов даже у самых простых организмов включает в себя способность предвидеть вероятные будущие события, ощущать и оценивать то, что происходит в локальной среде, запоминать и учиться, а также способность частично делиться информацией с другими членами того же вида.

Постепенно биологи начинают понимать, что все живые организмы осуществляют познание^75. Оно охватывает навыки обучения, которые позволяют живым организмам творчески реагировать на постоянно меняющиеся угрозы их выживанию и умело готовиться к вероятному будущему. Слова Дэниела Деннета о разуме справедливы для всех живых организмов: «Разум в своей основе является предвосхищающим, генератором ожиданий»76.

В самом простом виде мы находим управление будущим у вирусов и одноклеточных организмов. Чтобы дать некоторое представление о том, как оно работает, в оставшейся части настоящей главы будет описано, как одноклеточные организмы управляют своим будущим, используя биохимические методы и устройства, подобные тем, что трудятся в каждой клетке нашего собственного тела.

Микробный мир

Сама мысль о том, что существуют живые существа, слишком крохотные для того, чтобы их можно было увидеть невооруженным глазом, еще несколько столетий назад казалась фантастикой. Но сегодня отдельные клетки считаются мельчайшими живыми организмами – и основными строительными блоками жизни как таковой. Клетки для биологов важны ничуть не меньше, чем атомы для химиков.

Первым «натурфилософом», узревшим клетки в микроскоп, был английский ученый Роберт Гук. В 1665 году он разглядел отдельные клетки в древесине пробкового дерева и назвал их cella – это латинское слово обозначает ячейку, наподобие пчелиной соты, – ибо у каждой клетки имелась стенка, или мембрана, отделявшая ее от остальных. Первым, кто понял, что отдельные клетки – это живые организмы, был голландский шлифовщик линз по имени Антони ван Левенгук; он открыл целый мир организмов, состоящих всего из одной клетки, мир, о котором ранее не подозревали, мир организмов настолько маленьких, что миллион клеток вполне уживался в капле воды. Ван Левенгук назвал эти организмы анимакулами – «зверьками»77.

Осознание того, что крупные организмы – люди и животные – делят планету Земля с целым миром миниатюрных существ, ранее никому не ведомых, имело, несомненно, такое же значение, какое сегодня может иметь обнаружение жизни на других планетах (это открытие может произойти в ближайшие несколько десятилетий). Но лишь в 1839 году было признано, что клетки являются строительными блоками всех форм жизни. Именно тогда Матиас Шлейден и Теодор Шванн заявили, что «все организмы состоят из одинаковых частей, а именно из клеток». В 1858 году Рудольф Вирхов [42] внес последний штрих в клеточную теорию жизни, указав, что каждую клетку можно рассматривать как отдельное живое существо. Клеточная мембрана толщиной всего в две молекулы создает границу между внутренним, живым миром и миром внешним. Также она обеспечивает контакт с внешним миром и обмен энергией, питательными веществами, информацией и отходами^78.

Может показаться, что организмы, состоящие всего из одной клетки, должны быть простыми. Но мы знаем сегодня, что каждый такой организм может состоять из миллиардов атомов и тысяч молекул различных типов. Все эти элементы тщательно упорядочены и взаимодействуют с исключительной точностью в химических танцах, точную хореографию которых мы не до конца понимаем. Каждый элемент по отдельности выглядит простым, но, как показала новая область исследований сложности, необычайная сложность может возникнуть из взаимодействия простых элементов, связанных посредством многочисленных петель обратной связи^79.

Установлено, что одноклеточные организмы способны делать искусные и изощренные ставки на свое будущее. Они могут учиться на своих ошибках, могут припомнить, что произошло минуту назад, и рассчитать шансы (практически по байесовскому методу). Они даже могут создавать внутренние молекулярные модели внешних условий, будь то температура или насыщенность кислородом, и использовать эти модели для принятия решений о соответствующих действиях^80. Конечно, если у тебя всего одна клетка, ты не думаешь по-настоящему. Мозг, отвечающий за человеческое мышление, имеет миллиарды отдельных клеток, большинство из которых крупнее одной бактерии, так что бактериям мозг не полагается. Вместо этого они управляют собственным будущим, используя сети биохимических реакций, которые, по сути, вычисляют вероятный ход событий и необходимые действия.

Минимальные версии бактериального набора инструментов для управления будущим, вероятно, существуют с тех самых пор, как жизнь впервые появилась на Земле почти четыре миллиарда лет назад. Сравнение генома множества различных микробных видов показало наличие наборов инструментов управления будущим, настолько широко распространенных, что они, вероятно, существовали уже у LUCA [43], последнего универсального общего предка, гипотетического предка всех ныне живущих организмов^81. LUCA обитал в мире почти четыре миллиарда лет назад, он располагал органами чувств и мог защищать себя. Еще у него имелась вычислительная сеть молекулярных «реле», которые позволяли делать целенаправленный выбор – например, «если еда обнаружена (А), то двигаться к ней (Б), но только если еды много… если еды почти нет (—А), то не нужно тратить силы на перемещение (—Б)». Подобном всем сложным системам, LUCA почти наверняка обладал петлями положительной обратной связи для управления активными, динамичными процессами; петлями отрицательной обратной связи для ослабления этих процессов и поддержания стабильности; и связями между теми и другими для более утонченных откликов на обратную связь от других частей системы. Иными словами, LUCA располагал основными логическими схемами, необходимыми для выполнения вычислений, к которым прибегают все живые организмы, сталкиваясь с неопределенным будущим.

Звездой этой главы является бактерия кишечной палочки: мириады этих бактерий живут сегодня и несколько миллионов обитают в кишечнике каждого человека (им по нраву человеческое нутро).

За последние десятилетия биологи многое узнали о кишечной палочке, и к настоящему времени расшифрованы геномы множества различных ее вариантов. Пожалуй, кишечная палочка изучалась столь же тщательно, как любой другой живой организм, не считая нас самих^82. Отчасти причина в том, что мы научились использовать модифицированные клетки кишечной палочки в качестве биологических фабрик по производству таких веществ, как инсулин. А еще дело в том, что кишечная палочка, если взбунтуется, способна немало нам навредить.

Правильное биологическое название бактерии E. coli – Escherichia coli, в честь Теодора Эшериха, австрийского биохимика, который первым ее выявил. Название относится не к одному виду бактерий, а сразу к нескольким родственным видам, которые развивались по-разному на протяжении последних ста миллионов лет или около того^83. Эти бактерии образуют три надцарства, как выражаются биологи: собственно бактерии, архебактерии (археи) и эукариоты. Бактерии и археи – одноклеточные и относятся к прокариотам. Имея всего одну клетку на организм, прокариоты должны быть универсальными организмами, то есть их клетки должны делать все необходимое для выживания, в том числе готовиться к будущему.

Каждая палочковидная клетка кишечной палочки в длину всего несколько миллионных долей метра – несколько микрон. Тридцать или сорок бактерий, расположенных встык, составляют приблизительную ширину человеческого волоса (около восьмидесяти микрон)84. Тем не менее каждая клетка содержит до ста тысяч миллиардов атомов и много интересного биологического материала.

Как E. coli справляется с неопределенным будущим?

Чтобы понять, как клетки кишечной палочки управляют собственным будущим, уместно заручиться проводником, который уменьшит нас до размеров молекулы белка и поведет за собой в диковинный и хлюпкий мирок бактериальной цитоплазмы. Опыт наверняка покажется нервирующим, однако не стоит отставать от проводника, ибо нам предстоит увидеть основной механизм всякого управления будущим, механизм, очень похожий на те, какие найдутся в каждой клетке ваших с вами тел. Мы попадем в странный мир, в желеподобную и грязную среду, что вибрирует от случайных, беспорядочных выбросов тепловой энергии, а на незваных гостей продолжают давить более упорядоченные электромагнитные силовые поля. Всюду вокруг будут молекулы, которые как будто собрались на масштабный турнир по борьбе в грязи. Это сложный, порой жестокий мир, но в нем при этом процветает замечательное сотрудничество и царит дух сплоченности.

Вообразим, что мы сумели успокоиться, а наш проводник готов нас вести. Сначала мы направимся к геному клетки – к месту, где хранится информация, необходимая для создания четырех тысяч (или около того) молекул различных типов, составляющих клетку кишечной палочки и позволяющих ей управлять своим будущим. Чтобы добраться до генома, придется преодолеть липкую цитоплазму клетки и оставить позади потную и напористую, так сказать, толпу рабочих молекул, преимущественно белков. Затем мы достигнем огромного узловатого кольца ДНК (дезоксирибонуклеиновой кислоты), которое свободно плавает внутри клетки. Поневоле мы ощутим себя астронавтами, что совершили посадку на обшарпанной космической станции в виде спирали.

Вблизи кольцо ДНК выглядит как ветхая и дряблая винтовая лестница, которая как бы упирается сама в себя. По обеим сторонам молекулярной лестницы, через каждые несколько ступенек, расположены поперечины, каждая из двух половинок оснований, свободно связанных водородными связями. Каждое основание состоит всего из нескольких атомов. Существует лишь четыре типа оснований, поэтому, если раскрасить их, соответственно, в красный, белый, синий и черный цвета, можно мысленно нарисовать, как эти цвета – по два разных цвета для каждой поперечины – повторяются более четырех миллионов раз (судя по всему, случайным образом) и расплываются в бесконечности. Впрочем, предполагать произвол случая будет ошибкой. Генетики в 1960-х годах установили, что «узор» оснований на самом деле образует четырехбуквенный код, содержащий все потребные сведения для создания различных рабочих молекул, которые обеспечивают функционал каждой здоровой клетки кишечной палочки.

Чтобы прочитать этот код, нужно поделить каждое звено молекулы ДНК пополам; это довольно просто, потому что водородные связи между двумя половинками каждого звена слабы. Далее изучаются основания, прикрепленные к обеим сторонам молекулярной лестницы. Каждые три основания обозначают определенную аминокислоту. Например, если читать как бы вниз по одной стороне лесенки ДНК, забыв на время о другой стороне, взгляду предстанет последовательность оснований GAT (гуанин, аденин и тимин), или код ДНК для аминокислоты, известной как аспартат [44]. Следующие три основания, по-видимому, характеризуют другую аминокислоту, и так далее, пусть даже некоторые основания читаются как инструкции «прекратить чтение». Точный порядок оснований действительно имеет значение, поскольку большая часть кода сообщает, как строить – строить белки, строить молекулы, выполняющие большую часть работы по управлению будущим клетки, и белки, к слову, состоят из длинных и строго упорядоченных цепочек аминокислот.

Миллиарды оснований, образующих этот код, состоят из отдельных цепочек – сотен или тысяч оснований, что перечисляют (в тройных связках) последовательности аминокислот, необходимые для построения конкретных молекул, насущных для каждого организма. Эти цепочки оснований суть клеточные гены, а совокупность всех генов известна как геном клетки. Клетки кишечной палочки имеют около трех тысяч генов. (Мы, люди, не сильно превосходим E. coli в этом отношении – у нас от двадцати одной до двадцати пяти тысяч генов.) Большинство генов кодирует белковые молекулы, но некоторые кодируют молекулы РНК, похожие на ДНК, вот только выглядящие как единичные цепочки. Молекулы РНК чрезвычайно важны: они содержат информацию, подобно молекулам ДНК, а еще ведут серьезную молекулярную деятельность, подобно белкам. Список генов варьируется от вида к виду, ибо выживание каждого вида зависит от уникального сочетания рабочих молекул.

Первым шагом всякого размышления о будущем является четкое определение цели. Фактически все цели хранятся в ДНК клетки (в переносном значении, конечно: там нет плакатов «Выживай и размножайся! Еда поможет!», но геном содержит инструкции по производству белков и прочих молекул, которые нужны клетке для выживания в обычной среде обитания). По сути, геном хранит сведения о краткосрочных целях, которых нужно достигнуть ради реализации долгосрочных устремлений к выживанию и размножению. Например, в какой-то миг клетке кишечной палочки придется расщепить молекулы лактозы, и – вуаля! – в геноме найдется инструкция по созданию белка, призванного выполнить именно это действие.

До сих пор мы исходили из предположения, что происходящее внутри клетки зависит от ДНК, словно ДНК – это мостик космического корабля «Энтерпрайз». Но за последние десятилетия было осознано, что на самом деле все не так просто. ДНК содержит информацию, как поваренная книга, и самостоятельно ничего не делает. Поведением клетки в любой момент времени заведует смесь генов, которые используются в конкретных условиях. А указанная смесь определяется активностью так называемых факторов транскрипции, или рабочих молекул, которые улавливают происходящее внутри и снаружи клетки и применяют полученные сведения для «решения» о том, какие новые молекулы нужно произвести или утилизировать. Факторы транскрипции как бы ныряют в ДНК, открывают инструкции по созданию соответствующих молекул и запускают процесс их производства (или останавливают производство белков, нужда в которых отпала). В любой данный момент времени лишь отдельные гены в геноме организма получают «выражение». Остальная часть генома словно отключена и ждет (иногда – целую вечность), когда ее прочитают и используют. Сегодня биологи называют процессы, определяющие, какие гены используются в конкретное мгновение, эпигенетическими; эти процессы не изменяют геном, но воздействуют на способы и сроки выражения тех или иных генов. Эпигенетика – изучение негенетических факторов, устанавливающих, как и когда используются гены. Эпигенетические процессы важны для мышления о будущем клетки, потому что они сообщают клетке, что происходит прямо сейчас и к чему следует готовиться.

Если «воспарить» прямо над кольцом ДНК, мы увидим изрядную эпигенетическую активность: белки и молекулы РНК, вооруженные свежей информацией о надвигающихся угрозах или возможностях, используют свои молекулярные ключи и рычаги, чтобы разрывать определенные звенья ДНК, и либо считывают генетический код этого участка, либо блокируют его выражение. Если необходим новый белок, специальный молекулярный фактор транскрипции путешествует по кольцу ДНК в поисках нужного гена. При обнаружении он отделяет этот участок винтовой молекулярной лестницы, вычленяя некоторые пары оснований, а затем вызывает группу молекул матричной РНК (мРНК). Молекулы РНК считывают и сохраняют последовательность пары оснований в экспонированном гене. Далее выявленный участок может снова быть заблокирован, а молекулы матричной РНК, уже несущие упорядоченный список оснований – рецепт нового белка, – отправляются в слой цитоплазмы для соединения с рибосомой, огромным пятном белков и РНК, этаким молекулярным 3D-принтером. Рибосома захватывает РНК с информацией, считывает упорядоченный список аминокислот, скопированных из ДНК, «шарит» в окружающем слое, выискивая необходимые аминокислоты и фиксирует их в длинной цепочке – в строгом порядке построения определенного белка. Рибосомы работают споро: достаточно всего минуты, чтобы собрать воедино белок с тремя сотнями различных аминокислот, а в клетке одновременно могут трудиться несколько миллионов рибосом, поэтому клетка способна одномоментно производить множество разных белков^85. Эта сложная производственная деятельность продолжается непрерывно во всех клетках всех живых организмов и создает постоянно меняющуюся смесь молекул, необходимым клеткам для преодоления надвигающихся кризисов и подготовки к вероятному будущему.

Откуда клетка знает, какие белки производить или производство каких останавливать? Этот вопрос подводит нас ко второму шагу в управлении будущим – к выявлению прошлых закономерностей и оценке содержащихся в них намеков на вероятное будущее. Клетки отправляются на охоту за закономерностями.

Для установления тенденций внешнего мира клетки используют специальные молекулы-сенсоры, этакие коктейльные трубочки, что пронзают мембраны, и часть каждой такой трубочки находится вовне, а часть – внутри клетки. Каждая клетка E. coli может содержать до десяти тысяч сенсорных молекул, пронзающих ее мембрану, в основном впереди – там, где эта клетка впервые воспринимает новые условия. Благодаря этим сенсорам клетка может улавливать до пятидесяти различных химических веществ. Комбинируя сведения от разных сенсоров, она почти безупречно точно оценивает закономерности в изменениях концентрации химических веществ. Как мы уже видели, эффективность этой охоты возрастает по мере появления новой информации о развивающихся тенденциях.

Что ж, давайте вообразим, что проводник далее ведет нас через слой цитоплазмы к клеточной мембране, где доступна наблюдению деятельность некоторых сенсорных молекул. Чтобы добраться до внешней части сенсорной молекулы, воспользуемся молекулярными туннелями в мембране, выводящими в менее замкнутый, менее клаустрофобный мир сразу за пределами клетки. Мы оказываемся среди разведчиков, шпионов, ищеек и пограничников. Сенсорные молекулы – это белки, как и большинство рабочих молекул клетки, а потому наблюдение за ними даст представление о том, как работают белки в целом.

Белки могут составлять почти половину объема клетки (если не считать молекулы воды, на которые приходится до 70 процентов клеточных молекул)86. В любой момент времени отдельная клетка E. coli может содержать миллионы белковых молекул, каждая из которых состоит из нескольких тысяч атомов. Некоторые еще в процессе построения, другие усердно трудятся, а третьи, выполнив все положенное, разрушаются и будут переработаны для создания новых рабочих молекул.

Что и как делают белки? Каждый белок состоит из сотен аминокислот, которые в строгой последовательности соединяются рибосомой. Каждая из сотен аминокислот в белке обладает специфическими химическими и электрическими свойствами, поэтому после возникновения новой цепочки внутри клетки эта цепочка быстро принимает форму, похожую на растрепанный клубок стальной стружки; на самом же деле это четкая и правильная структура, располагающая своего рода биохимическими «карманами», вроде бейсбольных перчаток, посредством которых она улавливает нужные молекулы. Так, молекулы человеческого гемоглобина (один из первых расшифрованных белков) имеют «карманы» для захвата и транспортировки молекул кислорода. Еще белки способны перестраивать пойманные молекулы, расщеплять их, подгонять друг под друга, видоизменять и объединять. Вот почему белки работают как ферменты, делают возможными химические реакции, которые без них никогда бы не состоялись. Также они, захватывая молекулы, меняют форму – как носок, который натягивают на ногу. Это изменение формы (известное как аллостерия) создает своего рода кратковременную память о событиях и тенденциях, и такая память может передаваться: другие молекулы замечают изменения в положении сенсорной молекулы.

Но вернемся к одной из сенсорных молекул на поверхности нашей клетки E. coli. Вообразим, что у нее имеется «карман», предназначенный для захвата молекул аспарагиновой аминокислоты, которую клетки E. coli считают, если угодно, вкусным угощением. Если наш сенсорный белок обнаружит молекулу этой кислоты, то поймает ее, и следом изменится форма белка. Новое положение разошлет сообщение, подобно облику человека, несущего радостную весть, и это сообщение будет воспринято внутри клетки, на другом конце белка. Изменение формы белка создает своего рода память, ведь сообщение о захваченной молекуле аспарагиновой кислоты будет помниться до тех пор, пока сенсорный белок удерживает захваченную молекулу и сохраняет новое положение. Внутри клетки другие молекулы отреагируют изменением собственной формы и растекутся по цитоплазме, распространяя хорошие новости о захваченной молекуле. Они тоже будут помнить. Как и большинство молекул в прокариотических клетках, эти белки-посланцы будут перемещаться случайным образом через цитоплазматический слой под воздействием тепловой энергии (сразу приходят на ум пассажиры, которых несет к дверям людской поток в переполненном автобусе). Именно так миллионы белковых посланцев распространяют информацию о закономерностях и событиях во внешнем мире. «Уровень аспартата высок, возможен пир!» – кричат они другим или извещают, что уровень аспартата падает и возможен голод. Как пишет биолог Деннис Брей, «каждый организм как бы строит образ мира – описание, выраженное не словами или пикселями, а на языке химии»87.

Третий шаг в любом управлении будущим есть действие, вмешательство в мир для достижения цели. Как информация, полученная сенсорными клетками, оценивается и превращается в действие?

Способ, которым клетки используют информацию для регуляции своего поведения, впервые описали в 1960-х годах французские исследователи Франсуа Жакоб и Жак Моно и их аспирант Жан-Пьер Шанже. Они доказали, что изменение формы позволяет белкам трудиться в качестве ферментов (ускоряя или обеспечивая реакции, которые в противном случае были бы невозможны внутри клетки) и в качестве переносчиков информации. Еще они показали, что сила белков многократно возрастает при командной, или сетевой, работе; такие скопления белков Жакоб и Моно назвали «оперонами».

Один из первых изученных ими оперонов регулирует процесс переваривания клеткой лактозы^88. Ключевыми здесь выступают белковые транскрипционные факторы, которые специализируются на блокировании генов. У них есть два «кармана», или места связывания. Один парит в цитоплазме в поисках молекул лактозы. Если он не находит таковых, то другой «карман» связывается с частями ДНК, кодирующими белки, которые расщепляют лактозу, и блокирует их экспрессию. Количество белков-репрессоров, выявляющих лактозу, сообщает клетке, сколько лактозы находится вокруг. Если множеству белков-репрессоров не удается найти лактозу, они фактически останавливают производство белков, переваривающих лактозу. Но если белки-репрессоры захватывают все больше молекул лактозы, то они меняют форму, ослабляют, так сказать, хватку над клеточной ДНК и позволяют генам, переваривающие лактозу, получать выражение. Если уровень лактозы снова упадет, весь процесс пойдет в обратном направлении. Этот изящный механизм отрицательной обратной связи обеспечивает переваривание лактозы при ее изобилии, но запрещает тратить энергию и ресурсы при ее отсутствии. Вот образчик утонченного мышления о будущем, которое опирается на вероятностные решения о грядущих потребностях клетки.

В каждой клетке в любой момент времени возможна слаженная работа миллионов оперонов, которые сочетаются между собой невероятно сложным образом. Некоторые комбинации куда хитроумнее, чем та, которую мы только что рассмотрели. Например, у оперонов может быть несколько белковых «реле», подлежащих включению прежде, чем клетка начнет производить новый белок, так что новый белок будет производиться только в том случае, если выполнены условия A, B и C. Перед нами условие вида «Если А, и В, и С, то D», а в других случаях возможно условие «Если A, или В, или C, то D». Значит, цепочки и сети белков могут действовать как логические схемы. Если достаточное количество этих «реле» собирается вместе, как в компьютере, появляется возможность выполнять множество вычислений. Как отмечает теоретик сложности вычислений Мелани Митчелл, машина, способная связать воедино и правильным образом обилие «и», «или» и «не», может вычислить более или менее все, что поддается вычислению^89. Вот так простые биомолекулярные «реле» клетки E. coli выполняют предельно тонкие вычисления, в том числе вероятностные расчеты возможного будущего. Поскольку многие опероны работают одновременно, вычисления в клетках выполняются параллельно. Это означает, что даже простейшие клетки могут вычислять несколько вероятностей в любой момент времени – доступность пищи, температура, внутренняя соленость, необходимость двигаться и так далее.

Возьмем движение в качестве примера действий, которые могут быть вызваны этими вычислениями. Клетки E. coli имеют до шести гладких и мощных «пропеллеров», которые позволяют им либо двигаться вперед, либо беспорядочно «кувыркаться». Подобно сенсорным молекулам, эти «пропеллеры» пронизывают мембраны. Они используют хлыстообразные хвосты, или жгутики, что висят снаружи клетки и могут вращаться со скоростью несколько сотен оборотов в секунду^90. Вообразим, что внутренняя поверхность «пропеллерных» молекул начинает улавливать поток белков-посланцев, сообщающих о наличии аспарагиновой кислоты. «Пропеллеры» заработают в унисон, и клетка начнет двигаться вперед. Если же насыщенность аспартатом падает, отдельные «пропеллеры» могут развернуться и отправить клетку «кувыркаться». Затем она выберет новое направление (грубо говоря, методом тыка) и продолжит поиски пищи.

Что сейчас произошло? Мы видели, как организм, слишком крохотный, чтобы его возможно было разглядеть невооруженным глазом, ставит перед собою цели, оценивает текущую ситуацию и принимает довольно верные решения о том, как встречать будущее. Его долгосрочные цели встроены в геном в виде кодов для создания молекулярных устройств, необходимых для достижения краткосрочных целей (поиск пищи). Белковые сенсоры сообщают клетке о продолжающейся охоте на аспартат и другие продукты питания; сети белков оценивают, как идут дела; изменение состава и формы этих белков определяет поведение клетки (кувыркаться или не кувыркаться?). Вся эта последовательность действий развивалась на протяжении миллионов лет, ибо клетки, сохранявшие неподвижность вопреки разумным основаниям для движения, выживали реже, чем те, которые кувыркались, а в геном вида постепенно встраивались более эффективные алгоритмы. Вот почему клеточный механизм мышления о будущем довольно хорошо справляется с прогнозами, потому-то кишечная палочка и выживает уже сотни миллионов лет.

Очень умно, не правда ли? В следующей главе мы рассмотрим, как решают задачу управления будущим многоклеточные организмы, используя новые типы механизмов, что увязывают воедино деятельность миллиардов клеток, каждая из которых не менее умна, чем отдельная клетка кишечной палочки.

Глава 4

Как растения и животные управляют будущим

«Растения в начале засухи часто заставляют корни врастать глубже в почву в поисках новых источников воды. При этом растение останавливает рост мелких корней там, где почва обычно суше всего. Так растение принимает решение о развитии и сосредотачивается на том, чтобы произрастать при наличии наибольшего шанса отыскать воду».

Дэниел Чамовиц «Что знает растение?»91

Многоклеточность: как она меняет мышление о будущем

Макробы [45], вроде нас с вами, состоят из триллионов клеток, которые сотрудничают между собой, обеспечивая выживание единого крупного организма. Макробы утвердились в природе сравнительно недавно по меркам земной истории, приблизительно шестьсот миллионов лет назад. Многоклеточность позволила жизни приобрести новые формы и новые масштабы.

Каждая макробная клетка использует те же механизмы управления будущим, что и бактерии. Но, помимо управления собственным будущим, этим клеткам приходится решать и другую задачу – координировать свою деятельность с миллиардами или триллионами прочих клеток для управления будущим суперорганизмов, от которых они все зависят. Как же удается заставить миллиарды клеток договариваться о хорошем совместном будущем, делиться информацией и оценивать закономерности, выявленные на основе этой информации, а затем коллективно действовать на благо крупного организма, составными частями которого все они являются? Как вынудить миллиарды клеток согласиться с тем, что прямо сейчас – самое подходящее время, чтобы вложить силы в спасительное бегство от льва или в погружение корней глубже в почву?

Эти совместные задачи настолько отличаются от тех, с которыми сталкиваются одноклеточные организмы, что они требуют нового биологического механизма для коллективного управления будущим. Создание этого механизма заняло сотни миллионов лет, вот почему, кстати, макробы появились в истории Земли сравнительно недавно. Также перед нами и объяснение того, почему геномы макробиальных клеток больше по размерам, чем геномы бактерий, и почему они кодируют множество новых видов белков. Простая нематода Caenorhabditis elegans (с которой мы еще встретимся) всего около миллиметра в длину и располагает всего тысячей клеток. Но почти 90 процентов ее генов, каковых насчитывается девятнадцать тысяч, призвано поддерживать хорошие отношения между клетками организма^92. Для выживания в коллективе макробным клеткам необходимо приложить немало усилий к общению, переговорам и сотрудничеству.

Может ли сложный механизм совместного управления будущим, которым наделены макробы, научить чему-нибудь новому такой вид, как человеческий род, отдельные члены которого начинают осознавать, что индивидуальное будущее все больше зависит от успехов человечества в целом?

Почему макробиальные клетки так хорошо сотрудничают?

Чтобы понять макробное мышление о будущем, нужно сначала установить причину столь эффективного сотрудничества триллионов клеток.

За редкими исключениями макробы состоят из эукариотических, а не прокариотических клеток и потому принадлежат к третьему биологическому надцарству – эукариотам. Первые эукариотические клетки возникли почти два миллиарда лет назад, должно быть, в результате слияния уже существовавших прокариотических видов. (Эта революционная идея, впервые предложенная биологом Линн Маргулис, ныне разделяется большинством биологов.) По сравнению с крестьянскими хижинами прокариотов клетки эукариотов представляют собой дворцы. Они могут быть в сотни раз больше прокариотических клеток и содержат множество внутренних «секций» специфического назначения и со специфическими функциями. Наиболее важным среди «секций» является ядро, этакое укрепленное внутреннее святилище, которое защищает ДНК клетки.

Эукариотические клетки макробов хорошо сотрудничают по двум основным причинам. Во-первых, каждая клетка макроба имеет точно такую же ДНК. Тем самым обеспечивается своего рода запрограммированная лояльность к более крупному организму. В самом деле, макробным клеткам, подобно летчикам-истребителям на самоубийственных миссиях, порой поступает приказ погибнуть на благо более крупного организма – и в основном они подчиняются. На биологическом жаргоне такое самопожертвование называется апоптозом. Скажем, пальцы на руках человека образуются потому, что при развитии в материнской утробе клеткам в промежутках между пальцами приказали умереть и они повиновались^93. Раковые клетки не подчиняются таким приказам, и это показывает, насколько опасно для макроба нарушение межклеточного сотрудничества.

Вторая причина, по которой макробные клетки хорошо взаимодействуют друг с другом, заключается в том, что они могут специализироваться, превращаясь в клеточные аналоги хирургов и сантехников, музыкантов и модельеров. Специализация делает каждую клетку зависимой от других и от выживания более крупного макроорганизма в целом. Отчасти похоже на современное людское общество, где фермеры выращивают еду, а медсестры ухаживают за больными. Чтобы выживать, они должны сотрудничать. Фермер будет кормить медсестру, которая присматривает за его детьми, когда те болеют, а вместе они зависят от упорядоченного функционирования большого общества, членами которого оба являются. Точно так же макробные клетки распределяют между собой такие задачи, как борьба с инвазивными бактериями, сгибание мышц и пр. – в том числе мышление о будущем. А клеточное разделение труда по степени сложности едва ли уступает разделению в человеческих обществах. У животных эритроциты специализируются на транспортировке кислорода, костные клетки поддерживают жесткость организма, мышцы выполняют тяжелую работу, клетки кожи защищают границы тела, а нейроны передают информацию и оценивают ее значимость. Всего в человеческом теле насчитывается около тридцати триллионов клеток, разделенных приблизительно на двести различных типов.

Хотя все клетки определенного макроба имеют одну и ту же ДНК, их ДНК содержит инструкции по созданию множества различных типов клеток. Вот почему эукариотические клетки могут специализироваться. В первые дни жизни макроба все его клетки состоят из одинаковых стволовых клеток, которые могут превратиться во множество различных типов клеток. Но через неделю или две растущий клубок стволовых клеток становится достаточно большим, чтобы разные клетки могли очутиться в немного разных условиях. В зависимости от того, находится ли клетка внутри клубка или ближе к его краю, она будет чуть иначе воспринимать давление и ощущать различные химические реакции и температуры. Внутри каждой клетки эти мелкие различия вызывают своеобразный отклик факторов транскрипции, которые погружаются в ДНК и начинают блокировать одни гены и выражать другие. Эпигенетика снова в деле; как следствие, каждая клетка экспрессирует немного разные гены. По мере накопления различий каждая клетка отправляется по своему собственному «карьерному» пути. Целые участки ДНК отключаются (в некоторых случаях навсегда), тогда как другие участки активируются. Коли началось превращение в мышечную клетку, процесс уже не остановить, и будущее предрешено. Новые сигналы могут подсказать, какой конкретно мышечной клеткой стать, но они уже не в состоянии превратить эту клетку в нейрон или эритроцит. Специализация объясняет, почему большинство макробных клеток используют менее половины генов своей ДНК: ведь во всех клетках применение получают лишь гены, необходимые для повседневной деятельности^94. Эпигенетические процессы также гарантируют, что специализация родительских клеток перейдет к их потомкам. По мере самокопирования ДНК переносит структуры факторов транскрипции, закрепленных в ДНК, на новые копии, и дочерние клетки экспрессируют только гены, выражавшиеся их предками. Вот почему костные клетки производят только костные клетки, нейроны производят нейроны, а мышечные клетки – только мышечные клетки.

Крайняя зависимость в силу специализации объясняет, почему каждая клетка внимательно прислушивается к сигналам, поступающим из-за пределов ее мембраны. Каждая клетка внимательно наблюдает за соседями и отбирает химические и питательные вещества, энергию и информацию в среде, куда направлены сенсорные молекулы, для получения сообщений издалека. Эти сообщения сродни публичным объявлениям. Они могут поступать в виде электрических импульсов или в виде особых молекул, таких как гормоны, а то и просто от воздействия соседей.

Говоря коротко, макробные клетки стремятся работать вместе и обмениваться информацией с другими клетками и с организмом в целом. Такого рода сотрудничество является основой для мышления о будущем всех макробов. Вот почему макробные клетки могут ставить общие цели, сотрудничают при оценке вероятного будущего и трудятся совместно, выбрав сообща наилучший план действий. В следующем разделе мы рассмотрим те методы, к которым прибегают растения для управления своим будущим. Затем, приблизившись к нашему собственному виду, мы рассмотрим, как планируют свое будущее животные, – и наконец-то начнем на самом деле обсуждать мышление о будущем.

Как растения управляют своим будущим

Идея о том, что растения управляют своим будущим, может показаться странной, ибо очень уж хочется посчитать травы и деревья пассивными существами. Но за иллюзией пассивности скрывается вполне целеустремленное и изощренное управление будущим.

Растения отличаются от животных главным образом тем, что они получают большую часть своей энергии непосредственно от солнца, используя сложные биохимические реакции (фотосинтез). Растения поглощают солнечный свет, как котята лакают молоко, но солнечный свет проливается повсюду, так что им не приходится двигаться, чтобы его получить.

Фотосинтез обеспечивает большую часть биохимической энергии, от которой зависит жизнь. Он подпитывается фотонами солнечного света и управляется хлоропластами, которые находятся внутри растительных клеток. Также нужны вода и углекислый газ, но их тоже доставляют, как и свет, прямо, что называется, на порог. Другие жизненно важные элементы – скажем, азот, фосфор и магний – обычно содержатся в почве, куда проникают корни растений. Поскольку энергия и питательные вещества, в которых растения нуждаются, распространены в окружающей среде, большинство растений суть «сидячие» существа. Их отпрыски, то бишь споры и семена, подвержены перемещениям, однако, единожды укоренившись, растения обыкновенно остаются на одном месте до конца срока своей жизни.

Это не значит, что они могут расслабиться. Чтобы выживать и размножаться, растениям необходимо искать информацию и делать вероятностные ставки, как всем прочим живым организмам^95. Но ставки они делают посредством энергии и питательных веществ, а не иной валютой, и пре- имущественно ставят на способы управления собственными телами. Так, плакучая ива «решает», сколько сил потратить на то, чтобы вырасти выше соседок, сама определяет, подходящее ли время, чтобы одеться листвой, или пора выпускать бутоны и цвести. А может, нужно готовиться к отражению нападения жуков? Плакучая ива, подснежник или куст картофеля – все они ставят на вероятное будущее столь же регулярно, как и любой игрок-человек, и будущее для них тоже определяется количеством выигранных ставок.

Растения управляют своим будущим, используя те же три шага, что и прочие живые организмы. У них есть цели, большие и малые; они ищут и анализируют закономерности в своем окружении, чтобы выяснить, что может произойти далее; а потом действуют, делая ставки.

У подснежников и картофеля имеются собственные утопии. Но для разных видов подробности успеха выглядят по-разному, да и движение к успеху тоже разнится. Иначе говоря, каждое растение лелеет собственные микроцели, причем большинство из них встроено в геном в виде генов для создания белков и клеток, необходимых каждому виду для выживания, процветания и размножения в конкретной нише. Микроцели подобны спискам биохимических приемов и маневров, которые многие поколения плакучих ив или кактусов сочли полезными в прошлом.

Шаг второй – это поиск закономерностей. Чтобы узнать, что происходит вовне, клетки на поверхности растений применяют сенсорные белки, которые улавливают изменения в молекулах, энергиях, запахах и даже звуках окружающей среды. Будучи восприемниками солнечного света, растения особенно хорошо различают световые частоты. Арабидопсис, родич горчицы [46], широко используемый в ботанических экспериментах, наделен как минимум одиннадцатью различными типами детекторов света: «Одни сообщают растению, когда прорастать, другие подсказывают, когда наклоняться к свету, третьи говорят, когда зацвести, а иные уведомляют, что наступает ночь»96.

После выявления информацию о развивающихся закономерностях следует направить другим клеткам, включая отдаленные. С соседями общаться просто: некоторые клетки способны передавать белки, в том числе факторы транскрипции, напрямую через свои мембраны^97. Для транспортировки воды, питательных веществ и молекул, несущих информацию, от корней к листьям сосудистые растения используют древесные каналы, иначе ксилемы. Жидкости вытягиваются вверх частично за счет давления снизу, поскольку испарение снижает давление в верхних частях растения. Сосудистые растения также содержат сок, который распределяет несущие информацию гормоны и богатые энергией побочные продукты фотосинтеза по всем частям растения. Сок переносится вниз от листьев посредством специальной проводящей ткани – флоэмы. У деревьев флоэма расположена прямо под корой.

Растения также могут передавать информацию электрически. В 1990-х годах группа исследователей под руководством Дайаны Боулз показала, что поврежденные листья томатов способны связываться с другими листьями через электрические сигналы. Другие листья отвечали производством защитных белков на случай вероятного нападения и повреждения. Позднее швейцарские ученые, используя растения вида Arabidopsis, установили, что электрические импульсы для этих ботанических «вызовов» обеспечивает хемиосмос – механизм, присутствующий в большинстве типов клеток. Специальные насосы позволяют клеткам регулировать концентрацию ионов калия и кальция (заряженных атомов) по обе стороны мембран. Так создается слабый электрический потенциал на клеточных мембранах, который можно использовать, среди прочего, для возбуждения электрического импульса^98. Мы рассмотрим эти клеточные батареи более подробно, когда будем обсуждать нейроны в настоящей главе.

Используя сигнальные молекулы, будь то гормоны и электрические сообщения, растительные клетки могут обмениваться большим количеством информации о том, что происходит и что нужно делать. Листья и корни могут улавливать химические вещества в воздухе и почве и предупреждать другие клетки об их присутствии, а растения «осознают», когда к ним прикасаются (понаблюдайте, как венерина мухоловка смыкает свои остроконечные челюсти на крохотной лягушке). Недавние исследования показывают, что растения даже могут воспринимать звуки наподобие журчания близлежащего ручья. Еще они могут обмениваться информацией с другими растениями. Например, могут ощущать изменение плотности и состава той пелены белков и химических веществ (феромонов), что источается соседними растениями. А растения, пораженные насекомыми, могут выделять белки и химические вещества, отпугивающие паразитов. Те растения, что находятся поблизости, «унюхают» эти химические вещества, оценят степень угрозы и отреагируют соответственно – быть может, выработкой собственных защитных токсинов. Людям, располагающим более эффективными способами коммуникации, феромоны не очень-то нужны, но для растений они составляют своего рода химический язык. Вряд ли получится обсудить на этом языке смысл жизни или философию времени, зато вполне возможно поделиться сведениями о вероятном будущем. Совсем недавно Сюзанна Симард показала, что деревья используют свои корни для обмена информацией и питательными веществами через огромные грибковые сети, которые стали известны как «древесный Интернет» (Wood Wide Web)99.

Растения, которые начинают вырабатывать токсины после того, как «унюхают» феромоны от соседей в беде, получили сведения о вероятном будущем: угроза, прежде потенциальная, становится реальной. Они начинают действовать на основании этих сведений, вкладывая в дело энергию, необходимую для производства новых химических веществ.

Оценка вероятного будущего подразумевает поиск закономерностей. А распознавание последних требует некоторой формы памяти – то есть способности сравнивать то, что произошло только что, с тем, что случилось ранее. Как помнят растения?100

Дарвин, блестящий биолог-исследователь эпохи до высоких технологий, показал, что плотоядные растения, та же венерина мухоловка, используют некую форму памяти, решая, сомкнуть ли им челюсти. Дарвин выращивал плотоядные растения в собственной теплице, а в 1875 году опубликовал новаторскую книгу на эту тему [47]. Он выяснил, что плотоядные растения поедают мелких существ – жуков, мух и маленьких лягушек, – потому что растут в бедных питательными веществами почвах и нуждаются в дополнительном количестве азота и фосфора^101. При этом они должны быть разборчивыми в своих пристрастиях, ведь требуется энергия, чтобы распахнуть челюсти-ловушки, а затем снова их сомкнуть. Следовательно, они должны быть в состоянии решать, нужно ли ловить очередную жертву. Дарвин не сумел обмануть плотоядные растения в своей теплице ни каплями воды, ни крохотными живыми организмами. Сегодня мы знаем, что эти растения просыпаются, только если что-то касается минимум двух из малочисленных крошечных сенсоров внутри их челюстей, причем такие касания должны происходить в быстрой последовательности. Первое прикосновение говорит, что «возможно» появление жертвы и пора готовиться; эта информация запоминается. Второе прикосновение сообщает, что жертва точно появилась, и челюсти смыкаются.

Современные исследования показывают, что тут проявляет себя хемиосмос. Первое прикосновение пропускает потоки ионов кальция через мембраны сенсорных клеток, создавая электрический потенциал, которого недостаточно для схлопывания ловушки. Венерина мухоловка колеблется в своем решении. Она будет помнить это первое прикосновение до тех пор, пока сохраняется созданный им электрический потенциал. Но в целом порыв растения угасает по мере ослабления электрического потенциала – разве что он не обновится за счет быстрого получения новой информации в виде нового электрического импульса. Именно это и делает второе прикосновение к ловушке. Два заряда вместе генерируют электрический импульс, достаточно сильный для срабатывания ловушки. Память заключается в добавлении двух зарядов за короткий промежуток времени; отчасти похоже на человека-игрока, который получает две многообещающие подсказки, направляясь к букмекерам. С вычислительной точки зрения это своего рода переключатель «если А и В, то С». Если два прикосновения следуют друг за другом быстро, значит, нужно смыкать челюсти! При этом растение выделяет пищеварительные соки, превращая свои челюсти во временный, как выражался Дарвин, желудок^102.

Растения используют различные механизмы для создания кратковременной и долговременной памяти и сохранения воспоминаний. Мы только что наблюдали, как венерина мухоловка задействует краткосрочную память, но растения также обладают долговременной памятью. Они способны помнить в течение нескольких часов, месяцев и даже лет. Большинство растений ощущает сезонные изменения в природе, замечая разницу в продолжительности дня и ночи^103. Но когда дни и ночи почти одинаковой длительности, растение не знает, как себя вести; ему еще нужно знать, возрастает или падает температура. А для установления этой закономерности необходимы как минимум два набора данных, один из которых должен храниться в памяти. Некоторые растения помнят, что им довелось пережить недавно холодный или теплый период, и это обстоятельство помогает им различать осень (когда пора сбрасывать листву) и весну (когда листья следует выращивать).

Важные исследования долговременной памяти у растений связаны с изучением арабидопсиса, ибо некоторым видам требуется похолодание, прежде чем они смогут зацвести. Тут снова в игру вступают эпигенетические механизмы. В эукариотических клетках молекулы ДНК заперты в ядре, где они плотно и экономно «упакованы» вокруг белков (гистонов), этаких молекулярных катушек для шерсти. Каждый пучок при этом помещается внутри более крупного, и образуются плотные клубки хроматина. Когда необходимо экспрессировать ген, факторам транскрипции приходится внедряться через слои хроматина, находить нужную «нитку» ДНК и разматывать ее до тех пор, пока ген не станет возможным прочитать и выразить. Значит, устройство ДНК помогает определить, насколько легко получить и экспрессировать определенные гены. У таких растений, как арабидопсис, периоды холодной погоды, по-видимому, гарантируют сворачиваемость хроматина, и тем самым облегчается доступ к генам, необходимым для прорастания^104. Но после роста гистоны подлежат перепаковке, дабы заблокировать выражение задействованных генов до нового сезона цветения. Эта форма долговременной памяти возникает вследствие изменений в организации хроматина, хранилища клеточной ДНК.

Все организмы, включая растения, обладают, похоже, внутренними суточными часами, которые помогают предсказывать вероятные изменения во внешнем мире^105. Ритмы дня и ночи важны особенно, поскольку они формируют множество других ритмов на нашей планете, от изменений температуры до поведения хищников. Глазам некоторых рифовых рыб требуется около двадцати минут, чтобы приспособиться к дневному свету. То есть приблизительно за двадцать минут до рассвета их внутренние часы говорят им: «Конечно, еще темно, как ночью, но высока вероятность, что рассветет через двадцать минут, а тогда хищники выйдут на охоту с первыми проблесками света, так что лучше просыпайся-ка ты прямо сейчас!»106

Самое раннее наблюдение в пользу существования циркадных ритмов у растений сделал в начале восемнадцатого столетия французский астроном Жан-Жак д’Орту де Меран. Он заметил, что листья мимозы поднимаются и опускаются в зависимости от положения солнца, и что так происходит, даже если поместить растение в темный шкаф, хотя со временем, конечно, ритм расходится с солнечными. Стало ясно, что ритмическое поведение растений зависит от каких-то внутренних часов. Некоторые цианобактерии способны выполнять ритмические циклы, используя всего три белка. В более сложных организмах возможно наличие множества циркадных часов, которые обновляются и координируются в процессе так называемого entrainment [48]. У млекопитающих имеются своего рода главные часы – в области и мозга с прекрасным названием супрахиазматическое ядро, или СХЯ. По нему выставляются многие другие внутренние часы, как по среднему времени по Гринвичу^107. Но никакие циркадные часы не идеальны. Растения страдают от смены часовых поясов, если лабораторный ученый жестоко переустанавливает их внутренние часы, искусственно меняя ритмы дня и ночи. Искусственный солнечный свет может заставить растения раскрыть листья посреди ночи. Но если дело вовсе не в злобном экспериментаторе, который постоянно переводящем часы, то растения быстро приспосабливаются к новым ритмам. Сегодня салат, горох, циннии и подсолнухи выращивают на Международной космической станции в особых условиях, создавая для них искусственные дни и ночи, и растения соответствующим образом настраивают свои циркадные часы.

Способность растений накапливать и анализировать информацию настолько восхищают, что Дарвин, в редкое для себя мгновение фантазии, поневоле задался вопросом, а нет ли у растения какого-либо мозга – допустим, в «корешке» или на кончике побега: «Едва ли будет преувеличением, – писал он, – сказать, что кончик корешка… обладая даром направлять движение смежных частей, действует как мозг одного из низших животных»108. Сегодня эти слова выглядят одним из немногочисленных преувеличений Дарвина. Способность растений предвидеть и планировать вероятное будущее, по-видимому, не требует центральной координирующей системы, она распределена по всему организму. Вычислительные способности растений, как и бактерий, кажутся эмерджентным свойством, возникающим в результате взаимодействия миллиардов отдельных биохимических реакций. Но это не должно уменьшать нашего уважения к тем сенсорным и вычислительным навыкам, которые растения применяют для работы с неопределенным будущим, ведь очень многие решения по управлению будущим, принимаемые нашими собственными телами, обусловлены схожими мотивами.

Наконец растения действуют. Подсолнухи, мимозы и многие другие растения поворачиваются к солнцу; корни ищут воду и извлекают питательные вещества из почвы, закапываются глубже в поисках пропитания; различные части растений увеличиваются, сжимаются, меняют цвет, выпускают бутоны или источают экзотические ароматы. Многие из этих действий изменяют облик растения, а самое удивительное то, что среди них немало связанных с движением. Дарвина это движение растений настолько очаровало, что он написал книгу «Сила движения у растений». Там объяснялось, что растения участвуют в сложных – почти балетных – движениях, пытаясь управлять своим будущим. Многие из этих движений принимают форму «циркуляции»: это исследовательское круговое движение, подобное тому, какое совершает «стебель вьющегося растения, изгибаясь последовательно по всем направлениям и вращая кончиком». Дарвин установил, что «всякая растущая часть каждого растения постоянно вращается, пускай едва заметно. Даже стебли сеянцев, прежде чем пробьются сквозь кору почвы, циркулируют, подобно погребенным в земле корешкам, насколько позволяет давление окружающей земли»109.

Циркуляция показывает, насколько взаимосвязаны все шаги в управлении будущим. Она позволяет каждой части растения, будь то корень, ветка или лист, озирать пространство вокруг, случайным образом погружаться в поток событий, выискивать возможности, закономерности или подсказки о том, что вот-вот произойдет. Циркуляция ведет к действию. Cuscuta, или повилика, – род виноградной лозы, родственный вьюнку. Подобно вампиру, она высасывает жизненные соки из своих соседей. Молодые сеянцы повилики хаотично закручиваются вверх, как бы принюхиваясь в поисках потенциальной добычи. Они определяют возможных жертв по тому, что их сенсорные белки улавливают определенные химические вещества в воздухе (так наши носы улавливают молекулы от графина хорошего вина). Если росток повилики унюхает помидор, то наклоняется к тому, обвивается вокруг его стебля и просверливает насквозь. Когда жгутики достигают флоэмы, несущей сок томата, они начинают высасывать питательные вещества из жертвы: повилика блаженствует, а помидор увядает^110.

Сколь зловещим ни казалось бы нам поведение повилики, красивые круговые движения циркуляции – прекрасная метафора того, как растения, да и вообще все живые организмы, осторожно прокладывают себе путь по спирали во тьму вероятного будущего, полагаясь на слепой случай, но все же используя правила, заложенные в геномах, эти отложившиеся в памяти подсказки из прошлого, и получая свежие новости от корней и листьев.

Как животные управляют своим будущим с помощью нервной системы и мозга

Животные сталкиваются с более сложными жизненными проблемами, чем растения, потому что много двигаются. А двигаются они потому, что получают пищу, поедая другие живые организмы. Растения могут ждать, пока солнечный свет, дождь и питательные вещества прибудут к их порогу. Грибы тоже склонны к неподвижности: да, они пожирают другие организмы, но, в отличие от животных, большинство грибов соблюдает приличия – дожидается, пока жертва умрет (правда, некоторые накачивают своих жертв психотропными препаратами, превращая тех в зомби, прежде чем съесть их заживо)111. Поедание мертвечины облегчает жизнь, поскольку мертвые не могут ни убежать, ни контратаковать, ни одурачить. А раз останки щедро рассеяны по земной поверхности, грибам, как и растениям, обычно не нужно перемещаться ради пропитания, да и думать чересчур усердно не требуется. Так что наряду с растениями большинство грибов ведет сидячий образ жизни и способно выжить без специализированных вычислительных систем, необходимых животным.

Проблема животных заключается в том, что большинство крупных организмов, включая других животных, ненавидит, когда их едят. (Трава и плоды некоторых растений суть редкие исключения; возможно, именно поэтому травоядным животным нужен мозг меньшего размера, чем плотоядным.) В отличие от генетически выведенного «мясистого четвероногого» в романе Дугласа Адамса «Ресторан “У конца вселенной”» – оно рекламирует собственную плоть, прежде чем пойти застрелиться, – обычные животные предпочтут убежать или спрячутся, если вы попытаетесь их съесть, тогда как многие растения попытаются нанести ответный удар, ужалить или отравить. Следовательно, большинство животных добудет пищу только в том случае, если сможет перехитрить, догнать или пересилить свою добычу. Им приходится скользить, ползать, карабкаться, плавать или летать, чтобы есть, и нередко они вынуждены совершать длительные и сложные переходы. А когда они наконец находят потенциальную еду, то им, возможно, предстоит схватка – уж всяко надо будет хорошенько подумать, как преодолеть защиту жертвы.

Коротко говоря, быть животным тяжело, а будущее любого животного обыкновенно более разнообразно и непредсказуемо, чем будущее маргаритки или гриба. Подобно растениям и грибам, животным нужны четкие цели, много информации и большой набор возможных ответов на быстрое изменение ситуации. Но именно средний этап нашего трехстороннего процесса мышления о будущем – оценка и анализ закономерностей в окружающей среде – представляет собой главный вызов для животных. Посему оставшаяся часть настоящей главы будет посвящена хитроумному неврологическому механизму – нервной системе, – которая позволяет животным с исключительной точностью моделировать вероятное будущее. Какое воображаемое будущее мелькает в голове молодой антилопы, прежде чем она решит, безопасно ли пить из реки? Как вообще создаются эти образы?

Эволюция нервной системы

Нервные системы животных образованы сетями нейронов, или клеток, которые специализируются на эффективной коммуникации, нередко на большие расстояния. Различают нейроны трех основных типов. Сенсорные нейроны улавливают информацию, а двигательные нейроны сообщают мышцам, что делать. Промежуточное положение между сенсорными и двигательными занимают интернейроны. Сети интернейронов анализируют информацию от сенсорных нейронов, вычисляют вероятное будущее, решают, что делать, и передают свои советы моторным нейронам. В простых ситуациях или там, где некогда долго думать, сенсорные нейроны обходят интернейроны и посылают команды непосредственно моторным нейронам. Вы лучше поймете это утверждение, если прикоснетесь к раскаленному утюгу и оцените свою непроизвольную физическую реакцию. Тело не раздумывает, верно? Но в более сложных ситуациях решения принимаются после анализа посредством сетей интернейронов.

Одним из показателей растущей важности тщательного помышления о будущем для животных является возрастающая важность интернейронов у более крупных и сложных животных. У червя вида Caenorhabditis elegans всего 302 нейрона, более или менее поровну распределенных между сенсорными нейронами, двигательными нейронами и интернейронами^112. Но по мере развития более изощренных нервных систем пропорция интернейронов возрастает, все больше и больше их оказывается в том особом вычислительном органе, который мы называем мозгом. Основная задача мозга – обдумывать и моделировать вероятное будущее с соблюдением правильного баланса между точностью и универсальностью. Как выразилась философ Патрисия Черчленд, «предсказание… есть конечная и наиболее распространенная функция мозга»113.

Древнейшие признаки наличия простых нервных систем выявлены для эпохи приблизительно шестьсот миллионов лет назад, в период эдиакария [49], когда на планете появились первые животные. С тех пор сами нейроны изменились не сильно, зато вычислительная мощность нервных систем увеличилась на несколько порядков вследствие интеграции все большего количества нейронов во все более сложные сети.

У простейших животных вроде губок нет нейронов или нервной системы. Им это не нужно, поскольку они, как и растения, большую часть своей жизни проводят в неподвижности. У кишечнополостных (медузы) нейроны имеются, но обычно организованы в сети без центрального узла^114. Впрочем, у некоторых – та же гидра – нейроны собираются в кольца рядом с важными областями (рот или щупальца), возле которых многое происходит.

Более сложные нервные системы развились у билатеральных животных, у которых есть передняя и задняя, верхняя и нижняя, а также левая и правая стороны – и мозг. Сегодня билатерии составляют большинство животных видов, включая червей и рыб, омаров и насекомых, крокодилов и людей^115. Даже у плоских червей обнаруживаются нейроны в пучках (ганглиях) в передней части тела, которой организм обыкновенно встречает все новое. Многие виды беспозвоночных обладают несколькими ганглиями, управляющими разными частями тела. У осьминогов – пожалуй, наиболее разумных беспозвоночных – большая часть нейронов находится в щупальцах. Членистоногие, обширная группа животных, в которую входят насекомые и ракообразные, имеют многораздельный мозг, образованный слиянием двух, а иногда и трех лобных ганглиев. Преимущественно те управляют глазами, усиками/антеннами и ртом.

Нервная система и мозг наиболее экстравагантно развивались у позвоночных или у животных со спинным мозгом. Самый простой способ оценить эти изменения – подсчитать количество нейронов у современных видов. Как уже говорилось, в нервной системе червя Caenorhabditis elegans всего 302 нейрона – настолько мало, что исследователи сумели установить и описать все связи между ними. У морского слизняка Aplysia около двадцати тысяч нейронов. У мухи дрозофилы в мозгу около двухсот тысяч нейронов, а у медоносных пчел, которые относятся к числу наиболее «мозговитых» насекомых, уже около миллиона. У осьминогов может быть до 550 миллионов нейронов^116. Млекопитающих характеризует крупный мозг, а в а человеческом мозгу может содержаться до ста миллиардов нейронов, между которыми возможно до тысячи триллионов связей. Каждый нейрон способен посылать до пятидесяти сигналов в секунду, а это означает, что человеческий мозг может выполнять около 10^15 логических операций в секунду^117.

Крупные мозги преуспевают в детальном моделировании текущих реалий и возможного будущего. Мягкий клубок нейронов между ушами измученной жаждой молодой антилопы может превратить миллионы сигналов, генерируемых на пути к водопою, в движущееся трехмерное виртуальное изображение с благоухающими травами, что шевелятся на ветру, жужжащими насекомыми и множеством других антилоп; не будем забывать и о запахе львиного прайда, сторожащего водопой. Проклятие! Конечно, не все эти вычисления происходят в мозгу. Многие из них выполняются в нейронных сетях, что тянутся вниз по позвоночнику и по всему телу, вот почему антилопа всегда готова сорваться с места.

Мозг позвоночных состоит из трех основных частей: переднего, среднего и заднего мозга, который напрямую связан со спинным мозгом. Средний и задний мозг управляют процессами, над которыми мы не имеем сознательного контроля – скажем, ходьбой и нормальным дыханием. Это означает, что они заботятся о большей части мышления о будущем. Передний мозг способен обрабатывать более сложную информацию и особенно хорош в моделировании возможного будущего, поэтому он может играть роль исполнителя, выбирая между рекомендациями от других частей нервной системы^118. У млекопитающих приматов передний мозг развивался особенно быстро. В ходе эволюции нашего собственного вида часть переднего мозга, известная как нео- кортекс, стремительно увеличилась всего за два миллиона лет 119. Ее размер вырос почти втрое, а быстрее всего росла лобная кора, важнейшая, как считается, область «рабочей памяти, планирования действий и интеллекта». По оценке Герхарда Рота, у человека около пятнадцати миллиардов корковых нейронов, тогда как у китов и слонов, наших ближайших соперников в этом отношении, их около одиннадцати миллиардов, а наши ближайшие родственники шимпанзе располагают от силы шестью миллиардами нейронов^120.

Как работают нервные системы?

Нервные системы связывают нейроны в огромные сети, подобно компьютерам с их электронными транзисторами. Как и компьютеры, нервные системы общаются (в основном) посредством электрических импульсов. Подобно транзисторам, нейроны могут получать и оценивать несколько электрических сигналов, прежде чем решить, передавать ли их дальше. Когда объединяются в большие, хорошо спроектированные сети, они могут выполнять чрезвычайно сложные вычисления и строить богатые модели мироздания. Еще они могут хранить воспоминания в нейронных сетях, которые не распадаются на протяжении часов, дней и лет.

Чтобы понять, как работают нейроны, придется снова уменьшиться до размеров белка и вновь проникнуть в слизь и слякоть клеточной цитоплазмы. Нас опять станут давить силовые поля, мы продолжим натыкаться на белки и прочие молекулярные образования, которые спешат выполнять свои разнообразные задачи. Но здесь уже масштабы куда крупнее, чем в клетке кишечной палочки. Мы находимся в эукариотическом городе, а не в прокариотической деревне; здешнее население более разнородно и кочует на большие расстояния.

Лишь в двадцатом веке основная структура нейронов была картографирована испанским нейробиологом Сантьяго Кахалем (1852–1934), который заодно оставил нам красивые и научные рисунки нейронов, изученных под микроскопом^121.

Кахаль показал, что всем нейронам присущи три одних и тех же элемента. Во-первых, у каждого имеется основное тело, содержащее ядро клетки и большую часть основного рабочего механизма, а также органеллы (митохондрии), снабжающие энергией. А вот второй и третий элементы – дендриты и аксоны – делают нейроны разными: это две нитевидные структуры, отходящие от основного тела нейрона и контактирующие с другими клетками. Информация попадает в нейрон через синапсы многочисленных дендритов, перемещается в тело клетки и выходит через единичный аксон. Порой аксоны разделяются на небольшое количество ответвлений, по клеточным меркам очень длинных. Так, у человека аксоны седалищного нерва тянутся от основания позвоночника к большому пальцу ноги.

В 1920-х годах биолог Эдгар Адриан доказал, что нейроны обмениваются сообщениями с помощью электрических импульсов (потенциалы действия). Эти импульсы длятся всего несколько тысячных долей секунды и проходят через аксоны по определенным адресам, иногда очень далеко. Все потенциалы действия имеют приблизительно одинаковую мощность и продолжительность, а различаются количеством и скоростью повторения. Как писал Адриан: «Все импульсы схожи между собой, вне зависимости от того, предназначено ли сообщение вызвать ощущение света, прикосновения или боли; если они скучиваются, ощущение сильнее; если разделены каким-либо промежутком, ощущение, соответственно, слабее»122.

Генерация потенциалов действия использует обилие энергии от древнего биохимического устройства хемиосмоса, впервые описанного биохимиком Питером Митчеллом в начале 1960-х годов. Мы уже встречали это явление, которое существует с тех пор, как жизнь впервые возникла на Земле, и по сей день происходит в каждой клетке нашего тела. Все клетки способны поддерживать небольшую разницу напряжения на своих мембранах, оттягивая положительно заряженные ионы (кальций или калий) для создания отрицательного внутреннего заряда^123. Тем самым они превращаются в крошечные батареи. Внезапное обратное истечение положительных ионов порождает электрический всплеск потенциала действия. Но постоянная подкачка, необходимая для поддержания разности потенциалов на клеточной мембране, – тяжелая работа; на ее долю приходится 80 процентов энергии, используемой человеческим мозгом. Каждая мысль, которая мелькает в уме, каждая блестящая идея или болезненное воспоминание, каждая модель следующего свидания или собеседования при приеме на работу – все подпитывается хемиосмосом и становится возможными благодаря прокачке заряженных молекул через мембраны миллионов нейронов^124.

У кончика аксона мы добираемся до того синапса, которым аксон принимает и передает информацию дендриту другого нейрона. Существует два способа передачи информации через синапс: либо быстро, с помощью электрического импульса (это хорошо, когда скорость оповещения важнее обдумывания, как в случае с реакцией на прикосновение к горячему утюгу), либо медленнее и осторожнее, посредством движения отдельных молекул, известных как нейротрансмиттеры, которые проникают сквозь крошечную щель в синапсе. (Почему-то на ум приходит сцена обмена заложниками в шпионской драме.) Оставив позади синаптическую щель, нейротрансмиттеры генерируют небольшой импульс^125. Если новый импульс заряжен отрицательно, он увеличит отрицательный заряд внутри принимающего нейрона, снизив вероятность его возбуждения. Если заряд положительный, то вероятность возбуждения нейрона увеличивается. Но нейрон сработает, то есть передаст сигнал другому нейрону, только после того, как суммирует тормозные и возбуждающие импульсы от десятков или сотен других нейронов, и только в том случае, если сумма не превзойдет определенный порог^126. Словно венерина мухоловка решает, сомкнуть ли ей челюсти; подобно венериной мухоловке, нейрон оценивает информацию из разных источников, прежде чем возбудиться или не возбудиться.

Потенциалы действия могут передавать сведения со скоростью около девяноста футов в секунду. Это намного медленнее, чем действует современный компьютер. Но качество сигнала не ухудшается, поскольку его передают ретрансляторы, которые в состоянии вести передачу на большие расстояния, подобно в телефоне, когда используется подземный кабель. Вот почему, когда мы ушибаем пальцы ног, боль не ослабевает на пути от пальца ноги к мозгу^127. Нервная система также работает параллельно. В любой момент времени налицо огромное количество потенциалов действия, совместно выполняющих миллионы одновременных вычислений. Параллельные вычисления объясняют, почему в некотором смысле наш мозг по-прежнему мощнее лучших компьютеров.

Как нервная система помогает животным думать о будущем?

Как запуск всех обозначенных выше потенциалов действия помогает животным творчески и продуктивно думать о вероятном будущем? Организованные в обширные сети, как транзисторы в компьютере, нейроны могут собирать информацию от наших органов чувств, анализировать ее, хранить в памяти, сравнивать с другими воспоминаниями и интерполировать недостающие сведения для построения моделей развития мира. Вообразите, что надо поймать мяч. Вы помните, когда он был брошен и как быстро; ваш ра- зум моделирует вероятную траекторию после интерполяции информации о весе мяча, импульсе и влиянии ветра, а затем рассчитывает нужное местоположение вашей руки.

Воспоминания о прошлых закономерностях являются важными строительными блоками во всех моделях возможного будущего. Нервная система хранит воспоминания в виде более или менее стабильных сетей связанных нейронов. Биолог Эрик Кандел выяснил, как формируются воспоминания, изучая комбинации нейронов у морского моллюска аплизии. Новые методы визуализации, такие как позитронно-эмиссионная томография (ПЭТ) и магнитно-резонансная томография (МРТ, или функциональная МРТ (фМРТ)), позволили исследователям продолжить изучение этих функций, выявлять и наблюдать связи между образующимися и разрушающимися нейронами в режиме реального времени (отдельные части мозга как бы высвечиваются, когда владелец сознания предается разным видам мышления).

Навыки и воспоминания хранятся в сетях нейронов, связываемых друг с другом по мере усиления синаптических связей. Кратковременные воспоминания формируются споро и могут быстро исчезать, как девушка на свидании одной ночи, а вот нейроны, которые встречаются многократно, способны строить более постоянные отношения. Долгосрочные воспоминания, как в браке, требуют больше вложений, но обычно и длятся дольше.

Мы уже видели это различие у растений. Если память требуется всего на несколько секунд, вы не хотите расходовать энергию. То есть краткосрочная память зависит от мгновенных и обратимых процессов, подобных изменению формы белка у кишечной палочки или ослаблению электрического заряда у венериной мухоловки при первом касании ее челюстей. Закладка долговременных воспоминаний требует более стойких изменений в нейронах, добавления или объединения новых синапсов, а забвение можно трактовать как атрофию синапсов^128. Чтобы изменить анатомию клетки таким образом, понадобятся новые рабочие белки: факторы транскрипции должны внедриться в клеточную ДНК для пробуждения генов, производящих новые белки, которые создадут новые и более надежные синаптические связи долговременных воспоминаний^129.

Обучение – то, в чем животные исключительно хороши, – подразумевает создание новых долговременных воспоминаний или корректировку существующих воспоминаний в ответ на новую информацию о возможном будущем. Эрик Кандел показал, что создание и разрыв связей между сетями нейронов объясняют три основные формы обучения. Каждую из них можно рассматривать как индуктивный прогноз, поскольку налицо ставка на вероятное будущее с учетом определенной закономерности в прошлом, извлекаемой из памяти. Привыкание – своего рода негативное обучение, которое помогает кое-что забыть: сигнал А вовсе не обязательно будет соотноситься с событием Б в будущем. Если вы поселились в доме рядом с аэропортом, вас смутит алгоритм предупреждения о внезапных громких звуках как сигнале опасности. Впрочем, вы быстро узнаете, что рев реактивных двигателей отнюдь не сулит немедленную угрозу. При сенсибилизации все наоборот: соотнесенность сигнала А (прикосновение к горячему утюгу) и событием Б (ожог и боль) вполне реальна. Здесь наблюдается подлинная закономерность, которая, к чему есть все основания, сохранится и в будущем. Наконец при классической, или павловской, обусловленности организм учится связывать произвольный сигнал с вероятным будущим результатом после того, как повторение внушает ему новую соотнесенность и новую закономерность. Русский физиолог Иван Павлов (1849–1936) звонил в колокольчик перед кормлением собак, и в конце концов у животных выработалось слюноотделение в ожидании еды всякий раз при звоне колокольчика. (Студентом я год прожил в Ленинграде / Санкт-Петербурге, и, проходя мимо биологического факультета Ленинградского университета, часто слышал лай собак. Мне сказали, что они обитают в бывших лабораториях Павлова, где тот проводил свои опыты.) Вот три способа узнать о том, что, скорее всего, произойдет; они в той или иной форме свойственны всем живым организмам, даже одноклеточным бактериям^130.

Привыкание разрушает синаптические связи, а сенсибилизация и павловское обусловливание их умножают и укрепляют. Потому-то у скрипачей площадь лобной коры, отвечающей за владение левой рукой (которой держат гриф) может впятеро превосходить площадь коры у обыкновенных людей. Подобные изменения отмечены и у лондонских таксистов – в тех областях мозга, что связаны с картографированием пространства^131. Скрипачи и таксисты выращивают новые синапсы в определенных областях мозга, едва их нервная система решает, что эти структуры помогут справиться с будущим. Мозг человека осуществляет необходимые биохимические изменения, а новая информация запоминается и сохраняется в долговременной памяти.

По мере обновления воспоминания используются для создания сложных, правдоподобных и изменчивых моделей мира. Но частенько, как в мозаике с недостающими частями, возникают пробелы, и здесь на выручку приходит интерполяция. Мы видели на примере куба Неккера, сколь велика способность разума строить модели при ограниченной информации. Наша зрительная система показывает, как мозг собирает новую информацию в сложные модели посредством воспоминаний и изрядной доли интерполяции и догадок. Каждый глаз имеет около ста миллионов фоторецепторных клеток. Информация от этих клеток передается в мозг, который перерабатывает ее в различные типы восприятия: цвет, форму, линии и углы. Далее разум воспринимает усвоенное, корректирует через обращение к памяти, упорядочивает и вставляет недостающие сведения из воспоминаний о схожих сценах в прошлом – например, чтобы заполнить слепое пятно в центре наших глаз. В результате складывается богатая и яркая модель того, что происходило ранее, и закономерности этой модели можно использовать для предсказания вероятного будущего.

Рисунок 4.1. Изображение гигантского пирамидального нейрона в коре головного мозга человека. 1899 г. Чернила, карандаш, бумага.

Пояснение: темная масса в центре – тело клетки. Длинные дендриты в верхней части достигают поверхности мозга более чем на миллиметр (e). Другие дендриты (d) расположены вокруг тела клетки. Обратите внимание на дендриты, и вы увидите множество синапсов, похожих на ворс. Аксон (а) этого нейрона распадается на ветви (c).

Некоторые модели запечатлеваются в нашей долговременной памяти и могут вызываться снова и снова. Но воспоминания, в отличие от фотографий или письменных свидетельств, не просто дубликаты. Они воссоздаются всякий раз, когда о них вспоминают, поэтому они сами изменяются и раскрашиваются более поздними событиями. Вот почему в ретроспективе события, которые запомнились, так легко истолковывать как предсказания. Две тысячи лет назад Плутарх записал множество известных ему предсказаний об убийстве Цезаря. Некий провидец предупреждал Цезаря о «неминуемой опасности» в мартовские иды; когда по пути в Сенат Цезарь «поздоровался с предсказателем и шутя сказал ему: «А ведь мартовские иды наступили!», тот спокойно ответил: «Да, наступили, но не прошли!» [50]». Страбон сообщает об иных странных предзнаменованиях, в том числе о зловещем факте, будто сам Цезарь принес в жертву животное, у которого, как оказалось, не было сердца, и что жене Цезаря Кальпурнии приснилось, будто она держит на руках мертвое тело мужа [51]. Неудивительно поэтому, что мы часто вспоминаем о предсказании будущего, ведь возможные варианты будущего моделируются постоянно, и велики шансы, что некоторые наши модели будущего окажутся схожими с реальностью. Они будут выглядеть как предсказания, прогнозистам это явление известно как «крепость задним умом»132. А уж если прибавить сюда толику ретроспективного «массажа» от воспоминаний! Потому-то вокруг столько ретроспективных прогнозов о многих современных событиях, включая нападение 11 сентября 2001 года на Соединенные Штаты Америки и глобальный финансовый кризис 2008 года.

Для нас воспоминания и модели, составленные нашим разумом, составляют наш мир. В них есть цвет, драма и изюминка реальности. Более того, они максимально приближены к реальности. Как говорит социальный психолог Дэниел Гилберт, наш мозг «собирает информацию, выносит проницательные суждения и высказывает дерзкие догадки, предлагает нам лучшие истолкования текущего положения дел. Поскольку эти истолкования обычно вполне хороши, поскольку они обыкновенно отличаются поразительным сходством с миром как таковым, мы не осознаем, что видим именно истолкование. Вместо этого нам кажется, что мы удобно уселись и смотрим сквозь прозрачное ветровое стекло наших глаз, наблюдая за подлинным (будто бы!) миром. Мы склонны забывать, что наш мозг – талантливый мошенник, ткущий гобелен из воспоминаний и восприятий, причем детали настолько неотразимы, что подделка редко обнаруживается»133.

Модели, создаваемые нашим разумом, суть на самом деле, по словам когнитивиста Анила Сета, «контролируемые галлюцинации»134. Это лучшие предсказания нашего разума по поводу происходящего вокруг, с учетом полученных им сигналов. Эти догадки предельно близки к действительности, потому что, прямо или косвенно, они опираются на запас информации, накопленный нами о мире. Данные модели – наши окна в мир и будущее, они формируют каждую сторону нашего мышления о будущем.

Конечно, механизм предвосхищения будущего состоит не только из «живых» нейронных компьютеров. У разумных организмов, скажем, у млекопитающих, алгоритмы или эмпирические правила, хорошо себя показавшие в прошлом, подкрепляются эмоциями. Мозг и тело нашей молодой антилопы не просто советуют убегать для спасения жизни от львиного прайда. Они также выделяют гормоны, которые заряжают животное энергией, вызывают, как пожарная сигнализация, сильные эмоции страха и паники, побуждают к бегству. Эмоции влекут его в «красную» зону конуса будущего 3. Так обстоит дело и с людьми. Наши эмоциональные системы – часть большого репертуара полуавтоматических реакций на знакомые ситуации, в которых тщательное обдумывание чаще всего не требуется, а важна как раз скорость реакции. Просто вспомните о страхе, который мы испытываем, когда начинаем задыхаться. Связь между нервной системой и эмоциями объясняет, почему о различии между хорошим и плохим будущим не просто думают, почему его ощущают – причем достаточно остро. Мы питаем сильные чувства по поводу многого на свете, и – по крайней мере, у людей – эти чувства закладывают основу для большей части морального и этического мышления.

Эмоции тесно связаны с быстрыми алгоритмами, которые дают советы о будущем, опираясь на закономерности, а не на строгое осмысление происходящего. Эти удобные алгоритмы составляют часть того, что психолог Даниэль Канеман называет «быстрым мышлением»135. Такое мышление интуитивно, протекает в основном подсознательно и не требует особых усилий. Но это оно обрабатывает большинство наших решений о будущем. Оно незаменимо, когда нам не хватает времени, информации или энергии, чтобы глубоко обдумать проблему; к нему прибегают в простых случаях, и обычно быстрое мышление указывает правильное направление действий – обычно, но не всегда. Порой оно оказывается слишком быстрым, как следует из экспериментов Канемана и его партнера Амоса Тверски. Например, быстрое мышление опирается на легкодоступную информацию, то есть делает выводы преждевременно, основываясь на том, что Канеман и Тверски в шутку называют «законом малых чисел»136. Наша молодая антилопа могла бы сказать своей матери: «Я ходила к водопою четыре раза, и там были львы, но они не пытались меня убить. Почему ты не хочешь, чтобы я ходила туда?» Мы все обобщаем недавний опыт, и нередко делаем это по смехотворно малой выборке – так, допустим, спортивная команда увольняет тренера после двух неудачных сезонов. Быстрое мышление объясняет, почему столько наших мыслей о будущем ситуативно, даже при поддержке сложной нервной системы.

С другой стороны, пусть быстрое мышление создает проблемы, у нас достаточно времени и умственной энергии для вида с большим мозгом, чтобы успеть мобилизовать вторую систему, которую Канеман называет «медленным мышлением». Это мышление использует мать-антилопа, отвечая дочери: «Твоя выборка слишком мала, чтобы делать выводы. Я прожила дольше и помню последний день твоего отца. Держись подальше от водопоя!» Медленное мышление требует определенного уровня сознательности, поэтому именно тут мы вправе уже буквально рассуждать о помышлении будущего. Медленное мышление требует больших усилий и большей сосредоточенности, оно изучает все более тщательно, использует больше информации и проверяет свои выводы крайне скрупулезно. Иными словами, у больших разумных организмов вроде нас с вами именно медленное, сознательное мышление принимает многие важные, «административные» решения о будущем. Разделение труда между быстрым и медленным мышлением в большинстве случаев осуществляется почти незаметно. Как выразился Канеман, «это сводит к минимуму усилия и оптимизирует производительность»137.

В завершение отмечу, что многое остается загадочным в биологии мышления о будущем. Как заявил, слегка преувеличивая, ученый-компьютерщик Стюарт Рассел, «что касается обучения нейронов, их познания, запоминания, рассуждений, планов и решений – по большей части об этом остается лишь догадываться»138. Мы понятия не имеем, как триллионы нейронов сообща способны порождать яркое ощущение реальности в наших головах в качестве подготовки к будущему. У нас нет реального понимания источника осознанности или сознания (Элисон Гопник говорит о «том, от чего избавляют анестетики»139). Мы не знаем, на каком этапе эволюции впервые возникает свет сознания. Неужто страдающая от жажды молодая антилопа сознательно думает о своей грядущей участи? Многие философы описывают проблему сознания как «трудную» – этот термин впервые употребил философ Дэвид Чалмерс в 1995 году. Сознание для многих философов и психологов не менее проблематично, нежели темная материя и темная энергия для космологов. Но, чем бы ни было сознание, оно позволяет нам осознавать мысли о будущем, присутствующие у нас на протяжении большей части нашей бодрствующей жизни.

Часть третья

Подготовка к будущему

Как это делают люди

Глава 5

Что нового в человеческом мышлении о будущем?

«Ах, милый, ты не одинок: И нас обманывает рок, И рушится сквозь потолокНа нас нужда. Мы счастья ждем, а на порогВалит беда…Но ты, дружок, счастливей нас…Ты видишь то, что есть сейчас. А мы не сводим скорбных глазС былых невзгодИ в тайном страхе каждый разГлядим вперед».

Роберт Бернс. «Полевой мыши, гнездо которой разорено моим плугом» [52]

У людей – как и, можно предположить, у многих других наделенных мозгом живых существ, в том числе у бернсовского «зверька проворного, юркого, гладкого» – размышления о будущем на исполнительном уровне протекают преимущественно осознанно. При этом два взаимосвязанных фактора придают человеческому мышлению о будущем небывалую силу и значимость в сравнении с мышлением прочих «мозговитых» видов. Накопленные на протяжении нескольких миллионов лет развития неврологические и биологические изменения позволяют отдельным представителям рода человеческого думать, воображать, планировать и моделировать возможные варианты будущего с исключительной виртуозностью. А эти навыки, в свою очередь, многократно усиливаются через употребление человеческого языка, который обеспечивает нам обмен идеями и коллективное восприятие информации. Обмен общими сведениями среди многих означает, что человеческое мышление и управление будущим наряду с человеческими технологиями и человеческой культурой в целом способны развиваться и меняться быстрее, чем когда-либо прежде, становиться все более продвинутыми с каждым новым поколением в течение нескольких сот тысяч лет. В совокупности же указанные факторы произвели революцию в отношении нашего вида к будущему – и к планете, нашему дому в космосе. Мы стали, если использовать прекрасную метафору Дидье Сорнетта, «владыками драконов», то есть известными вроде бы существами, которые внезапно начали вести себя совершенно иначе^140.

Биологические различия

Мы принадлежим к группе исключительно «мозговитых» двуногих приматов, так называемых hominidae, что эволюционировали последние несколько миллионов лет. За минувшие два миллиона лет мозг гоминидов расширялся со скоростью варпа [53]. Размер мозга современных шимпанзе варьируется от 300 до почти 480 кубических сантиметров. Два миллиона лет назад гоминиды – Homo erectus или ergaster [54] – могли похвастаться объемом мозга от 900 до 1000 кубических сантиметров^141. У современного человека мозг занимает от 1300 до 1400 кубических сантиметров, а мозг наших неандертальских «кузенов» был еще больше и занимал свыше 1500 кубических сантиметров.

Конечно, размером мозга дело не исчерпывается. Так, крупнейший среди известных – мозг кашалота – имеет объем около 8000 кубических сантиметров. И что с того? Куда важнее соотношение между размером мозга и размерами тела, поскольку крупные организмы вынуждены как-то управлять своей обширной неврологической «недвижимостью». Вот почему история эволюции отмечает склонность мозга увеличиваться по мере укрупнения тела. При этом у hominidae развитие мозга шло быстрее, чем предполагает данное правило. Человеческий мозг исключительно велик по сравнению с человеческим телом^142. Как уже обсуждалось в предыдущей главе, людям также доступно исключительное количество нейронов в лобной коре, то есть в той области, которая специализируется на вычислениях и планировании.

Что послужило причиной этих изменений? Биологи- эволюционисты должны задаваться этим вопросом, ведь постоянное возбуждение потенциалов действия миллиардами нейронов поглощает огромное количество энергии, которая могла бы пригодиться для других целей. Крупный мозг, что называется, недешев в обслуживании, потому-то в природе он встречается сравнительно редко. Нужны веские причины для подобной мозговой эволюции. Сама скорость изменений на эволюционной шкале подсказывает, что здесь работают петли положительной обратной связи. Одна из возможных петель – связь между размером мозга и социализацией. Млекопитающие теплокровны, для поддержания температуры тела им требуется в десять раз больше пищи на грамм массы тела, чем рептилиям. Один из способов этого добиться – быть хитрее, а другой – сотрудничать^143. Возможно, вовсе не удивительно, что у млекопитающих, как правило, крупный мозг и что многие из них живут стадами или стаями, могут объединять навыки и мышечную силу. Но жизнь в группе предъявляет ряд требований к интеллекту, ибо приходится думать не только о собственном будущем^144: надо иметь в виду и будущее других. Мы приобретаем долги и обязательства и ведем им учет. Надо угадывать, о чем думает альфа-самка или что может замышлять ваш враг^145. Следовательно, социализация способствует увеличению размеров мозга, а более крупный мозг поощряет социализацию; перед нами и вправду петля мощной обратной связи.

Каково бы ни было истинное объяснение стремительного развития мозга гоминидов, этот процесс произвел революцию в человеческом мышлении о будущем. Фронтальную кору принято считать местом размещения рабочей памяти, а области мозга, которые расширяются быстрее всего, управляют нашим восприятием темпоральных изменений, нашими эмоциями и нашим чувством цели и планирования. Вдобавок эти области помогают усваивать визуальную и прочую сенсорную информацию для создания моделей нашего окружения и распределения воображаемых событий в соответствии с воображаемыми временными рамками: то есть это как раз те навыки, каковые необходимы для моделирования альтернативного будущего. Как пишет Патрисия Черчленд, увеличение префронтальной коры подразумевает «большую способность предсказывать – и в социальной, и в физической среде»146.

Действительно, люди отлично моделируют последовательности вероятных будущих событий – например тех, что нужны для изготовления сложных каменных орудий или для добывания и поддержания огня. Еще люди отменно приспособлены к воображению будущего в широких временных масштабах (эту особенность мы рассмотрим – в ее захватывающих формах – в последних главах настоящей книги). Обилие места для размышлений также означает, что обдумывание ведется тщательно, что мы осмысляем все на свете старательно и сосредоточенно, что мы умеем переключаться с «быстрого» на «медленное» мышление^147. Если нас не торопить, наш мозг самостоятельно выбирает для анализа участки информации, через него протекающей, и создается впечатление, что люди превосходно умеют сосредотачивать внимание – даже при наличии отвлекающих факторов. Это навык, который практикуют в медитациях. Сосредоточенное и сознательное мышление укрепляет нашу способность работать со сложными цепочками рассуждений и сравнивать возможные варианты будущего.

Коротко говоря, человеческий мозг как будто сполна отплатил эволюции за свое развитие, наделив наш вид умением воображать будущее, его обдумывать и сравнивать множество возможных вариантов будущего.

Социальные и культурные различия: язык и коллективное обучение

Наряду с этими улучшенными навыками наш вид получил еще один – неожиданный – эволюционный бонус. Укрупнение мозга повлекло за собой второе, более, пожалуй, значимое преобразование: стало возможным коллективное обучение (или культурная эволюция). Многие виды наделены культурой в той или иной форме, у многих есть язык, и они способны делиться информацией и идеями. Но люди уникальны в том, что делятся информацией столь точно и в таких масштабах, что коллективные запасы знаний прирастают из поколения в поколение, поступательно изменяя наше место в мире. Вот что я имею в виду под «коллективным обучением»148. Такое обучение объясняет, собственно, наличие у нашего вида истории, ведь по мере накопления коллективных знаний наши технологии, образ жизни и способы мышления сильно меняются – поначалу очень медленно, а затем все быстрее, ибо рост запаса знаний дает нам все большую власть над ландшафтами и организмами вокруг.

Коллективное обучение ускоряет изменения. Великие движущие силы планетарной истории – тектоника плит, вращение Солнца и Луны и эволюция путем естественного отбора – действуют преимущественно в масштабах тысяч или миллионов лет. Но коллективное обучение работает почти мгновенно: люди порождают идеи и передают их дальше. Конечно, естественный отбор по-прежнему немаловажен для истории человечества: именно благодаря ему группы, ведущие свое происхождение от древних скотоводов, обычно способны переваривать молоко даже во взрослом возрасте. Но именно коллективное обучение отделило нас от всех прочих живых существ Земли, причем куда быстрее, чем сумел бы обеспечить естественный отбор. Алекс Месуди, специалист по культурной эволюции, описывает накопление знаний на протяжении многих поколений как «определяющую характеристику человеческой культуры»149.

Коллективное обучение и культурная эволюция стали возможными благодаря эволюции человеческого языка, который объединяет людей, как утверждает лингвист Стивен Пинкер, в сеть «обмена информацией с огромными коллективными возможностями»150. Мы пока не выяснили точно, как именно развивались человеческие языки, пусть и был выдвинут ряд многообещающих гипотез. Та же самая синергия, которая увязывает между собой размер мозга и социализацию, вполне могла стимулировать и развитие человеческого языка, поскольку рост социализации способствует лучшей коммуникации между людьми, желающими узнать, что думают и планируют другие^151. Не вызывает удивления тот факт, что все социальные животные, в том числе птицы, киты и приматы, располагают неким подобием языка. Бабуины могут предупреждать друг друга об опасности с помощью простых сообщений – «Осторожно! Орел приближается!» А человеческий язык ушел гораздо дальше. При обилии пространства в лобной коре люди обзавелись неврологическим местом для создания обширного запаса имен, слов и понятий, а также для грамматических конструкций и «лесов», посредством которых мы превращаем слова и понятия в истории о реальных и гипотетических мирах^152.

Каково бы ни было его происхождение, язык подвел род человеческий к критическому порогу – и каждого по отдельности, и как вид в целом. Психолог Лев Выготский утверждал, что слова предлагают каждому из нас новые способы моделирования нашего окружения, уплотняя обилие информации^153. Вообразите подлинный всплеск мыслей в голове, когда мы слышим слова: «Розовый слон!» Эти четыре слога посылают сигналы, которые рикошетят по сетям нейронов, высветляя в сознании наглядный и сложный образ – причем вымышленный, поскольку ничего подобного мы никогда раньше не видели, по крайней мере, в реальном мире. Грамматика упорядочивает «идейные» наборы слов и фраз в сложные истории, которые мы способны разворачивать в новые конфигурации для моделирования альтернативных вариантов будущего. Все это мы проделываем в безопасных гипотетических мастерских нашего разума, не рискуя здоровьем и жизнью в окружающем нас мире. Обучение языку ускоряет мышление младенцев о будущем, помогая им моделировать возможное будущее через игру^154.

Сильнее всего влияние языка ощущается именно в коллективном обучении и мышлении, а не в индивидуальных мыслительных процессах. Язык позволяет каждому из нас вносить собственный вклад в накопление огромного объема знаний, что прирастает из поколения в поколение во всех человеческих сообществах. Общие запасы хорошо проверенных знаний наделяют людей исключительной властью над своим окружением и над прочими видами животных и растений, потому-то все человеческие сообщества ценят и лелеют традиционные знания. На протяжении большей части истории человечества знания хранились в богатых устных архивах, в песнях и сказаниях, в памятниках и ландшафтах. Традиционные знания усваивались и передавали скрупулезно (нередко через обряды), и для полного их усвоения могло потребоваться много десятилетий. Коллективное обучение также проверяет на «прочность» идеи – как естественный отбор проверяет виды живых существ, и неудачные или устаревшие идеи рано или поздно «фальсифицируются» [55], если воспользоваться выражением философа науки Карла Поппера^155. Уже в восемнадцатом столетии Адам Фергюсон, друг Адама Смита и Дэвида Юма, отмечал, сколь важным является это обстоятельство: «В иных разрядах животных индивидуум переходит от младенчества к старости или зрелости… однако у рода человеческого вид развивается в той же мере, что и индивидуум; в каждую последующую эпоху жизнь опирается на уже заложенное основание»156.

Коллективное обучение привело к формированию мощных устремлений, которые открыли новые направления человеческой истории. На протяжении большей части истории человечества эти устремления действовали так медленно, что их нельзя было заметить. Выделялись разве что циклические закономерности – возвышение и падение отдельных семейств, сообществ или империй. Но при взгляде назад, располагая гораздо большим количеством знаний о прошлом, легко заметить, что коллективное обучение также породило устремления, определившие всю человеческую историю как таковую. Бросаются в глаза три устремления. Во-первых, коллективное обучение делает людей все более и более могущественными. Нескончаемый поток новых идей и технологий обеспечивает возможности контролировать свое окружение и управлять будущим. Во-вторых, коллективное обучение распространяет идеи все шире по мере роста человеческих сетей, которые сегодня раскинулись на целые континенты, и в результате мы в наши дни обмениваемся идеями, товарами и людьми в рамках единой глобальной сети феноменальной мощности. Расширение таких сетей позволило людям расположиться в соответствующих «кругах интересов», ибо чувство общности охватывает более многочисленные группы, будь то племя или нация. В-третьих, коллективное обучение ускоряет темп изменений, порождая множество петель обратной связи – инновации ведут к дальнейшим инновациям. На протяжении большей части истории человечества, повторюсь, изменения происходили настолько медленно, что их было трудно разглядеть невооруженным глазом. Лишь в последнее тысячелетие, а особенно – в недавние столетия изменения сделались настолько стремительными, что кажутся неизбежными. «В прошлом, – писал философ Альфред Норт Уайтхед, – продолжительность важных изменений была значительно больше, нежели срок одной человеческой жизни. Так человечество обучалось приспосабливаться к установленным, заданным условиям. Ныне этот промежуток времени значительно короче, чем срок человеческой жизни, и, соответственно, наше обучение призвано готовить людей к встрече с новыми условиями»157. Вот почему современному ощущению времени присуща турбулентность времени А-серии, а не ясность и спокойствие времени В-серии.

Три указанные тенденции – рост технологического могущества, расширение сетей обмена и ускорение изменений – помогают объяснить, почему понимание людьми времени и будущего столь сильно изменялось в ходе истории.

Археология и антропология времени: почему восприятие времени различается

Чрезвычайно трудно проследить, как менялось мышление нашего вида о будущем на протяжении истории человечества, ибо большую часть из сотен тысяч лет, минувших с мгновения появления человека на Земле, идеи оставляли после себя мало следов. Было бы замечательно отправить группу антропологов в прошлое, снабдив ученых записывающими устройствами, камерами и универсальными переводчиками (например, вавилонской рыбкой в ухе, как в романе «Автостопом по Галактике» Дугласа Адамса), чтобы они могли взять интервью у наших предков. Увы, этого никогда не случится. Письменные свидетельства тоже не помешали бы – скажем, некий журнал, дневник или философский трактат пятидесятитысячелетней давности. К сожалению, самым ранним сохранившимся письменным документам всего не более пяти тысяч лет.

Отсутствие доказательств побуждает вернуться к исследовательской стратегии Ходжи Насреддина и искать там, где есть свет. Это означает, что мы изучим современные общества охотников-собирателей и заглянем в работы антропологов, пытавшихся описать эти сообщества, в надежде отыскать некие следы древних представлений о времени и будущем. Но все же насколько вероятно, что современные жители пустыни Калахари, коренные австралийцы или население Арктики до сих пор придерживаются идей, имеющих нечто общее с древнейшими формами мышления о будущем? Ответ на сей вопрос таков – мы на самом деле этого не знаем, и многие антропологи настроены скептически^158. Тем не менее разнообразие взглядов на время, выявляемое в современных антропологических исследованиях, побуждает к некоторым предварительным выводам относительно воззрений древних на будущее.

Антропология времени

В 1940-х годах американский лингвист Бенджамин Уорф заявил, что отдельные людские сообщества лишены чувства времени. В языке индейцев хопи он не нашел «никаких слов, грамматических форм, конструкций или выражений, которые прямо относились бы к нашему пониманию времени»159. Приблизительно в те же годы румынский философ религии Мирча Элиаде утверждал (опираясь на сочетание археологических и текущих свидетельств о традиционных обществах), что в небольших сообществах прошлого люди мыслили время совершенно иначе^160. Они не воспринимали время динамично и линейно, как принято в современном мире, где все пользуются часами. Вместо этого, говорил Элиаде, древние переживали время двумя взаимосвязанными способами – как «профанное» (мирское) и как «сакральное» (священное). Мирское время представляло собой поверхностный опыт изменений, отчасти схожий с временем А-серии, за исключением того, что большинство изменений рассматривалось как повторяющееся и циклическое – закат и восход солнца, наступление зимы, циклы жизни, рождения и смерти. Священное же время немного походило на время В-серии, характеризовалось постоянством и стабильностью, и в него попадали через обряды, в сновидениях, через обретение священного знания или в трансе. По мнению Элиаде, проблески священного времени убеждали людей в иллюзорности перемен, причем изменение размеров группы почти не сказывалось на этом убеждении.

В двадцатом столетии антропологи осознали, что современное ощущение единого, динамичного, движущегося поступательно времени, отмеряемого часами, возникло сравнительно недавно; быть может, именно поэтому некоторые ученые, в том числе Уорф, отказались от идеи времени как фундаментальной категории человеческого мышления. Впрочем, сегодня большинство антропологов признает, что за разнообразием воззрений на время можно уловить некие важные общие закономерности. Утверждения Уорфа о «вне- временности» языка хопи давно отвергнуты, поскольку более поздние исследования показали, что даже языки без грамматического времени способны отделять настоящее от прошлого и будущего^161. Как писал антрополог Э. Э. Эванс-Причард, у народности тив в северной Нигерии как будто не существует отдельной категории мышления, сходной с современной идеей времени, но «время имплицитно присутствует в мысли и речи тив»162.

Кроме того, многие нынешние антропологи считают, что Мирча Элиаде изрядно преувеличил уникальность древнего опыта разделения времени на мирское и священное. Как мы видели в главе 1, даже современные представления о времени подразумевают и динамизм, и ощущение некоего постоянства. Циклические и повторяющиеся формы изменений привычны для нашего образа жизни, а чувство глубокого постоянства, таящееся за поверхностными изменениями, живет и здравствует в законах современной физики и в текущей философии времени.

В обзоре литературы по антропологии времени за 1992 год Альфред Гелл пишет: «Нет такой волшебной страны, где люди переживают время иначе, чем мы сами [сегодня], где нет прошлого, настоящего и будущего, где время стоит на месте или гонится за собственным хвостом, или качается назад и вперед, как маятник… Есть лишь часы и иные устройства, иные расписания, которых нужно придерживаться, иные досадные задержки, счастливые ожидания, неожиданные повороты событий и долгие периоды монотонного труда»163.

Антрополог Джек Гуди утверждает, что все люди способны воспринимать темпоральную последовательность (одни события следуют за другими) и темпоральную продолжительность (одни события происходят медленно, а другие происходят быстро^164).

Откуда же берется тогда такое разнообразие восприятия времени, выявленное антропологами в способах различных обществ описывать прошлое, настоящее и будущее?

Естественное, психологическое и социальное время

Одно из объяснений упомянутого разнообразия состоит в признании того факта, что человеческий опыт времени смешивает три различных типа ритмов – ритмы естественного времени, времени психологического и времени социального. Чтобы выживать, мы должны приводить свою деятельность в соответствие с этими ритмами. Но по мере развития человеческих обществ и технологий относительное значение этих ритмов изменялось, преображая восприятие разными обществами время в целом и будущего в частности.

Естественное время отражает ритмы смены дня и ночи, сезонов дождей и засухи, движения Солнца, звезд и планет. Эти ритмы, скажем, циркадные ритмы дня и ночи, определяют жизнедеятельность всех живых организмов. В повседневной жизни выделяются повторяющиеся факторы естественного времени, переход от дня к ночи, от лета к зиме, от прилива к отливу. Лишь в последние столетия мы научились отслеживать более длинные и линейные ритмы естественного времени на протяжении тысяч или миллионов лет, будь то долговременное изменение климата или тектонические движения континентов и океанов. На протяжении же большей части человеческой истории естественное время словно состояло из бесконечных повторяющихся циклов, подобных циклам мирского времени Элиаде.

Психологическое время переменчиво. Оно следует ритмам нашего тела, приливам и отливам гормонов, дыханию, биению сердец, чувству голода и насыщения, бодрствованию и сну, возбуждению и скуке, ужасу и довольству. В этих ритмах преобладает непосредственное переживание. Они могут пульсировать метрономически, как сердца, могут мгновенно изменяться, когда мы паникуем, могут ускоряться и замедляться. Когда нам скучно, время ползет. (Вы можете самостоятельно проверить это утверждение, заставив себя глядеть на секундную стрелку часов на протяжении пяти минут.) По мере старения организма время ускоряется, и кажется, что день рождения и срок уплаты налогов с каждым годом наступают все быстрее. Причина, возможно, в том, что наша продолжительность жизни – критерий, по которому мы измеряем наш внутренний опыт общего времени. Для годовалого ребенка один год – все время на свете, тогда как для долгожителя это сотая часть времени. Мы обладаем некоторой властью над психологическим временем. Опьянение, медленные танцы, транс, волнение и неподвижность изменяют его воздействие. Медитация способна порождать чувство, будто ощущение времени исчезает. Современная литература улавливает изменчивые ритмы психологического времени во внутреннем мире, свидетельством чему служат тексты Джеймса Джойса, Вирджинии Вулф и Марселя Пруста [56].

Социальное время строится из ритмов, созданных другими людьми, и этим ритмам мы должны соответствовать в своем поведении. Оно имеется у всех социальных существ. Но для людей оно постепенно становится все более могущественным, поскольку былые независимые сообщества мало-помалу оказываются в тисках и шестернях, что приводят в действие все более и более крупные сети обмена. Сегодня социальное время регулярно превосходит ощущения естественного или психологического времени. Вылет из Сиднея и прибытие в Лондон в 8 утра (я делал это несколько раз): тело твердит, что пора ложиться спать, но плотный график встреч подсказывает, что день только начинается, и придется, по всей видимости, мириться с этими происками социального времени. В «многослойных» образованиях сегодняшнего мира нужно совмещать собственные поступки с деятельностью миллионов других людей. Призыв к молитве, срок уплаты налогов, школьные звонки и календари – все перечисленное помогает прививать индивидууму чувство социального времени. Наше чувство этого времени обусловлено разговорами и расписаниями, ритуалами и графиками, а также многочисленными социальными и юридическими обязательствами.

В своей новаторской работе об изменении восприятия времени социолог Норберт Элиас утверждает, что увеличение размерности человеческих сетей обмена стало основным фактором, формирующим современное чувство времени, поскольку с ним возросла сила социального времени. Крупные сети запирают вас в ритмических «решетках», составляемых миллионами других людей. По мере укрупнения этих «решеток» начинают четче разделяться прошлое и будущее. «Цепочки взаимозависимости в догосударственных обществах были сравнительно короткими, а опыт постижения их членами прошлого и будущего был, в отличие от опыта настоящего, менее развитым. В опыте людей непосредственное настоящее – то, что имеется здесь и сейчас, – воспринимается острее и насущнее как прошлого, так и будущего… С другой стороны, в более поздних обществах прошлое, настоящее и будущее различаются уже четче. Потребность и способность предвидеть, то есть высказывать соображения относительно отдаленного будущего, все сильнее и сильнее влияют на всякие действия, предпринимаемые здесь и сейчас»165.

Социолог Эмиль Дюркгейм первым обратил внимание ученых на тот факт, что общество во многом определяет наше ощущение времени^166. Подобно Канту, он рассматривал наше чувство времени не как свойство мироздания, а как своего рода проекцию. Но для Дюркгейма проекция носит скорее коллективный, чем индивидуальный характер, она скорее социальная, чем психологическая. Ее прививают нам ритмы сообществ, в которых мы вырастаем, и сегодня она нередко подавляет в нас ритмы природы и нашей психики^167.

Спекулятивная модель мышления о будущем на заре человечества

Опираясь на эти простые суждения о том, как сложилось наше изменчивое чувство времени, можно попытаться построить умозрительную модель мышления о будущем в древнейших человеческих сообществах.

Ранний период человеческой истории, от эволюции Homo sapiens несколько сотен тысяч лет назад до конца последнего ледникового периода около десяти тысяч лет назад, часто называют «каменным веком» или «эрой палеолита». Но я предлагаю называть эту пору «основополагающей», поскольку именно тогда закладывались социальные, культурные, технологические и моральные основы дальнейшего развития человечества. Археологические и антропологические исследования показывают, что большинство сообществ той эпохи составляли малые группы, численностью не превосходившие большую семью. Люди кочевали по хорошо изученным территориям, охотились и собирали средства к существованию, используя непрерывно развивавшиеся технологии, которые передавались из поколения в поколение и точно подстраивались под окружающую среду. Технологические новшества и давление климата, который тоже менялся, побуждали отдельные группы уходить дальше, в новое окружение, расселяться на просторе от тропических лесов до арктической тундры, и в результате через несколько сотен тысяч лет люди расселились по всем континентам Земли, кроме Антарктиды.

Десять тысяч лет назад, в конце «основополагающей» эры, на Земле насчитывалось, похоже, менее шести миллионов человек, которых можно было встретить на всем пути от Южной Африки до Сибири и по всей Америке^168. В отличие от сегодняшнего урбанизированного мира восьми миллиардов человек, разделенных почти на двести национальных государств, тот мир состоял из десятков тысяч крохотных сообществ, каждое из которых имело собственную территорию, традиции и технологии и контактировало разве что с редкими соседними населенными пунктами. Подобно современным охотникам-собирателям, древние общины, по всей видимости, встречались с соседями всего один или два раза в год – для обмена подарками, идеями, обрядовыми практиками, историями, знаниями, людьми и генами. Эти древние аналоги Олимпийских игр означали, что каждого человека той поры ожидали встречи с несколькими сотнями людей за всю жизнь, а еще ему открывались иные культурные, ритуальные, технологические и языковые традиции. Впрочем, многолюдные скопления отмечались только в пору изобилия, когда хватало пищи, чтобы прокормиться с небольшой территории – например, на промысле лосося на северо-западе Северной Америки или при миграции оленей на юге Франции в конце последнего ледникового периода.

Хотя между соседними группами происходил обмен информацией, наибольшее значение имели локальные знания, из-за чего сообщества той эпохи основания были чрезвычайно разнообразными. Накопленные и испытанные многими поколениями, передаваемые в рассказах, песнях и ритуалах, иногда доступные соседям, эти местные знания были практическими, эмпирическими, подробными, точными и, во многих смыслах этого слова, научными. В Австралии до европейской колонизации, как пишет антрополог Дебора Берд Роуз, «главным элементом бытия выступали не технологии и не труд, а знания». Эти знания охватывали «расположение ресурсов, источников воды, экологические процессы, типы рельефа, сезонную изменчивость, поведение животных, циклы роста, а также виды растений и животных, пригодных в качестве технических изделий, продуктов питания, лекарств и «табака». Большая часть знаний распространялась через песни и рассказы»169.

Смею предположить, что знание являлось главным источником социальной власти в «основополагающую» эпоху. В богатстве или силе принуждения различий почти не наблюдалось, зато все малые сообщества обладали массивами тайных знаний, доступными лишь отдельным лицам, и это обстоятельство могло усугублять различия в силе и положении^170. Возможно, что специальные знания о будущем также ограничивались подобным образом^171.

Представления о времени и будущем в «основополагающую» эпоху

Наша спекулятивная реконструкция взглядов той эпохи на время и будущее сосредоточится далее на четырех основных признаках. 1) В малых сообществах поддерживались личные связи, так что будущее тоже было личным. 2) Наши предки считали свой мир, в котором они жили, особым местом, законы которого требовалось уважать. Ни одно современное общество охотников-собирателей не привержено высокомерному нынешнему пониманию будущего как царства, которым можно манипулировать для удовлетворения человеческих потребностей. 3) Вполне возможно, что большинство людей той поры воспринимали мироздание как фундаментально стабильное, несмотря на отдельные поверхностные изменения. Разумеется, что-то менялось, иногда катастрофически, но в большинстве своем перемены оставались личными и циклическими, а за ними скрывался парменидовский [57] мир прочного постоянства, в котором от будущего ожидалось близкое сходство с прошлым. 4) Наши предки преимущественно населяли мир духами, существами и силами, способными определять как настоящее, так и будущее. С ними следовало договариваться или сражаться, как со всякими целеустремленными существами, и эти отношения во многом сказывались на мышлении о будущем и планировании будущего.

Во-первых, в малых сообществах имело значение будущее людей, животных и растений вокруг места проживания. Были важны местная погода, успех охоты на тюленей, урожай батата или иных клубней, отношения с соседями, здоровье и болезни, обилие животных и съедобных растений, жизненные циклы всего, что обитало вокруг. Будущее было личным, в отличие от глобального будущего, которое мы обсудим в главе 8.

Во-вторых, ограниченные технологии той эпохи служили залогом жизни в мире и вместе с миром, заодно с ним, а не залогом господства над ним или потребности в его преобразовании. Все современные общества охотников-собирателей, по-видимому, склонны верить в наличие неких универсальных экологических и моральных законов, которые требуют от людей защищать природу и заботиться о земле. Люди могли воздействовать на состав местных растений и животных, выжигая лесистые участки или уничтожая некоторые виды животных путем чрезмерно активной охоты. В самом деле, большинство ландшафтов той эпохи в значительной степени сформировалось благодаря деятельности человека. Но пределы этой деятельности были хорошо известны, и нам известно множество историй о наказаниях за пренебрежение или неуважение к «закону». Было глупо пренебрегать обрядами, поддерживающими жизнь, – столь же глупо, как убивать детенышей самой распространенной добычи или бездумно выжигать лес. В начале 1950-х годов Элизабет Маршалл Томас на некоторое время поселилась у бушменов в пустыне Калахари, промышлявших охотой и собирательством. В отличие от большинства аграрных народностей, эти бушмены почти не интересовались попытками манипулировать окружающим миром и не пытались его подчинить: «Эти люди не навязывают свою волю миру природы. Например, они не желали вызывать дождь, повышать плодородие животных или заставлять растения цвести обильнее. За исключением редких поджогов сухой травы, чтобы новая, зеленая, росла быстрее, они не стремились что-либо изменить»172. В мифологиях охотников и собирателей не найти аналога широко распространенному современному мнению, будто люди отделены от мира природы, которым повелевают^173. Вместо того люди считаются частью мира, а все дела подгоняются под ритмы естественного и психологического времени; никто не навязывает собственные ритмы окружающему миру.

Социальное время, конечно, тоже имело значение и порой могло брать верх над ритмами естественного и психологического времени. Все сообщества, полагаю, использовали астрономические данные и сезонные изменения для создания календарей, в которых отмечались даты социальных мероприятий и ритуалов. По словам американского археолога Александра Маршака, предметы возрастом тридцать тысяч лет могут быть ранними формами календарей^174. Но социальные ритмы никогда не доминировали над ощущением времени в той степени, которая характерна для наших дней. Вот описание Ричардом Ли ритмов повседневной жизни в сообществах, которые он изучал в Калахари в 1960-х годах.

«Женщина собирает за день достаточно еды, чтобы прокормить свою семью на три дня вперед, а остальное время проводит, отдыхая в поселении, вышивая, навещая другие поселения или развлекая гостей оттуда. Каждый день домашние дела – приготовление пищи, раскалывание орехов, сбор дров и воды – занимают от одного до трех часов ее времени… Как правило, охотники трудятся больше женщин, но расписание у них нерегулярное. Нет ничего необычного в том, что человек неделю жадно охотится, а затем две или три недели подряд откровенно бездельничает. Поскольку охота – занятие непредсказуемое и подвластное магическому воздействию, охотники порой сталкиваются с периодом неудач и тогда перестают охотиться на месяц или дольше. В эти периоды походы в гости, развлечения и особенно пляски становятся для мужчин основными занятиями»175.

В древних сообществах охотников-собирателей люди, насколько можно судить, благополучно уживались со многими различными ритмами жизни окружающего мира, ритмами сна и тела, собирательства и охоты, солнца, луны и приливов, миграций животных и общественных ритуалов. Эта картина радикально отличается от сегодняшнего мира, в котором единое время «по часам» создает единую сетку для большинства окружающих нас ритмов.

В-третьих, можно допустить по многочисленным намекам, что люди той поры, обитая, как и все мы, в потоке времени А-серии, воображали время как нечто принципиально стабильное, скорее похожее на время В-серии. За переменами повседневной жизни и личного опыта скрывался стабильный, по большей части неизменный парменидовский мир. Вот почему, возможно, многие малые сообщества не проявляли особого интереса к детализированным историческим описаниям. Исследователь устных культур Линн Келли так характеризует понятие времени среди йолунгу из австралийского Арнемленда: «Время не хронологично. Мифологические события рассматриваются как происходящие в далеком прошлом и как часть непрерывного настоящего»176.

Антропологические данные говорят о том, что прошлое не воображалось единой временной шкалой, уходящей все дальше и дальше от настоящего. Нет, оно довольно быстро растворялось в туманной изначальной эпохе «сновидений» [58], если воспользоваться метафорой, часто употребляемой при описании верований коренных австралийцев. Слово «сновидения» отсылает к терминологии племени аррернте (аранда. – Ред.), проживающего недалеко от Алис-Спрингс. Но перевод вводит в заблуждение. По замечанию антрополога Рослин Хейнс, это слово в своем первоначальном значении относится к «вездесущей реальности, измерению более реальному и фундаментальному, чем физический мир, темпоральный и случайный»177. Австралийский антрополог У. Э. Стэннер [59] описывает эту реальность как «всегда-когда». Слово аррернте также можно перевести как «закон», как обозначение того порядка, в котором все было, есть и всегда будет. Тогда обнаруживается сходство с идеей дхармы [60], основополагающей для многих индийских учений. Историк Энн Макграт пишет: «Во многих языках аборигенов есть выражение, передающее понятие о том, что было давным-давно, и эта эпоха совпадает со временем сновидений, эпохой творения, которая на самом деле вовсе не дискретна, которая представляет собой непрерывный процесс»178. Прошлое воспринимается не столько как континуум, сколько как запас знаний и истин для настоящего.

В парменидовской вселенной прошлое и будущее теряют свою отчетливость и значимость. Важно настоящее. В австралийской традиции действительно нужно знать, где вы были, а не когда вы были^179. Что такое ваша страна? Предметы, привязанности, истории и знания исходят из мест, а не из времени. В таком мире карты важнее временных рамок. Джек Гуди пишет: «В бесписьменных культурах идеи и отношения к прошлому отражают, как правило, текущие заботы о настоящем. В какой-то степени это происходит во всех обществах, особенно когда мы полагаемся на память. Но там, где передача культуры полностью зависит от устного общения… прошлое неизбежно поглощается настоящим… До (отчасти и после) повсеместного использования письменности прошлое – это обратная проекция настоящего, восходящая прямиком к мифической эпохе, когда возникли само человечество и его нынешний образ жизни»180.

Толика такого парменидовского восприятия времени сохранилась и в письменных культурах, подтверждением чему выступают прекрасные строки Екклесиаста:

«Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки… Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: “смотри, вот это новое”; но это было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после» [61].

В парменидовской вселенной будущее не должно казаться таинственным или угрожающим, ибо мало что меняется под рябью поверхностных перемен. Быть может, вот причина недоумения антропологов конца двадцатого столетия, которые гадают, почему современные охотники-собиратели как будто совсем не беспокоятся о будущем. Новое поколение антропологов доказало, что лень или безответственность, которые виделись в таком поведении их предшественникам, проистекают из восприятия мира как известного и привычного. В будущем все окажется так же, как было в прошлом^181. Жители пустыни Калахари спрашивали антрополога Ричарда Ли: «Зачем нам что-то сажать, когда в мире столько орехов монгонго?»182

При всем этом краткосрочное будущее (в пределах недель, месяцев или нескольких лет) всегда важно, и основы выживания требуют способности предсказывать рождение ребенка, миграцию оленей или кенгуру или пору сбора орехов монгонго. На этом уровне предсказание столь же прагматическое, эмпирическое и учитывающее закономерности, как и во всех известных обществах. Астрономия везде и всюду считалась надежным индикатором годовых циклов и важным помощником в навигации, поэтому все известные общества ценили астрономические знания. Как замечал европеец, прибывший в Австралию в девятнадцатом веке, местные знания о небе «значительно превосходят знания большинства белых людей. Для аборигенов умение читать звезды при ночных переходах и различать их положение на небе в то или иное время года настолько важно, что астрономия признается у них одной из основных отраслей образования»183. Да, астрономия была значима для всех обществ «основополагающей» эпохи, однако учила она тому, что в реальности мало что изменяется.

В-четвертых, большая часть мышления о будущем в ту эпоху исходила из предположения, что мир полон духов и оккультных сил, едва уловимых обыденным восприятием. Большинство известных религиозных традиций допускало существование духов и богов. Две тысячи лет назад Цицерон писал: «Большинство думает, что боги существуют, – это ведь и правдоподобнее, и сама природа всех нас к этому приводит» [62]. Подобные воззрения объясняют особый тип мышления о будущем, характерный для многих человеческих обществ, и основанный на убеждении, будто возможно познавать будущее или договариваться о нем с насельниками духовного мира (так же как мы ведем переговоры с другими людьми).

Повсеместное распространение таких убеждений может опираться на неврологические причины. Все люди (а также, не исключено, прочие разумные существа) различают живое и неживое, агентов и неагентов. Это различение важно для повседневности: никто ведь не станет спорить, что нужно определить, какого рода объект затаился в тростнике в сумерках – бревно или крокодил? Человеческие младенцы учатся различать живое и мертвое, используя подсказки о том, как движутся предметы, какие звуки они издают (собаки двигаются не так, как машины, и издают иные звуки) и как они взаимодействуют с другими объектами^184. Но неврологический механизм таких различий далеко не идеален, потому-то не всегда просто провести различие между тем, что мы называем сегодня естественным и сверхъестественным^185. Наш мозг постоянно выискивает агентов, деятелей, и легко допустить ошибку, когда слышишь в ночи какой-то шепот за спиной. Почему железные опилки ползут к магнитам? Почему разлившаяся река кажется такой злобной? Сны и галлюцинации побуждают верить в возможность существования многих типов целеустремленных существ. К тому же подталкивает и язык, ибо грамматические формы сочетают действия и действующих лиц. В английском языке грамматика заставляет говорить, что ветер дует, солнце светит, мир вращается, а пандемия распространяется. Наше сознание склонно к чрезмерности в поиске агентов, поскольку это менее опасная и чреватая роковыми последствиями ошибка, чем обратный вариант^186. Принять бревно за крокодила – забавно и простительно, а вот принять крокодила за бревно – поступок, который может оказаться фатальным.

Говоря коротко, почти всеобщая вера в наличие целе- устремленных существ и сил – антропологи девятнадцатого столетия рассуждали здесь об анимизме – может обуславливаться способом мышления, свойственным нашему разуму. Вот почему, возможно, большинство человеческих сообществ считает присутствие духов в мире само собой разумеющимся. Даже для скептика Цицерона духовный мир был эмпирической материей, и, как выразилась его биограф Элизабет Роусон, дивинация трактовалась как «ответвление» физики и изучение мира природы^187.

Рассказ Элизабет Маршалл о духовном мире бушменов 1950-х годов дает представление о духовных верованиях, определявших, быть может, многие стороны мышления о будущем в «основополагающую» эпоху. Бушмены поклонялись многим богам, даже божеству-творцу, но считали тех охотниками-собирателями. Несмотря на все могущество, богам бушменов недоставало величия и славы «имперских» богов более поздних мировых религий. Они выглядели «как люди обыкновенного человеческого роста, охотились, как люди, имели жен и детей и жили под травяными навесами, как люди»188. Боги не были ни наставниками, ни учителями, хотя и могли вести себя непредсказуемо опасно (или проявлять несусветную глупость).

Для бушменов и прочих малых сообществ контакт с миром духов посредством обрядов был важным способом предугадать неопределенное будущее, особенно в вопросах здоровья. Элизабет Маршалл стала очевидицей обрядовых плясок, что начинались в сумерках, когда солнце садилось и на востоке восходила полная луна^189. Женщины разводили костер возле главной постройки, а затем, одна за другой, рассаживались на пятках у огня. Едва на небосвод высыпали звезды, кто-то принимался петь и хлопать в ладоши, остальные мало-помалу подхватывали, складывался сложный контрапунктический ритм и звучала песня «захватывающей дух красоты». Мужчины – кое-кто с погремушками на ногах – начинали плясать в кругу. Некоторые от действа впадали в транс и «омывались» в пламени костра. Затем подходили к женщинам, клали тем руки на грудь и спину и, внезапно отпрянув, как бы вытягивали из женщины нечто – хворь (ту отшвыривали прочь, в подношение духам мертвых).

Пляски обычно продолжались до рассвета, причем на заре достигали полного неистовства, и резко обрывались с восходом солнца. «Уставшие женщины, просидев на пятках почти двенадцать часов, неловко вставали… Они болтали, смеялись, потягивались и искали несгоревший хворост». Древние наскальные рисунки из пустыни Калахари – отдельным из них, может быть, несколько тысяч лет – побуждают думать, что схожие традиции и воззрения существовали уже в «основополагающую» эпоху^190.

Глава 6

Мышление о будущем в аграрную эпоху

«Установил я способы гаданий;

Растолковал пророческие сны —

Что правда в них, что ложь. Определил

Смысл вещих голосов, примет дорожных.

Я объяснил и хищных птиц полет

И что вещают – счастье иль беду, —

Их образ жизни, ссоры и любовь;

Гадания по внутренностям жертвы,

Цвета и виды печени и желчи,

Приятные при жертве для богов.

Сжигая бедра жертвенных животных,

Упитанные туком, пред людьми

Разоблачил я знаменья огня,

Что раньше непонятны были взору»[63] .

Эсхил. «Прикованный Прометей»

Аграрная эра истории человечества

Около десяти тысяч лет назад (приблизительно с 8000 г. до н. э.) началась аграрная эра в истории человечества. Она закончилась всего около двух столетий назад, когда новые технологии и способы мышления эпохи ископаемого топлива начали закладывать основы сегодняшнего мира.

После нескольких сотен тысяч лет чрезвычайно медленных изменений в человеческом обществе преображения аграрной эры наверняка казались поразительными^191. Пусть эта эра занимает лишь двадцатую часть общего срока пребывания человека на нашей планете, но на ее протяжении сельское хозяйство и прочие новые технологии, движимые ускорением темпов и масштабами коллективного обучения, осуществили революцию в человеческом обществе и в образе человеческого мышления. Необычайная климатическая стабильность эпохи с окончания последнего ледникового периода (на жаргоне геологов это эпоха голоцена, началась она около 11 500 лет назад) позволила земледелию распространиться по всему миру, заложив технологические и демографические основания дальнейшего развития – в том числе вплоть до сегодняшних дней^192.

Сельское хозяйство позволяло производить гораздо больше пищи на отдельно взятой территории, чем добывалось охотой и собирательством, а излишки обеспечили прирост численности человеческого населения – от приблизительно шести миллионов в конце последнего ледникового периода до приблизительно девятисот миллионов человек к 1800 году н. э. (при средней скорости роста почти 0,05 % в год). К 1800 году большинство людей проживало не в кочевьях, а в оседлых общинах, которые мы называем деревнями, тогда как около 7 % населяло города. Крупнейшие поселения разрослись от крошечных локаций с сотней жителей до городов, где проживало в каждом более миллиона человек. За тот же период общее потребление энергии увеличилось с пятнадцати миллионов гигаджоулей в год до более чем двадцати миллиардов гигаджоулей в год, а потребление энергии на душу населения возросло в семь с лишним раз – от приблизительно трех гигаджоулей в год до приблизительно двадцати трех гигаджоулей.

Между тем три основных устремления, выделенных нами при рассмотрении коллективного обучения, набирали обороты. Новые технологии укрепляли власть человека над окружающей средой; более крупные сети обмена распределяли плоды коллективного обучения и повышали относительную значимость социального времени; ускорение темпов изменений делало время более динамичным, а будущее – менее предсказуемым.

Прорывные сельскохозяйственные технологии побуждали человека активнее манипулировать окружающей средой и вели к более потребительскому восприятию мироздания и будущего. Крестьяне выяснили, что смогут значительно увеличить ожидаемый урожай, переделывая под себя ландшафт и изменяя животных и растений посредством одомашнивания. Кое-где утверждали даже, будто божества даровали людям власть над всеми прочими живыми существами. Иудейский бог, уничтожив большую часть жизни на Земле во Всемирном потопе, поведал уцелевшему патриарху Ною и его семье, что впредь «да страшатся и да трепещут вас все звери земные, [и весь скот земной,] и все птицы небесные, все, что движется на земле, и все рыбы морские: в ваши руки отданы они» [64]. Земледелие сделалось обязательным – если община не занималась сельским хозяйством, велик был шанс, что в близком будущем соседи-земледельцы, у которых больше людей и ресурсов, ее неизбежно вытеснят. Конкуренция между сельскохозяйственными общинами стимулировала развитие иных технологий, от гончарного дела и металлургии до новых способов строительства и новых форм транспорта и связи.

Транспортные технологии – использование паруса, верховая езда и применение волов и верблюдов – расширяли сети обмена, а новые коммуникационные технологии (изобретение письменности) умножали связи между сообществами и между поколениями. Все больше информации накапливалось в расширяющихся сетях обмена, и это провоцировало дальнейшие инновации. Само время меняло облик, поскольку люди вдруг осознали, что отныне им предстоит идти в ногу с социальными ритмами миллионов других людей в изменчивых сетях торговли, обрядов, войн и управления. Даже в самых глухих уголках сбыт продукции и уплата налогов заставляли домохозяйства подстраиваться под жизнедеятельность отдаленных городов и указы далеких правителей.

Темп изменений ускорялся, подрывая веру в стабильность мироздания. Социальные отношения коренным образом изменились благодаря появлению первых городов и государств около пяти тысяч лет назад. Сложились многолюдные иерархические общества, в которых доминировала небольшая, но могущественная и богатая элита. Создание государств оказалось политическим нововведением огромного значения, поскольку государства по самой своей природе призваны управлять будущим в грандиозных масштабах. Возведение долговечных общественных памятников вроде пирамид и дворцов наряду с распространением письменности побуждало острее осознавать изменения в жизни благодаря сохранению и приумножению свидетельств о событиях далекого прошлого^193. Письменность исходно служила для помощи элите в учете активов – овец, рабов и запасов золота. Но письмо быстро стало необходимым для планирования будущего как такового, поскольку письменные документы содержали больше знания в устойчивых формах, нежели человеческая память, и это облегчало выявление закономерностей давнего прошлого. В одной из старейших письменных историй нашей планеты («Эпос о Гильгамеше») говорится, что герой повествования «принес нам весть о днях до потопа» [65].

Мышление о будущем в элите и в народе

В аграрную эру, как и во все эпохи человеческой истории, мышление о будущем опиралось преимущественно (если не целиком) на здравый смысл, на закономерности, выявляемые интуитивно и эмпирически, и на практический опыт. Скептик Цицерон две тысячи лет назад спрашивал: «Разве прорицатель предугадает приближение бури лучше, чем корабельный кормчий? Догадается о природе болезни проницательнее, чем врач? Или в руководстве военными действиями сможет проявить больше благоразумия и предусмотрительности, чем полководец?» [66] Хотя все прибегали к гаданию, то бишь пытались связаться и договориться с существами из мира духов, Цицерон настаивал: «в том, что подлежит чувственному восприятию, не может быть никакой дивинации» [67].

Даже в аграрную эру мысли о будущем возводились в первую очередь к знанию посредством чувственного восприятия. Но в этой главе мы сосредоточимся на тех сторонах мышления о будущем в аграрную эру, которые сегодня менее известны. В большинстве своем эти воззрения основывались на предположении, хорошо знакомом Арджуне и разделяемом многими людьми той поры, будто существа и силы духовного мира ведают о нашем будущем и способны его определять. Божественный глас, «как бы звук трубы», возвестил святому Иоанну Патмосскому [68]: «Взойди сюда, и покажу тебе, чему надлежит быть после сего» [69]. Гадания проводились в самых разных формах. (Томас Гоббс, презиравший большинство форм гадания, за исключением признанных в протестантизме, приводит в своем «Левиафане»194 замечательный список [70].) Почти все уважали пророчества и гадания, лишь немногие помнили о цицероновском разделении на эмпирическое и дивинаторское знание, а высказывания прорицателей и гадателей ценились не менее высоко, нежели мнения врачей, кормчих и полководцев.

Гаданием увлекались все поголовно. Однако в обществах, где все больше проявлялось разделение на классы из-за власти, культуры и достатка, мышление о будущем среди образованной элиты начало существенно расходиться с мышлением большинства. В отдаленных деревнях и среди городских ремесленников люди беспокоились прежде всего о своем личном будущем, оценивали местные закономерности, советовались с местными богами, духами и ведьмами и доверяли местным традициям гадания. Но власть имущим приходилось думать о будущем сотен тысяч или миллионов людей, то есть порывать с локальными традициями и искать более значимые ответы от более авторитетных духовных голосов. Вместо прежних сомнений («Сожрет ли саранча наше ячменное поле, потому что соседи нас прокляли?») возникали иные, более общие: «Повергнет ли нашествие саранчи в голод всю империю? Могу ли я это предотвратить?» Вместо: «Я заболею, потому что мой брат наслал на меня порчу?» – начинали спрашивать: «Убьет ли чума большинство моих подданных и как тут быть?» Мысли о будущем в широком размахе требовали нового знания и новых способов мышления о будущем, с учетом закономерностей, значимых для миллионов жизней. Тем самым крепло недоверие к традиционным формам мышления о будущем (его примером служит труд Цицерона о предсказаниях). Представления элиты о будущем становились более амбициозными еще и потому, потому что императоры и короли могли определять будущее миллионов, отправляя войска в далекие земли, строя новые города, изменяя направления рек и вырубая леса. Кроме того, затейливые ритуалы и системы верований, окружавшие элитарное мышление о будущем, придавали этому мышлению авторитет и престиж, которых недоставало большинству народных представлений.

Некоторые отличительные черты мышления элиты о будущем отражены в исторической литературе, посвященной «осевому», по выражению Карла Ясперса, времени, то есть эпохе значительных политических и культурных свершений в первом тысячелетии до н. э.195. По мере расширения сетей обмена появлялись первые трансевразийские торговые сети и первые империи, достаточно крупные, чтобы достигать границ известного мироздания, достаточно тщеславные, чтобы их вожди могли помышлять себя и своих богов властелинами вселенной. Речь прежде всего о Персидской империи Ахеменидов, основанной в середине шестого века до н. э., и о первой объединенной Китайской империи, основанной в конце третьего века до н. э. [71] Правители этих обширных и разнообразных империй пытались подняться выше местных богов и традиций, выявить более глубокие, универсальные закономерности и принципы, заложенные неким всеобщим Творцом или вплетенные, что называется, в ткань реальности. Так, по словам Ясперса, складывались те религиозные и философские традиции, которые, подобно современной философии и науке, стремились к универсальным истинам, а не просто отражали истины локальные. Как выразился историк Арнальдо Момильяно, одной из ключевых особенностей «осевого времени» был поиск «более универсального объяснения миропорядка»196. Еще мы наблюдаем расширение «круга забот», поскольку универсальные религии, созданные в рамках общеевразийских сетей власти и обмена, начали порождать религиозные и политические идентичности и лояльность, распространяясь на «воображаемые сообщества» [72] численностью в миллионы человек^197.

Большинство пророков и ученых, озвучивавших универсалистское мировоззрение «осевого времени», были грамотными, много путешествовали, имели хорошие связи и пользовались покровительством элиты. Персидский пророк Зороастр одним из первых вообразил бога, установления которого справедливы для мироздания в целом, а империя Ахеменидов приняла зороастризм в качестве государственной религии. Притязания на всеохватность присущи также монотеистической традиции иудаизма, индийским Упанишадам и буддизму, великим китайским философским школам Конфуция, Лао-Цзы и других мудрецов, как и религиозно-философским системам древних греков.

Универсализм мышления в «осевое время» ограничивался образованными и влиятельными людьми. Причем элита прекрасно осознавала различия между своим мышлением и мышлением большинства. Жрецы, аристократы и философы презирали местничество и невежественные, как они считали, суеверия народного мышления в рассуждениях о будущем, хотя немногие среди них были и вправду готовы полностью отринуть фантазии о царстве духов и богов; даже завзятый скептик Цицерон чтил некоторые формы гадания. В конце концов, говорил он, признавая существование богов, как можно отрицать возможность того, что они общаются с нами посредством дивинации? При этом мыслители вроде Цицерона отдавали себе отчет в том, что думают иначе, нежели большинство: «…Мы не из тех авгуров, которые предсказывают будущее по птицам и прочим знамениям», пусть даже «при всем том, учитывая воззрения простого народа, и в коренных интересах государства необходимо поддерживать и нравы, и религию, и учения, и права авгуров, и авторитет их коллегии» [73].

Конфликты между элитным и народным мышлением о будущем

Различия между народным и элитарным представлениями о будущем становились видны отчетливо, когда два мира сталкивались между собой. Обычно это происходило, когда правители пытались искоренить некие формы народного мышления о будущем, противоречившие или угрожавшие их собственному авторитету.

В пастушеско-кочевых обществах евразийских степей империи возникали и рушились столь быстро, что эти конфликты могли принимать особо зрелищные формы. В начале тринадцатого столетия монгольские последователи Чингисхана всего за одно поколение превратились из малочисленных скотоводческих кланов с традиционными религиозными практиками и верованиями в глобальную империю, покорившую большую часть Евразии и пребывавшую под влиянием универсальных религий «осевого времени». Шаманы, которые повелевали народным мышлением о будущем в традиционном монгольском мире, были могущественными людьми, частично сами считались вождями^198. Они исцеляли больных, впадали в транс, наблюдали за небом и предсказывали затмения. По трещинкам на обугленных костяшках овец они предрекали ближайшие события, находили злодеев и назначали благоприятные дни для начала войны или похода, а некоторые использовали специальные камни, чтобы управлять погодой или вызывать метели. Сам Чингисхан тоже притязал на шаманскую силу. По словам персидского историка Джуджани [74], он был «привержен волшбе и обману и водил дружбу с некоторыми бесами. Порою он словно впадал в забытье, и в этом бесчувственном состоянии с его языка слетало всякое»199.

Когда Чингисхан (Тэмуджин) достиг высшей власти, главным шаманом в его окружении считался Тэб-Тенгри (Кокочу), будто бы посещавший небо на сером жеребце, ходивший обнаженным в самые студеные зимы и умевший превращать воду в пар. Эти двое были друзьями с юности. Тэб-Тенгри объявил, что Небо избрало Тэмуджина будущим властелином мира, и, возможно, первым назвал друга Чингисханом, то есть «Общим правителем»200. По мере укрепления власти Чингисхана под его руку перешли многочисленные подданные различных культурных и религиозных взглядов, в том числе буддисты, даосы и мусульмане, да и собственные философские и религиозные горизонты самого хана заметно расширились. Постепенно он перенял частицу универсалистского духа «осевого времени». Мусульманский историк Джувейни [75], которого привечали преемники Чингисхана, писал, что хан «не терпел пристрастности, не ставил одну веру выше другой и не ценил что-либо одно; скорее он почитал и уважал ученых и благочестивых представителей каждой веры, усматривая в таком поведении стезю к Господнему Престолу»201.

Изменение взглядов Чингисхана помогает объяснить причину конфликта между двумя шаманами. К 1210 году Тэб-Тенгри и его родичи начали покушаться на власть Чингисхана. Они угрожали брату хана Отчигину и другим членам его семьи, переманили на свою сторону некоторых его последователей, а Тэб-Тенгри предсказывал, что Чингисхан может лишиться мандата Неба [76]. Согласно «Сокровенному сказанию монголов», когда Чингис услыхал, что Тэб-Тенгри с братьями собирались навестить его, он сказал своему брату Отчигину, у которого были свои причины не доверять шаману: «Тэб-Тенгри ужо явится. Я разрешаю тебе поступить с ним по своему усмотрению» [77]. Отчигин засел в засаде с тремя «силачами» и, когда прибыл Тэб-Тенгри, вызвал того бороться. Отчигин схватил Тэб-Тенгри за воротник со словами: «Вчера ты заставлял меня молить о прощении. Давай же попытаем жребия». Он вытащил шамана из шатра хана и отволок к силачам; те сломали шаману хребет и «бросили у края телег на левой стороне двора» (такая форма казни практиковалась для тех, кто имел высокий статус, чтобы избежать пролития крови). На третью ночь после смерти тело Тэб-Тенгри исчезло из юрты, куда его поместили, и это, как заявил сам Чингисхан, было доказательство, что даже Небо отвергло шамана. Как пишет историк Кристофер Этвуд, «вот так Чингисхан заменил Тэб-Тенгри в качестве имперского голоса небесной воли»202.

За этой битвой стояло множество политических и религиозных интересов, но отчасти это было и состязание за власть над будущим между традиционным шаманом, человеком локальных и личных взглядов, и восходящим императором, сторонником более широкого, универсалистского мировоззрения^203. Последнее сохранилось и после смерти Чингисхана. В 1254 году христианский посол Вильгельм (Гильом) Рубрук присутствовал на диспуте, когда внук Чингисхана, император Мункэ, почтительно выслушивал сторонников различных религий, прежде чем объявить, что «мы, Моалы [78]… верим, что существует только единый Бог, которым мы живем и которым умрем, и мы имеем к Нему открытое прямое сердце… Но как Бог дал руке различные пальцы, так Он дал людям различные пути» [79].

Пускай не всегда столь жестокие, конфликты между разными представлениями о мире и будущем были широко распространены в аграрную эпоху.

Элитное мышление о будущем в аграрную эру

У нас имеется множество письменных свидетельств о помышлении будущего среди образованных и сильных мира сего. Особенно богаты источники сведений по Греции, Риму, Месопотамии и Китаю, и следующие разделы настоящей главы опираются в основном на свидетельствах из этих регионов.

Мысли о будущем в классической Греции и Риме

Средиземноморский мир две тысячи лет назад состоял из множества различных сообществ и политий [80], от отдаленных деревень до городов-государств, их колоний и огромных империй; поэтому в нем обнаруживаются различные, накладывающиеся друг на друга способы воображать будущее.

Разумеется, повсеместно применялось гадание. Это было своего рода банальное проявление здравого смысла. В недавнем исследовании о гадании (мантике) в Древней Греции классицист Сара Джонстон пишет: «Вполне возможно, что в древности большинство людей практиковали гадание или становились очевидцами гадания в той или иной форме хотя бы раз в несколько дней: гадание всегда являлось частью жертвоприношения богам, к нему прибегали, желая выяснить, нужно ли совершать военную хитрость, или в попытке разгадать сбивающий с толка сон, а порой использовали при диагностировании и лечения болезни, при выборе невесты и даже тогда, когда хотели понять, почему тело дергается или почему ребенок чихает. Прогуливаясь по древнему рынку, всякий мельком замечал «говорящую утробу», внутри которой якобы скрывался пророческий дух, или видел жреца-орфика, который охотно сообщал, что означает ласка, перебегающая дорогу, или некую государственную делегацию, что отправлялась советоваться с Дельфийским оракулом по вопросам общественного блага»204.

В «Анабасисе» Ксенофонта, где рассказывается о долгом походе греческих воинов через Персию, описывается способ выстраивания боевой тактики и укрепления воинского духа посредством гадания: «Жрецы закололи жертвы над рекой, а враги стреляли из луков и пращей, но не достигали цели. Жертвы оказались благоприятными. Тогда все солдаты запели пэан [81] и подняли боевой крик» [82]. Как можно было не относиться к прорицаниям всерьез, когда глубочайшие мыслители Древней Греции и Рима сами истово верили – причем не только в богов и духов официального богословия? Августин Блаженный полагал, что демоны передают сообщения между человеческим и духовным мирами. Как мы видели, даже скептически настроенный Цицерон защищал отдельные разновидности гадания. По словам историка Мэри Бирд, он искренне верил в силу предсказаний, хоть и рассматривал их как способ поиска божественного одобрения, а не способ заглянуть в будущее^205.

Многие греческие методы гадания заимствованы из вавилонских и ассирийских традиций^206. Подобно своим месопотамским коллегам, греческие прорицатели наблюдали за полетом птиц, когда те возносились к богам, изучали органы принесенных в жертву животных, внимали сновидениям, отмечали странные события, бросали жребий и истолковывали знамения.

Особенно торжественными и важными считались пророчества, изреченные оракулами в святых местах и храмах (в первую очередь в Дельфах), которыми управляли местные жрецы и знать. Обращение к Дельфийскому оракулу было делом серьезным, обставлялось зрелищно, внушало благоговейный трепет и обходилось недешево – и по деньгам, и по времени. Поднявшись в Дельфы, вы понимали, что находитесь рядом с обителью богов, ибо вокруг ощущалась разлитая в воздухе сила. Сами Дельфы, город на горе Парнас с величественным видом на Коринфский залив, были поистине очаровательны. Добраться туда было непросто, но на горе всякий страждущий находил целое сообщество, служащее оракулу. Здесь были постоялые дворы и приюты, лавки, где продавали животных для жертвоприношения, и так далее 207. Оплачивались консультации с пророчицами, или «пифиями», которые передавали просителям ответы Аполлона на особых церемониях, всего несколько раз в году.

Ритуалы дивинации в Дельфах включали в себя шаманские элементы. Пифия вещала в трансе, который, как считается, был вызван «испарениями» в пещерах. Современные геологические исследования показали, что этилен, этан и метан действительно присутствуют в здешних пещерах, а сладковатый запах этилена соответствует даже описаниям античных источников, в том числе Плутарха^208. Невнятные пророчества пифии переводили на понятный язык жрецы, то есть все затраты и усилия просителя не позволяли тому приблизиться вплотную к великому богу Аполлону. Томас Гоббс, который высмеивал большинство форм гадания, утверждал, что ответы древних оракулов «делались двусмысленными намеренно, дабы истолковать событие как угодно, или звучали нелепо из-за дурманящего пара, каковой нередко встречается в сернистых пещерах». Футуролог Уна Стратер считает, что подлинную предсказательную работу выполняли жрецы, которые «использовали свой интеллект и широкую сеть контактов, сплетен и посланников для сбора соответствующих сведений» и выдавали проницательные и «полезные» ответы, тем самым «обеспечивая удовлетворенность клиентов»209.

Имеется множество свидетельств тому, какие вопросы задавали оракулам, ибо многие гадательные учреждения вели подробные записи таких вопросов и ответов. Большинство вопросов, что ничуть не удивительно, попадает в красную зону конуса будущего‑3, или область страхов и тревог. В основном эти личные вопросы об отдельных людях, их семьях и персональном будущем. Что станется с моим здоровьем? Будем ли мы счастливы? Почему я заболел? Кто виноват, что я болею? Будут ли у нас дети, обретут ли они счастье в жизни? Должен ли я браться за работу, которую мне предлагают? Меня хотят обмануть? Оракул Додоны в Греции записывал вопросы и ответы на свинцовых табличках с шестого по третий век до н. э. Среди них попадаются такие:

«Герид спрашивает Зевса, взять ли ему жену.

Гераклид спрашивает Зевса и Диону… будет ли ему потомство от его жены Эгле.

Лисаний спрашивает Зевса Найоса и Диону, не от него ли ребенок, которым беременна Аннила.

Клеот спрашивает Зевса и Диону, выгодно ли ему держать овец»210.

Более официальными и общими были вопросы, задававшиеся греческим оракулам городами-государствами или их посланниками. В 426 г. до н. э. делегация из Спарты спросила оракула в Дельфах, можно ли основать колонию в Гераклее, и оракул ответил утвердительно. В 432 или 431 г. до н. э. спартанцы поинтересовались, допустимо ли им напасть на Афины. Согласно Фукидиду, оракул ответил: «Если они [спартанцы. – Ред.] будут вести войну всеми силами, то одержат победу, и бог сам им поможет» [83]. Это ответ дает понять, что даже прославленный Дельфийский оракул порой изрекал столь же лукавые, двусмысленные и бесполезные ответы, как и те, что содержатся в современных печеньях с предсказаниями. Впрочем, вот лишнее свидетельство того, что даже самые туманные предсказания способны повлиять на будущее: спартанцы напали на Афины, начав Пелопоннесскую войну, которая продлилась почти тридцать лет. Напали бы они, интересно, дай оракул иной ответ?

Мышление о будущем в бюрократических империях Месопотамии и Китая

На верхних уровнях крупных бюрократических империй – наподобие тех, что возникли во втором и первом тысячелетиях до н. э. в Месопотамии и Китае – мы находим иные тактики мышления о будущем, более общие и безличные, поскольку они направлены на предсказание судьбы не отдельных лиц или семей, а целых обществ. Сравнивая между собой греческие и китайские способы дивинации, историк Лиза Рафалс отмечает, что в относительно малых обществах классической Греции большинство вопросов адресовалось конкретным богам, тогда как китайские имперские методы гадания предполагают «иной, более механический и, возможно, более натуралистический подход»211. В руках могущественных правителей и высокопоставленных чиновников мышление о будущем, кроме того, более жестко контролировалось вследствие его политического значения – и нередко затмевалось пропагандой.

Месопотамские традиции

Едва ли не древнейшее из прямых свидетельств официальной практики гадания обнаруживается в собрании посланий из месопотамского города Мари (восемнадцатый век до н. э.). В этих посланиях встречаются косвенные отсылки к пророчествам, слухи о которых предавались огласке – быть может, ради подтверждения конкретных, нужных власти истолкований. Большинство таких пророчеств – это обращения богов к правителям. Так, в одном тексте сообщается о послании пророка бога Шамаша марийскому царю Зимри-Лиму (ок. 1774–1760 гг. до н. э.). В частности, там сказано:

«Так говорит Шамаш: Хаммурапи, царь Курды, [внушал тебе] ложные помыслы и замышляет недоброе. Твоя длань [да схватит его], и в [его] земле обнародуешь ты указ о восстановлении. Тогда земля [вся] перейдет в твои руки. Когда подчинишь себе город и объявишь восстановление, [докажет сие], что твое правление будет вечным»212.

Чем не официальное предсказание в его простейшей форме – могущественный смертный ищет совета у богов? Впрочем, это может быть и форма пропаганды, способ напомнить гражданам и врагам, что у Зимри-Лима имеются могущественные божественные союзники.

Тысячу лет спустя официальные прорицатели в Ассирии вели подробные записи: в библиотеке Ашшурбанипала в Ниневии (седьмой век до н. э.) хранилось более трехсот глиняных табличек – это тысячи страниц современного печатного текста^213. Здесь голоса богов уже звучат глуше и даже механически: духовные истории из Ниневии почти не предполагают прямых контактов с богами, в них больше истолкований разнообразных знамений, то есть налицо более эмпирический и обезличенный подход к мышлению о будущем. Например, предлагаются технические и механические объяснения того, как читать будущее по внутренностям принесенных в жертву животных. При изучении печени жертвенной овцы давался следующий совет: «Если основание оной длинное и спускается к правому Престолу Пути, то враг покорит землю правителя, в бою враг разгромит меня и займет мой стан». Но «если основание оной длинное и спускается к левому Престолу Пути, то правитель захватит землю своего врага, в бою сокрушу я врага и займу его стан». Эти таблички, возможно, использовались для обучения официальных прорицателей, подобно многим глиняным или бронзовым моделям печени животных, найденных при раскопках на Ближнем Востоке^214.

Остается неясным, толковались ли ассирийскими прорицателями знаки, выявленные во внутренностях животных, как прямые сообщения от богов или как безличные намеки на космологические закономерности. В ту пору такие небесные закономерности изучались с особой тщательностью, ведь месопотамская астрономия и астрология переживали бурный расцвет в первом тысячелетии до н. э. Первоначально рассматриваемое как способ установления благоприятного или неблагоприятного времени для действий вроде развязывания войн, изучение небесной карты в конечном счете влилось в общую интуицию «осевого времени», согласно которой космологические законы указывали на общие закономерности и тенденции, выражающие волю богов – или, может быть, безличную рациональность мироздания^215.

Китайские традиции

В Китае наиболее ранние свидетельства о гадании относятся к правлению шанского царя У Дина (ок. 1200–1181 гг. до н. э.). Как и в Месопотамии, перед нами прямые обращения к божествам, в первую очередь к богам-предкам. Но даже в самых древних китайских записях не отыскать того экстатического оттенка пророчеств, который открылся нам в прорицаниях Дельфийского оракула: все деловито, эмпирически и обезличенно. Шанские прорицатели взывали к духам предков так, как если бы те были государственными чиновниками (каждый со своим рангом, должностью и опытом). Второстепенные вопросы направлялись второстепенным же предкам, а вот важные вопросы войны и мира, урожая и тому подобного задавались старшим предкам или верховному божеству Ди, духовному аналогу императора и единственному богу, который повелевал ветром и дождем^216.

С конца девятнадцатого столетия китайские археологи стали находить огромные коллекции гадательных костей (в основном лопаток крупного рогатого скота или черепашьих панцирей). Первая находка состоялась в 1898 г. в деревнях близ Аньяна на севере провинции Хэнань, где отыскались «кости дракона». Ученые быстро поняли, что знаки на этих костях являются древнейшими образцами китайской письменности. С тех пор в Китае было найдено около двухсот тысяч таких надписей – и около пятидесяти тысяч из них опубликовано^217.

Гадание по ожогам на костях известно как скапулимантия. Эта практика получила широкое распространение, но приобрела особую значимость и формализовалась в официальном китайском гадании с конца второго тысячелетия до н. э. Цари династии Шан и их прорицатели вырезали свои вопросы на черепашьих пластронах (брюшная сторона панцирей) или лопатках (плечевых костях) крупного рогатого скота, а ответы читались по линиям трещин, что образовывались при нагревании костей. Большинство вопросов затрагивало высокую политику, поэтому гадание было делом серьезным, а правители Шан вкладывали немалые средства и силы в подготовку «чтецов»218. Постепенно дивинационная бюрократия становилась все более изощренной. Правители династии Чжоу (третий век до н. э.) имели при дворе трех прорицателей, причем у каждого был свой штат; это были начальник прорицаний, начальник заклинаний и начальник астрономии. Первый гадал (по черепашьим панцирям, сновидениям и стеблям тысячелистника), второй вызывал духов, а третий записывал результаты. Еще астроном, или «Тайши» (эту должность позднее занимал известный ханьский историк Сыма Цянь), занимался календарными расчетами и определял благоприятные дни для событий и решений^219.

Цари династии Шан повсюду собирали кости крупного рогатого скота и черепашьи панцири, в том числе в виде дани. Материал очищали, обрабатывали и ритуально освящали, а затем вырезали на нем вопросы и имена прорицателей. После использования кости хранились в специальных архивах^220. Приводимое далее описание за авторством Дэвида Кейтли, эксперта по китайскому гаданию, показывает, сколь скрупулезно выстраивались имперские гадательные обряды.

«С тыльной стороны лопаток (scapula) и панцирей вытачивались или высверливались углубления, причем от работников требовалось проявлять предельную осторожность, чтобы не повредить узор трещин, который появлялся на лицевой стороне, когда прорицатель прожигал эти углубления. В отличие от пиромантии в других культурах, когда кость просто бросали в огонь или нагревали в любой точке без предварительной подготовки, пиромантическая традиция поздней династии Шан не допускала никакой случайности… Трещина не могла появиться там, где прорицатель этого не желал, а сверхъестественным силам не позволялось проявлять себя непредписанным образом. Вообще сверхъестественные реакции строго направлялись»221.

Рис 6.1. Кость (лопатка) с записями нескольких пророчеств эпохи шанского царя У Дина.

Источник: Keightley, The Shang.

Набор возможных ответов ограничивался не только способами подготовки костей, но и вопросами, которые ставились предельно лаконично, например:

«Будет хороший урожай или нет?»

«Дождь будет или нет?»

«Царь должен вступить в союз (или нет) с этим племенем?»

«Царь должен напасть (или нет)?»

«Роды Фу Хао пройдут хорошо или плохо?»

Официальные прорицатели фактически управляли предсказаниями. То есть многие гадательные вопросы на самом деле оказывались попытками управлять будущим или подчинить его себе. Как утверждает Дэвид Кейтли, некоторые гадательные обряды на самом деле были «заклинаниями, обращенными в будущее». С этой точки зрения^222 вырезание на кости или панцире сведений о том, что урожай будет хорошим, есть способ управления будущим с помощью магии по аналогии [84]. Безусловно, оценка нового урожая была крайне важна, ведь обильный урожай сулил большие доходы, достаток крестьян и божественное одобрение деяний правителя. Театральность и пропагандистская направленность официального гадания особенно ярко проявляли себя в «демонстрационных», как выражается Кейтли, надписях. В них перечисляются прогнозы для царей и последующие доказательства точности таких прогнозов. Эти надписи суть реклама власти правителей над будущим, так что перед нами не только пророчества, но и доказательства легитимности властителей^223.

Вопросы, которые задавали небесам китайские цари и императоры, касались погоды и урожая, успешности проектов и планов, назначений на важные должности при дворе, истолкования странных событий и сновидений. Еще задавались личные вопросы о царской семье, браках, рождениях, линии преемственности и здоровье правителя. Правда, в имперском контексте эти вопросы не считались сугубо личными, поскольку ответы на них имели немалое политическое значение^224. Многие вопросы облекались в общую форму: хорошо ли закончатся мои действия? подходящее ли время для действий? К эпохе Хань, приблизительно с конца третьего века до н. э., широко распространились ежедневники со списками благоприятных и неблагоприятных сроков для различных занятий. Во многих таких справочниках давались советы путешественникам:

«Возвращение домой. Во всех случаях в третий месяц весны, в день цзи или чоу, нельзя идти на восток. В третий месяц лета, в день ву или чоу, нельзя идти на юг. В третий месяц осени, в день цзи или вэй, нельзя идти на запад. В третий месяц зимы, в день у или сюй, нельзя идти на север. [Путешествие] в пределах ста [ли] крайне неблагоприятно. Путешествие дальше двухсот ли смертельно опасно»225.

В первом тысячелетии до н. э., в «осевое время» Ясперса, официальное китайское гадание стало меньше интересоваться советами предков, зато сосредоточилось на глубинных космологических тенденциях и закономерностях. По словам историка Лизы Рафалс, «китайские способы дивинации становились все более независимыми от прямого взаимодействия человека и божества. Систематическое мировоззрение, лежавшее в основе большинства китайских способов методов гадания эпохи Воюющих царств [с пятого по третий век до н. э. – Ред.], полностью совпадало с естествознанием, как оно тогда понималось»226. Дэвид Кейтли трактует эти изменения как свидетельства нарастания уверенности в том, что небеса и земля подчиняются общим космологическим законам. Китайские официальные религия и гадание приобрели «посюсторонность», которой суждено было далее стать характерной чертой китайской философии в целом^227.

Философские системы конфуцианства и даосизма, сложившиеся в середине первого тысячелетия до н. э., в основном затрагивали универсальные принципы этики и повседневного бытия. Признаком сдвига в сторону обезличенной космологии являлось возрастающее значение астрономии. Последняя занимала онтологически пограничную область, где воля богов и безличные законы и силы боролись за власть над будущим. Следует ли толковать неожиданные астрономические явления, будь то кометы или рождение новых звезд (сверхновых?), как вмешательство богов или как свидетельство работы безличного космологического механизма? Древнюю астрономию – что в Китае, что во многих других аграрных культурах – неизменно сопровождало ощущение самостоятельности небес, которые способны влиять на человеческую жизнь без участия богов^228. Это ощущение поощряло фатализм и благоволило предсказаниям. Злодей Эдмунд в шекспировском «Короле Лире» недаром говорит: «Вот поразительная глупость: чуть только мы не в ладах с судьбою, хотя бы нелады эти зависели от нас самих, – винить в наших бедах солнце, луну и звезды, как будто подлыми быть нас заставляет необходимость, глупыми – небесная тирания, негодяями, лгунами и предателями – давление сфер» [85].

Китайские астрономы-предсказатели использовали астролябии, которые состояли из двух основных частей: круглой «небесной» пластины (по ней устанавливались текущий день и время) и неподвижной «земной» пластины, ориентированной по четырем сторонам света^229. Текст третьего века до н. э. «Установления династии Чжоу» объясняет, как придворный астроном отслеживал движения небесных тел и скоплений звезд, «дабы различать [соответствующие] закономерности в земном мире и предрекать удачи и неудачи». Разные области империи зависели от покровительства различных небесных тел, движение которых предсказывало их «благополучие или несчастье». В отличие от западной астрономии, китайская астрономия изучала прежде всего северную половину неба и считала Ursa Major (Большую Медведицу) этакой стрелкой небесных часов^230.

Следующий пример из «Исторических записок» Сыма Цяня показывает, как использовались астрономические наблюдения в официальном гадании. Сунский правитель Юань-ван увидел дурной сон и призвал своего прорицателя Вэй Пина, чтобы тот объяснил сновидение.

«Тогда Вэй Пин в соответствии с ритуалом встал, запрокинул голову к небу, вгляделся в сияние луны, изучил положение Ковша [86] и определил местоположение Солнца. С помощью циркуля и угольника проверил свои измерения. Четыре стороны света были определены, восемь триграмм изучены. Взглянув на [знаки] счастья и несчастья, предсказал животное с панцирем» [87].

История «И цзин» («Книги Перемен») отражает процесс медленного ухода богов и духов из гаданий элиты и возрастающую важность более безличных и философских способов мышления о будущем^231. Древнейшая версия «И цзин» – это «Чжоу-и», собрание гадательных формул, которое, вероятно, было составлено в начале эпохи Чжоу (1050–771 гг. до н. э.). Указанные формулы сопоставлялись с шестьюдесятью четырьмя «гексаграммами», и каждая гексаграмма объединяла две «триграммы» из трех линий, либо непрерывных, либо поделенных надвое. Со временем накапливалось все больше комментариев к этим знакам, и так сложился причудливый, богатый по содержанию и крайне многозначный комплекс. К началу эпохи Хань комментарии были формализированы в виде «Десяти крыльев», предлагавших стандартизованное толкование гексаграмм. Обилие комментаторской литературы вокруг «И цзин» обогатило китайскую мысль и философию и помогло существенно упорядочить древнюю двоичную космологическую систему инь (прерывистые линии) и ян (непрерывные линии).

Рис. 6.2. Первые 8 из шестидесяти четырех гексаграмм «И цзин».

Источник: Wikipedia article on the I Ching: https://en.wikipedia.org/wiki/I_Ching.

Уместно, пожалуй, трактовать сами гексаграммы и те комментарии, которые добавились к ним на протяжении столетий, как своего рода энциклопедию жизненных ситуаций и возможных будущих, пусть даже изложенную на темном языке, привычном для предсказаний. Для гадания с использованием «И цзин» нужно выбирать гексаграммы наугад. Обыкновенно выбор производился бросанием костей или стеблей, чтобы определить числа, из которых будет составлена гексаграмма, от нижней линии до верхней. Это – простая часть гадания, а дальше начиналось самое сложное. Толкование гномических [88] «суждений» каждой гексаграммы – задача настолько затруднительная, что Карл Г. Юнг, восхищавшийся этим трактатом, однажды обронил: «Чем меньше человек думает о теории гадания, тем крепче он спит»232.

Первая гексаграмма «Цянь» («Небо») состоит из шести сплошных линий и олицетворяет «Творчество»; вторая, «Кунь» («Земля»), состоит из шести прерывистых линий и олицетворяет «Восприимчивость» [89]. «Суждение», связанное с первой гексаграммой, содержит ряд утверждений: «В начале сильная черта. Нырнувший дракон, не действуй; Сильная черта на втором месте. Появившийся дракон находится на поле. Благоприятна встреча с великим человеком. Благородный человек до конца дня непрерывно созидает. Вечером он бдителен. Опасность. Но хулы не будет. Точно прыжок в бездне. Хулы не будет» [90] и т. д. Смысл таких формул был неясен даже для современников, но, как фактически заведено в гадании, эта неясность выступала частью самого процесса. С одной стороны, она затрудняла опровержение прогнозов, а еще побуждала вопрошающих задумываться о возможных скрытых значениях и полагаться на собственную интуицию и на множество доступных комментариев, ибо на практике гадание заключалось не только в предсказании – оно также помогло раскрыть сознание навстречу новым возможностям.

Сдвиг в китайских официальных предсказаниях, который мы описали, переход от боговдохновенных к более безличным формам мышления о будущем, был в целом незаметен, и его влияние не следует преувеличивать. Жертвенные ритуалы оставались повсеместными и основополагающими даже среди элиты, а жертвоприношения всегда подразумевали связь с некими духовными существами, а не с простыми силами природы^233. Но можно смело утверждать, что в нижней части китайского общества гадание было менее формальным и более личным. Прорицатели, или фанши, за плату откликались на просьбу любого, кто интересовался будущим; они использовали магические силы для исцеления на расстоянии и оживления мертвых, могли предсказывать затмения и даже время собственной смерти. Более зрелищные действа устраивали гадатели-у, которые, подобно сибирским шаманам, практиковали магию и экзорцизм, управляли погодой и общались с духами. Правда, и они порой вовлекались в официальные обряды: «Они плясали, вызывая дождь во время засухи; шли перед царицей, когда та наносила визиты соболезнования… пели, причитали и молились за государство во время великих бедствий»234. Тот факт, что эти вдохновенные формы гадания можно было встретить и в высших слоях китайского общества, свидетельствует о том, что в деревнях и городах Китая благополучно применялись более традиционные формы дивинации.

Проблески народного мышления о будущем

По поводу народного мышления о будущем, или мышления большинства населения в аграрную эпоху, свидетельств гораздо меньше. Это большинство, несомненно, разделяло многие идеи, практиковало многие способы и ритуалы, описанные выше, благо культурные барьеры между классами и сословиями были в ту пору достаточно тонкими, идеи и взгляды просачивались через них, особенно в деревнях или сельских угодьях, где хозяева, рабочие, слуги и рабы ежедневно контактировали между собой. Тем не менее даже самые суеверные представители образованной элиты знали, что живут в сравнении с большинством в ином интеллектуальном мире.

Чтобы получить представление о народных формах мышления и предсказаниях будущего, придется еще раз обратиться к стратегии Ходжи Насреддина. В данном случае речь о том, что мы будем полагаться на современные народные представления о будущем в тех сообществах, которые как будто сохранили традиционные способы мышления, вполне приспособившись к нынешнему миру. Как утверждает антрополог Ана Мариэлла Бачигалупо в своем недавнем исследовании современных шаманов и ведьм на юге Чили, «корни этих ритуалов – древние, однако мачи [шаманы-целители] сегодня охотно решают современные проблемы и включают в свои духовные практики знания и символы католицизма и национальных медицинских и политических систем, трансформируя их и переосмысливая»235. Исследования такого рода показывают наличие области народного мышления о будущем, на которое воздействуют духовные существа и различные природные силы; с ними требуется налаживать отношения, договариваться или даже сражаться, чтобы овладеть будущим. Мы почти не видим следов поиска безличных универсальных принципов, в отличие от элитарного мышления о будущем в аграрную эпоху.

При наличии ряда общих черт особенности народного мышления о будущем необычайно разнообразны, поскольку они складывались под влиянием местных традиций. В русской деревне начала ХХ века советские чиновники-атеисты с негодованием отмечали такие формы мышления о будущем, которые едва ли изменились за минувшие столетия. Как пишет историк Моше Левин: «Все многочисленные потребности крестьянского хозяйства удовлетворялись магическими обрядами, формулами, снадобьями, травами, помогали найти вора и вернуть украденное, обеспечивали благополучное деторождение (включая рождение домашних животных), защищали молодоженов (и всех прочих) от дурного глаза, оберегали семью от злого духа покойника в доме накануне похорон и т. д. Все стадии циклов природы и жизни требовали защиты и покровительства»236.

Для русских крестьян подготовка к будущему представляла собой нескончаемую и мучительную игру с непредсказуемыми последствиями; в этой игре участвовали опасные и по большей части незримые духи и силы. Каждое хозяйство поддерживало духовную связь с умершими предками, которые обитали где-то поблизости и заботились о своих потомках. Домовики, или домашние духи, проживали в доме. Другие духи ухаживали за двором, охраняли деревенскую баню (место, полное страшной магии, особенно после полуночи^237), а многих духов следовало не задабривать, но избегать. Исключительно жуткие духи населяли озера и реки – русалки, или водяные нимфы, мертвые, но живые (их глаза не двигались), завлекавшие неосторожных в водную пучину. Еще имелись духи полумертвые, или нежить, в том числе некрещеные младенцы и самоубийцы. Бесы, в том числе хвостатые, собирались на перекрестках или в темных углах; некоторые заводили собственные семьи, домашнее хозяйство и свиту. Они вредили человеку не хуже своего повелителя-дьявола, похищали детей или насылали смертельную болезнь. Но хитрецам удавалось подкупить их или обмануть. Чтобы сбить с толка лесного духа, следовало надеть одежду наизнанку или задом наперед^238.

В русских деревнях известно много бытовых форм гадания. Люди спрашивали деревенских прорицателей, сколько им отпущено прожить, насколько хорош будет местный урожай или как найти воров. Особенно популярным было гадание на будущего супруга, потому что брак являлся главным событием в жизни большинства крестьян. Многолетний министр иностранных дел Советского Союза Андрей Громыко вспоминал в своих мемуарах, как молодые люди в его родном селе пытались увидеть будущих жен: в баню несли зеркало и фонарик и дожидались полуночи, чтобы разглядеть в зеркале изображение суженой. В некоторых деревнях незамужние девушки ставили на пол зеркало, миску с водой и несколько зерен ячменя, а рядом сажали курицу. Если курица смотрелась в зеркало, значит, муж будет щеголем; если она пила воду, то будет пьяницей; если клевала зерно, будет богат^239.

Антропологи обнаруживают подобные практики во многих частях мира. Английский антрополог Эдвард Эванс-Причард, живший среди народа азанде в верховьях Нила в 1920-х годах, описал широкое применение «ядовитых оракулов». Задав вопрос о будущем, человек вводил курице отмеренную дозу яда; гибель или выживание птицы служили ответом. Такие способы наряду со многими технологиями гадания обеспечивали прорицателям значительную власть над результатами вопрошания. Вот пример из сеанса ворожбы, на котором довелось присутствовать Эвансу-Причарду: «Мать такого-то сильно болеет. В ее болезни виноват Баса? Если да, то ядовитый оракул убьет птицу. Если Баса невиновен, ядовитый оракул пощадит птицу. Птица выжила, значит ответ отрицательный». Затем был задан следующий вопрос: «Если в дурном влиянии на его жену повинны домочадцы Меканы, тогда ядовитый оракул убьет птицу. Если же в том повинны жены деда его жены, то ядовитый оракул пощадит птицу. Птица выжила, подтвердив, что дурное влияние исходит из хижины деда женщины»240. Задавались дополнительные вопросы, чтобы сузить число возможных источников неприятностей и выяснить, что делать дальше; нередко вопросы повторялись по несколько раз – для пущей уверенности.

Если традиционные методы не срабатывали или выглядели малополезными, всегда можно было обратиться к специалистам – к людям, известным своими навыками в медицине, экзорцизме, прогнозировании или ведении переговоров с духовным миром. В большинстве деревень имелись целители или люди, прославленные как умельцы предсказывать и исправлять будущее. В 1925 году газета Тверской губернии в России так описывала местную целительницу (знахарку) по имени Анисия Ивановна, известную своими познаниями в колдовстве и экзорцизме:

«Если муж поссорился с женой, если корова не зачала, если заболел человек или животное, если молодой человек расстался со своей девушкой, люди идут за помощью к «матушке Анисьюшке». Еще до того, как они входили в ее дом, та приветствовала их словами: «Бес вас попутал! Скорей помолитесь!» Она задирала юбку на голову, забиралась на печь или заползала под стол, а обратно вылезала, когда посетитель прочтет молитву, и лишь после этого спрашивала, что привело человека к ней. Она заставляла посетителя пить мутный отвар, призванный изгнать беса, или давала зелье, которое следовало подмешивать в чай или скормить бесплодной корове. Сельские жители упорно продолжали верить, что в Анисье есть что-то «святое», и проезжали пятнадцать-двадцать километров, чтобы обратиться к ней за помощью»241.

Велик соблазн счесть, что космологический мир Анисии Ивановны таился чуть ниже большей части документальных свидетельств народной религии в аграрную эпоху, что подобные ей фигуры как бы витают на грани всех наших свидетельств относительно древнего мышления о будущем.

Если проблемы в жизни оказывались достаточно серьезными, можно было обратиться к профессионалам, которые зарабатывали на жизнь ведением переговоров с миром духов. В своей автобиографии русский диссидент, священник Аввакум, сосланный в Сибирь в 1660-х годах [91], описывает, как один из конвойных заставил местного шамана-тунгуса колдовать:

«Волхв же той мужик, близ моего зимовья, привел барана живова в вечер и учал над ним волхвовать, вертя ево много, и голову прочь отвертел и прочь отбросил. И начал скакать, и плясать, и бесов призывать и, много кричав, о землю ударился, и пена изо рта пошла. Беси давили ево, а он спрашивал их: «удастся ли поход?» И беси сказали: «с победою великою и с богатством большим будете назад» [92].

Аввакум узрел в шамане посланника дьявола, взмолился об уничтожении конвоя, в составе которого он сам находился, и несказанно обрадовался, когда большинство его спутников действительно погибло.

Со времен Аввакума слово «шаманизм» прочно вошло в научную литературу для описания типа гадания, часто характеризуемого как трансовое, когда колдун вступает во взаимодействие с духами, находясь в трансе^242. Описания трансового гадания поступают из разных уголков мира. Большинство практикующих хорошо обучены, некоторые наследуют эти навыки, а некоторые становятся шаманами против своей воли или из-за какого-то личного кризиса. Ана Бачигалупо записала, как современный мачи, или шаман, с юга Чили вспоминал свое духовное посвящение: «Ээээээх! Я собираюсь стать мачи [шаманом]… он лечит травами, так мне сказали. Сошлись воедино самые разные виды целебных растений, пенились и цвели. Тут мне вдруг дали инструменты, которыми полагалось работать. «Ты посетишь все места на земле. Ты будешь ездить верхом. Ты побываешь везде», – так мне сказали»243.

Некоторые ученые комментаторы аграрной эпохи считали, что шаманский (или прорицательский) дар является развитой формой навыков, дремлющих у большинства людей, но способных проявляться во сне. В трактате Цицерона «О дивинации» брат автора Квинт настаивает на том, что боги даровали способность прорицания всем без исключения, но у некоторых людей она развилась ненормально и ввергает в безумие или в исступление, которое возникает, когда дух отделяется от тела и сильно возбуждается «божественным наитием». Большинству людей это не свойственно, однако бывают случаи, когда прорицают «вследствие особого возбуждения души или свободного и непринужденного душевного движения. Это происходит часто во сне, и иногда у прорицающих в состоянии исступления» [93]. Даже Сократ предпочитал доверять тем, кто гадал в состоянии транса или «восторженного безумия», как он выражался, на том основании, что такие люди, по всей видимости, вступали в непосредственное сношение с богами.

Шаманы входили в мир духов через транс, используя такие способы, как пляски, барабанный бой (бубен) и прием наркотиков. Они носили особые наряды, чтобы их опознали духовные помощники, а в мире духов пользовались привычными для всех древних сообществ реципрокными [94] любезностями и методами ведения переговоров. Некоторые магические сражения затевались от имени клиентов. Пирс Витебски [95] описывает схватку между тунгусскими кланами, которая началась, когда шаман одного клана послал червя убить члена другого клана^244. Этот червь пробрался мимо духов-оленей, оберегавших соседний клан, и зарылся в нутро своей жертвы. Шаман этого племени направил духов гуся и бекаса извлечь червя, а духу совы велел избавиться от него в подземном мире. Шаманы также отвечали за плодородие почвы, победу в бою и избавление от болезней. Взамен они приносили обитателям духовного мира дары и жертвы, угрожали тем, запугивали или умоляли.

Эванс-Причард описывает гадание в трансе, распространенное среди азанде. На одном сеансе, очевидцем которого он был, крестьянин пожелал узнать, будет ли в этом году урожай пальчатого проса. В ответ его предупредили не об опасных духах, а о членах его семьи, которые могут использовать магию, чтобы навредить урожаю.

«Знахарь… пляшет, ибо именно в пляске действуют их снадобья, побуждающие видеть скрытое. Так он пробуждает их силу, а потому, когда получает вопрос, всегда пляшет, а не раздумывает в поисках ответа. Отплясав, он откладывает барабаны и подходит к своему собеседнику. «Ты спрашивал меня о своем просе, взойдет ли оно в этом году; где ты его посадил? «Господин мой, – отвечает тот, – я посадил его за ручейком Багоморо». Знахарь продолжает: «Значит, ты посадил его за ручейком Багоморо. Хм! Хм! Сколько у тебя жен?» «Три». «Вижу колдовство, колдовство впереди, колдовство впереди: будь осторожен, ибо твои жены испортят твой урожай. Главная жена – нет, не она, не она! Нет, это не главная жена… не главная, не главная. Слышишь? Не главная жена». Далее знахарь впадает в состояние, подобное трансу, и с трудом выдавливает из себя отдельные слова и отрывочные предложения: «Злоба. Злоба. Злоба. Две другие жены завидуют… Ты слышишь? Ревность – это плохо. Ревность – это плохо, это голод. Твой урожай пропадет. Тебя ждет голод; слышишь, что я говорю? Голод!»245

Этот драматический рассказ напоминает нам о том, что авторитет гадания зачастую подкрепляется исполнительскими навыками, замысловатыми нарядами, звуковых эффектов и преднамеренно смутными высказываниями. Знахари-азанде носили соломенные шляпы с птичьими перьями, деревянные свистульки, облачались в шкуры животных, на щиколотках у них были погремушки и колокольчики, так что в пляске каждый, по словам Эванса-Причарда, был «полным оркестром»246. Эванс-Причард установил, что знахарки готовились к своим сеансам, выслушивая местные сплетни. Кто с кем поссорился? Кто проник в чью спальню? Если знаешь, кто мог затаить обиду на вопрошающего, куда проще выявить возможных врагов, готовых прибегнуть к колдовству.

Однажды Эванс-Причард видел, как двое знахарей притворялись, будто удаляют некие предметы из тела в ходе «операции»; знахари признались в обмане, но настаивали на том, что их снадобья действуют, и это главное^247. Быть может, большинство прорицателей считает подобные трюки законной частью своего ремесла. Но откровенных мошенников среди них тоже, конечно, хватает. Римский поэт второго века до н. э. Энний писал о «гаруспиках, бродящих по деревням, толкущихся у цирка астрологах… и гадателях Исиды» [96], а также предостерегал, что это «суеверные пророки, без стыда гадатели, / Иль невежды, иль безумцы, иль нуждой гонимые, / Что, своей тропы не зная, путь другим указуют» [97]. Мошенники-предсказатели выживали в Древнем мире и выживают сегодня благодаря приверженности принципу, который понимал еще святой Августин: «Предсказатели не знают того, что произойдет, но, говоря о многом, натыкаются на то, что действительно произойдет» [98].

Образованные или нет, большинство людей понимало и понимает, что не всем прорицателям можно доверять. Но это обстоятельство не подрывало самой общей веры в пользу гадания. Доверие к предсказаниям часто представлялось осмысленным, поскольку и некомпетентные прорицатели норовили давать правдоподобные предсказания; кроме того, в аграрную эпоху почти все верили в вездесущность магии, в наличие духовных существ и природных сил. Вдобавок теми, кто обращался к прорицателям или занимался прорицаниями, обычно двигала сильная обеспокоенность, побуждавшая цепляться за любые ответы, казавшиеся сколько-нибудь значимыми.

При этом вера в силу дивинации вовсе не исключала толики скептицизма. Многие азанде, например, признавали, что прорицатели могут оказаться неумехами или мошенниками, но даже когда мошенничество разоблачалось, люди продолжали верить в колдовство. Как отмечает Эванс-Причард, ведьмам азанде доверяли столь же осмотрительно, как сегодня доверяют врачам – не потому, что те всегда честны или добиваются успеха, а потому, что они прошли длительную подготовку, и лекарства, ими прописываемые, нередко помогают. «Если одному знахарю не удается его вылечить, азанде идет к другому, как мы идем к другому врачу, если недовольны лечением у того, к кому обратились первым»248.

Многие стороны народного мышления о будущем в аграрную эпоху могут показаться современным наблюдателям странными и наивными. Но важно помнить о той тревоге, что подталкивала людей к гаданию; о чрезвычайной ненадежности и незащищенности жизни большинства; об отсутствии многих технологических, медицинских и юридических средств, знакомых современному миру; о всеобщей вере в духов; наконец о полной необъяснимости многих угроз и опасностей, с которыми люди встречались в повседневной жизни, не располагая нынешним научным знанием. Для своего времени и места народное мышление о будущем предлагало довольно полезные и заслуживающие доверия формы утешения, вселяло в сердца проблеск надежд на расширение прав и возможностей угнетенных, – и с этой задачей оно справляется по сей день, спасая тех многих, кто попадает в «красную» зону тревог конуса будущего.

Опыт дивинации: оракулы Астрампсиха

Закончим эту главу рассмотрением конкретного примера дивинации, описанного в тексте, известном сегодня как «Оракулы Астрампсиха»; по словам Мэри Бирд, это «готовый набор для гадания»249. Ранняя версия текста – греческая, составленная, возможно, во втором веке нашей эры. Сегодня известны два папируса, изготовленные несколько столетий спустя. В текст включены подробные инструкции, которые облегчают использование этого пособия даже современному человеку: практически любой, кто обладает минимальными театральными навыками и долей здоровой наглости, мог бы использовать этот текст, чтобы объявить себя гадателем. При наличии обоих талантов можно даже рискнуть и заявить во всеуслышание, что текст сочинил Пифагор, а позднее его подарил царю Птолемею мудрец Астрампсих (мифический маг, будто бы из Персии), и он вполне успешно служил Александру Македонскому. Чем не рекомендации? Вообще нужно отнестись к ним серьезно (вот ложка дегтя), потому что сама долговечность бытования текста доказывает: он в целом удовлетворяет потребности вопрошающих, и многие готовы платить за его советы. А еще этот текст показывает, как именно надлежит использовать методы предсказания, чтобы приукрасить и окружить ореолом авторитета формы мышления о будущем, основанные на прагматическом опыте и интуиции.

Ядро текста составляют девяносто два общих вопроса. Учитывая широкое применение «Оракулов», можно допустить, что это наиболее распространенные вопросы, проверенные, так сказать, временем и способные приносить достойный доход. Судя по содержанию вопросов, за советом к тексту обращались преимущественно (и неофициально) представители элиты – мужчины-горожане, по всей видимости, грамотные и умеренного достатка; но среди них при этом встречались, должно быть, и рабы (зажиточные?), ведь в ряду вопросов присутствует и тот, который посвящен освобождению от рабства^250.

На каждый вопрос имеется десять возможных ответов, которые, как и вопросы, превзошли прочие в гадательной конкуренции (этаком аналоге естественного отбора) на протяжении столетий. На самом деле перед нами грубая социальная статистика, указывающая на наиболее популярные жизненные ситуации^251. Вопрошающие находят ответ, выбирая наугад от 1 до 10 и добавляя это число к номеру своего вопроса. Полученная сумма после использования специального ключа подсказывает, какой вариант ответа из десяти возможных подходит. Рандомизация позволяет вмешиваться богам, потому что, как сообщает текст, число, выбранное вопрошающим, есть число, «данное богом в миг, когда вопрошающий разверзает уста для вопроса». Такие практики, или «дивинация по жребию», были широко распространены в древности. Как правило, человек задавал вопрос, бросал несколько костей и получал ответ, который зависел от выпавших чисел^252. Случайный выбор – отличный инструмент дивинации: он не только открывает доступ божественному вмешательству, но и подталкивает человеческое воображение в новых направлениях.

Вот пример того, как работают «Оракулы». Возьмем вопрос 44: «Долгой ли будет моя жизнь?» Затем случайным образом выберем число 5. (Оно всплыло у меня в голове.) В сумме два числа дают 49; специальный ключ-толкователь отправляет к сорок пятой группе из десяти ответов. Там ищем ответ, соответствующий нашему случайному числу 5: «Долгая жизнь тебе не суждена. Приведи свои дела в порядок». Хм…

Девяносто два вопроса способны многое поведать о тревогах, которые влекут людей к прорицателям. Большинство из них – тревоги «красной» зоны конуса будущего (см. главу 2). Именно здесь сосредоточены проблемы, которые сильно нас беспокоят, и мы готовы тратить усилия, время и деньги на их разрешение; кажется, что именно тут предсказание возможно (поэтому стоит обратиться за советом). Нет смысла платить за ответы на вопросы, которые нас нисколько не волнуют, которые легко или вовсе невозможно предсказать. «Красная» зона порождает, если угодно, зуд, благоприятный для всех оракулов.

Вопросы делятся на несколько групп. Одна посвящена путешествиям: будет ли мой путь безопасным? покину ли я когда-нибудь это место? Другие вопросы более драматичны: вернется ли путник? останется ли он жив? Вторая группа вопросов затрагивает карьеру: пойду ли я в армию, стану ли генералом, клириком, епископом, муниципальным чиновником или, может быть, сенатором? Несколько вопросов касаются бизнеса: будет ли этот проект прибыльным? верну ли я ссуженные средства? продам ли свой груз? Отдельная группа вопросов посвящена судебным разбирательствам: защищен ли я от судебного преследования? освободят ли меня из-под стражи? смогу ли я одолеть своего противника? осудят ли меня за прелюбодейство? Часть вопросов касается семьи, личной жизни и здоровья. Наследство тоже важно, это ведь основной источник богатства в Древнем мире. Наследую ли я отцу / матери / другу / жене, получу ли приданое? Сюда же относится и пресловутый вопрос о том, завещает ли мне наследство хоть кто-то? Некоторые вопросы затрагивают брак и семью: выйду ли я замуж, принесет ли это мне пользу? моя жена родит? она останется со мной? Вопрос «Буду ли я воспитывать ребенка?» предназначен, видимо, для тех, кто думает об избавлении от ребенка при родах (это был обычный способ избежать скандала или затрат на воспитание нежеланных детей). Есть и вопросы о здоровье, например: меня отравили?

Большинство ответов попадает в золотую середину между обилием подробностей и чрезмерными обобщениями, как описывалось в главе 2. Тут достаточно подробностей, чтобы ответы увлекали и казались правдоподобными, но они не настолько общие, чтобы выглядеть бессодержательными. Вот возможные ответы на мой вопрос о том, долго ли я проживу: «Долгая жизнь тебе не суждена. Приведи свои дела в порядок» (повторяется четыре раза из десяти с небольшими вариациями); «Тебе дана средняя продолжительность жизни. Не расстраивайся, лучше помолись»; «Жить будешь долго, а ноги заболят»; «Однажды ты добьешься успеха и состаришься»; «У тебя будет долгая жизнь и богатство. Проси большего»; «У тебя будет долгая жизнь – и очень хорошая». В совокупности эти ответы охватывают наиболее вероятные варианты будущего – и содержат достаточно подробностей, дабы вызвать интерес, даже подвергнуться фальсификации [99]. В самом ли деле я буду страдать от болей в ногах? Вообще у стариков и вправду частенько болят ноги, но все же это не повсеместное явление.

Историк древности Джерри Тонер полагает, что ответы, судя по всему, были достаточно хорошо проверены опытом и потому вправе считаться простейшей формой социальной статистики. Около трети ответов на вопрос: «Буду ли я воспитывать ребенка?» допускает, что ребенок умрет или «не будет воспитан» (возможный эвфемизм для разоблачения или отказа от ребенка). Современные ученые считают, что в Римской империи около трети младенцев умирало в первый год жизни, так что ответ кажется обоснованным. Если Тонер прав, отсюда следует, что долговечные оракулы – интригующая мысль! – располагают эмпирическими данными о социальной статистике Древнего мира. Суммируя десять ответов на вопрос 12 («Безопасно ли мое плавание?»), получаем 50-процентную вероятность того, что отплытие будет отложено, и 20-процентную вероятность серьезной угрозы, включая кораблекрушение. Подразумеваемая оценка опасности аналогична той, которую можно найти в других оракулах, так что она в целом представляется реалистичной для той эпохи^253. Вот расчеты, лежавшие в основании суждений древних мореплавателей. Они служат напоминанием о том, что мышление о будущем, будто бы гадательное, нередко опиралось на прагматические реалии, на закономерности мира вокруг и на повседневные интуитивные представления о будущем.

В общем, советую приглядеться к «Оракулам Астрампсиха». Большая часть прогностического механизма в этом тексте правдоподобна и рациональна. Вопросы серьезны, ответы реалистичны и умело сочетают точность и детализацию – даже обладают некоторой статистической достоверностью. Как мы видели, рандомизация – вот уж неожиданность! – может оказаться вполне рациональным инструментом для предсказаний. Несмотря на свою неправдоподобность с современной научной точки зрения, дивинация предлагает утешение и дает полезное, даже разумное наставление и руководство.

Глава 7

Современное мышление о будущем

«Если человек может с почти полной уверенностью предсказать явления, законы которых он знает, если даже тогда, когда они ему неизвестны, он может на основании опыта прошедшего предвидеть с большой вероятностью события будущего, то зачем считать химерическим предприятием желание начертать с некоторой правдоподобностью картину будущих судеб человеческого рода по результатам его истории?»

Маркиз де Кондорсе. «Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума» (1794)[100]

Современная эра истории человечества

За несколько столетий современной эпохи – они заняли приблизительно одну тысячную часть общего времени развития человека, – изменения оказались куда более радикальными, нежели в эпоху аграрную. Возникновение глобальных сетей обмена около 1500 года послужило, так сказать, запалом для многих изменений. Но самые поразительные преобразования начались после 1800 года. Технологические и научные инновации сыпались как из рога изобилия по мере того, как дешевая энергия ископаемого топлива питала каскады экспериментов; глобальные сети обмена открывали все большему числу людей новые технологии и новые способы мышления о мире; сами изменения происходили быстрее, чем когда-либо ранее. Если коротко, за этот короткий период человеческое мышление о будущем изменилось сильнее, чем за все предыдущие эпохи нашей истории.

Эти изменения привели к новой стадии планетарной истории – к той, которую многие ученые именуют эпохой антропоцена, то есть к геологической эпохе, когда люди, сами того не желая, стали определять будущее всей планеты^254. Вот почему современное мышление о будущем уделяет все больше внимания будущему человечества как такового и будущему всех прочих видов в биосфере.

Следующая статистика наглядно отражает потрясающий размах этих изменений. Всего за 220 лет, с 1800 по 2020 год, количество людей на Земле увеличилось почти в девять раз – приблизительно с девятисот миллионов до (почти) восьми миллиардов^255. Средний прирост составляет около 1 процента в год, или в двадцать с лишним раз больше, чем в аграрную эпоху. Примечательно, что большинство людей сегодня хорошо питается благодаря увеличению площади возделываемых и обрабатываемых земель, а также благодаря таким технологиям, как генная инженерия и искусственные удобрения, из-за которых производство продуктов питания едва ли отстает от роста населения. Повышение производительности в других областях сделало принципиально возможным расселение и оснащение, в том числе одеждой, всех без исключения людей по более высоким меркам, чем когда-либо прежде. Численность городского населения возросла приблизительно с 7 процентов до почти 55 процентов, а это означает, что города стали нормальной, привычной средой обитания нашего вида. Население крупнейших городов увеличилось примерно с одного миллиона до почти тридцати миллионов человек. Общее потребление энергии человеком выросло, грубо, в двадцать пять раз – с чуть более двадцати миллиардов гигаджоулей в год до около пятисот миллиардов гигаджоулей в год. Потребление энергии на человека увеличилось втрое, от почти двадцати пяти гигаджоулей в год до около семидесяти пяти гигаджоулей. Большая часть этой энергии поступает из нового источника (сжигание ископаемого топлива), поэтому выбросы углекислого газа увеличились более чем в тысячу раз за те же 220 лет – с тридцати миллионов тонн в год до более чем тридцати шести миллиардов тонн в год. Имеется и другая замечательная статистика: продолжительность жизни людей тоже выросла. На протяжении большей части истории человечества средняя продолжительность жизни составляла менее тридцати лет, а к 1800 году, благодаря увеличению количества продуктов питания и улучшению здравоохранения, она возросла до тридцати пяти – в среднем – лет. Но с 1800 по 2020 год ожидаемая продолжительность жизни каждого человека, рожденного на Земле, от младенчества до старости фактически удвоилась – до семидесяти лет.

Новые технологии, расширение сетей и ускорение изменений

Современные технологии обеспечили нашему виду беспрецедентную власть над будущим, способность определять его и преобразовывать, к лучшему или к худшему. Они позволяют нам мгновенно связываться друг с другом на расстоянии тысяч километров, изучать объекты размером меньше пылинки или на расстоянии миллиардов световых лет, а также создавать машины, способные переносить нас из одной части мира в другую менее чем за сутки. Но еще они породили новые опасности. Сейчас мы сжигаем ископаемое топливо в таких масштабах, что меняем атмосферу планеты и океаны, а наше оружие может уничтожить биосферу за несколько часов, если нам хватит безрассудства его применить. Эти изменения нашей способности управлять будущим неоднократно описывались в истории технологий^256. Посему настоящая глава, как и главы 5 и 6, посвящена иным изменениям – изменениям в человеческих представлениях о будущем.

Необычайный размах инноваций обернулся новой коллективной гордыней в современном мышлении о будущем. Нынешнее представление о «прогрессе» убеждает нас в том, что мы можем переделывать планету под собственные цели, а необычайное богатство, плод современных технологий, придает этому убеждению достоверность: сегодня, впервые в истории человечества, большинству людей уже не нужно отчаянно бороться за выживание. С другой стороны, мы постепенно осознаем, что наши новые способности чреваты опасными и непредсказуемыми побочными эффектами, которые грозят гибелью всему живому. Мы сделались настолько могущественными, что наше мышление о будущем все чаще побуждает размышлять о том, как мы, люди, намерены управлять судьбой планеты и ее многочисленных обитателей.

Глобализация и создание всемирных сетей обмена также содействуют мышлению о будущем в глобальных масштабах^257. До шестнадцатого столетия крупнейшими человеческими сетями были сети Афро-Евразии. С тех пор торговцы и мореплаватели, применяя как щадящие, так и беспримерно жестокие методы, сумели сплести все человеческие сообщества в единую планетарную сеть, насчитывающую почти восемь миллиардов человек. Нам неведом какой-либо другой вид, который смог бы объединиться во всемирную сеть, подобную нашей сегодняшней. Однако налицо поразительное сходство с эволюционными процессами, которые все теснее связывают между собой отдельные клетки внутри первых многоклеточных «макробов».

Глобализация одновременно творит и уничтожает. Из Сибири в Мезоамерику, с островов Тихого океана в Африку глобализация влекла европейских солдат и евразийские болезни, которые разрушали жизни, общества и экономику, которые губили древние культурные традиции. В Европе глобализация тоже потрясла древние основы знания, но здесь элиты все же ее одобряли, поскольку она заодно порождала новые формы богатства, власти и знаний. На какое-то время глобализация превратила «задний двор» [101] мировой истории в наиболее динамичный, процветающий и могущественный регион Земли. Европейские правительства, торговцы и ученые получали выгоду от создания первых глобальных сетей, а сам регион на несколько столетий оказался в центре глобальных потоков власти, богатства и информации. Вот почему многие из тех изменений, которые мы связываем с современностью, в том числе новые технологии, новые формы экономического управления и новые формы мышления о будущем, впервые появились в Европе – как стали со временем говорить, на «Западе», а уже после их подхватили и приспособили под себя в остальном мире.

Глобализация изменила представления о времени и будущем: людские сообщества во всем мире обнаружили, что их жизнь начинает определяться, если угодно, всемирными «расписаниями», которые вытесняют традиционные ритмы жизни. Сибирским оленеводам и жителям островов Тихого океана внезапно пришлось перенять ритмы войны, торговли и налогообложения отдаленных имперских центров, а современная промышленность начала повсеместно навязывать новые ритмы работы и отдыха, досуга и обучению. Часы делались все более точными, начали появляться индивидуальные их образцы. В восемнадцатом столетии у многих часов имелись минутные стрелки, а в девятнадцатом стали встречаться модели с секундными^258.

Сложилось представление о едином мировом времени. В девятнадцатом столетии правительства и предприятия начали синхронизировать часы и календари. В 1840-х годах британские железные дороги публиковали расписания, синхронизированные со средним временем по Гринвичу, а к началу двадцатого века уже большинство стран сопоставило свои часовые пояса со средним временем по Гринвичу. Календари тоже подверглись пересмотру, ибо все больше стран принимало григорианское летосчисление. Традиционный календари, будь то мусульманский лунный или традиционный китайский календарь, до сих пор определяют жизненные ритмы миллиардов человек, однако ныне фейерверки отмечают начало григорианского нового года во всех крупных городах мира. К 2020 году почти все люди на свете угодили в ловушку единого глобального социального времени.

Отмечу также следующее: темп изменений ускорился до такой степени, что почти все мы теперь живем в гераклитовском мире бесконечных перемен. Ничто не кажется стабильным, все сталкиваются с турбулентностью времени А-серии. Как утверждал в 1920-х годах философ А. Н. Уайтхед, этот факт имеет огромное значение: «Впервые в человеческой истории мы живем в период, когда допущение фундаментальной стабильности оказывается ложным»259.

Изменения стали для нас настолько привычными, что мы легко забываем о новизне современных технологий. В 1829 году, в возрасте двадцати одного года, английская актриса Фанни Кембл познакомилась с революционной новой технологией железных дорог – через одного из творцов этой технологии Джорджа Стефенсона^260. Прежде обитавшая в мире запряженных лошадьми упряжек, она инстинктивно воображала паровоз механической лошадью и поражалась его резвости:

«Это фыркающее маленькое животное, которое мне хотелось погладить… запрягли в наш вагон, а мистер Стефенсон усадил меня рядом с собою на скамью. Мы тронулись со скоростью около десяти миль в час… [Позже] паровоз заправили запасом воды, и он… помчался с предельной прытью – тридцать пять миль в час, быстрее птицы! Это точно, они проводили опыт, выпуская бекасов».

Сам я вырос до эпохи космических ракет, персональных компьютеров, интернета и смартфонов, но воспринимаю все эти новшества как должное. Скорость технологических изменений притупила нашу чувствительность к новому.

Мы также узнали, что изменения проникают в прошлое глубже, чем могли себе вообразить наши предки, и одновременно уходят еще дальше в будущее. До наступления современной эпохи большинство ученых придерживалось того мнения, что, пускай сами человеческие общества как будто изменяются и развиваются, мироздание, Земля и многие живые виды, на ней обитающие, почти не изменились с момента своего появления на свет. Но уже в семнадцатом столетии биологи и геологи, заинтригованные находками окаменелостей и диковинных многослойных геологических образований, начали понимать, что Земля и населяющие ее виды (в том числе человек) изрядно изменились за минувшие сотни миллионов лет 261. Небеса представлялись неизменными до середины двадцатого столетия, когда астрономы получили доказательства того, что у вселенной тоже есть история, что она родилась в огненной вспышке Большого взрыва, расширялась и развивалась более тринадцати миллиардов лет подряд. Новые методы хронометрических измерений, впервые примененные в середине двадцатого века, даже позволили нам установить удивительно точно временные рамки для древнейшей истории, восходящей к Большому взрыву. Стабильное мироздание древних обществ исчезло, вместо него явилась бурно развивающаяся вселенная, и теперь мы твердо уверены в том, что будущее непременно будет отличаться от прошлого.

Новое понимание реальности: наука и «расколдовывание»

Современное мышление о будущем во многом определялось и определяется появлением современной науки.

Не следует преувеличивать последствия тех событий, которые часто называют «научной революцией» семнадцатого столетия^262. Многие формы дивинации существуют по сей день, нередко являя себя во всей красе в астрологических разделах многих газет и веб-сайтов. Моя жена воспитывалась в старинной балканской традиции, утверждающей, что, когда двое проходят с разных сторон фонарного столба или шеста, один из них должен крикнуть: «Хлеб с маслом!», чтобы избежать несчастья. Если крикнут сразу двое, будет еще лучше. Сам я, признаюсь, довольно часто стучу по дереву, чтобы отвести возможную беду – обычно в шутку, конечно, однако втайне надеюсь, что тем самым сумею изменить предполагаемый исход дела. А методы мышления о будущем, заложенные в современной науке, действительно отличаются от прежних, и они изменили мышление о будущем во многих областях нынешней жизни.

Современная наука характеризуется рядом отличительных особенностей. Но, как утверждает историк Стивен Шейпин, главное ее отличие – более механический взгляд на устройство мира, сводящий к минимуму влияние непредсказуемых духов и природных сил в вопросах будущего:

«Механическое объяснение природы явно противопоставлялось антропоморфизму и анимизму, свойственному традиционной натурфилософии… Все механические описания семнадцатого столетия опровергали древнюю традицию, которая приписывала природе и ее элементам способность к целеполаганию, намерения или чувства»263.

Основоположники современной науки, взяв за образец законы движения Ньютона, начали представлять мир как управляемый универсальными, механическими и безличными «научными законами», установленными единым верховным божеством. Они изгнали из мироздания большинство духов, демонов, богов и магических сил прошлого, чья причудливость столь существенно затрудняла прогнозирование. Они рассчитывали на то, что более упорядоченная и подвластная законам вселенная откроет новые эффективные способы предсказания будущего и управления будущим.

Немецкий социолог Макс Вебер назвал эту интеллектуальную трансформацию «расколдовыванием мира», воспользовавшись метафорой поэта и философа Фридриха Шиллера [102]. (Более точным переводом шиллеровского Entzauberung может выступать неуклюжее слово «демагификация»)264. В основании современного мышления, по Веберу, лежит та идея, что в «рациональном» мире «принципиально нет никаких таинственных, не поддающихся учету сил… что, напротив, всеми вещами в принципе можно овладеть путем расчета. Последнее в свою очередь означает, что мир расколдован» [103]. Возникновение такого более механического видения опирается на обезличенные методы предсказания будущего и поиск универсальных безличных закономерностей, о чем говорилось выше применительно к религиозной и философской мысли «осевого времени».

«Расколдовывание» не означало атеизма, хотя многие, конечно, опасались, что именно так и произойдет. Почти все пионеры современной науки верили в бога-творца, заложившего фундаментальные законы мироздания. Многие, скажем, философ и ученый Роберт Бойль, даже признавали существование «бесчисленного множества духовных существ». Но эти мыслители отвергали представление о том, что указанные духи могут по своему произволу нарушать фундаментальные законы вселенной. Астроном Иоганн Кеп- лер, например, отказывался верить, будто у планет есть души и предназначения; он пришел к выводу, что «мироздание подобно вовсе не божественному одушевленному существу, а хронометру»265. Часы, в отличие от многих древних богов, не капризничают и не закатывают истерик. Их поведение предсказуемо, и данное обстоятельство позволяет угадать, что они будут делать дальше.

Ранние успехи механистической «натурфилософии» придали ей авторитет и дерзкую самоуверенность, а новая технология печати быстро распространила этот новый образ мышления среди европейской элиты. Как пишет историк Дэвид Вутон, во времена Шекспира даже хорошо образованные европейцы всерьез воспринимали магию и колдовство. Они верили в оборотней и единорогов, думали, будто небеса вращаются вокруг Земли, будто кометы суть дурные предзнаменования, а «Одиссея» и «Энеида» – правдивые истории. Полтора века спустя, во времена Вольтера, образованные европейцы увлеклись натурфилософией. Многие люди пользовались телескопами и микроскопами, считали Ньютона величайшим среди всех ученых и усвоили, что Земля вращается вокруг Солнца. Разумеется, суеверия сохранялись, но теперь люди уже не слишком доверяли рассуждениям о магии и злым духам, а по поводу единорогов и чудес твердо знали, что тех не существует. Некоторые даже усомнились в существовании Бога, и в немалом числе встречались те, кто думал, что развитие научных знаний приведет к прогрессу и лучшему будущему человечества^266.

Сегодня многие продолжают верить в мир, полный духов и богов, однако «расколдовывающее» мировоззрение современной науки, распространяемое массовым образованием и подкрепляемое многочисленными научными достижениями, определяет большинство форм технологических изменений и доминирует в мышлении о будущем.

Мышление о будущем в механической вселенной

Современное мышление о будущем отличается от мышления более ранних эпох по четырем основным признакам:

1. Причинность. Лучшее понимание причинно-следственных связей позволяет давать более уверенные и точные прогнозы во многих областях знания, включая физику, химию и медицину.

2. Вероятность. Теория вероятностей предлагает нам более ясное понимание процессов, в которых нельзя предсказывать конкретные события, но можно приблизительно предугадывать исход многих событий.

3. Сбор данных и статистика. Значительный прирост статистической информации заодно с новыми вероятностными методами улучшили нашу способность выявлять, анализировать, понимать и измерять вероятностные тенденции, предлагающие ключи к возможному будущему.

4. Информационные технологии и вычислительная техника. Современные компьютерные технологии позволяют хранить и анализировать статистическую информацию в невообразимых ранее масштабах и с беспрецедентной скоростью и точностью.

Эти изменения улучшили нашу способность прогнозирования во многих областях знания и деятельности, от медицины до демографии и изменения климата. Но в других областях, в том числе в политике (где все подчиняется нисколько не механическим поступкам людей), наше мышление о будущем немногим отличается от такового в Древнем мире.

Причинность

Как мы видели в главе 2, понимание того, почему то-то и то-то происходит, укрепляет нашу способность выявлять и использовать закономерности для помышления о будущем. Это полезное умение, как стало понятно собакам Павлова, которые осознали, что еда появляется, когда звенит колокольчик. Но куда лучше и полезнее находить причины закономерностей! Если известно, почему Б следует за А, возможно предсказывать вероятные последствия А с гораздо большей точностью. Современная медицина во многом опирается на открытия девятнадцатого века, на плоды усилий Джона Сноу [104] и Луи Пастера – на теорию микробов, которая гласит, что немалое число болезней вызывается микроорганизмами. Значит, многие болезни можно лечить, обеспечивая и поддерживая стерильность в медицинских учреждениях, вакцинируя для профилактики или применяя антибиотики, воздействующие на микроорганизмы. Историк Рой Портер замечает: «За столетие от открытий Пастера до пенициллина сбылось одно из древних упований на медицину. Наконец-то удалось получить достоверное знание о причинах серьезных заболеваний, а тем самым удалось разработать меры профилактики и лечения»267.

Понимание причинно-следственных связей становится еще более важным, если удается измерить, насколько сильно А воздействует на Б. Вот почему современная наука так ценит тщательные измерения. Жевание листьев ивы издревле применяли для избавления от головной боли: из-за этих действий боль уходила. Химики девятнадцатого столетия выяснили причину: активным ингредиентом листьев ивы является салициловая кислота. Появилась возможность производить таблетки, содержащие салициловую кислоту, дешевые и простые в употреблении. Можно измерить силу действия каждой таблетки и определить разницу между приемом двух таблеток и сразу ста: примите две, и головная боль, скорее всего, уйдет; примите сто, и – добро пожаловать на тот свет. Эти чудодейственные таблетки с 1899 года известны под названием «аспирин».

Многие поздние научные достижения объясняются как раз лучшим пониманием причинно-следственных связей. В 1644 году итальянский математик Эванджелиста Торричелли выдвинул механистическое объяснение того странного факта, что вертикальная трубка, заполненная ртутью и закрытая сверху, не опустеет полностью, если ее открытый нижний торец поместить в сосуд с ртутью. Некоторое количество ртути сохранится в трубке, а в верхней части останется пустое место. Традиционное (аристотелевское) разъяснение этого любопытного явления гласило, что природа не терпит пустоты и всегда норовит ее заполнить. Перед нами целенаправленное, или телеологическое, объяснение. Торричелли же предложил механическое объяснение. Он допустил, что ртуть выталкивается вверх по трубке под действием «давления воздуха», иными словами, под тяжестью многокилометрового столба воздуха, который давит на открытый сосуд с ртутью. В 1648 году французский математик и философ Блез Паскаль проверил опыт Торричелли, заставив своего зятя установить аналогичный аппарат на горе Пюи-де-Дом в центральной Франции. Чем выше, рассуждал Паскаль, тем меньше должен быть вес воздуха; если Торричелли прав, это означает, что ртуть в трубке не должна подниматься высоко на вершине горы. Именно таков и был результат. Устройство Торричелли было фактически барометром, измерявшим атмосферное давление. Эксперимент побудил Паскаля принять механистическое объяснение Торричелли^268. Измеримое механическое понимание причины давления воздуха позволило со временем приступить к постройке паровых двигателей, то есть совершило технологическую революцию в области ископаемого топлива.

Научные объяснения причин опирается на предположение, что многие, если не все, процессы в природе закономерны, механистичны и поддаются измерениям. Законы движения Ньютона позволяли с беспрецедентной точностью предсказывать движения пушечных ядер, планет и падающих яблок. Применяя эту модель, современная наука начала выявлять новые причинно-следственные законы, которые вели к точным и измеримым прогнозам в медицине, химии и электричестве, а позже – в таких областях знания, как ядерная физика. Улучшенное понимание причинно-следственных связей лежит в основе большинства современных технологий, от смартфонов до турбин, от реактивных самолетов до искусственных сердец и легких. Как пишет американский статистик Нейт Сильвер, «прогнозы по определению точнее, если они подкреплены четким пониманием первопричин, лежащих в основе того или иного явления»269. По словам Джуды Перла, пионера нынешней философии причинности, надежная каузальная модель позволяет узнать не только то, «как что-то вело себя вчера, но и как оно поведет себя в новых гипотетических обстоятельствах»270.

Если научное понимание причин открыло дорогу к достоверным прогнозам во многих областях знания, то почему так случилось не везде? Социальные теоретики, от Адама Смита до Огюста Конта и Карла Маркса, искали в эволюции человеческих обществ причинно-следственные законы, родственные ньютоновским законам движения. Но постепенно стало ясно, что не все области реальности одинаково строго подчиняются причинно-следственным закономерностям. Этот вывод соответствует конусу предсказуемости будущего (см. главу 2). Многие факторы, включая сюда и жизнедеятельность человеческого общества, определяются более слабыми закономерностями. Устанавливать причины Первой мировой войны – совсем не то же самое, что выявлять причины движения планет по эллиптическим орбитам.

Вероятность

Современная теория вероятностей сложилась по итогам попыток улучшить прогнозирование в тех областях, где причинно-следственные связи были слабее и менее механическими, чем обнаруженные Ньютон в астрономии и физике. «Совершенно неоспоримо, – писал Декарт, – что, будучи не в силах определить, что в самом деле истинно, мы должны следовать наиболее вероятному»271.

Догадки о вероятностях – скажем, каковы шансы умереть при родах или вернуться из океанского плавания – практиковались повсюду с древних времен. Современная теория вероятностей использует математические модели для более точного обоснования этих догадок. Игрокам в покер и страховым компаниям известно, что понимание шансов не только улучшает понимание возможного будущего, но и способно принести много денег. Вероятностные модели эффективны потому, что на удивление часто и хорошо предсказывают возможное будущее.

Истоки современной теории вероятностей лежат в изучении азартных игр. В эти игры играли с незапамятных пор. Костяшки, которые, по всей видимости, использовались в качестве игральных, обнаружены в памятниках бронзового века в Восточном Средиземноморье^272. Но лишь в последние столетия вероятностные правила азартных игр получили рассмотрение в механистическом и математическом духе современной науки.

В 1564 году итальянский математик, врач и игрок по имени Джироламо Кардано составил одно из первых тщательных исследований азартных игр (увы, оно не было опубликовано до 1663 года). В его книге содержится, по словам Иэна Стюарта, «первое систематическое рассмотрение вероятности». Сам факт написания этой книги опровергает обстоятельства и вероятности, ибо мать Кардано до его рождения пыталась сделать аборт^273. Он родился слабым и болезненным, однако выжил и даже уцелел в эпидемии бубонной чумы, погубивший его няню и братьев. В некотором смысле его мышление о будущем было ничуть не современным. Попадая в беду, он, по собственному признанию, посещал «гадателей и волшебников, чтобы найти какое-то избавление от бесчисленных забот», а в азартных играх частенько объяснял случайные серии проигрышей тем фактом, что «удача отворачивается»274. Но он был хорош в игре и, несмотря на свои суеверия, продумывал логику случая с механической точностью, словно никакие бесы, духи и чародеи не вмешивались в закономерности, указывавшие на возможное будущее.

Вот старинная задача, которую Кардано решил с механической точностью. Опытные игроки знают, что, если бросить три костяшки, десятка станет выпадать чуть чаще, чем девятка. На подобных нюансах игроки и делают состояния, ведь это нелогичный факт, который можно использовать против новичков. Но речь не идет о строгой причинной закономерности; это лишь вероятность. При любом конкретном броске вероятно выкинуть 9, а не 10, но если играть достаточно долго и продолжать ставить на 10, то игрок добьется успеха вернее, чем тот, кто продолжает ставить на 9^275.

Почему? Кардано предложил объяснение, которое проще всего понять, опираясь на современную идею «пространства выборки»276. Пространство выборки – это список всех возможных результатов процесса наподобие подбрасывания монеты. Такие выборки возможны и в образцовом мире, создаваемом в уме вследствие активации миллиардов нейронов, и в мире реальном. Это различие имеет важное значение для всякого вероятностного мышления. Пространства выборки в образцовом мире, как правило, полностью известны, а их поведение можно описать с математической точностью. В мире реальном дело обстоит хуже. Если подбросить монетку в воображаемом образцовом мире, пространство выборки составить просто: оно охватывает по одному аверсу и реверсу, причем вероятность каждого исхода составляет 50 %. В мире реальном монета может быть старой и потертой, поэтому вероятность того, что она выпадет аверсом, оказывается несколько выше. Выборки реального мира во многом сходны с образцовыми, а потому мы скрещиваем пальцы и надеемся, что образцы способны дать довольно хорошее представление о реальном мире. На удивление часто эта ставка окупается.

Чтобы разрешить задачу десяток и девяток, Кардано построил пространство выборки для всех возможных сумм, которые возможно получить при выбрасывании трех костяшек. В реальном мире допускается всего один бросок, но в мире образцовом можно играть одну и ту же партию много раз и добиваться всех возможных результатов. С тремя игральными костями получается 6 x 6 x 6 или 216 различных исходов, и предполагается, что при честной игре (в образцовом, а не в реальном мире) каждый исход имеет одинаковую вероятность выпадения. Среди 216 различных исходов налицо шесть различных комбинаций девятки и шесть различных комбинаций десятки. Например, девятка – это сумма 6, 2 и 1, или 5, 3 и 1, или 5, 2 и 2, или 4, 4 и 1, или 4, 3 и 2, или 3, 3 и 3. Разве это не должно означать, что оба исхода (девятка и десятка) равновероятны? Нет. Приглядимся к списку вариантов: отнюдь не все шесть комбинаций девятки равновероятны. Есть лишь один способ получить 9, выкинув три тройки, но саму девятку можно выбросить шестью различными способами, если выпадает 6, 2 и 1 в разном порядке (6, 2, 1 или 6, 1, 2 или…)277. Подсчитаем возможные варианты, как сделал Кардано, и окажется, что имеется целых двадцать семь способов выкинуть десятку (шанс 27/216, или 12,5 %), но только двадцать пять способов выкинуть 9 (шанс 25/216, или 11,6 %). Вот принципиальная разница! Учитывая это объяснение, можно заработать немного денег – предполагая, конечно, что костяшки реального мира не шулерские и что большую часть времени реальный мир очень похож на мир образцовый.

Идеи Кардано не приобрели широкого распространения за пределами области азартных игр, а вот Блез Паскаль и другие ученые в середине семнадцатого столетия заявили во всеуслышание, что тщательное размышление о вероятностях в духе Кардано полезно не только в азартных играх, но и во многих других областях мышления о будущем. Можно ли построить модель образцового пространства на основе прошлого опыта, подсказывая торговым компаниям, какова вероятность гибели того или иного корабля? Можно ли браться за метафизические проблемы, скажем, за проблему существования Бога? Эти дерзновенные рассуждения были быстро подхвачены ведущими европейскими мыслителями.

В 1654 году игрок-аристократ, некий шевалье де Мере [105], поставил перед Паскалем и его коллегой-математиком Пьером де Ферма новую задачу: как распределить ставки в азартной игре, если та прерывается, когда каждый игрок уже набрал определенное количество «очков». Это «проблема очков», которой занимался и Кардано, но вычисления Паскаля и Ферма подняли теорию вероятностей на новый уровень сложности.

Решение Паскаля опиралось на «полное перечисление всех возможных исходов» в воображаемом образцовом пространстве^278. Математика прекрасна и элегантна, но она упускает из вида неупорядоченность реального мира, поэтому работа Паскаля наглядно отражает опасности и слабости вероятностного мышления. Например, Паскалю пришлось предположить, что каждый игрок будет продолжать играть точно с тем же уровнем мастерства, что и ранее, пренебречь опьянением, усталостью и общим состоянием напряженности. Устранение непредвиденных обстоятельств реального мира обернулось совершенной механистической моделью, из которой оказались исключены все и всяческие «прихоти». Более того, в образцовом мире карточные игры, скачки, войны или климатические изменения можно воспроизводить многократно, выясняя, какой именно исход наиболее распространен и, следовательно, наиболее вероятен. Но реальность редко бывает столь аккуратной, и по-настоящему в карточных играх каждая партия разыгрывается здесь и сейчас. Как выразился Уоррен Уивер: «В теории вероятностей человек изобретает математическую модель, которую можно рассчитать совершенно четким и точным способом, а затем надеется, что эта модель будет полезно соответствовать некоторым реальным явлениям»279. Теория вероятностей не может избежать неуклюжей индукции, этого «прыжка веры», что присутствует во всех представлениях о будущем (см. главу 2). Зато она проявляет логику этого прыжка, делает ту более прозрачной и даже измеримой, а еще уточняет размышления о будущем, если мы вполне уверены, что наши модели и вправду отражают важные стороны и свойства реального мира.

Знаменитая паскалевская «ставка на существование Бога» еще ярче иллюстрирует опасность нереалистичных моделей. В 1654 году Паскаль пережил глубокий религиозный кризис и впоследствии (заглянем в его записные книжки, так называемые «Pensées», или «Мысли») распространил вероятностные расчеты на теологические и метафизические вопросы. Его ставка на существование Бога превратила богословский вопрос в своего рода пари. Паскаль создал образцовое пространство всего с двумя возможностями: либо Бога вовсе нет, либо есть христианский Бог, сулящий вечное спасение благим и вечное проклятие дурным. Далее он сделал еще одно сомнительное допущение, предположил, что каждой из двух возможностей присущ 50-процентный шанс сбыться («Игра идет… пока не падет орел или решка»). Поскольку шансы равны, нужно рассчитать выигрыш для двух исходов, прежде чем делать ставки. Если считать, что Бога нет, то можно предаваться развлечениям всю свою короткую земную жизнь, ставя под угрозу вечное блаженство и обрекая лущу на посмертное страдание в случае проигрыша. Если верить, что Бог есть, то в худшем случае придется обойтись без сибаритских удовольствий в земной жизни, зато возможной выгодой будет вечное блаженство за гробом. «Давайте подумаем. Мы уже знаем, каковы шансы на выигрыш и проигрыш… Если выигрыш – бесконечность, а возможность проигрыша конечна, нет места колебаниям, нужно все ставить на кон. Таким образом, поскольку хотим мы того или не хотим, а играть все равно приходится, давайте откажемся от разума во имя жизни, рискнем этим самым разумом во имя бесконечно большого выигрыша, столь же возможного, сколь возможен и проигрыш, то есть небытие» [106]. Логика рассуждений безупречна и поразительна, но насколько правдоподобно воображаемое пространство выборки Паскаля? Смею сказать, что не очень-то правдоподобно!

В 1662 году коллеги Паскаля предложили более реалистичную апологию теории вероятностей в заключительных главах «Логики, или искусства мыслить» [107], нового сочинения по логике, во многом вытеснившего и заменившего собой «Логику» Аристотеля в европейских университетах вплоть до девятнадцатого столетия. Они утверждали, что вероятностная логика может прояснить самые путаные мысли о возможных последствиях в реальном мире: «К примеру, многих людей повергают в ужас удары грома… Если такой непомерный страх вызывает у них одна лишь опасность погибнуть от молнии, то легко показать им, что он необоснован. Ведь из двух миллионов человек подобной смертью погибает от силы один… Следовательно, поскольку страх перед злом должен быть соразмерен не только самому злу, но и вероятности события и поскольку едва ли есть более редкая смерть, чем гибель от молнии, такой смерти надо бояться меньше любой другой, тем более что страх не поможет нам избежать ее» [108].

Я вырос с двоюродной бабушкой, которая закрывалась в туалете всякий раз, когда гремел гром, так что вполне понимаю эти страхи. Но я также ценю ясность, которую может разумное, осмотрительное вероятностное мышление. Предлагаемое в этом отрывке пространство выборки для причин смерти основано на прошлом опыте, а предположение, будто и впредь всего один человек из двух миллионов будет погибать от удара молнии, достоверно и поучительно. Иными словами, прошлые закономерности показывают, что смерть от молнии вряд ли попадает в «красную» зону конуса будущего, который отражает наши страхи. Теория вероятностей есть, как сказал Лаплас два века спустя, лишь «исчисление» вероятностей, но всегда нужно помнить, что мы совершаем «прыжок веры», применяя это исчисление к реальному миру.

На протяжении последующих трех столетий математика, лежащая в основе вероятностного мышления, становилась все более совершенной и изощренной. В трактате «Искусство предположений», впервые опубликованном в 1713 году, через восемь лет после смерти автора, Якоб Бернулли показал, что можно развернуть логику вероятностного мышления в обратном направлении. Вместо того чтобы спрашивать, каковы шансы данного исхода, можно оценить несколько исходов и прикинуть, что эти результаты способны сообщить о пространстве выборки, из которого они взяты. Такова «обратная вероятность», отличный способ получить ценные сведения из скудной информации, в том числе и сведения о возможном будущем. Обратная вероятность позволяет делать выводы о совокупностях на основе выборок. Политические социологи постоянно используют этот метод, пытаясь угадать результаты выборов посредством анализа нескольких интервью.

Бернулли вообразил образцовый мир с урной, содержащей сотни черных и белых плашек. Если выбрать среди них десять случайным образом и если шесть из десяти окажутся белыми, что мы узнаем о соотношении белых и черных плашек во всей урне? Иными словами, какие пропорции я получу, продолжая вынимать плашки из урны? Верно ли предполагать, что около 60 процентов плашек – белые? Бернулли математически доказал, что чем больше выборка, тем ближе она к основному распределению. Это «закон больших чисел», интуитивно понятный всякому, ведь в конечном счете выборка будет включать каждую плашку в урне, и тогда она станет соответствовать основному распределению. Менее очевиден другой вывод – что возможно получить довольно точную оценку соотношения белых и черных плашек задолго до того, как подсчитаны все плашки в урне. Вообще близость выборки к основному распределению зависит не от размеров совокупности (тут потребуются обширные выборки для очень больших совокупностей), а от размера самой выборки. На этот замечательный результат опирается большинство статистических форм, в которых анализируются по ограниченным выборкам крупные совокупности^280.

Обратная вероятность обнажает математическую логику древней идеи случайного выбора. Случайные выборки снабжают нас ограниченные знания о мире, но социологи знают, что выборка по нескольким сотням или нескольким тысячам образцов способна выдать достаточно точные прогнозы. Конечно, выборки должны производиться как можно более случайным образом, если нужно, чтобы они соответствовали математическим моделям. (Не выбирайте участников политических интервью из состава группы, в которой все носят значки одной и той же политической партии!) Сегодня идея обратной вероятности наиболее широко используется в байесовской статистике. Как мы видели в главе 3, все начинается с исходной, зачастую крайне субъективной оценки формы возможного пространства выборки, а далее эта оценка обновляется по мере поступления новой информации^281.

В восемнадцатом столетии другие математики, скажем, Лаплас, показали, что можно оценивать математически степень близости выборки к реальному распределению. Можно строить математические модели изменения случайных выборок, которые позволят установить, насколько близка та или иная выборка к основному распределению. Например, многие образцы реального мира как будто изменяются в соответствии с закономерностью, часто именуемой нормальным распределением (или, вследствие своеобразной формы, колоколообразной кривой). Нормальное распределение наблюдается, если взять варианты выпадения аверса и реверса во многих играх с монетами, количество новобранцев в армии или количество экстремально жарких или холодных дней в году. При нормальном распределении большинство результатов группируется вокруг среднего значения, или медианы. Количество результатов уменьшается по мере удаления от среднего, причем способами, которые можно смоделировать математически. При нормальном распределении среднее отклонение среднего значения выборки от среднего значения общей совокупности измеряется стандартным отклонением. В образцовом мире 68,2 % всех средних значений выборки нормального распределения для всех возможных средних будет находиться в пределах одного стандартного отклонения общей совокупности, а 95,4 % значений – в пределах двух стандартных отклонений. С учетом этого можно утверждать наличие 68,7-процентной вероятности того, что среднее значение для конкретной выборки находится в пределах одного стандартного отклонения от среднего значения для всей совокупности.

Насколько хорошо реальный мир соответствует этим аккуратным образцовым распределениям? Что ж, достаточно хорошо для того, чтобы такие модели оказались крайне полезными. На приведенной ниже диаграмме отражены измерения роста 36 658 восемнадцатилетних новобранцев британской армии в 1880–1884 годах^282. Распределение искажено, поскольку новобранцы ростом ниже 65 дюймов обычно не принимались в расчет, хотя некоторые все-таки проскользнули через этот фильтр. Без указанного искажения распределение еще сильнее походило бы на стандартную нормальную кривую. Средний рост для этой группы составляет 64,7 дюйма, а стандартное отклонение – 2,34 дюйма, что позволяет сказать следующее: рост немногим более 68 процентов новобранцев находился в пределах 2,34 дюйма от среднего, а рост чуть более 95 процентов – в пределах 4,68 дюйма. Диаграмма показывает, в какой уродливой форме реальные распределения имитируют распределения образцовые. Вот причина, почему так хочется спроецировать нормальное распределение на будущее, например, чтобы предсказать вероятный диапазон роста новобранцев спустя несколько лет.

Рис. 7.1. Распределение новобранцев в британской армии по росту, 1880–1884 гг.

Источник: Rosenbaum, 100 Years of Heights and Weights.

В девятнадцатом и двадцатом столетиях математика вероятностей становилась все изощреннее и утонченнее. Впрочем, главным достижением явилось изменение в интерпретации результатов теории вероятностей. «Классические» теоретики вероятности на протяжении трех столетий полагали, что мир устроен детерминистски, в соответствии с научными законами, большинство из которых еще предстоит открыть. Поэтому они рассматривали теорию вероятностей как способ справиться с невежеством. До девятнадцатого века лишь немногие ученые всерьез считали, что возможны по-настоящему случайные события. Как выразился Дэвид Юм, «по общему признанию философов, то, что профаны называют случайностью, есть не что иное, как тайная и скрытая причина» [109].

Однако, как мы видели в главе 1, современная наука в значительной степени отказалась от детерминизма в духе Лапласа. Она признает, что многие события, например, распад радиоактивного атома, действительно случайны. У них нет «скрытой причины», а потому они принципиально непредсказуемы. Это означает, что теория вероятностей – не просто способ борьбы с невежеством: это самый точный из известных нам способов описания многих сторон реальности. Общие законы могут формировать мироздание в больших масштабах, но длящееся возникновение вселенной и нашего собственного будущего является вероятностным. Эйнштейн был одним из последних выдающихся защитников детерминированной вселенной. Как гласит известный анекдот, однажды он сказал физику Нильсу Бору, что Бог не играет в кости со Вселенной. Бор якобы ответил: «Эйнштейн, перестаньте указывать Богу, что Ему делать!»283

Сбор данных и статистика

Во многих ситуациях теория вероятностей может повысить точность предсказания возможного будущего – при условии, что у нас имеется достаточно сведений из реального мира (например, данные о росте десятков тысяч новобранцев). Чем больше информации, тем лучше. Закон больших чисел Бернулли объясняет, почему нужно собирать обилие сведений: чем больше информации, тем подробнее и точнее будет знание о развитии и направлении долгосрочных трендов, лежащих в основе правильного мышления о будущем. Это обстоятельство позволяет использовать более сложные вероятностные модели. Итак, третья отличительная черта современного мышления о будущем – сбор огромного количества информации в рамках современной статистики. Сегодня статистическое мышление распространено повсеместно и определяет важные решения, принимаемые правительствами, предприятиями и учеными, когда те выбирают, в какую новую инфраструктуру, стартапы или исследовательские проекты инвестировать средства.

Корнями современная статистика уходят в семнадцатое столетие. В своей книге, изданной в Лондоне в 1662 году, демограф-новатор Джон Граунт составил первые таблицы дожития на основе еженедельных списков крещений и погребений за предыдущие шестьдесят лет. Из этого богатого собрания Граунт и его коллега, экономист Уильям Петти, сделали несколько смелых и важных вероятностных выводов. Они предложили оценку реальной численности населения Лондона, оценки соотношения полов, числа людей, умерших в разном возрасте, числа возможных рекрутов, числа мигрантов в Лондон и из Лондона, а также оценку степени влияния на городское население различных болезней^284. Подобные оценки были в новинку и представляли немалый интерес для чиновников, которые, как всякое правительство, стремились предвидеть будущее и, возможно, даже управлять им в меру сил.

В восемнадцатом столетии началось повальное увлечение статистикой, отчасти вызванное открытием неожиданных закономерностей в человеческих обществах. Философ Иэн Хекинг полагает, что первым законом современной социальной статистики было открытие Джона Арбетнота (1710), согласно которому на каждые двенадцать девочек рождается около тринадцати мальчиков^285. Это неожиданное знание удалось почерпнуть из статистических данных. Если вы ждете ребенка, шансы родить мальчика или девочку неравны. Возможно ли, что за мнимым хаосом человеческого социального и биологического поведения скрывается множество таких схем, которые можно использовать для предсказания будто бы непредвиденных и непредвидимых событий? Может, многие факторы человеческого поведения следует переместить из возможных в достоверные или даже закономерные? Да, это возможно – но только после сбора большого количества информации. В 1796 году мадам де Сталь [110] писала: «В кантоне Берн выяснили, что количество разводов почти не меняется из десятилетия в десятилетие, а в Италии есть города, где можно точно подсчитать, сколько убийств будет совершаться из года в год. Таким образом, события, зависящие от множества различных обстоятельств, имеют склонность к регулярному повторению и устойчивое соотношение, когда наблюдения являются результатом большого числа случайностей» [111].

Надежда на то, что вероятностная математика, примененная к большим объемам социальной информации, может улучшить предсказания о будущем человеческого общества, выглядела чрезвычайно привлекательно для правительств, предпринимателей, экономистов и социальных теоретиков.

В начале девятнадцатого столетия сошла, как пишет Иэн Хекинг, «целая лавина чисел». Чиновники и ученые принялись собирать огромное количество данных, пытаясь выявить закономерности в росте населения, уровнях преступности, распространении инфекционных заболеваний, климате, экономических колебаниях и вообще в развитии крупных и сложных систем. Конечно, все древние империи так или иначе собирали сведения об урожае и проводили переписи. Однако новинкой оказались именно колоссальный объем собираемой и публикуемой информации, разброс задаваемых вопросов и математические хитросплетения анализа данных. Открывались все новые и новые «законы». Адольф Кетле, один из пионеров современного статистического мышления, поражался их регулярности: «Мы заранее знаем, – писал он, – сколько людей запачкают свои руки чужой кровью, сколько будет мошенников, сколько отравителей, и это известно нам заранее едва ли хуже, чем число грядущих рождений и смертей»286. Возможно ли, чтобы человеческое общество в своем развитии подчинялось законам столь же регулярным, как законы астрономии?

В двадцатом столетии ограничения великих теорий социального развития, скажем, теорий Конта и Маркса, стали очевидными. Но в более скромных масштабах социальная статистика способна давать подсказки по значимым вопросам, например, по моделям преступности, распространенности различных заболеваний или потребности в различных типах инфраструктуры. Стал возрастать сбор социальной, экономической, медицинской, криминологической и прочей социальной статистики. Статистическая информация используется во всем мире для управления инвестициями, подготовки к пандемиям, для управления экономикой и понимания сложных систем, таких как глобальный климатический режим.

ИТ-революция конца двадцатого столетия и создание Интернета увеличили количество данных, которые можно собирать, хранить и анализировать. Стало возможным выявлять важные закономерности не только по выборкам, но и по полным наборам данных. В двадцать первом веке, в эпоху «больших данных», информация о вкусах отдельных потребителей, шаблонах их расходов и активности в социальных сетях (каждый «лайк» отмечается и записывается) используется для извлечения огромной прибыли, поскольку она поразительно точно предсказывает потребительский спрос.

Хотя термин «большие данные» часто ассоциируется с маркетингом, впервые он появился в таких науках, как астрономия и геномика, где сложилось понимание, что обширные наборы данных могут изменить известную и предсказуемую картину. Слоуновский цифровой обзор неба [112], проект 2000 года, за несколько недель собрал больше астрономических данных, чем было накоплено ранее, за всю историю астрономии^287. Могущество больших данных складывается из синергии между колоссальными объемами информации и новыми аналитическими техниками, которые используют эту информацию для выявления скрытых закономерностей и тенденций: «Речь идет о применении математики к огромному количеству данных, чтобы вывести вероятности: вероятность того, что сообщение электронной почты является спамом; что опечатка «teh» должна читаться как «the» и т. д.»288. Древним прорицателям шептали боги, а сегодня мы находим намеки на скрытые закономерности, погребенные в грудах данных; они могут быть превращены в правдоподобные предсказания, в богатство и власть.

Информационные технологии и вычислительная техника

Возможность хранить, получать доступ и извлекать огромные объемы данных появилась благодаря информационной революции конца двадцатого столетия.

Современные электронные вычисления зародились в ходе Второй мировой войны. Впрочем, поначалу компьютеры были дорогостоящими штучными изделиями, которые представляли ценность только для правительств, военных служб и крупных корпораций. Широко известно несбывшееся предсказание президента компании «Ай-би-эм» (1943): «Думаю, на мировом рынке хватит от силы пяти компьютеров»289.

Дешевые и повсеместные хранение и обработка информации стали возможными благодаря технологическим нововведениям, которые удешевили компьютерные чипы и позволили компьютерам общаться друг с другом. В 1965 году Гордон Мур, соучредитель производителя чипов «Интел», заметил, что количество компонентов на каждом чипе удваивается каждый год, вследствие чего снижаются стоимость самого компьютера и обработки информации. В 1975 году он уточнил свой прогноз до одного раза в два года, но его открытие было признано и получило известность как закон Мура. В 2020 году обычный смартфон по вычислительной мощности в тысячу раз, а по объему памяти в восемьдесят раз превосходил лучший компьютер 1970 года, но стоил в тысячу раз дешевле^290.

По мере того как компьютеры становились дешевле, мощнее и подключались к сети, стало возможным хранить и анализировать колоссальные объемы информации, а также моделировать возможные варианты будущего с беспрецедентной точностью. Новаторская работа о вероятном глобальном будущем «Пределы роста» была опубликована в 1972 году ученым-экологом Донеллой Медоуз и ее коллегами из Массачусетского технологического института. «Пределы роста» использовали одну из первых компьютерных моделей планетарной системы и отразили тот исключительный вклад, который такие технологии могут внести в глобальное мышление о будущем. Как отмечает футуролог Уэнделл Белл, ни в одном более раннем исследовании «не рассматривалось одновременно столько ключевых переменных, имеющих значение для выживания человечества в далеком будущем, их взаимосвязи и последствий – столь целостно, всесторонне, но при этом просто и доходчиво»291.

Компьютерная модель для книги «Пределы роста» была разработана Джеем Форрестером из Массачусетского технологического института (она называется World3). Моделировались связи между сушей, океанами, атмосферой, природной средой и человеческими обществами как зависимыми частями сложной глобальной системы; модель учитывала пять факторов: численность населения, промышленное производство на душу населения, производство продуктов питания на душу населения, запасы невозобновляемых ресурсов и загрязнение среды, в том числе парниковые газы. Эти факторы и многочисленные условия комбинировались посредством множества причинно-следственных связей и петель обратной связи, каждая из которых подлежала количественному определению на основе имеющихся данных или правдоподобных оценок. Первоначальная модель исходила из более ста причинно-следственных связей. Авторы многократно перезапускали эту модель, внося изменения в ключевые параметры (темпы прироста населения, доступность невозобновляемых ресурсов и др.). Они проверяли реалистичность модели, отталкиваясь от показателей 1900 года и наблюдая, насколько хорошо модель отслеживает изменения до даты запуска (1972 год), а затем решили изучить предсказания до 2100 года. В исходной публикации почти все сценарии, в особенности сценарии «повседневного бизнеса» в конечном счете вели к замедлению и прекращению развития в двадцать первом веке, хотя сроки, масштабы и непосредственные причины спада сильно различались. Двадцать лет спустя, в книге «За гранью», авторы нашли способы избежать коллапса – только за счет установления крупномасштабных, решительных и систематических ограничений на производство, рост населения и уровень загрязнения^292. Сценарии, описанные в двух книгах, кажутся простоватыми по нынешним меркам, но они выдержали испытание временем, и большинство из них указывает на ослабление и возможное отмирание многих форм развития к 2100 году^293.

По мере развития и распространения компьютерных технологий такое моделирование становится все более популярным. Сегодня компьютерные модели располагают значительной вычислительной мощью и объемами информации и используются для изучения возможного будущего в самых разных отраслях, от изменения климата до эволюции экономических тенденций и пандемий.

Сила и пределы современного мышления о будущем: погода и экономика

Современные методы мышления о будущем увеличили нашу способность предсказывать многие цепочки событий, прежде всего те, которые являются результатом довольно регулярных (механических) или вероятностных процессов. В некоторых областях – скажем, в прогнозировании столкновений с астероидами – подобные цепочки событий уже признаются «правдоподобными» и даже почти неизбежными (см. конус областей предсказуемости будущего, гл. 2). Конгресс США в 1994 году поручил НАСА приступить к систематическому изучению вероятных траекторий всех околоземных объектов диаметром более одного километра^294. К 2020 году удалось отследить около 95 % астероидов такого размера или крупнее, грозящих обрушиться на Землю в ближайшие сто лет. Это настоящий прорыв в прогнозировании. Аналогичные успехи были достигнуты во многих других областях знания, включая прогнозы о влиянии на здоровье населения таких кампаний, как вакцинация, запрет курения или агитация за использование ремней безопасности в автомобилях. Но там, где задействованы менее предсказуемые процессы, будущее остается столь же смутным, как и раньше. Прогнозирование действий политиков не сильно продвинулось со времен Цезаря.

Современное прогнозирование погоды и экономическое прогнозирование наглядно отражают сильные и слабые стороны современного мышления о будущем.

Климатические прогнозы используют все отмеченные нами достижения. Они опираются на лучшее понимание причинно-следственных связей (любое изменение атмосферного давления, влажности и температуры влечет за собой изменения погоды). Они используют строгие расчеты для оценки вероятности различных погодных условий. Они собирают огромное количество информации по всему миру и моделируют возможные изменения погоды, прибегая к грандиозным вычислительным мощностям суперкомпьютеров.

Все общества на свете пытались прогнозировать погоду, и краткосрочное прогнозирование не составляет труда. Если на небе нет ни облачка, я с уверенностью заявляю, что в ближайшие пять минут дождя не будет. Предсказывать же погоду на завтра или на следующий месяц куда труднее. Современное прогнозирование погоды зародилось фактически лишь в девятнадцатом столетии. В середине века капитан Роберт Фицрой, командир корабля «Бигль», на котором Дарвин совершил свое кругосветное путешествие, начал собирать данные о погоде со многих различных станций, а в 1854 году основал Английское метеорологическое бюро. В 1875 году газета «Таймс» опубликовала первую карту погоды на Британских островах – по сведениям от десятков местных метеостанций^295. Американский ученый Кливленд Эбб первым предположил, что погодные системы можно моделировать по динамике жидкостей, а норвежец Вильгельм Бьеркнес заметил, что разница в местном давлении воздуха приводит в движение потоки атмосферных жидкостей. Отсюда следовало, что должна быть возможность прогнозировать погодные условия, собирая и анализируя множество локальных измерений атмосферного давления, температуры, скорости ветра и влажности^296. Современные синоптики еще получают информацию с самолетов и спутников. В 1950 году математик Джон фон Нейман разработал первый компьютерный прогноз погоды, а вскоре после этого Эдвард Лоренц начал создавать программы для моделирования погодных условий по всей планете.

В настоящее время метеорологическая информация собирается более чем с четырех тысяч станций, объединенных в Глобальную систему наблюдений, а также с орбитальных спутников. Эта информация поступает и обрабатывается в специальных центрах – например, в Европейском центре среднесрочных прогнозов погоды (ЕЦСПП) в Рединге, Англия. Прогнозы, учитывающие всю эту информацию, генерируются с использованием сложных моделей и колоссальной вычислительной мощности суперкомпьютеров. В идеализированном образцовом мире завтрашняя погода может повторяться тысячи раз с крошечными вариациями, и это позволяет, к примеру, сказать, что вероятность завтрашнего дождя составляет 50 процентов. Чтобы проверить надежность таких прогнозов, их постоянно сверяют с реальными результатами, так что любой прогноз погоды подвергается бесконечным проверкам на надежность. В 1979 году, когда был создан центр в Рединге, его двухдневные прогнозы следовало воспринимать всерьез. К 2015 году центр предлагал не менее надежные шестидневные прогнозы. К 2025 году синоптики надеются выдавать надежные двухнедельные прогнозы^297. Несмотря на скромность охвата и вероятностную форму, такие прогнозы могут быть чрезвычайно полезными не только для планирования семейных пикников, но также для раннего оповещения о катастрофических погодных явлениях – ураганах и наводнениях. Глобальное потепление делает такие предупреждения все более важными.

Современные методы прогнозирования также применяются в области экономики. Как и прогнозирование погоды, экономическое прогнозирование чрезвычайно затруднительно, поскольку оно изобилует хаотическими процессами. Кроме того, на него влияют крайне непредсказуемые человеческие действия. Многие экономические теории утверждают, что экономическое поведение человека в целом предсказуемо. Но ясно, что многое в экономическом поведении не столь уж предсказуемо – в частности, поведение правительств, в воле которых устанавливать многие базовые экономические параметры. Вдобавок экономические прогнозисты, в отличие от синоптиков, принадлежат к системе, поведение которой они пытаются предсказывать, особенно если им платят правительства и корпорации, активно норовящие формировать экономическое будущее. Возникают все новые петли обратной связи, которые запутывают попытки предсказаний. Подобно древним прорицателям, экономические прогнозисты часто понимают, каких прогнозов ждут их клиенты.

Войны начала двадцатого столетия вынудили все правительства заняться экономическим планированием, а в результате и чиновники, и бизнес попали в зависимость от экономических прогнозов. Неудачи советских попыток тотального планирования показали пределы целесообразности экономического прогнозирования, но все современные правительства по-прежнему пытаются в той или иной степени управлять национальными экономиками. Неудивительно, что экономическое прогнозирование и экономическая теория в целом складываются под политическим давлением и опираются на идеологически предвзятые модели экономических изменений. От экономического прогнозирования зависит так много, что слишком самоуверенные прогнозы ценятся выше прочих; это объясняет, почему столько экономических прогнозов чрезмерно точны и пренебрегают золотой серединой между обобщенностью и точностью. Фраза «Мы прогнозируем рост на 0,5 процента в следующие три месяца» сильно отличается от фразы «40-процентная вероятность дождя в следующие двенадцать часов». В совокупности политическая предвзятость, хаотичные процессы и непредсказуемость человеческого поведения помогают объяснить, почему лишь горстка экономистов предвидит экономические катастрофы вроде мирового финансового кризиса 2008 года.

В своем уничижительном обзоре провалов экономического прогнозирования в Соединенных Штатах Америки Нейт Сильвер берет в качестве примера годовые прогнозы роста ВВП США на предстоящий год из Обзора профессиональных прогнозистов за 1968–2010 годы. Там приводится 90-процентный диапазон, и это означает, что фактические результаты должны находиться в пределах прогнозируемого диапазона в 90 % случаев. Но при проверке постфактум прогнозы выходят за пределы этого диапазона почти в половине случаев, несмотря на то, что 90-процентные полосы уже чрезмерно широки и не представляют большой ценности. Предскажите 2,5-процентный рост в следующем году с 90-процентной ошибкой; на самом деле вы скажете следующее: «Мы прогнозируем нечто между 5,7-процентным ростом и 0,7-процентным снижением ВВП»298. Не слишком-то полезно, не правда ли?

Мышление о будущем в современном мире

Насколько отличается современное мышление о будущем? Две тысячи лет назад в своем платоновском по форме диалоге о дивинации Цицерон предложил одно из ярчайших описаний мышления о будущем в аграрную эпоху. Будь у нас возможность воскресить Цицерона (что маловероятно, поскольку ему отрубили голову в ходе столкновений, последовавшего за убийством Цезаря), как бы он охарактеризовал мышление о будущем в сегодняшнем мире?

Он нашел бы много экзотического и нового для себя, но при этом многие стороны современного мышления о будущем показались бы ему удивительно знакомыми. Наверняка его шокировало бы изгнание богов из официального мышления о будущем, пускай сам он скептически воспринимал народную религию. Но он явно одобрил бы тот факт, что современные правительства в своем большинстве по-прежнему поддерживают и уважают религиозные практики и поощряют поклонение различным богам. Пожалуй, меньшее одобрение у него вызвало бы то обстоятельство, что гадания и астрология до сих пор достаточно популярны в расхожем мышлении о будущем. Учитывая рациональный и эмпирический склад ума Цицерона, он, думаю, восхитился бы теми эмпирическими и механическими способами мышления о будущем, о которых говорилось выше в настоящей главе, хотя, возможно, и затруднился бы с пониманием ряда лежащих в их основе технологий. Он признал бы значимость определенных навыков мышления о будущем в политике, бизнесе, науке и многих других областях современной жизни – и высоко оценил бы замечательные успехи мышления о будущем в таких областях, как медицина и наука. А еще отметил бы (может быть, с ехидцей), что послужной список политиков в мышлении о будущем уныл до отвращения – прямо как у римских прорицателей и авгуров.

В довершение всего Цицерон бы удивился тому, что, пусть некоторые навыки мышления о будущем пользуются сегодня большим уважением (речь о статистике, компьютерном моделировании, той же науке и экономическом планировании, где специалисты выступают этакими современными аналогами предсказателей и провидцев), само мышление о будущем как общая область знаний остается столь же фрагментарной и сомнительной, как было в древние времена. Где Нобелевские премии за помышление будущего? Где профессиональные организации, которые выдают формальную аккредитацию мыслителям о будущем? Где школьные предметы, призванные помочь всякому ученику освоить исходные навыки мышления о будущем? Ведь конкретным навыкам мышления в будущем вполне можно обучать, ими можно и нужно восхищаться, однако в целом, как ни крути, мышление о будущем по сей день находится на периферии господствующего образа мысли, как и во времена Цицерона.

Эта странная смесь уважения и пренебрежения очевидна в истории современной научной области исследований будущего^299. Мысли о будущем занимали важное место в схемах планирования и научных учреждениях эпохи холодной войны. По обе стороны железного занавеса правительства, планировщики и ученые возлагали немалые надежды на исследования будущего, поскольку все разделяли приверженность «прогрессу» и верили, что наука способна сделать реальностью точные прогнозы, причем во все возрастающем числе областей знания и деятельности. В англоязычном мире Герберт Уэллс, один из пионеров современной научной фантастики, был одним из первых поборников исследований будущего^300. В 1902 г. он уверенно утверждал, что «события 4000 года нашей эры не менее ясны и прописаны в истории, чем события 1600 года». Достижения современной науки означали для него, что «практическое познание будущего возможно и осуществимо», а потому вскоре можно ожидать попыток «систематически исследовать будущее»301. Советское правительство выказывало схожий оптимизм и предпринимало попытки составить рациональные планы на будущее своего общества и всей планеты. А правительства капиталистических стран тоже брались, одно за другим, за планирование лучшего будущего.

Войны начала двадцатого столетия придали военизированную нотку большинству официальных взглядов на будущее, ибо правительства готовились к грядущим схваткам. Ядерное оружие и ракеты-носители, средства его доставки, были плодами милитаризованного мышления о будущем. В середине 1960-х появление компьютеров породило новую волну оптимизма в отношении возможностей строгого научного моделирования будущего. В 1964 году американская корпорация RAND (ее название – аббревиатура от словосочетания «исследования и разработки», Research ANd Development) заявила, что совсем скоро общество научится решать социально-экономические и политические проблемы «не менее уверенно, как это происходит с задачами по физике и химии»302.

Пик оптимизма в отношении исследований будущего пришелся на 1970-е и 1980-е годы. К середине 1970-х годов в Северной Америке преподавались сотни курсов по вопросам будущего, а к 1980-м годам ежегодно публиковались сотни книг о будущем^303. Деловой мир тоже, можно сказать, влюбился в изучение будущего. Консультант по менеджменту Питер Друкер возглавил направление систематического бизнес-планирования, а крупные компании нанимали «футуристов» для прогнозирования развития^304. Некоторые ученые заговорили о необходимости новой «общей теории будущего», а немецко-американский теоретик Осип К. Флехтхайм в 1940-х годах ввел в употребление термин «футурология»305.

Впрочем, в те же 1980-е годы эти надежды начали таять. Как мы видели в главе 1, доверие к предсказательной силе науки ослабевало по мере того, как наука двадцатого столетия становилась все более вероятностной и менее детерминистской, а распад Советского Союза выявил пределы экономического и технологического планирования в человеческих обществах. На зарождающуюся область исследований будущего также бросала тень неоспоримая и тесная связь этих исследований с военными и политическими проектами. Новые формы исследований будущего впредь возникали вдали от правительств и финансируемых государством аналитических центров, уделяли меньше внимания предсказаниям, зато изучали общественные упования и опасения относительно будущего. В 1953 году в книге Фреда Полака «Образ будущего» утверждалось, что исследования будущего должны сосредоточиться не на будущем как таковом, а на текущих представлениях о возможном будущем. В 1960 году Бертран и Элен де Жувенель учредили организацию «Futuribles» [113], провозгласившую, что исследования будущего должны не предсказывать, а прояснять выбор, который мы делаем между альтернативными возможными вариантами будущего^306. В 1968 году турецко-американский ученый Хасан Озбекхан и итальянский промышленник Аурелио Печчеи создали Римский клуб, декларируемая цель которого состояла в тщательном осмыслении будущего всего человечества. «Пределы роста» были первым докладом Римского клуба^307. В 1973 г. при поддержке ЮНЕСКО возникла Всемирная федерация исследований будущего (WFSF), призванная обеспечить поле исследований будущего, способных отражать устремления человечества в целом. Это означало, что нужно изучать множество вариантов будущего, поэтому сегодня многие футурологи предпочитают характеризовать свои полевые исследования как исследования разных будущих^308.

Разумеется, на практике область исследований будущего вряд ли в состоянии полностью отказаться от предсказаний в любой форме. Как утверждал Уэнделл Белл, даже те, кто отвергает само слово «предсказание», продолжают употреблять «различные эвфемизмы для той же самой идеи», будь то «предвидение», «прогноз» или «проекция»309. Эти уступки общему мнению показывают, что и современной области исследований будущего приходится искать золотую середину, предмет вожделений всех мыслителей будущего, приходится выбирать между слишком конкретными и чересчур общими представлениями о возможном будущем.

Исследования будущего не входят, увы, в программу обучения современных школ и университетов. Да, определенные типы мышления о будущем распространены повсеместно, однако научная область исследований будущего подвержена тому же интеллектуальному скептицизму, что и Цицерон, в свое время насмешничавший над прорицателями. Почему? Многие исследования в этой области, скажем, классическая двухтомная работа Уэнделла Белла, превосходны по содержанию, соблюдают научную строгость при несомненно творческом подходе к теме. Имеется также целая прослойка футурологов и прогнозистов, в основном консультантов отдельных предприятий, корпораций и государственных учреждений; они применяют большой набор вполне отточенных методов прогнозирования (сценарное планирование, ретроспективное прогнозирование и метод Дельфи [114], или согласование позиций экспертов^310). Скептицизм в отношении будущего отражает, полагаю, двойственное восприятие самого предмета исследования: у нас нет веских доказательств неизбежности будущего, а факт его наступления можно подвергнуть сомнению. Без документов из будущего трудно понять, что такое тщательное и основанное на фактах изучение будущего. Нам не дано знать, какие альтернативные варианты будущего возможны в той или иной ситуации, а потому невозможно установить, был ли успешный прогноз точен – или просто удачно совпал. Неудивительно поэтому, что ореол метафизики, загадок и даже мошенничества до сих пор окутывает мышление о будущем и вызывает стойкий скептицизм у широкой публики. Отсутствие весомых доказательств объясняет, почему границы между научным мышлением о будущем и вымыслом настолько проницаемы. В самом деле, поистине поразительно, что некоторые наиболее любопытные современные представления о будущем встречаются не в научных исследованиях, а в фантастике^311. Поскольку ключи к пониманию возможного будущего немногочисленны и постоянно норовят выпасть у нас из рук, творчество и воображение играют гораздо большую роль в мышлении о будущем, тогда как исторические исследования по определению ограничены необходимостью приводить доказательства. Вот еще одна причина скепсиса в отношении мышления о будущем как области научных исследований.

Но все же, вопреки всем препонам в строгом мышлении о возможном будущем, мы не должны бросать попытки предугадать будущее. У нас попросту нет выбора. Наши усилия здесь вовсе не бессмысленны. Ничто не говорит о важности тщательного и творческого мышления о будущем так убедительно, как нынешние споры о будущем человечества. Эту тему мы обсудим в следующей главе.

Часть четвертая

Воображая будущее

Человеческое, астрономическое, космологическое

Глава 8

Ближайшее будущее

Следующие сто лет

«Нашей Земле сорок пять миллионов веков. Но наше столетие – первое, в котором всего один вид – наш собственный – может определять судьбу всей биосферы»

Мартин Рис, глава Королевского научного общества и королевский астроном, 2018 г.

Кажется, будто порой мы готовы отдать что угодно за божественный взор Кришны, устремленный в будущее и провидящий поразительные четырехмерные карты времени B-серии! Сегодня, обитая в изрядно расколдованном мире, мы в целом отказались от дивинации и полагаемся вместо нее на спонтанные и вероятностные способы поиска закономерностей, как было описано в главе 7. Эти способы опираются на лучшее понимание причинно-следственных связей и вероятности, на накопление и обработку огромных объемов статистической информации для выявления былых закономерностей, намекающих на возможное будущее. Нашим ментальным картам будущего недостает спокойствия, точности и уверенности, свойственных взору Кришны. Они рисуются почти наугад, они расплывчаты и умозрительны, лишены подробностей и иногда выглядят не менее фантастическими, чем средневековые карты неизведанных земель. Но это единственные карты будущего, которыми мы располагаем, и само это обстоятельство придает указанным картам значимость (и даже толику величия). Все они нацелены на золотую середину прогнозов – на выбор между чрезмерной точностью (каковая почти наверняка окажется ошибочной) и избытком обобщений (каковой делает карты почти бесполезными).

В главе 8 предпринимается попытка вообразить «ближайшее будущее» на следующие сто лет. Глава 9 заглядывает в «будущее средней отдаленности», прикидывая варианты будущего для нашего вида через тысячи и даже миллионы лет. В главе 10 мы попробуем представить правдоподобное будущее Земли, Солнечной системы, галактик и мироздания в целом.

Отличительные черты столетней шкалы времени

Каждая из этих временных шкал будущего имеет свои отличительные особенности. Отдельные признаки грядущих ста лет можно предсказать более или менее уверенно, потому что ближайшее будущее – близко, и мы способны разглядеть некоторые закономерности, причастные к его формированию. Тем не менее даже ближайшее будущее по большей части покрыто мраком. Там полным-полно неизвестности, а представителям самого непредсказуемого вида живых существ, то бишь людям, предстоит принять множество важных решений. Столетнее будущее является личным, поскольку в нем будут жить люди, которых мы знаем и о которых заботимся; следовательно, оно подпадает под действие «правила семи поколений», если цитировать Элинор Остром. Этого правила придерживаются многие коренные народы, и оно гласит, что «мы, принимая по-настоящему важные решения, должны думать не только о последствиях здесь и сейчас, но и о последствиях для наших детей, детей наших детей и детей их детей»313. Мы достигли такого могущества, что наша деятельность будет определять ближайшее будущее планеты, осознаем мы свои действия или нет. Текущее воображение будущего повлияет на решения, которые будут приняты завтра, а те предрешат участь планеты Земля на миллионы лет вперед. Не важно, мыслим мы верно или ошибаемся: наши представления о возможном будущем все равно сбываются, поэтому думать о ближайшем будущем надлежит всерьез.

Можно не сомневаться в одном крайне важном предсказании: если не произойдет экзистенциальная катастрофа, мы заодно с планетой Земля в следующем столетии преодолеем фундаментальный порог развития – планета впервые в своей истории окажется под сознательным управлением живого вида. Фактически мы уже управляем будущим планеты, но пока делаем это бессистемно и хаотично. Задача заключается в том, чтобы управлять планетой хорошо. Бывало ли нечто подобное в других звездных системах, нам неведомо. Однако ясно, что наши представления о будущем планеты Земля ныне имеют как планетарное, так, возможно, и галактическое значение, поскольку они будут определять судьбу новой сложной сущности – управляемой или сознательной планеты, – которая рождается на наших глазах в нашем закутке Млечного Пути.

По всем перечисленным причинам воображение ближайшего будущего притягивает внимание. Как мы видели в предыдущей главе, некоторые футурологи утверждают, будто изучение человеческих форм воображения возможного будущего является главной задачей в исследованиях будущего. Как выразился футуролог Джим Датор, «исследования будущего изучают не само будущее, а скорее образы будущего». Но это явно преувеличение: изучая воображаемое будущее, мы на самом деле лишь пытаемся, подобно Арджуне, догадаться, что может произойти. Как писал другой футуролог-новатор Уиллис Харман: «Какое будущее осуществимо, а какое нет? Вот центральный вопрос исследования будущего»314.

Ввиду своей близости и значимости будущее в пределах ста лет политизируется. Впервые в истории человечества мы сталкиваемся с поистине всеобщими проблемами (изменение климата на планете, угроза ядерной войны и новые пандемии), которые невозможно преодолеть отдельному народу или отдельному человеку. Чтобы справиться с ними, потребуется сотрудничество планетарного размаха. В конце концов, наш транспорт, которым мы надеемся управлять, – не крошечный плот нашего индивидуального будущего, а звездолет размером с планету, несущий миллиарды людей, разделенных на двести различных наций, а также миллионы прочих живых существ (растений, животных и бактерий).

Разумно ли ожидать, что люди придут рано или поздно к тому же согласию, какое выказывают клетки внутри многоклеточных организмов? Мы видели, что макробиальные клетки стремятся к сотрудничеству в силу генетического сходства, да и специализация делает их чрезвычайно взаимозависимыми. Сегодня мы, люди, находимся в похожей ситуации. Мы генетически однородны (в гораздо большей степени, чем, например, сообщества шимпанзе) и становимся все более взаимозависимыми. Мы наблюдаем стремление к сотрудничеству на уровне семей, сообществ и даже наций. Может ли это сотрудничество распространиться на всю планету? Можем ли мы, люди, работать вместе, как макробиальные клетки, ради построения хорошего будущего для складывающегося на наших глазах макроорганизма сознательной Земли?

Пытаясь вообразить ближайшее будущее, мы зададимся тремя основными вопросами всякого управления будущим: какого будущего мы хотим? какое будущее кажется наиболее возможным? как повести людей в сторону предпочитаемого будущего? Далее мы сосредоточимся на первых двух вопросах, поскольку эта книга по своему содержанию не предполагает изложения программ конкретных изменений. Впрочем, понимание целей и возможных вариантов будущего должна указать нам правильное направление. В начале 2020-х годов стало ясно, что мы сбились с верного пути. Чтобы попасть туда, куда требуется, понадобится сильно подправить наш курс, и остается лишь гадать, согласятся ли все восемь миллиардов человек действовать надлежащим образом, решительно – и вовремя. Это действительно непросто, однако мы должны надеяться и верить.

Шаг первый: какого будущего мы хотим?

Учитывая разнообразие современного мира, ожидать согласия в представлениях о хорошем будущем для всего человечества было бы несколько наивно. У генерального директора крупной корпорации, у бездомного в большом городе, у родителей в отдаленной деревне и у военного планировщика – свое видение утопии. Тем не менее есть весомые основания полагать, что по мере осознания нашей взаимозависимости мы сможем достичь общего консенсуса в отношении хорошего будущего космического корабля «Земля». Мы все принадлежим к одному виду, а потому разделяем общие потребности, надежды и цели; мы начинаем понимать, сколь тесно переплетены наши судьбы. Кроме того, в сетях обмена, которые ныне охватывают весь мир, миллиарды людей могут принимать участие в обсуждении будущего; не исключено, что этот факт укрепит их лояльность к человечеству в целом.

Перекрывающиеся представления о хорошем будущем

Думается, что общее понимание основных потребностей вполне возможно. Достаток пищи и развлечений, ощущение себя частью общества и избавление от чрезмерного стресса – вот потребности, общие для всех людей. Более того, те же желания свойственны и некоторым другим млекопитающим (потому-то мы с таким умилением следим за резвящимися дельфинами и забавными котиками).

Одна из самых важных современных дискуссий о хорошей жизни началась со статьи психолога Абрахама Маслоу «Теория человеческой мотивации» (1943)315. Маслоу представил иерархию человеческих потребностей, в основе которой лежат физиологические потребности (пища, кров и здоровье); далее идут социальные потребности (чувство принадлежности к массе и пр.); выше стоят психические потребности (чувство удовлетворенности, постижение «смысла жизни» и самореализация). Он считал, что основные физиологические потребности преобладают в наших мыслях и поведении до тех пор, пока не получат удовлетворения. А затем, едва эти потребности утолены, мы пытаемся справиться с другими, более «возвышенными» потребностями. Маслоу справедливо критиковали за чрезмерное внимание к потребностям, характерным прежде всего для современных западных культур. Тем не менее его основной посыл, пусть и с некоторыми поправками, остается в силе: необходимо общее согласие по поводу понимания хорошей жизни.

Можем ли мы установить, какое именно общество способно производить эти «блага» хорошей жизни? Местные, национальные, культурные и религиозные пристрастия разделяют людей. Реально ли общее согласие, пренебрегающее всеми этими различиями? В «осевое время» расширение сетей обмена привело к возникновению общей религиозной лояльности в континентальных масштабах. В состоянии ли глобализация породить подобное чувство общей лояльности в планетарном масштабе?316

Отчасти надежду внушает тот факт, что различные религиозные и этические традиции на самом деле имеют между собой много общего. В 1893 году в рамках Всемирной выставки в Чикаго был организован Парламент мировых религий – для обсуждения общих этических идей. Столетие спустя, в 1993 году, второй Парламент мировых религий опубликовал «Декларацию мировой этики» (с опорой на проект швейцарского богослова Ганса Кюнга [115]). Эту декларацию подписали двести лидеров более чем сорока различных религиозных традиций^317. В документе утверждалось, что «общий набор основных ценностей содержится во всех религиозных учениях, составляющих основу глобальной этики». Еще отмечалось единство человечества и взаимозависимость людей друг от друга, от прочих живых существ и от окружающей среды: «Каждый из нас зависит от благополучия целого, поэтому мы с уважением относимся к сообществу живых существ, к людям, животным и растениям, а также заботимся о сохранении земли, воздуха, воды и почвы». Декларация подтверждала золотое правило: «Мы должны относиться к другим так, как хотим, чтобы другие относились к нам». Она распространяла метафору семьи на планетарный уровень: «Мы считаем человечество своей семьей». Принципы «глобальной этики», по мнению подписавших, «приемлемы для всех людей с этическими убеждениями, и не имеет значения, религиозны эти люди или нет». В том же духе папская энциклика 2015 года «Laudato Si’» [116] призывает к «диалогу со всеми людьми о нашем общем доме».

Мы находим то же «наложение этики» в вымышленных представлениях об утопическом обществе. Распространенные утопические видения, часто становившиеся целями революционных движений, обращались к личным достижениям – к материальному изобилию, свободе от каторжного труда и произвола угнетателей. В средневековой Европе грезили о чудесной стране Кокейн, где «реки величаво протекают, что маслом, медом и вином питают»318. Песня «Big Rock Candy Mountain», написанная в 1920-х годах профсоюзным вожаком и бывшим бродягой Гарри Макклинтоком, рисует мир, где подаяние произрастает на кустах, где нет нужды трудиться, где на деревьях всегда полно плодов, а «спиртное непрерывно стекает струйками по камням». В начале девятнадцатого века католический миссионер описывал бирманскую буддийскую утопию, где росло дерево Падеша [117]: «Вместо плодов с него свисают драгоценные одежды разных цветов, из которых туземцы берут то, что им больше нравится. Точно так же им не нужно ни возделывать землю, ни сеять, ни жать; они не ловят рыбу и не охотятся, ибо дерево естественным образом дает им превосходный рис без шелухи. Всякий раз, когда ощущают голод, им нужно лишь положить этот рис на некий большой камень, из которого тут же вырывается пламя, опаляет их пищу, а потом само собою гаснет»319.

Утопии хорошо образованных людей, подобно большинству представлений элиты о будущем, носили коллективный характер. Деистические религии, скажем, христианство, нередко помещали свои утопии в иное измерение реальности, на небо или в рай. Светские утопии воплощали обновленные версии земных обществ, причем обыкновенно с сатирическими или критическими намерениями. Как объяснялось в главе 3, само слово «утопия» происходит от названия книги Томаса Мора, который вдохновлялся «Государством» Платона. Слово «утопия» греческого происхождения и может быть переведено как «отсутствующее» либо как «хорошее» место. В Европе эпохи Просвещения оптимизм, обусловленный научным прогрессом, побуждал многих мыслителей помещать свои утопии на Земле, не слишком далеко в будущее, и утверждать, что их осуществлением можно приблизить благодаря деятельности человека.

Кондорсе

Одна из самых интересных современных утопий эпохи, что предшествовала преобразованиям последних двух столетий, принадлежит математику и философу маркизу де Кондорсе. Его утопия – светская, опирается на научное познание той поры и предполагает, что лучший мир можно построить здесь, так сказать, на земле. Многие из его наиболее оптимистичных прогнозов оказались на удивление точными, поскольку Кондорсе, в отличие от большинства мыслителей своего времени, сумел предугадать отдельные технологические, социальные и экономические трансформации следующих двух столетий.

Сам маркиз принимал активное участие во Французской революции, но в 1793 году был отвергнут и осужден якобинцами. Скрываясь от преследований, он написал всеобщую историю человечества, которая заканчивается утопическим видением будущего. Трактат «Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума» задумывался как черновик более крупного труда, но последний остался незавершенным после ареста и смерти автора в тюрьме в марте 1794 года. Спустя год, уже после падения режима якобинцев, французский Конвент [118] издал это сочинение большим тиражом. Тем самым было обеспечено немалое влияние труда Кондорсе, в особенности на европейскую мысль, пусть трактат писался в отчаянных жизненных условиях и потому отличался некоторой поверхностностью мышления. Утопическое видение Кондорсе уходило корнями глубоко в прошлое, ибо маркиз хорошо понимал основной принцип мышления о будущем: видения возможного будущего должны отталкиваться от изучения закономерностей прошлого. «Если существует наука, с помощью которой можно предвидеть прогресс человеческого рода, направлять и ускорять его, то история того, что было совершено, должна быть фундаментом этой науки» [119].

В утопии Кондорсе человечеству предстоит «улучшать себя» тремя основными способами. Научный прогресс приведет к повышению уровня жизни; нравственный прогресс (или улучшение «принципов поведения, то есть практической морали») укрепит равенство и уважение к правам человека; медицинский прогресс улучшит здоровье, продлит жизнь и будет способствовать развитию физических и умственных способностей людей. Многочисленные совпадения между различными религиозными и философскими традициями убедили Кондорсе в том, что достижение общего согласия не должно составлять чрезмерного труда, потому что всем людям свойственна «моральная конституция», основанная на всеобщем осознании удовольствия и боли и общих «человеческих чувствах».

Кондорсе испытывал оптимизм, будучи убежден в том, что длительные исторические закономерности указывают на растущую свободу мысли и быстрый научно-технический прогресс. Эти закономерности действовали сообща, сегодня мы бы предпочли говорить о петлях положительной обратной связи. Кондорсе настаивал на том, что небывалый творческий потенциал может быть высвобожден через устранение преград на пути свободы мысли и интеллектуального прогресса, а также через избавление от неравенств расы, класса и пола, препятствующих интеллектуальному и нравственному развитию множества людей. Кроме того, прогресс в медицине сулил улучшение человеческого тела и продление жизни: «Будет ли теперь нелепо предположить, что… должно наступить время, когда смерть будет только следствием либо необыкновенных случайностей, либо все более и более медленного разрушения жизненных сил, и что наконец продолжительность среднего промежутка между рождением и этим разрушением не имеет никакого определенного предела?»

Современные глобальные утопии: между ростом и пределами

Фантастический научно-технический прогресс со времен Кондорсе превратил многие его экстравагантные, как казалось, упования в банальность. Но даже в его время утопические надежды закладывались в ряд основополагающих документов современной политической и этической мысли, будь то американская Декларация независимости или французская Декларация прав человека и гражданина. Мечты о мире, свободном от материального и политического гнета, присутствовали и в основополагающих документах современного социализма, в том числе в «Коммунистическом манифесте».

В двадцатом столетии были учреждены первые всемирные организации, достоверно притязавшие на право говорить от имени большей части населения мира. Несмотря на свою политическую слабость и недемократический характер многих правительств, такие структуры, как Организация Объединенных Наций, впервые в истории человечества предложили официальное институциональное выражение чаяний всех без исключения людей. В 1948 году Генеральная ассамблея ООН приняла Всеобщую декларацию прав человека, первый набросок глобальной утопии, получивший официальное признание в мировом масштабе. Эта декларация отчасти восходит к словам Герберта Уэллса, произнесенным в начале Второй мировой войны: если хотите, чтобы люди сражались, вы должны помочь им вообразить будущее, за которое стоит сражаться^320. Подобно «Эскизу» Кондорсе, декларация 1948 года исходила из предположения, что научные и технологические новшества обеспечат материальную основу для более справедливого и процветающего мира. Можно назвать этот взгляд путем «роста» к лучшему будущему. Предполагалось, что при любых краткосрочных издержках долгосрочные перспективы научного прогресса, новых технологий и устойчивого роста принесут в конечном счете пользу всем жителям планеты.

С середины двадцатого века надежды на линейное продвижение к лучшему будущему стали ослабляться вследствие осознания планетарных ограничений для многих тенденций роста. Тем самым мыслители были вынуждены рассматривать не только «рост», но и «стабилизацию» утопии.

Двести лет назад немногие ожидали такого развития общества, которое сегодня видится само собой разумеющимся. Большинство предполагало, что «рост» очень скоро достигнет известных пределов. Кондорсе, настроенный более оптимистично, чем большинство, беспокоился за численность населения, способную угрожать прогрессу, но надеялся, что научный и нравственный прогресс решит эту проблему, ибо люди должны осознать, что у них есть «обязанности по отношению к существам, еще не родившимся», каковые «не в том, чтобы дать им жизнь, а в том, чтобы дать им счастье», вместо «бессмысленного» пополнения мира «бесполезными и жалкими существами». Другие мыслители, озирая прошлые – медленные, неспешные – технологические изменения, склонялись к более пессимистическому мнению. Экономисты, скажем, Адам Смит, считали, что рост остановится, едва вся доступная пахотная земля на планете будет обработана, а Томас Мальтус, один из величайших скряг в истории человечества, утверждал, что надежды на бесконечный прогресс всегда будут сводиться на нет нехваткой ресурсов. «Опыт о законе народонаселения» Мальтуса, написанный в 1798 году и далее переиздававшийся с исправлениями и дополнениями, стал ответом Кондорсе и прочим утопистам^321. «Я с немалым удовольствием читал, – писал Мальтус, – некоторые рассуждения о совершенствовании человека и общества. Меня прельщала и восхищала чарующая картина, ими отображаемая, и я искренне желаю, чтобы эти счастливые упования сбылись. Но я вижу изрядные и, по моему разумению, непреодолимые препятствия на пути к ним». Основное затруднение состояло в том, как прокормить растущее население, ведь, как писал Мальтус, «население размножается в геометрической прогрессии, а средства существования возрастают в арифметической» [120]. В конце концов, человеческое население начнет возрастать слишком быстро для того, чтобы крестьяне и далее могли его кормить.

Учитывая неспешность протекания технологических изменений на протяжении многих тысячелетий, подобные заявления выглядели достаточно осмысленными. Но пессимисты эпохи Мальтуса не предвидели тот ошеломительный двухсотлетний бум, который начался еще при жизни Мальтуса и который какое-то время превосходил, казалось, все возможные пределы роста. К 1850 году экономическое развитие и технологические инновации (в масштабах, которые Мальтус не мог и вообразить) выглядели в промышленно развивающихся странах поистине неудержимыми, а лучшее будущее представало неизбежным результатом технологического, научного, экономического и даже «нравственного» прогресса, который мало кто ранее допускал. Да, случались конфликты по поводу того, как распределять растущее богатство, но в индустриализирующемся мире, по крайней мере, лучшее будущее стало восприниматься как предопределенное.

Однако в двадцатом столетии стало очевидным, что поразительные перемены современной эпохи отнюдь не устранили всех ограничений роста. Более того, они даже приблизили нас к порогу этих ограничений, так как люди начали потреблять энергию и ресурсы в масштабах, угрожающих стабильности биосферы как таковой. Первые снимки из космоса помогли осознать изолированность нашей планеты и хрупкость жизни. Как заметил в 1965 году Эдлай Стивенсон [121]: «Мы путешествуем вместе на маленьком космическом корабле, зависим от уязвимых запасов воздуха и почвы на борту… нас спасают от уничтожения только забота, труд и та любовь, которую мы дарим нашему хрупкому транспортному средству»322.

В середине двадцатого века экологические предупреждения буквально посыпались градом. Одной из самых противоречивых и влиятельных оказалась уже упоминавшаяся книга «Пределы роста», опубликованная в 1972 году^323. Ее авторы, вторя все большему числу ученых-экологов, пришли к выводу, что построение лучшего будущего подразумевает баланс роста и экологических ограничений, для чего потребуются решительные политические шаги и «коперниканская революция сознания»324. Многие тенденции роста, прежде всего в потреблении невозобновляемых ресурсов или в таких экологически вредных видах деятельности, как сжигание ископаемого топлива, должны сократиться или даже развернуться вспять в двадцать первом столетии века во избежание коллапса. Тем самым предусматривался фактический отказ от надежд на бесконечный рост. Вместо этого, как утверждали авторы, мир должен попытаться сохранить завоевания современности в рамках «равновесного» состояния, в котором «основные материальные потребности каждого человека на земле удовлетворяются» и каждый может реализовать свой индивидуальный человеческий потенциал^325. Более стабильное будущее не означает прекращения изменений, коллективного обучения или развития человеческого творчества. Наоборот, ослабление экономического роста позволит сосредоточиться на новых формах благосостояния. Авторы доклада одобрительно цитировали философа Джона Стюарта Милля, который так описывал мир, не склонный к бесконечному росту: «Стационарное состояние [122] капитала и населения не предполагает стационарного состояния человеческого совершенствования. Неизбежно обилие возможностей, как и ранее, для всех видов умственной культуры, для морального и социального развития; обилие возможностей для совершенствования искусства жизни; совсем не исключается, что оное улучшится, когда наш разум перестанет предаваться ремеслу преуспеяния»326.

Все более острое осознание планетарных пределов роста вело к появлению утопий, учитывающих эти пределы. В 1983 году Всемирная комиссия ООН по окружающей среде и развитию предложила термин «устойчивое развитие» для обозначения развития, которое удовлетворяет «потребностям настоящего, не ставя под угрозу способность будущих поколений удовлетворять собственные потребности». С тех пор все декларации ООН такого рода представляли собой утопии, в которых рост уравновешивался устойчивостью.

В конце двадцатого столетия в дискуссиях об ограничениях роста стало доминировать глобальное потепление. Первым международным собранием, официально признавшим угрозу, стала Конференция ООН по окружающей среде и развитию («Саммит Земли»), состоявшаяся в Рио-де-Жанейро в 1992 году. Конвенция ООН по климатическим изменениям, принятая на этом саммите, обязала членов организации «стабилизировать концентрацию парниковых газов в атмосфере на уровне, который предотвратил бы опасное антропогенное воздействие на климатическую систему»327. Ежегодные конференции сторон (КС) предусматривали оценку ситуации и принятие решений о достижениях в области изменения климата. Парижское соглашение 2015 года, заключенное на двадцать первом заседании КС, обязало страны-участники ограничить глобальное потепление двумя градусами Цельсия (желательно – не более полутора градусов) выше доиндустриального уровня.

В год проведения первого «Саммита Земли» в Рио 1575 ученых всего мира, в том числе более 50 процентов всех ныне живущих лауреатов Нобелевской премии, выступили с пугающим предупреждением о воздействии человека на окружающую среду: «Люди и мир природы находятся на пути к столкновению… Если не вмешаться в происходящее, многие наши нынешние практики продолжат подвергать серьезному риску будущее, которого мы желаем человеческому обществу, царствам растений и животных; они способны настолько изменить живой мир, что он перестанет поддерживать жизнь в том виде, в каком мы ее знаем»328.

В документе делается вывод: «Необходимы существенные изменения в нашем управлении планетой и жизнью на ней, если мы хотим избежать огромных человеческих страданий; иначе наш общий дом на этой планете будет безвозвратно изуродован».

С тех пор пагубные тенденции продолжают возрастать, заодно с количеством международных соглашений, предрекающих означенные существенные изменения. В 2000 году ООН приняла восемь целей в области развития, сформулированных в «Декларации тысячелетия», а в 2012 году вторая конференция в Рио-де-Жанейро изложила новые цели в области устойчивого развития в документе под названием «Будущее, которого мы хотим»329. Заявление ООН о целях устойчивого развития (2015) содержит максимально четкое описание современного глобального утопического видения, которое желает сбалансировать рост и устойчивость. В преамбуле говорится: «Мы полны решимости освободить человеческую расу от тирании бедности и нужды, исцелить и обезопасить нашу планету. Мы полны решимости предпринять смелые и преобразующие шаги, которые насущно необходимы для направления мира по пути устойчивого развития. Отправляясь в это совместное путешествие, мы обещаем, что никто не будет забыт».

В документе перечисляются семнадцать целей, 169 конкретных задач и 232 «меры соответствия». Цели задумывались как «схема достижения лучшего и более устойчивого будущего для всех», в надежде, что большинство этих целей может быть достигнуто к 2030 году^330. Среди семнадцати основных целей – искоренение голода, улучшение базовых условий жизни и образования, сокращение неравенства, поддержка стабильных и законопослушных государств, обеспечение устойчивости и поддержка устойчивых форм развития. Эти цели были одобрены всеми 193 членами Генеральной Ассамблеи ООН в сентябре 2015 года.

В таких декларациях не упоминается, конечно, о множестве компромиссов, к которым придется прибегать ради баланса между устойчивостью и ростом, а также между интересами и целями различных регионов, стран и заинтересованных групп. Но они показывают, что, вопреки бесконечной статике политических и идеологических конфликтов, налицо общее согласие по поводу построения будущего при сохранении достижений современной эпохи и без экологических перегибов. Пятьдесят лет назад такое согласие казалось невообразимым.

Постановка целей – важный первый шаг. Но каковы шансы их достичь?

Шаг второй: какое будущее выглядит наиболее возможным?

Второй шаг в управлении нашим планетарным кораблем состоит в том, чтобы проложить путь сквозь окружающие вихревые потоки и течения. В сегодняшнем урагане перемен это сродни тому, как направлять судно в гавань при шторме, когда на мостике ведутся ожесточенные споры.

Закономерности, указывающие на возможное будущее

Поиск закономерностей – фундаментальный навык современного мышления о будущем. Но это тонкое и деликатное искусство. Цель состоит в том, чтобы найти правильный баланс между общим и частным. Мы должны выявлять закономерности, которые, скорее всего, определят наше будущее, но избегать при этом чересчур точных прогнозов, каковые вряд ли сбудутся (они способны сузить пространство выбора в нашем движении к лучшему будущему).

Какие закономерности намекают на будущее человечества? Мы должны искать заметные тренды достаточной регулярности и инерционности, намекающие на возможное общее будущее спустя десятилетия и даже столетия. Наиболее полезные свидетельства обнаруживаются в «достоверных» и «правдоподобных» областях конуса будущего 2 (см. главу 2). Йорген Рандерс, один из авторов книги «Пределы роста», описывает, как использовал аналогичную стратегию в 2012 году при попытке дать прогноз на 2052 год: «Мой прогноз опирается на совокупность физических и идеологических реалий, которые традиционно развивались вяло и с изрядной инерцией… Эта довольно медлительная реальность и составляет, как я говорю, детерминистскую основу моего прогноза»331.

Эффективный поиск закономерностей должен еще учитывать разнообразие способов, какими тренды, как преследуемые лисы, могут ускользать от наблюдения и погони. Восходящие тренды (или «ростовые»), например, могут проявляться поступательно или ускоряться и превращаться в экспоненциальные кривые. Другие тренды могут колебаться волнообразно, замедляться, сглаживаться и превращаться в S-образные кривые, знакомые нам по демографии.

Опытным охотникам за трендами также нужно быть готовыми к непредвиденным всплескам или поворотам, способным превратить известные тренды в откровенную бессмыслицу. В феврале 2002 года министра обороны США Дональда Рамсфелда спросили, насколько правительство США уверено в том, что Саддам Хусейн накопил запасы оружия массового уничтожения. Ответ Рамсфелда гласил: «Как мы знаем, есть известное известное, то есть то, что мы знаем наверняка. Кроме того, мы знаем, что есть известное неизвестное, когда мы понимаем, что чего-то не знаем. Вдобавок имеется неизвестное неизвестное, то, по поводу чего мы не догадываемся, что не знаем»332. «Известное неизвестное» – это закономерности, которые можно наблюдать, но относительно которых неясно, как и когда они станут развиваться в новых направлениях. Там, где задействованы люди, всегда много известных неизвестных. Сэр Исаак Ньютон, потерявший деньги при крахе «пузыря Южных морей» [123] в 1720 году, с сожалением замечал: «Я могу рассчитать движение звезд, но не сумасшествие людей»333. Неизвестное же неизвестное («не-не» на жаргоне техногиков) воплощается в закономерностях, которые мы не видим и не можем их даже вообразить. Это «черные лебеди» Нассима Талеба (напомню, что до обнаружения голландскими мореплавателями в западной Австралии в 1697 году европейцы считали черных лебедей невозможными мифическими существами)334. Неизвестные неизвестные – это черные дыры предсказаний.

Среди всех потоков и течений вокруг нас сегодня какие являются наиболее мощными и предсказуемыми? Какие ведут к нашим утопиям? Каких следует избегать? Какие неизвестные факторы могут заставить нас двигаться в новом, неожиданном направлении?

Перспектива большой истории побуждает обращать внимание на крупные закономерности. Одна из них особенно интересна, поскольку проявляется во всех масштабах и во многих различных областях. Это модель, которую биологи-эволюционисты Найлс Элдридж и Стивен Джей Гулд назвали «прерывистым равновесием»335. По их утверждению, в эволюционной биологии неуклонное поступательное изменение, которое Дарвин считал эволюционной нормой, на самом деле есть исключение из правил. Большинство новых видов возникает неожиданно, а затем популяция быстро растет посредством эволюционных «пунктуаций», достигая в конце концов своего рода демографического плато и занимая свою новую нишу. Далее численность популяции варьируется на протяжении тысяч, а то и миллионов лет, прежде чем вид вымирает и исчезает. Оказывается, подобные модели «настольных гор» можно отыскать далеко за пределами биологии, потому что они описывают историю всех сложных объектов, от молекул до кротов, от звезд до нас с вами. Все сложные структуры возникают (обычно быстро) в «пороговые» моменты, прежде чем достичь относительно стабильного равновесия, а затем, рано или поздно, разрушиться^336. Этот принцип распространен повсеместно, он отражает напряжение между двумя универсальными трендами – между восходящими, которые допускают появление сложных сущностей (как ни странно, для этой тенденции нет общенаучного названия), и нисходящими, подчиненными второму закону термодинамики и неизбежно уничтожающими все формы сложности.

Как представляется, схема прерывистого равновесия может кое-что подсказать нам о будущем человечества и планеты Земля. Но если сузить предмет нашего интереса до масштабов человеческой истории (всего от двухсот до трехсот тысяч лет!), то проявляться в основном будут длительные восходящие тренды, обусловленные коллективным обучением. Некоторые из них сохраняются на протяжении большей части человеческой истории, ведь люди размножаются, колонизируют и эксплуатируют свое окружение с неизменно возрастающей изобретательностью. За последние два столетия некоторые указанные тенденции значительно ускорились, создав современный мир, в котором рост кажется нормой. Что ж, теперь мы знаем, что некоторые восходящие тренды – скажем, рост населения и потребления энергии и ресурсов – близки к планетарным пределам и начинают сглаживаться, в полном соответствии с ожиданиями от эволюции любого сложного объекта (восходящая, или «ростовая», фаза прерывистого равновесия постепенно смещается к более стабильной, платоподобной фазе). В совокупности длительные восходящие тренды человеческой истории, новые стабилизирующие тенденции, возникающие по мере того, как мы достигаем планетарных пределов, и общая закономерность прерывистого равновесия намекают на возможность появления чего-то нового на планете Земля.

Мы будем следовать этим намекам, когда начнем более пристально рассматривать три типа закономерностей, которые определят следующее столетие: это тенденции роста, стабилизирующие тенденции и неустойчивые, непредсказуемые тенденции политические (склоки, дискуссии и переговоры на мостике), которые в конечном счете установят курс нашего планетарного корабля на следующие несколько десятилетий.

Закономерности роста и будущее

На шкале истории человечества обнаруживается множество могучих восходящих трендов, стимулируемых коллективным обучением. Население растет; человеческие технологии становятся все могущественнее; сети обмена расширяются; потребление ресурсов человеком увеличивается. В последние столетия некоторые эти тренды ускорились настолько резко, что стали выглядеть экспоненциальными.

Использование энергии демонстрирует, насколько поразительны отдельные тренды. Один человек способен генерировать около 150 ватт (1 ватт – это поток в 1 джоуль в секунду) или одну пятую лошадиной силы (1 лошадиная сила – около 735 ватт) 337. Древние технологии, будь то применение огня или приручение лошадей, верблюдов и волов, увеличили среднюю мощность, доступную каждому человеку, приблизительно до одной лошадиной силы. За последние два столетия объем энергии, которой мы располагаем, возрос многократно. Ископаемое топливо употребляется столь широко, что в среднем каждый человек сегодня управляет сотней лошадиных сил, или 73 500 ватт. Те же, кто ведет авиалайнеры, например, обычно повелевают многими миллионами ватт. Вот грубая прикидка того, насколько коллективное обучение увеличило силу нашего вида и насколько развитие ускорился в современную эпоху.

Как утверждал Кондорсе, многие тенденции роста вроде бы указывают на лучшее будущее для человечества. Расширение научных и медицинских знаний, повышение благосостояния и уровня образования – явления в целом благотворные и полезные, они улучшают жизнь. Так элементы утопии Кондорсе распространились на большую часть мира, сначала в Европу и на север Атлантики, а затем, с отставанием около столетия, и в большинство других регионов. Экономический рост – древняя тенденция, значение которой изменилось в современную эпоху. На протяжении большей части истории выгоды от экономического роста мало способствовали повышению уровня жизни большинства людей, поскольку поглощались увеличением численности и расходами правительств и элит, так что большинство людей продолжало жить на грани прожиточного минимума, почти на грани голодной смерти. Даже в 1800 году более 80 процентов населения мира существовало ниже современной международной черты бедности, составляющей около двух-трех долларов в день. Потом все быстро изменилось. К 2017 году уже менее 10 % мирового населения жило ниже этого уровня, несмотря на дальнейший рост населения и накопление богатств элитой^338. Достаток неэлиты – новое явление в истории человечества; это, как считается, одно из величайших достижений революции ископаемого топлива. За тот же период средняя ожидаемая продолжительность жизни выросла более чем вдвое, приблизительно с тридцати лет до семидесяти с лишним лет, а процент детей, умирающих в возрасте до пяти лет, снизился с более чем 40 процентов (до 4 процентов). Как утверждает ученый Вацлав Смил, младенческая смертность может выступать лучшим индикатором повышения качества жизни, поскольку многие медицинские, санитарные, экономические и социальные структуры должны измениться, чтобы выживало больше детей^339. Современные машины избавили человека от значительной доли тяжелого изнурительного физического труда; неграмотность среди взрослых снизилась приблизительно с 88 процентов до 14 процентов; а современная медицина почти ликвидировала такие болезни, как оспа и полиомиелит, и значительно уменьшила страдания от других заболеваний. Не следует недооценивать важность обезболивающих средств, изобретенных и впервые примененных в середине девятнадцатого века. Описание мастэктомии без анестезии, оставленное Фанни Берни [124] в 1810 году, представляет собой яркий образчик жутких операций до появления анестезии^340. Сегодня, впервые в человеческой истории, можно вырвать зуб или отрезать конечность без мучительной боли и почти не опасаясь подхватить инфекцию.

Менее очевидны, но все же поразительны восходящие тренды нравственного, по выражению Кондорсе, прогресса. Мы наблюдаем намеки на поступательный рост озабоченности, как на индивидуальном, так и на государственном уровне. По крайней мере, на бумаге большинство современных правительств заявляют об уважении основных прав человека. Это нечто новое, как и современные представления о том, что рабство, гендерное и расовое неравенство (институты, считавшиеся нормой на протяжении тысячелетий) неприемлемы. Кроме того, несмотря на жуткие истории, преобладающие в прессе и социальных сетях (как говорится, «если кроваво, то цепляет»), уровень межличностного насилия, в том числе судебные пытки, в наши дни резко снизился, а случайное насилие становится все более неприемлемым^341. Хотя практика многих современных сообществ не соответствует формальным обязательствам, налицо много признаков того, что улучшение материального благосостояния, освобождая людей от непрерывной и отчаянной схватки за скудные ресурсы, ведет к смягчению нравов, то есть к тому, что Кондорсе именовал «моральным прогрессом».

Технологические инновации обусловили зарю другого восходящего тренда, неведомого Кондорсе: речь о первых, осторожных шагах в космос. Юрий Гагарин первым среди людей в 1961 году совершил облет вокруг Земли. В 1969 году Нил Армстронг первым ступил на другое планетарное тело – Луну. В начале двадцать первого столетия космические роботы посетили несколько планет и лун нашей Солнечной системы, а два спутника «Вояджер», запущенные в 1977 году, достигли внешних границ нашей системы. В 2021 году в космос полетели первые туристы, а несколько стран планируют пилотируемые экспедиции на Луну, на близлежащие астероиды и на Марс.

Планетарные ограничения и стабилизирующие тренды

Человечество в массе своей изрядно выиграло от роста. Но, несмотря на эти успехи, теперь мы знаем, что многие тенденции к росту необходимо обуздывать.

Некоторые тенденции выравниваются спонтанно. Так, глобальные темпы экономического роста (приблизительный показатель потребления ресурсов человеком) снизились с около 5,5 процента в год в десятилетие после 1961 года до чуть более 2 процентов в год пятьдесят лет спустя, в десятилетие после 2011 года, при стремительном развитии таких стран, как Китай и Индия^342. В ретроспективе бурные темпы роста мирового ВВП в середине двадцатого столетия выглядят началом замедления.

Более ярким, но сходным по времени является замедление роста численности населения после двух столетий исключительно быстрого возрастания. Темпы роста начали замедляться с конца 1960-х годов, и будто бы экспоненциальный восходящий тренд стал изгибаться в S-образную кривую. Первые признаки замедления появились в 1968 году. По совпадению, в том же году два современных мальтузианца, Пол и Энн Эрлих, опубликовали свой бестселлер под названием «Демографическая бомба», предостерегая от неизбежного мировом коллапсе из-за перенаселения^343. Это совпадение – наглядное поучение всем потенциальным футуристам: очень легко ошибиться, предсказывая будущее! Сегодня большинство демографов ожидают, что человеческая популяция достигнет своего пика в конце нашего столетия и составит от девяти до двенадцати миллиардов человек, прежде чем начнется долгое и медленное сокращение^344. Изменение выглядит единомоментным, поскольку на протяжении большей части последних десяти тысяч лет длительный тренд прироста населения неоднократно варьировался. Но этот длительный тренд, похоже, сглаживается. Замедление роста численности населения снизит нагрузку на мировые ресурсы и окружающую среду, а также замедлит экономический рост по мере стабилизации числа наемных работников и старения населения.

Эрлихи ошибались, как и Мальтус, но по иным причинам. Рост населения начал замедляться не потому, что у нас закончились еда и ресурсы, а вследствие изменения демографического поведения, вызванного изменением образа жизни. В аграрную эпоху большинство людей занималось крестьянским трудом, и лучший способ накопления богатства состоял в обилии детей, которые могли бы работать на полях и поддерживать родителей в старости. При этом до половины всех младенцев умирало в детстве. Итак, чтобы максимально увеличить количество детей, достигших совершеннолетия, женщины должны были рожать как можно больше. Вот почему деторождение и воспитание детей доминировали в жизни большинства женщин в аграрную эпоху.

Современная эпоха изменила эти древние демографические расчеты, поскольку мы стали горожанами и наемными работниками. В современных городах больше детей доживают до зрелого возраста благодаря лучшему доступу к заработной плате, еде и здравоохранению. Но воспитание городских детей обходится дороже, ведь родители должны платить за еду и образование; вдобавок городских детей обыкновенно не привлекают к труду столь же рано, как детей крестьянских. По этим и другим причинам большинство современных городских семей предпочитают иметь меньше детей, зато растить их здоровыми и образованными. От эры высокой рождаемости и смертности мы перешли к эре низкой рождаемости и смертности, которая изменила образ жизни женщин во всем мире, устраняя важнейший фактор гендерного неравенства. В 1800 году женщина имела в среднем 5,8 ребенка; к 1950 году этот средний показатель составлял около 4,8 ребенка, но затем упало почти до 2,5 ребенка в 2014 году^345. Население планеты стремительно возросло за последние два столетия, поскольку уровень смертности начал падать куда ниже уровня рождаемости в результате улучшения производства продуктов питания и системы здравоохранения. Уровень рождаемости начал снижаться в более богатых и урбанизированных странах в девятнадцатом веке, но только в конце двадцатого столетия он стал сокращаться во всем мире и в конечном счете догнал уровень смертности, упавший в 1960-х годах.

Темпы прироста численности населения снижаются без массированного политического вмешательства, хотя замедление, конечно же, может быть ускорено систематическими действиями правительства – например, расширением образовательных и профессиональных возможностей для молодых девушек. Другие же опасные тенденции роста сглаживаются лишь после значимых, преднамеренных и крупномасштабных политических вмешательств.

Среди наиболее опасных восходящих трендов выделяется воздействие человека на глобальную климатическую систему. Технологическое творчество человека всегда оказывало давление на местную окружающую среду, но до современной эпохи мало кто предполагал, что человеческая деятельность обернется изменениями в планетарных масштабах. Одним из первых, кто осознал масштабы воздействия современного человека, был шведский химик Сванте Аррениус. В 1890-х годах он подсчитал, что люди могут сжигать достаточное количество ископаемого топлива, чтобы нагреть атмосферу Земли за счет так называемого парникового эффекта^346. В 1960-х годах на Гавайях ученый Чарльз Килинг приступил к измерениям содержания углекислого газа в атмосфере и обнаружили, что уровень газа быстро повышается. Так называемая кривая Килинга продолжает расти, и, как и предполагал Аррениус, вместе с ней растут и средние мировые температуры. В 2021 году они будут приблизительно на один градус Цельсия выше доиндустриального уровня, причем появляется все больше доказательств того, что повышение температуры вызывает аномальные климатические явления – ураганы, наводнения и пожары. Долгосрочные исследования изменений климата, основанные на анализе пузырьков воздуха, попавших в ледяные керны, показывают, что за последние двести лет содержание углекислого газа возросло намного выше самого высокого уровня, наблюдавшегося за последний миллион лет. Чему удивляться, если с 1800 года выбросы углекислого газа увеличились более чем в тысячу раз?

Наиболее влиятельными долгосрочными климатическими прогнозами сегодня считаются прогнозы Межправительственной группы экспертов ООН по изменению климата, или МГЭИК, созданной в 1988 году Организацией Объединенных Наций и Всемирной метеорологической организацией. С 1990 года МГЭИК подготовила шесть отчетов, в которых обобщаются исследования сотен ученых со всего мира. Первая часть шестого отчета, опубликованного в августе 2021 года, включает пять возможных сценариев («общих социально-экономических путей», или SSP) изменения климата, с учетом текущей политике и технологий, применяемых в области изменения климата^347. Отчеты МГЭИК отражают нынешнее мышление о будущем в его самой изощренной форме: они моделируют возможные параметры глобального климата, демонстрируют ясное понимание причин изменения климата, его последствий и неопределенностей, используют колоссальные объемы информации из исследований ученых самых разных стран и анализируют эту информацию со всей вычислительной мощностью современных суперкомпьютеров. Будет предельно глупо игнорировать эти прогнозы, хотя мы знаем, что они, как и все прогнозы, могут быть опровергнуты неизвестными, невообразимыми и непредсказуемыми событиями.

В отчете МГЭИК за 2021 год делается вывод о том, что по всем пяти сценариям SSP к 2040 году мировая температура, судя по всему, превысит уровень 1850–1900 годов на полтора градуса Цельсия. Лишь в самых оптимистичных сценариях мировая температура к 2100 году повысится менее чем на два градуса по Цельсию, а по наименее оптимистичным сценариям она превзойдет порог более чем на пять градусов по Цельсию. В среднем по всему миру температуры выше чем на два с половиной или три градуса по Цельсию уровня 1850–1900 годов никогда не наблюдались в истории человечества^348. Такие температуры приведут к затоплению прибрежных городов и расширению пустынь, вызовут более неустойчивые и резкие климатические сдвиги, то есть спровоцируют дальнейшие колебания климата, возрастет число засух, наводнений, лесных пожаров и циклонов, зато снизится производство продуктов питания и ускорится распространение новых болезней. Увеличение выбросов парниковых газов способно обернуться бурные экологическими истериками (попробуйте подразнить животное в клетке – и вы получите соответствующий результат). Например, огромное количество метана, более мощного парникового газа, чем окись углерода, заморожено в океанах в так называемых метановых клатратах. По мере нагревания океанов клатраты метана в конечном счете начнут таять, внезапно выбрасывая большое количество этого газа в атмосферу. В итоге возможны самые неприятные последствия, вплоть до изменения направления Североатлантического течения, что принесет арктический климат на большую часть Европы. (В отчете МГЭИК за 2021 год сказано, что Североатлантическое течение, скорее всего, заметно ослабеет в двадцать первом столетии, но имеется «определенная уверенность» в том, что течение сохранится до 2200 года^349. Переломные моменты суть известные неизвестные, как изображения неведомых земель на средневековых европейских картах. Нам говорят, что «при потеплении на два градуса по Цельсию появятся чудовища!» [125] Эти чудовища могут испортить жизнь нашим внукам и их детям.

Углекислый газ остается в атмосфере длительное время, поэтому глобальное потепление будет продолжаться еще долго после того, как выбросы парниковых газов начнут снижаться. Но резкое сокращение выбросов прямо сейчас способно ограничить потепление уровнем менее двух градусов по Цельсию выше доиндустриального уровня к 2100 году.

Еще одна опасная тенденция связана с разнообразием видов на планете Земля. Люди и их домашние животные потребляют все больше и больше ресурсов и энергии, а другие виды живых существ от этого страдают. К 2020 году совокупная биомасса людей и домашних животных в двадцать с лишним раз превышала совокупную биомассу всех других наземных млекопитающих, тогда как биомасса домашних кур более чем в два раза превосходила биомассу всех прочих птиц^350. В отчете IPBES (Межправительственной научно-политической платформы по биоразнообразию и экосистемным услугам) за 2019 год сказано, что темпы вымирания видов «минимум в десятки и сотни раз превышают средние темпы за минувшие 10 миллионов лет и ускоряются»351. Эта трагична ситуация опасна для нас, людей, поскольку наши выживание и благополучие зависят от окружающих нас организмов, от деревьев до рыб и насекомых-опылителей (пчелы)352. Могут ли наши потомки надеяться на процветание в экологически оскудевшей биосфере?

Взаимодействие с окружающей средой чревато появлением неизвестных новых закономерностей. Мы живем сегодня в новой биохимической среде, созданной за последние два столетия, когда люди произвели миллионы новых материалов и химических веществ, от пластмасс и удобрений до бетона и лекарств, изменяющих сознание. Мы не совсем понимаем, что все это может означать для биосферы в целом. В книге «Безмолвная весна», опубликованной в 1962 году, биолог Рэйчел Карсон задокументировала ужасающее воздействие пестицидов и других сельскохозяйственных химикатов на людей и прочие живые виды. Пандемия 2020 года напомнила нам о предупреждениях эпидемиологов, звучавших на протяжении многих лет: мы преображаем свою эпидемиологическую среду таким образом, что болезни обретают способность перемещаться от вида к виду по-новому. В современных людях вирусы – транспорт, который может переносить их по всему миру всего за несколько дней.

Теперь мы знаем, что планетарная геологическая, биологическая и атмосферная система, которую ученый Джеймс Лавлок однажды назвал «Геей», необычайно сложна – и имеет свои пределы^353. За пятьдесят лет идея планетарных пределов роста сумела направить серьезные размышления о ближайшем будущем. Отвечая на вопрос: «Как сильно получится надавить на планетную систему, прежде чем та разрушится?», группа ученых во главе с климатологом Йоханом Рокстремом определила несколько «планетарных границ», за которыми глобальная окружающая среда может начать разрушаться. Сюда относятся высокое содержание парниковых газов в атмосфере, озоноразрушающие химические вещества и аэрозоли, подкисление океана, а также вырубка лесов, снижение уровня биоразнообразия и уменьшение запасов пресной воды^354. Упомянутое исследование показывает, что мы уже пересекли некоторые границы, в том числе границы биоразнообразия и содержания азота. Как пишет Рокстрем, «мы – первое поколение, осознающее, что наблюдается ухудшение способности земной системы поддерживать развитие человечества»355.

Еще одна тенденция развития, которую стоило бы сгладить, связана с разрушительной силой человеческого оружия. В девятнадцатом столетии самым мощным оружием войны считались пушки, которые могли уничтожить довольно много вражеских солдат. Два столетия спустя появилось оружие, гораздо более разрушительное в применении. Атомная бомба, сброшенная на Хиросиму 6 августа 1945 года, почти мгновенно унесла жизни не менее шестидесяти тысяч человек, а в последующие годы еще столько же умерло от радиации и травм. В следующие несколько десятилетий США и СССР наперебой создавали более мощные термоядерные бомбы, а количество и мощь ядерного оружия в арсеналах двух стран достигли поистине гротескного уровня: к 1980 году было развернуто почти сто тысяч ядерных боеголовок. При одновременном старте они разрушили бы биосферу всего за сутки или двое, причем основной ущерб нанесли бы не сами бомбы, а облака пыли высоко в атмосфере: они не пролились бы дождями, зато заслонили бы поверхность планеты от солнечного света на месяцы и годы. Это привело бы к ядерной зиме, затемнению неба и уничтожению сельского хозяйства по всему миру. Мы подошли очень близко к ядерной катастрофе. Сразу после окончания кубинского ракетного кризиса 1962 г. президент Кеннеди заявил, что шансы тотальной войны были между 1 к 2 и 1 к 3^356. Потом возникали другие очаги напряженности, и все вместе научило нас понимать угрозу взаимного ядерного уничтожения (MAD), как стали называть это положение дел с легкой руки ученых Гудзоновского института.

С тех пор нам удавалось избегать ядерного Армагеддона благодаря скорее удаче, а не умению, и в конце 1980-х годов количество ядерных боеголовок начало сокращаться. По данным на 2021 год, девять стран мира располагают приблизительно тринадцатью тысяч единиц ядерного оружия, причем около полутора тысяч единиц находятся в состоянии полной боевой готовности (готовы стартовать в любой миг). Вдобавок количество ядерного оружия опять начало расти. Угроза внезапного краха в результате ядерной войны будет витать над всеми попытками построить лучший мир, пока не найдется способ убедить тех, кто владеет таким оружием, уничтожить его вместе со средствами создания боеголовок.

Еще одной тенденцией, которая может угрожать будущему человечества, является рост социального неравенства. Систематическое неравенство, основанное на различиях между поколениями в богатстве и силе принуждения, возникло в аграрную эпоху, когда сельскохозяйственные общества производили избыточные ресурсы, которые можно было распределять неравномерно. На протяжении большей части последних пяти тысяч лет малочисленная элита контролировала большую часть избыточного богатства, тогда как большинство населения занималось крестьянским трудом ради пропитания. Подобное неравенство создает социальную напряженность и, если довести его до крайности, может привести к социальной деградации. Позволить неравенству возрастать – все равно что растягивать пружину бесконечно в надежде, что она не лопнет.

В современную эпоху рост благосостояния, изменение образа жизни и движение за права человека многое сделали для смягчения расового и гендерного неравенства, но фундаментальное неравенство в богатстве и власти только усугубилось. В конце девятнадцатого и начале двадцатого столетий глобальное неравенство достигло максимума, поскольку те страны, которые первыми осуществили индустриализацию, преимущественно в Европе (или на Западе), использовали свое богатство, свою технологическую и военную мощь для установления господства над большей частью остального мира. Во второй половине двадцатого века деколонизация и освоение современных технологий другими регионами отчасти уменьшили это неравенство. Но оно по-прежнему сохраняется – и продолжает подпитывать массовые миграции и локальные войны. Последствия изменения климата будут ощущаться наиболее остро в странах, которые в наименьшей степени способствовали глобальному потеплению и менее прочих способны на него реагировать. Борьба за власть и влияние между могущественными державами, развязавшая столько войн в двадцатом столетии, тоже будет продолжаться, подпитываясь современным неравенством и памятью о глубоком неравенстве империалистической эпохи, поскольку новые державы, такие как Китай и Индия, бросают вызов бывшим гегемонам в Европе и Соединенным Штатам Америки.

Неравенство внутри государств послужило причиной многих революций и гражданских войн современной эпохи. Социалисты ожидали, что такое неравенство уничтожит богатейшие «капиталистические» общества, но этого, как ни странно, не случилось. Французский экономист Тома Пикетти показал, что на протяжении большей части двадцатого века уровень неравенства внутри государств сокращался, особенно в более богатых капиталистических обществах^357. Отчасти это объяснялось тем, что мировые войны первой половины столетия сокрушили традиционное земельное богатство, а рост производства позволил правительствам промышленно развивающихся стран откупиться от народного недовольства через создание системы социального обеспечения для защиты малоимущих. Еще капиталистические предприниматели и правительства обнаружили, что можно увеличить прибыль и снизить социальную напряженность за счет повышения заработной платы и уровня жизни наемных рабочих, ведь более богатые рабочие менее недовольны и могут покупать больше товаров. По этим и иным причинам уровень жизни резко вырос в двадцатом веке – сначала на Западе, а затем во многих других странах, в том числе в Азии, когда происходил поражающий воображение бум китайской, индийской и других «тигриных» [126] экономик (с 1980-х годов).

С 1970-х годов уровень неравенства внутри государств вновь начал расти, и на капиталистическом Западе, и в большей части остального мира. Правительства богатых капиталистических стран под руководством неолиберальных экономистов-рыночников принялись демонтировать перераспределительные механизмы, созданные в начале века, утверждая, что те ограничивают свободное стремление к прибыли, снижают темпы роста, в теории благоприятные для всех. После краха советской командной экономики неравенство резко возросло и в странах бывшего советского блока, а быстрая индустриализация Китая и Индии также способствовала углублению неравенства. Сегодня во многих странах неравенство возвращается к высокому уровню конца девятнадцатого столетия. По оценкам исследователей, в 2018 году чуть более половины мирового частного богатства принадлежало 1 проценту населения мира^358.

Растущее неравенство наряду с изменениями климата могут породить непредсказуемые переломные моменты. Кто способен предугадать, когда именно неравенство приведет к революционному краху? Особенно опасными сегодня делает эти переломные моменты наличие ядерного оружия, которое может превратить классовую войну в глобальный Армагеддон. Ограничение неравенства – непростая задача. В своей недавней работе по мировой истории неравенства историк Уолтер Шайдель утверждает, что неравенство никогда существенно не снижалось в результате преднамеренных человеческих усилий. На него воздействуют лишь такие социальные катастрофы, как войны, распад государств, стихийные бедствия или пандемии^359. Остается надеяться, что это правило в будущем удастся хотя бы смягчить. Не исключено, что в более стабильном мире будущего, менее приверженном безграничному экономическому росту, задача поддержания политической и социальной стабильности за счет сокращения неравенства будет восприниматься более серьезно, чем сегодня.

Неизвестные: политика будущего

Многие из рассмотренных нами тенденций достаточно регулярны для выведения из них правдоподобных прогнозов. Они лежат в «достоверной» области конуса будущего 2, и мы понимаем многие из них гораздо лучше, чем пятьдесят лет назад. Но наша реакция на эти тенденции во многом зависит от текущей политики. А большинство политических процессов слишком спонтанно для того, чтобы их можно было предсказывать сколько-нибудь уверенно. Преимущественно они относятся к «возможной» области предсказуемости. Смогут ли люди прийти к согласию по поводу последовательных, разумных и решительных действий, необходимых для создания устойчивой утопии? Или прения из-за целей и затрат и конфликты интересов помешают действиям, насущность которых как будто несомненна?

Никаких уверенных прогнозов тут делать нельзя, поскольку в политике мало закономерностей, зато много неизвестности. Надежды на лучший мир могут быть опрокинуты вмешательством малых групп с ядерным оружием на руках, биоинженерными вирусами, дурной наукой, политической медлительностью или национальными лидерами, которые обладают слишком узким видением будущего. А также виной провала может оказаться сама сложность тех проблем, с которыми мы сталкиваемся. Но наблюдаются все же многообещающие, пусть и пока шаткие, длительные закономерности в политической истории человечества. Три из них особенно обнадеживают – и они нам уже знакомы. Во-первых, это появление общепланетарных сетей обмена людьми, которые повышают осведомленность об общих глобальных проблемах и начинают формировать новые лояльности и обязательства перед мировым сообществом. Во-вторых, это возникновение глобальных координирующих институтов, наподобие Организации Объединенных Наций и множества неправительственных структур, которые сегодня работают через национальные границы. Они способны наделить голосом и придать некоторую политическую значимость ряду общих проблем, а многие из них разделяют с коллегами широкое видение лучшего будущего. Глобальные предприятия также могут сыграть решающую роль в построении устойчивых обществ, если будет признано, что капитализм способен процветать только в экологически устойчивом мире. В-третьих, снова вспомним Кондорсе и выделим «научный прогресс». Мы знаем о планетарной системе гораздо больше, чем даже несколько десятилетий назад, у нас имеется множество технологий, которые понадобятся для построения устойчивого будущего, а еще больше технологий разрабатывается прямо сейчас^360.

Таковы многообещающие тенденции, но исход отнюдь не гарантирован. На двадцать шестой Конференции сторон Рамочной конвенции ООН об изменении климата в Глазго в ноябре 2021 года государства – члены ООН взяли на себя ряд обязательств, которые почти наверняка не соответствовали требованиям, необходимым для удержания температур ниже полутора градусов Цельсия над доиндустриальным уровнем к 2100 году. Впрочем, сама акция свидетельствовала о растущем ощущении глобальной безотлагательности вопроса. Выполнят ли страны свои обязательства?

Воображая возможные сценарии будущего

Тенденции, которые мы рассмотрели, кажутся дразнящими намеками на события ближайших ста лет. Мы выявили могучие восходящие тренды, однако многие из них вполне могут сгладиться, как частенько происходило раньше. Поворот к более стабильному состоянию случается всякий раз, как загорается новая звезда или когда после периода быстрого развития новый биологический вид вступает в фазу зрелости. То же бывает с новыми сложными сущностями, а теперь мы видим, что на Земле рождается именно такая сущность – сознательная, разумная планета.

Древняя сложная сущность, планета Земля и ее «жизненный груз», преображается в результате процесса, который в планетарных масштабах кажется внезапной мутацией, благодаря появлению вида, обретшего достаточно сил для формирования биосферы будущего посредством сознательной деятельности. Сфера человеческого мышления, которую великий русский геолог Владимир Вернадский называл ноосферой, неожиданно становится могущественной и способной изменять будущее Земли^361. Наша планета делается сознательной в том смысле, в каком наши тела обладают сознанием: большинство функций сохраняется из прошлого, без сознательного мышления, но отныне многие важные решения о планетарном будущем уже зависят от сознательных решений, принимаемых людьми. Изменения происходят на глазах, мы активно преобразовываем планету Земля. Вопрос только в том, насколько хорошо мы справляемся.

Можно вообразить множество способов этого перехода к разумной планете, и не все они сулят благоприятный результат. Уместно и полезно, пожалуй, представить несколько сценариев, каждый из которых нацелен на золотую середину между точностью и универсальностью и которые распределяются по своего рода нормальной кривой (одни более вероятны, чем другие). Хорошая новость заключается в том, что во всех сценариях будущего, кроме самых катастрофических, мы, люди, по всей видимости, уцелеем – быть может, после долгого ученичества, сумеем стать компетентными и даже достаточно эффективными планетарными менеджерами. Мы уже знаем многое из того, что должны сделать; мы понимаем планетную систему намного лучше, чем пятьдесят лет назад; налицо глубокие сдвиги в отношении отдельных людей, народов и правительств к окружающей среде; также в наличии большинство инструментов и ресурсов, необходимых для достижения успеха. Как пишет Йорген Рандерс, «100 % энергии ветра, воды и солнца можно получить с помощью существующих технологий. Нехватка денег также не является реальной проблемой. Расходы на войну составляют от 2 % до 3 % мирового ВВП. Потребуется гораздо меньше средств на покрытие затрат по сокращению выбросов парниковых газов на 50 % за двадцать лет и необходимую адаптацию к остаточному воздействию изменений климата»362.

У нас также есть политические и экономические рычаги для быстрых и решительных действий. Радикальная трансформация экономик США и СССР всего за год после начала Второй мировой войны показывает, как быстро современные государства могут менять направление своего развития по завершении политических дебатов. Не менее показателен тот политический разворот, который совершило большинство правительств в борьбе с пандемией COVID‑19. При достижении общего согласия изменения произойдут очень быстро.

Четыре общих сценария ближайшего будущего

Основываясь на идеях и трендах, освещенных в настоящей главе, мы можем подступиться к более конкретному представлению вариантов будущего. Наши варианты по охвату шире общих социально-экономических путей (SSP) из шестого отчета МГЭИК, поскольку, в отличие от тех, допускают возможность фундаментальных изменений в политике ближайшего будущего.

Далее я буду обходиться без оговорок («если» и «но») в рассуждении о тщательном прогнозировании и просто опишу некоторые возможные сценарии будущего, проистекающие из нашего обсуждения. Отдельные сценарии могут, пожалуй, показаться странными; одни будут выглядеть чересчур оптимистично, другие – слишком пессимистично, а на воображаемой нормальной кривой возможных вариантов будущего кое-какие расположатся так, что станет понятным: они более вероятны, чем прочие. Тем не менее воображение возможного будущего само по себе – важнейший инструмент мышления о будущем. Эти спекулятивные сценарии предлагаются одновременно для развлечения ума и вполне серьезно; как ни крути, мы всегда играем с возможными вариантами будущего в своем воображении, но нам при этом вовсе не безразлично, какие воображаемые варианты будущего в конечном счете воплотятся в жизнь.

Четыре глобальных сценария, описанные ниже, опираются на разработки футуролога Джима Датора, который много лет изучал группы, коллективно воображающие возможное будущее^363. Он установил, что большинство вариантов будущего подпадает под четыре категории (в его терминологии – «коллапс», «порядок», «трансформация» и «продолжение экономического роста» или «обычное развитие»). Эту классификацию Датора используют многие футурологи. Сам Датор не стремится ранжировать конкретные сценарии, но здесь мы пойдем наперекор этому правилу и попытаемся оценить возможные варианты будущего в соответствии с их близостью к глобальным утопиям, описанным ранее в настоящей главе. Это важно, поскольку, вспоминая слова Герберта Уэллса, правдоподобные образы лучшего будущего могут внушать надежду, а надежда сама по себе – мощный мотиватор. Мои собственные четыре сценария, явно восходящие к схеме Датора, носят обозначения «крах», «сокращение», «устойчивость» и «рост».

При любом сценарии путь к его осуществлению будет тернист. Технологическая и экономическая турбулентности неизбежны вследствие исключительной сложности перехода от ископаемого топлива к более устойчивым технологиям, и можно не сомневаться, что будет допущено много ошибок. Политическая турбулентность обусловлена конфликтами между потребностями зарождающейся глобальной системы и потребностями регионов, государств и прочих локальных групп интересов. Соединенные Штаты Америки, доминирующая мировая держава в конце двадцатого столетия, сталкивается с вызовами новых конкурентов. Демократические капиталистические государства, господствовавшие в мире после распада Советского Союза, утрачивают уверенность в будущем – отчасти потому, что замедление развития и рост неравенства подорвали их оптимизм и сократили размеры процветавшего ранее среднего класса. Зато восходящие державы, такие как Индия и Китай, обретают уверенность и напор, а современные военные технологии превращают малочисленных диссидентов в серьезную угрозу глобальному миру. Возможны опасные конфликты. А еще нужно следить за наступлением того критического политического переломного момента, когда национальные лидеры многих стран мира (возможно, убежденные региональными климатическими катастрофами), согласятся с тем, что их собственные жизненно важные интересы требуют общего сотрудничества в построении устойчивого будущего.

Только в экстремальных сценариях «краха» мы полностью проваливаем свой экзамен в качестве управляющих планетой. В худших сценариях человеческое общество гибнет под совместными ударами голода, войн, политического и экономического коллапса и пандемий. Наш вид может быть доведен до исчезновения. Когда люди исчезнут, биосфера будет восстанавливаться на протяжении многих столетий. Тоби Орд предпринял амбициозную попытку оценить вероятность «экзистенциальных катастроф», то есть катастроф, уничтожающих «долгосрочный потенциал» человечества, блокирующих возможности лучшего будущего для тысяч поколений^364. По крайне приблизительным оценкам, около 16 процентов (одна шестая целого) возможных вариантов будущего ведут к «экзистенциальной катастрофе». Конечно, к этим оценкам не следует относиться слишком уж серьезно, но они могут указать, в какую сторону посматривать. Из оценок Орда, приведенных в таблице 8.1, видно, что наиболее опасные угрозы нашему будущему исходят от человеческого технологического и экономического превосходства. Вообще это хорошая новость, поскольку подразумевается, что люди должны уметь справляться с такими угрозами.

Таблица 8.1. Вероятность различных экзистенциальных кризисов

*[127]

Источник: Toby Ord, The Precipice.

Примечание Т. Орда: «Мои лучшие оценки вероятности экзистенциальной катастрофы для каждого случая в ближайшие 100 лет (когда катастрофа имеет отсроченные последствия, такие как изменение климата, я говорю о точке невозврата в пределах 100 лет). Этим оценкам присуща значительная неопределенность, их нужно трактовать лишь как более или менее надежные ориентиры, но каждое значение может быть втрое больше или меньше. Обратите внимание, что цифры не совсем совпадают, иначе сложилось бы ложное ощущение точности, а также по причинам, которые обсуждаются в другом месте».

Менее жуткие сценарии можно отыскать в оставшихся 84 процентах воображаемой выборки Орда для вариантов будущего: в них человечество выживает. Тут имеются менее экстремальные сценарии коллапса, не фатальные для нашего выживания в долгосрочной перспективе, но все же довольно катастрофичные. По этим сценариям людским обществам не удастся справиться со сложной задачей управления биосферой, и начинаются темные времена, способные растянуться на века^365. Войны опустошат целые регионы, пандемии и голод убьют миллионы человек, большинство выживших будет перебиваться едой от случая к случаю, а состоятельная элита осядет в укрепленных спецпоселениях. Большая часть достижений современной эпохи, в том числе успехи в области прав человека, будет утрачена; рабство и суровые формы гендерного и расового неравенства могут вернуться вместе с новым распространением телесных наказаний, увечий и пыток, поскольку дефицит всего на свете обернется все более отчаянными схватками за выживание. При меньшем количестве продуктов питания, ухудшении медицинского обслуживания и ограниченных запасах анестетиков и основных лекарств ожидаемая продолжительность жизни может упасть до былого аграрного уровня. В сравнении с людьми, отстоящими от нас на несколько столетий, большинство живущих ныне выглядят этакой привилегированной докризисной когортой, которой последней доступны трофеи революции ископаемого топлива. Наши потомки будут задаваться вопросом, что пошло не так и почему мы позволили миропорядку развалиться.

В сценариях «сокращения» правительства и общества придут к выводу, что рост сам по себе является главной проблемой, и сосредоточатся на целях устойчивости и агрессивного обуздания многих тенденций развития. Правительства будут замедлять рост повышением налогов и прямым регулированием неустойчивой деятельности. Сложится более спартанский по условиям жизни мир с небольшим количеством предметов роскоши и строгими ограничениями на размер семьи. Средний материальный уровень жизни большинства людей упадет ниже начала двадцать первого века, хотя богатые элиты продолжат наслаждаться потреблением в защищенных анклавах. Либеральные демократии будут враждовать между собой, поскольку трудно добиться согласия при недостатке ресурсов^366. Следовательно, сокращающиеся общества часто станут прибегать к авторитарным методам управления. Эти сценарии ориентируются на стабилизацию, однако менее уважительно относятся к целям свободы и равенства из современных утопических деклараций. Наши потомки узнают, как устойчиво управлять планетой, но, возможно, утратят многие политические и юридические права. Научные и технологические инновации будут продолжаться, хотя, возможно, медленнее, чем в менее авторитарных сценариях. В худшем случае сокращение окажется антиутопическим, даже оруэлловским, а в лучшем случае будущее может выглядеть как анархистский мир Анарреса из «Обездоленных» Урсулы Ле Гуин [128]. От исследования космоса человечество не откажется – более того, это исследование может ускориться при поддержке правительств, конкурирующих за ресурсы астероидов, лун и планет.

Сценарии «устойчивости» сочетают оптимистический дух Кондорсе с реализмом планетарных ограничений. Они предвидят будущее, в котором высокие стандарты жизни будут поддерживаться устойчивыми технологиями, но надежды на бесконечный рост потребления оставлены позади. Эти сценарии наиболее близки к утопическим целям, описанным ранее в настоящей главе. В своей работе «Путешествие на Землю» Пол Рескин воображает турбулентные десятилетия конкуренции традиционных правительств (с традиционными ценностями) с ценностями устойчивости Глобального движения граждан. К середине столетия, когда опасность экологического и политического коллапса окажется очевидной, сложится широкое общественное согласие по поводу устойчивости и возникнут новые всемирные институты для координации общих действий. Ценности большинства обществ сместятся в сторону устойчивости, укрепления равенства и улучшения качества жизни, а не увеличения потребления^367. В сценариях устойчивости идея мирового гражданства выглядит убедительнее современного национального гражданства. Но региональное и культурное разнообразие будет сохраняться, как происходит и сегодня во многих мультикультурных национальных государствах.

Технологические инновации продолжатся, за ними будет стоять наиболее могучая движущая сила человеческой истории – коллективное обучение. Эти новшества будут охватывать новые способы устойчивого производства энергии, более дешевые и эффективные формы транспортировки и производства, новые способы очистки и уничтожения парниковых газов и множество типов умных роботов. Они также охватят медицинские технологии, замедляющие старение (некоторые врачи уже рассматривают старение как болезнь, а не неизбежность), увеличивающие продолжительность жизни, предлагающие новые умные протезы и побеждающие болезни вроде рака^368. Устойчивые инновации и резкое сокращение напрасных трат, включая военные расходы и рекламу, обеспечат более высокий уровень жизни, чем в начале двадцать первого столетия. Но растущее осознание опасности чрезмерного потребления будет способствовать формированию духа достаточности и широкого равенства. Предположение о том, что прогресс означает бесконечный рост, будет вытеснено новыми определениями, согласно которым прогресс продолжается в стабильном равновесном состоянии, удерживающем человечество в рамках того, что авторы книги «Пределы роста» назвали «тщательно контролируемым балансом»369. Численность населения стабилизируется на уровне восьми миллиардов человек или меньше, всеобщее здравоохранение и образование, а также гарантированное материальное обеспечение станут восприниматься как норма, а большинство людей будет трудиться менее двадцати часов в неделю. Они будут «богаты временем» и станут жить новыми, более экологически реалистичными представлениями о том, что подразумевается под «хорошей жизнью». В таких сценариях люди в конечном счете учатся правильно управлять биосферой и ее опекать. Национальные правительства уцелеют, но сила мировых правительственных организаций возрастет, а их авторитет будет признаваться большинством сообществ на Земле.

Сценарии «роста» преуменьшают значение ограничений и предусматривают будущее, в котором доминируют устремления к развитию, свойственные современной эпохе. В этих сценариях экономический рост и инновации будут обеспечиваться капиталистическим союзом правительств и бизнеса, который сегодня и так определяет многие тенденции. Сторонники этих сценариев – технооптимисты: они отвергают необходимость изменений в развитии на том основании, что процветающий капитализм способен породить технологии, необходимые для сочетания роста и устойчивости; правительствам надлежит предлагать к реализации крупные экоинженерные проекты. В самых оптимистичных сценариях такого рода устойчивый экономический рост и новые технологии будут и впредь повышать уровень потребления и материальный уровень жизни большинства людей, попутно устраняя наиболее опасные экологические проблемы. Бизнес обнаружит, что прибыль возможно получать с помощью устойчивых технологий. Уровень неравенства, несомненно, возрастет в высококонкурентной экономической среде, что приведет к значительной социальной нестабильности. Как и в большинстве других сценариев, начнутся эксперименты с биологическими и генетическими модификациями людей. Это принесет медицинские выгоды, но чревато возникновением новых социальных разногласий по мере появления малых популяций генетически или биоинженерно измененных людей, в основном среди богатых, которые смогут себе позволить дорогостоящие медицинские операции^370. Некоторые люди будут жить до 150 лет и более; улучшения слуха, зрения и интеллекта станут обычным явлением, а протезы конечностей будут управляться непосредственно мозговыми сигналами (или конечности станут просто выращиваться). Увеличение численности населения замедлится, пусть и не так резко, как в сценариях устойчивого развития или сокращения.

Если сторонники сценариев продолжения экономического роста ошибаются, как утверждается в докладе «Пределы роста», то последние сценарии рискуют превратиться в сценарии краха. Например, мы столкнемся с последствиями глобального потепления, с острым дефицитом продуктов питания, а конфликты из-за ресурсов могут привести к катастрофическим войнам.

Даже в трех более оптимистичных сценариях прошлое будет сильно влиять на будущее. Экзистенциальные угрозы – ядерная война или искусственные пандемии – продолжат нависать над человечеством, а погода сделается некомфортно теплой на протяжении столетий. Многие нынешние города окажутся под водой, окисление океана приведет к сокращению рыболовства и морского биоразнообразия, пустыни расширятся, а погодные явления, которые сегодня кажутся экстремальными, станут обычным делом. Темпы вымирания других живых видов могут ускориться в сценариях экстремального роста, но замедлятся в сценариях устойчивости и сокращения. Однако во всех сценариях мир биологически улучшится даже по сегодняшним меркам. Конкуренция приведет к войнам, но только в сценариях краха война обрушит глобальную мировую систему. Все сценарии предусматривают значительное социальное неравенство, но его меньше в сценариях устойчивого развития и сокращения. Древняя движущая сила коллективного обучения обеспечит продолжение технологического, научного и художественного творчества в большинстве сценариев, а также проявят себя новшества социальной организации. Новые научные парадигмы изменят наше понимание таких явлений, как темная материя или отношения между теорией относительности и квантовой физикой – возможно, даже сознание. Мы узнаем, есть ли жизнь за пределами Земли. Наконец к исходу столетия в большинстве сценариев будущего по всей Солнечной системе рассеются небольшие первопроходческие колонии, а автоматические космические корабли отправятся к другим звездным системам.

Шаг третий: какие действия необходимо предпринять?

Здесь не место подробному плану действий. Но действия необходимы, если мы хотим избежать краха и двигаться в сторону более оптимистичных сценариев. Закономерности, нами рассмотренные, подсказывают, куда именно следует двигаться. «Все очень просто, – заявила Грета Тунберг на Всемирном экономическом форуме в 2019 году, – настолько просто, что даже маленький ребенок сможет это понять. Мы должны остановить выбросы парниковых газов. Либо мы это делаем, либо нет»371. Во всех наиболее оптимистичных сценариях нам предстоит стать компетентными планетарными менеджерами. Придется создавать экономику, в которой цены лучше отражают реальную экологическую стоимость товаров и услуг, а выбросы парниковых газов резко сокращаются. Даже в сценариях роста отсюда проистекает некоторое замедление темпов экономического роста. Мы должны замедлить или сократить темпы вымирания других живых видов и замедлить или обратить вспять рост численности людей и домашних животных. Чтобы избежать катастрофических конфликтов, придется лучше контролировать опасное оружие и ограничивать социальное неравенство. Парижское соглашение 2015 года, программа устойчивого развития ООН и многие другие всемирные договоры выглядят многообещающими навигационными картами на пути к лучшему будущему.

Вернемся к моральной уверенности и к утверждению, что многое будет зависеть от политики и политиков. Дьявол, как известно, кроется в деталях, и любым решительным шагам будут предшествовать сложные и трудные переговоры между странами, регионами, корпорациями и прочими группами интересов. Мир 2100 года будет определяться миллионами непредсказуемых решений, принятых в ближайшие несколько десятилетий. Сегодня люди – глобальный вид, однако неясно, достаточно ли расширились круги наших интересов, чтобы обеспечить устойчивое всемирное сотрудничество, необходимое для успеха в качестве планетарных менеджеров. Наш успех (или провал) решит судьбу новой сложной сущности, рождающейся у нас на глазах, – сознательной, разумной планеты Земля. Здоровье и судьба этой новой сущности непосредственно скажутся на будущем наших потомков и в целом зададут параметры выживания рода человеческого. Готовы ли мы учиться сотрудничать столь же эффективно, как клетки, сформировавшие первые макробы?

Глава 9

Среднесрочное будущее: Человеческая линия

«Если правильно разыграть карты, то человечество находится на ранней стадии жизни, все еще пребывает в подростковом возрасте и предвкушает замечательную взрослую жизнь».

Тоби Орд, 2020 г.372

Отличительные черты среднесрочного будущего

Давайте предположим, что мы благополучно пережили все опасности нескольких следующих столетий. Какое будущее ждет наших потомков в масштабах тысяч и даже миллионов лет? Это «среднесрочное» будущее. О нем трудно думать сколько-нибудь строго, ведь это будущее формируют существа непредсказуемые и целеустремленные – то есть мы с вами. Вдобавок это будущее простирается настолько далеко вперед во времени, что даже вполне регулярные тренды теряются в тумане и сутолоке миллионов других. Но не беда – как обычно, в нашем распоряжении имеются подсказки, которые манят, дразнят, от которых захватывает дух, и потому нам никак не удержаться от искушения их изучить.

Среднесрочное будущее уже не так персонально, как будущее ближайшее. Разумеется, мы все равно ощущаем некоторую лояльность к огромному сообществу человекоподобных существ, воображая его бытование в прошлом и в грядущем. Нам любопытно от мысли, что грядущее этого сообщества может длиться намного дольше и быть куда богаче его прошлого. При этом к отдаленным потомкам мы не испытываем той внутренней привязанности, которая определяет наше отношение к людям ближайших ста лет. Да и наше собственное влияние на их жизнь куда меньше. Последствия сегодняшних действий хаотично распространятся сквозь века и тысячелетия, словно волны от взмаха крыльев бабочки, однако вряд ли можно утверждать, что они послужили непосредственной причиной событий отдаленного будущего – за исключением одного важного обстоятельства! Если мы не переживем следующие несколько столетий, у наших потомков вообще не окажется будущего, поэтому наша задача перед человеческим родом состоит в том, чтобы преодолеть «бутылочное горлышко» правильного выбора и таки научиться управлять планетой (при наличии оружия Армагеддона и при малом количестве внеземных колоний, способных предоставить убежище в случае бедствия). Если все получится, то людские поколения нескольких следующих столетий приспособятся к жизни в составе новой сложной сущности – разумной планеты. Тем самым откроется дорога к среднесрочному будущему для миллиардов людей и пост-людей. Учитывая столь великую перспективу, нынешние времена, в которые нам выпало жить, приобретают особое значение. Если мы добьемся успеха, человеческая история продолжится.

Следующая тысяча лет

Управление планетой

Часто ли встречаются разумные планеты? В нашей галактике их миллионы? Или Земля, которую мы сегодня наблюдаем, представляет собой космологическую аномалию? У меня нет ответа, однако не подлежит сомнению, что сам переход к разумности очень важен. Это еще один образец длительной космологической тенденции к возрастанию сложности, появлению новых структур, которые возникают посредством преобразования существующих объектов в новые конфигурации с новыми свойствами. Является ли пересечение порога разумности логическим итогом бурных изменений в последние несколько тысяч лет человеческой истории? Придает ли этот шаг какой-либо смысл человеческой истории? Может ли он быть вехой на пути к еще более крупным и сложным образованиям – в масштабах звездных систем или даже галактик?

Что будет означать для людей превращение в планетарных менеджеров? Мы можем вообразить ряд правдоподобных сценариев, опираясь на опыт собственных первых шагов. Подобно всякой сложной структуре, сознательная планета будет располагать отличительными эмерджентными свойствами, которые помогут ей выжить и развиваться. Безусловно, тут потребуются: 1) координация и планирование планетарного размаха; 2) научные и технические достижения для решения разнообразных задач; 3) образование нового типа, приобщающее массы к пониманию и решению коллективных проблем; 4) этическая система, побуждающая ценить богатую биосферу ради своих потомков и миллиардов других живых видов.

Рис. 8.1. Численность населения до 2020 г. по четырем сценариям будущего: рост, стабилизация, сокращение и коллапс.

Системы координации и планирования уже появляются – как стараниями Организации Объединенных Наций, так и благодаря усилиям многих международных организаций, корпораций, научных сетей и НПО, вовлеченных в международную деятельность. Темпы научно-технического прогресса не могут не восхищать, и, если отбросить самых пессимистичные сценарии будущего, мало оснований полагать, что эти темпы замедлятся (наоборот, кажется, что они могут даже ускориться). А вот сегодняшняя образовательная система пока не приспособилась к новым вызовам, прежде всего потому, что все еще укоренена в национализме и редко преподает глобальное видение. Стандарты образования нужно пересмотреть повсеместно, чтобы внушать молодежи именно планетарное видение и обучать ее тем техническим, политическим и социальным навыкам, что необходимы для участия в коллективном проекте по управлению планетой. Как писал Герберт Уэллс, «история человечества все больше и больше превращается в гонку между образованием и катастрофой»373. На образовательную систему также станет воздействовать эволюция планетарной этики. Для успеха в качестве управляющих планетой грядущим поколениям людей придется забыть о своей племенной принадлежности и научиться ценить человечество в целом наряду со многими другими видами живых существ на Земле. По мере того как люди начнут мигрировать на другие планеты и спутники, мы столкнемся с гораздо более враждебной средой, и это, несомненно, укрепит нашу привязанность к красоте и гостеприимству нашей родной планеты.

Какие длительные тенденции будут определять историю следующей тысячи лет?

Политическое будущее почти невозможно вообразить, пускай отдельные мыслители выдвигают поистине поразительные вымышленные сюжеты историй будущего. Нам известно лишь, что усовершенствованные формы планетарного управления и координации должны развиваться, если мы хотим добиться успеха в качестве планетарных менеджеров.

Легче вообразить технологическое развитие, поскольку основополагающая тенденция коллективного обучения призвана поддерживать технологическое творчество, которое до сих пор формировало историю человечества. Кроме того, технологии имеют собственную логику, и сегодня уже проступают те закономерности, которые определят ближайшие столетия. Среди наиболее важных выделим следующие: 1) способы устойчивого производства энергии в большом количестве; 2) нанотехнологии; 3) искусственный интеллект и робототехнику; 4) биотехнологии, меняющие человеческие тела и сулящие превратить некоторых наших потомков в гибриды людей и машин – с бесконечным сроком жизни.

Новые энергетические технологии

Современный мир складывался на колоссальной энергии ископаемого топлива, но теперь мы знаем, что нельзя пользоваться ею безоглядно. Удастся ли сохранить достижения современности, производя еще больше энергии в устойчивом режиме? Пожалуй, стоит проявить осторожный оптимизм, ведь многие технологии, которые нам понадобятся для решения этой задачи, уже существуют. Крайне важны два обстоятельства: мы должны устойчиво производить огромное количество электроэнергии и должны использовать эту устойчиво вырабатываемую электроэнергию для обеспечения питания всему на свете, от автомобилей до производства, связи и бытовой техники. Ближайшая задача состоит в том, чтобы оперативно внедрить указанные технологии: в 2020 году на ископаемые виды топлива по-прежнему приходилось около 85 процентов всей используемой энергии, и это сказывалось на большей части мировой инфраструктуры и большей части экономических отношений.

Среди многообещающих технологий производства энергии выделяются по-настоящему новые способы добычи энергии солнечного света. Гидроэнергетика косвенно использует солнечную энергию через потоки воды, которые образуются в результате испарения и осадков (тем самым приводятся в движение турбины, вырабатывающие электроэнергию). Энергия ветра «ловит» воздушные потоки, питаемые солнцем, и направляет их в турбины. Сама солнечная энергия добывается посредством искусственного фотосинтеза, который превосходит по эффективности фотосинтез естественный. Потенциал этих технологий чрезвычайно велик, а их эффективность стремительно возрастает. Можно вообразить, что через столетие-другое мир наполнится уловителями солнечной энергии – достаточно простыми и компактными для того, чтобы их носили на одежде и головных уборах, ставили на крышах и дорогах. Некоторые устройства будут поворачиваться следом за солнцем, как подсолнухи. Водород тоже обеспечит поступление энергии, особенно в таких отраслях, как авиация и производство стали, где требуется высокая концентрация энергии. В соединении с кислородом водород порождает обилие энергии, а основным продуктом реакции оказывается вода. Задача состоит в том, чтобы отыскать устойчивые способы производства и хранения водорода.

В двадцатом веке немалые надежды возлагались на генерацию энергии с использованием ядерных реакторов. Однако эти надежды рухнули после нескольких крупных аварий, среди которых особенно известна Чернобыльская катастрофа 1986 года; кроме того, ядерная реакция сопровождается выделением радиоактивных отходов, которые остаются токсичными сотни и тысячи лет. Впрочем, новые, более безопасные виды ядерной энергетики вполне могут быть востребованными^374. Эксперименты с термоядерной энергией, которая как будто безопаснее и чище энергии ядерного деления, начались в середине двадцатого столетия. Здесь нужно научиться управлять реакциями при чрезвычайно высоких температурах, но мы вправе уповать на то, что эта задача будет в конечном счете решена (не исключено, что к концу двадцать первого века). А еще могут появиться совершенно новые энергетические технологии – скажем, широко обсуждается идея запуска огромного количества спутников для сбора солнечной энергии в космосе и передачи ее на Землю в виде микроволнового излучения^375.

Новые технологии и новые виды регулирования также могут способствовать дальнейшему развитию энергетики. Экологические налоги призваны снизить потери этой энергии и обеспечить ответственное ее потребление. Сверхпроводники, которые передают электричество практически без сопротивления, могут значительно снизить потери электроэнергии при хранении и передаче. Также возможна сверхпроводниковая революция в транспорте, через питание сверхмагнитов, которые позволяют перемещаться практически без трения. В настоящее время сверхпроводимость достигается только при очень низких температурах, но велики шансы, что сверхпроводники, работающие при комнатной температуре, удастся создать в ближайшие десятилетия.

Благодаря уточнению и усовершенствованию новые энергетические технологии, подобно паровому двигателю Джеймса Уатта, могут заложить основу для эпохи обильного и устойчивого производства энергии. Так будет сделан первый шаг к управлению крупными потоками энергии. В 1960-х годах советский астроном Николай Кардашев предложил новый способ управления энергией в космологических масштабах. Он активно занимался поисками жизни во вселенной (SETI, или поиски внеземного разума) и задавался вопросом, какие технологии необходимы для передачи сигналов через обширные галактики^376. В качестве ответа он выдвинул гипотетический рейтинг цивилизаций, опиравшийся на количество потребляемой энергии. Цивилизации типа I перехватывают большую часть энергии, поступающей от местной звезды, или около 10^17 ватт. Современный человек потребляет почти столько же энергии, в основном от нашего Солнца, и потому Карл Саган описывал мировую энергетическую систему в 1970-х годах как аналог цивилизации типа 0,7 по шкале Кардашева^377. За столетие или два новые энергетические технологии, не исключено, обернутся появлением цивилизации типа I на Земле^378.

В иерархии Кардашева цивилизации типа II могут контролировать в десять миллиардов раз больше энергии, или около 10^27 ватт, используя большую часть излучения от местной звезды. Это достигается посредством создания «сфер Дайсона», то есть сетей солнечных панелей размером с Солнечную систему, способных поглощать большую часть энергии от звезды^379. Данная идея, впервые предложенная писателем Олафом Стэплдоном в 1937 году и более тщательно исследованная космологом Фрименом Дайсоном в 1960 году, привлекает внимание, поскольку, существуй сферы Дайсона сегодня, их можно было бы обнаружить по инфракрасному следу. Если мы их все-таки отыщем, перед нами предстанут совершенно новые типы сложных сущностей, существующие в масштабах целых звездных систем^380.

Цивилизации типа III по шкале Кардашева суть сложные объекты галактических масштабов. Они в состоянии контролировать энергию в пределах 10^37 ватт (еще в десять миллиардов раз больше), то бишь собирают ее фактически со всей галактики. По мнению отдельных ученых, странные кольцеобразные галактики, так называемые объекты Хога [129], вполне могут быть галактическими аналогами сферы Дайсона^381. Суть в том, что такие объекты можно создать с использованием своего рода галактического хозяйства, развивая или расчищая множество звездных систем, чтобы создать зазор между ядром галактики и внешним кольцом обитаемых миров. Следовательно, цивилизации внешнего кольца могли бы использовать почти всю энергию от ядра. Митио Каку [130] предполагает, что Федерация планет из «Звездного пути» может быть цивилизацией типа II, а империя из «Звездных войн», колонизировавшая большую часть галактики, может приближаться к уровню цивилизации типа III.

Гипотетический рейтинг Кардашева предлагает иные способы размышления о технологическом уровне, доступном нашим потомкам, и о новых типах сложных объектов, которые они могли бы создать. Однако в настоящее время кажется маловероятным, что наши потомки отправятся в другие звездные системы в следующем тысячелетии. Так что в 3000 году они, при всей замысловатости их технологий, останутся, скорее всего, на технологическом уровне цивилизации типа I.

Нанотехнологии: крошечные машины

Много обещают и разработки в области нанотехнологий, то есть машин молекулярной величины. В мире нанотехнологий многие наши устройства могут быть такими же крохотными, как бактерии кишечной палочки. Физик Ричард Фейнман предвосхитил появление этих технологий в своей лекции 1959 года под названием «На дне полно места»382. С тех пор нанотехнологии усиленно развиваются. Компьютерные чипы сегодня встречаются повсюду, а еще мы умеем перемещать атомы, один за другим. Футуролог Джон Смарт утверждает, что самые значительные технологические достижения наших дней происходят в наномасштабах, будь то создание квантовых компьютеров или новых материалов (углеродные нанотрубки), усовершенствованные аккумуляторные батареи, достижения в области сверхпроводимости, улучшения технологии термоядерного синтеза или генетические манипуляции^383. Биологи всерьез рассуждают о возможностях наноботов, которые смогут проникать в тело, добираться до проблемных зон, лечить, а затем распадаться, как белки в клетках. Со временем многие устройства сделаются фактически невидимыми и настолько дешевыми, что мы едва будем замечать издержки в деньгах или энергии. Сторонники нанотехнологий надеются, что через несколько столетий наши потомки станут регулярно создавать машины фантастической мощности по ничтожным ценам и без ущерба для окружающей среды, наподобие компьютеров сегодня. Наномашины будут везде вокруг, многие из них окажутся внутри нас. Нанопроизводство будет играть особенно важную роль в колониях за пределами Земли.

Искусственный интеллект

Искусственный интеллект (ИИ) и роботы могут сулить поистине революционные перемены^384. В начале двадцать первого столетия нас и без того окружают приборы, автомобили, оружие и телефоны, которые по ряду признаков намного умнее людей, поскольку считают точнее и анализируют больше информации. В 2020 году около половины населения мира владело смартфонами, каждый из которых обладал гораздо большей вычислительной мощностью, чем прилунившийся звездолет Нила Армстронга 1969 года (всего шестьдесят четыре килобайта памяти)385. При этом искусственный интеллект развивается медленнее, чем ожидалось многими, ибо выяснилось, что даже очень умные машины не способны справиться с некоторыми задачами, для людей вполне естественными. Машинам не хватает здравого смысла, они строго следуют своей логике и плохо распознают образы. Эти проблемы могут быть преодолены в ближайшие десятилетия через наставление машин в самостоятельности посредством «глубокого обучения» [131]. Компьютеры уже научились побеждать чемпионов мира среди людей в таких играх, как шахматы и го. Эти машины не стремятся к совершенству, они не просто считают – нет, подобно живым организмам, они учатся на собственном опыте, часто играют против самих себя и учитывают стратегии, приносившие победу в прошлом. Таково сложное мышление будущего. Часто люди-тренеры не понимают поведение этих машин.

Важный вопрос для исследований в области искусственного интеллекта заключается в том, сможем ли мы сохранить власть над умными машинами, когда те окончательно станут умнее нас. Спартаковское восстание умных роботов, которые порабощают или уничтожают наших потомков, – жуткая перспектива. Кроме того, по оценке Тоби Орда (см. таблицу 8.1), это один из наиболее вероятных путей к экзистенциальной катастрофе. Еще в 1863 году Сэмюэл Батлер [132] писал: «Мы сами создаем себе преемников. Человек станет для машины тем же, чем лошадь и собака стали для человека»386. Особенно пугает мысль о том, что роботизированная революция может совершиться буквально за наносекунды. В работе «Суперинтеллект» философ Ник Бостром воображает сеть компьютеров, предназначенных для изготовления скрепок и выполняющих свою задачу с безжалостной целеустремленностью. В конце концов эти машины принимаются превращать Землю, а затем и большую часть наблюдаемой вселенной в скрепки для бумаг^387. Можем ли мы доказать, что цели этих машин лучше или хуже целей всех живых организмов (выживать и размножаться)? Еще нас должен беспокоить тот факт, что изрядное число современных исследований в области робототехники и ИИ обусловлено военными потребностями. Военные роботы создаются для убийства. Можно лишь надеяться, что роботы-воины, ракеты и дроны еще очень долго не понадобятся на поле боя.

Такие сценарии, как жестокое восстание роботов, служат напоминанием о том, что человеческие технологии могут погубить или спасти род людской. Но если удастся подчинить умные машины, то они, несомненно, станут играть жизненно важную роль в планетарном управлении и построении лучшего будущего. Мы уже составляем крепкие и всеобъемлющие союзы с компьютерами и роботами в рамках процесса, известного как «интернет вещей». Со временем умные машины, в том числе беспилотные автомобили и протезы конечностей, смогут читать мысли своих владельцев. Имплантаты, которые откликаются на наши мысли, доступны и сегодня. В 1998 году первый мозговой имплантат позволил парализованному управлять компьютером силой мысли, а подобные имплантаты можно использовать для управления инвалидными колясками и экзоскелетами^388. Не исключено, что скоро смарт-одежда на крошечной встроенной солнечной батарее будет менять текстуру и толщину ткани, что называется, по погоде. Мир, полный умных и полезных машин, многие из которых слишком малы, чтобы разглядеть их невооруженным глазом, через несколько столетий может показаться обыденным явлением. Многим все это покажется столь же загадочным, как и деяния незримых магических сущностей, не дававшие покоя воображению всех древних народов.

Трансгуманизм: изменение людей

Новые медицинские, биологические и генетические технологии изменят не только предметы, но и самих людей. Думаю, доведись нам очутиться в 3000 году, многие из тех, кого мы встретили, показались бы нам не менее странными, чем технологии, ими применяемые, и города, в которых они живут. В двадцатом столетии мы узнали, как работают наши геномы, и теперь умеем модифицировать ДНК организма, ген за геном, прибегая к методам вроде CRISPR [133]. Фримен Дайсон предсказывал, что эти способности будут использоваться для производства новых организмов и даже небиологических объектов^389. Если выяснить, как изготавливать искусственное мясо, это открытие способно изменить участь животных, ныне употребляемых в пищу, и открыть путь к более уважительным отношениям со многими из наших собратьев по планете. Если мы научимся биологически выращивать дома, фонари и транспортные средства, это изменит внешний вид наших деревень, поселков и городов. Кварталы бетонных городов превратятся в пейзажи Мандельброта [134], похожие на огромные скопления грибов^390.

Новые биотехнологии приблизят нас к мечте Кондорсе об улучшении человеческого тела и увеличении продолжительности жизни человека. Мы уже модифицируем гены многих других живых видов, лишь этические ограничения не позволяют нам превратить в рутины модификацию генов человека. Эмбрионы, впрочем, подвергаются генетическому редактированию. Долго ли ждать рождения первого генетически модифицированного человеческого ребенка, выращенного, допустим, в искусственной утробе, наделенного улучшенным мозгом и избавленного от известных генетических дефектов? К 3000 году такие процедуры могут показаться столь же обыденными, как сегодня – ношение очков или слуховых аппаратов. Можем ли мы исключить злонамеренное использование таких технологий (например, для выведения целого низшего сословия прислуги вроде клонов из романа «О дивный новый мир» Олдоса Хаксли)?

Традиция современного мышления, известная как трансгуманизм, рассматривает улучшение нашего собственного тела как долгожданную и, возможно, преобладающую тенденцию будущего. Трансгуманисты с нетерпением ждут кибернетических, биологических и генетических преобразований, которые увеличат физические и интеллектуальные способности человека, избавят людей от большинства физических и психологических неудобств жизни в бренном теле, продлят жизнь на неопределенный срок и, возможно, позволят людям легко сливаться с машинами. Наташа Вита-Мор [135] (ее псевдоним типичен для игривого стиля многих трансгуманистических авторов) перечисляет некоторые цели трансгуманизма: «В основе трансгуманизма лежит убежденность в том, что продолжительность жизни можно увеличить, а старение обратить вспять, что смерть вовсе не обязательна. Трансгуманизм также предлагает использовать искусственный интеллект для улучшения принятия решений на человеческом уровне, чтобы нанотехнологии устраняли экологические опасности, чтобы молекулярное производство боролось с нищетой, а генная инженерия побеждала болезни»391.

В 1962 году писатель и философ Станислав Лем вообразил мир, в котором устройства виртуальной реальности сделались настолько мощными и столь тесно слились с соответствующими частями нашего мозга, что люди перестали различать реальный и виртуальный миры. Тридцать лет спустя он пришел к выводу, что большая часть таких технологий уже наличествует^392. Покинем ли мы в конце концов наши человеческие тела полностью, загрузив свой разум в компьютеры или в улучшенные тела аватаров? Сможем ли мы переходить из тела в тело, как сегодня переезжаем из дома в дом? Сможем ли делиться своим сознанием с другими напрямую? Представимы ли те формы образования, когда надобность в учителях отпадает, потому что знания внедряются в мозг учащихся с помощью неких будущих аналогов нынешних USB-накопителей?393 Возможна ли правовая система, в которой преступников приговаривают к модификации мозга?

Некоторые из перечисленных идей внушают, безусловно, содрогание, но ни одну возможность нельзя исключать. Если стремительное развитие медицины последних двух столетий продолжится в том же духе, то вполне вероятно, что к 3000 году многие люди будут жить здоровой жизнью, которая продлится сотни лет, и обзаведутся способностями, которые сегодня выглядят сверхчеловеческими. Этот порог станет началом медленного разделения нашего вида на множество подтипов. За несколько столетий может сложиться растущее сообщество людей, киборгов и транслюдей, причем каждый будет располагать собственными специфическими улучшениями. Для тех из нас, кто живет сегодня, встреча с такими людьми, несомненно, оказалась бы пугающей.

Мы уже прозреваем ранние стадии большинства технологий, обсуждаемых в данном разделе, уже живем бок о бок с некоторыми из них. Но к 3000 году, полагаю, появится много технологий, которые мы сегодня даже не можем вообразить: эти технологии наверняка озадачили бы нас ничуть не меньше, чем смартфоны могли бы озадачить воскрешенного Цицерона.

Миграция за пределы Земли

Биологическое разнообразие ускорится вследствие миграций на другие планеты и планетарные тела. Учитывая древнюю склонность человека к глобальным миграциям, можно не сомневаться в том, что многие наши потомки отправятся в космос в ближайшие несколько столетий и уведут за собой другие живые виды. Там, в космосе, они будут создавать новые разумные планетарные тела посредством этакого «почкования» – своего рода аналога размножения на сознательных планетах.

Бен Финни, историк Тихого океана, пишет: «Мы эволюционировали как исследующие и мигрирующие животные… Наши предки смогли распространиться со своей тропической родины благодаря развитию технологий, позволявших путешествовать и выживать во множестве сред, к которым они не были биологически приспособлены. Миграция в космос, развитие транспорта, систем жизнеобеспечения и прочих, которые потребуются для распространения и поддержания человеческой жизни вне Земли, – все это продолжение нашего земного поведения, а не радикальное отступление от него»394.

По Финни, полинезийские миграции через Тихий океан служат полезными сравнениями с миграциями будущего по Солнечной системе. Полинезийские миграции зависели от существования обширного архипелага островов, или «ступенек» для покорения Тихого океана, а многие планеты, луны и астероиды выступают такими же ступеньками в нашей Солнечной системе^395. Подобно полинезийским миграциям, будущие миграции через Солнечную систему будут опираться на новые навигационные технологии, новые типы кораблей, на коллективную готовность предпринимать долгие и опасные походы и приспосабливаться к диковинным условиям среды.

Однако, в отличие от полинезийцев, современные люди отправляют вперед роботов-разведчиков. С момента запуска в космос первого искусственного объекта («Спутник» в 1957 году) мы вывели в небеса сотни единиц оборудования, а два беспилотных корабля «Вояджер» (1977) и вовсе покинули внешние границы нашей звездной системы. За столетие тысячи людей поселятся в небольших колониях на Луне, на Марсе и даже в горнодобывающих колониях на астероидах. У всех будут целые армии роботов и 3D-принтеры для необходимой тяжелой работы по строительству и обслуживанию колоний. Эти люди заберут в космос другие живые виды, как полинезийцы забирали своих кур, свиней, крыс, таро, ямс и бананы. Но виды, вывезенные на другие планеты, могут быть генетически модифицированы ради выживания в иной гравитации и иной атмосфере. Строительство постоянных поселений на Луне и Марсе будет делом чрезвычайно сложным и дорогостоящим, многие колонии, несомненно, потерпят неудачу и погибнут. Но в целом задача не выглядит невыполнимой. Да, условия в космосе будут суровее самых жестких условий на Земле, но мы, в отличие от первых полинезийских переселенцев на новых землях, будем обладать первоначальным набором знаний (благодаря нашим разведчикам-роботам) и заранее вооружимся новыми технологиями.

Всего за несколько столетий колонии появятся на многих лунах, планетах и астероидах нашей Солнечной системы, а также на специально построенных космических кораблях размером с астероид или малую планету. Многие производства, ныне расположенные на Земле, тоже могут переместиться в космос. После своего первого космического полета в июле 2021 года Джефф Безос, генеральный директор компании «Амазон», заявил: «Звучит, конечно, фантастически, но это точно произойдет. Мы должны перенести всю тяжелую индустрию и всю загрязняющую окружающую среду промышленность с Земли в космос и управлять ею там»396. Подобно древнейшим мигрантам Земли, те, кто отправится в другие области Солнечной системы, постараются изменить свое новое окружение, чтобы облегчить себе жизнь. «Терраформирование» начнется скромно, с защищенных укрытий и подземных лабиринтов, но со временем колонисты предпримут попытки преобразовать ландшафт, выкопать океаны и создать пригодную для дыхания атмосферу. «Марсианская трилогия» Кима Стэнли Робинсона рассказывает о терраформировании Марса, и автор, на мой взгляд, чрезмерно оптимистичен, раз считает, что дышать марсианским воздухом станет возможным за два или три столетия.

Преобразуя свои новые дома, межпланетные мигранты также станут видоизменять самих себя – культурно и биологически. Те, кто постоянно будет проживать за пределами Земли, разовьют в себе иное отношение к Земле и к человечеству, создадут новые политические системы, новые культурные нормы и технологии. Они изменятся биологически, приспосабливаясь к различным атмосферам, нагрузкам и диетам, к новым циркадным ритмам и к суровым условиям длительных космических путешествий. Они наверняка будут прибегать к трансгуманистическим технологиям, знакомым и на Земле^397.

После завершения стадии первопроходцев планетарные миграции ознаменуют новую важную эпоху в истории человечества: они положат конец той короткой, но опасной эре, что началась в двадцатом веке, когда люди жили вместе на одной планете, но стремились (будто бы осознанно) разрушить свой планетарный дом. В эту эпоху наша человеческая линия была наиболее уязвима. Миграция за пределы Земли должна повысить наши шансы на выживание – на сотни тысяч, а может, и на миллионы лет, как биологическое воспроизводство позволяет биологическим видам выживать, несмотря на гибель отдельных особей.

Где-то в конце следующего тысячелетия, после десятилетий или столетий роботизированных исследований, наши потомки могут отправиться в другие звездные системы. Не исключено, что трамплинами послужат кометы, например, из облака Оорта [136], ибо среди тех встречаются и «залетные», слабо связанные с нашим светилом и пойманные, так сказать, на полпути к ближайшей соседней звезде – тройной звездной системе Альфы Центавра^398. Наши отдаленные потомки смогут постепенно колонизировать большую часть галактики – точно так же, как первые живые организмы на Земле когда-то колонизировали молодые океаны. Межзвездные миграции будут применять невообразимые сегодня технологии управления кораблями, поддержания устойчивой окружающей среды и помещения людей (или постлюдей) в спячку, длящуюся веками. Межзвездные путешествия при этом будут зависеть от наличия групп, готовых рисковать долгими и опасными путешествиями без надежды на возвращение. Космическим кораблям, летящим со скоростью около 1 процента от скорости света, потребуется более четырехсот лет, чтобы достичь системы Альфы Центавра, но в дальнейшем, при сохранении той же скорости перемещений, люди сумеют заселить звездные системы по всему Млечному Пути за сто миллионов лет (а это лишь немногим дольше срока, минувшего с той поры, когда нашей Землей правили динозавры)399.

Встретятся ли мигранты с планеты Земля с другими формами жизни? Вероятность этого события возросла в конце двадцатого века, когда мы узнали, насколько распространены и различны планеты во вселенной, насколько обширны межзвездные облака формирующих жизнь молекул вроде аминокислот и насколько разнообразны условия, в которых организмы, связанные с Землей, могут выживать^400. Через несколько десятилетий мы должны узнать об атмосферах близлежащих экзопланет достаточно, чтобы выяснить, есть ли на них жизнь. Впрочем, шансы на контакт со сложными разумными формами жизни, способными к той или иной форме коллективного обучения, намного ниже. В конце концов, многоклеточным формам жизни потребовалось более трех миллиардов лет, чтобы обустроиться на Земле, а после шестидесяти лет изучения космоса в поисках сообщений от инопланетян результат пока нулевой. Если мы и столкнемся с другими разумными формами жизни, способными к коллективному обучению, огромные космические расстояния пролягут между нами, а еще наверняка найдутся существенные неврологические и технологические различия. Если мы встретимся лицом к лицу, то вряд ли увидим кого-то, пребывающего на нашем собственном технологическом уровне. Скорее, нам встретятся опытные путешественники с гораздо более продвинутыми технологиями. Мы будем новичками, и технологический разрыв не пойдет нам на пользу. Такова, к слову, центральная идея замечательной научно-фантастической трилогии Лю Цысиня «Воспоминания о прошлом Земли», в которой Земле угрожает вторжение из системы Альфа Центавра. Конечно, мы можем натолкнуться и на звездные цивилизации, опекающие живые виды наподобие нашего, «как мы сохраняем диких животных в национальных парках ради удовлетворения научного интереса»401.

Сценарии

Можно попробовать сплести разрозненные нити воедино и вообразить сценарии на следующую тысячу лет (как было сделано в предыдущей главе на ближайшее столетие). Тысяча лет – большой срок, вполне достаточный для того, чтобы различные сценарии осуществлялись неоднократно в разные эпохи и в разных регионах Земли и ее колоний. Но взгляд назад, на тысячу или даже две тысячи лет со времени Цицерона до наших дней, дает некоторое представление об этом временном масштабе. Потому может быть уместным сгруппировать возможные сценарии под теми же обозначениями, что и в предыдущей главе: «крах», «сокращение», «устойчивость» и «рост».

Сценарии экстремального краха подводят черту под историей человечества. Эта возможность останется слишком, увы, правдоподобной в течение следующих нескольких столетий (по выражению Карла Сагана, идет эпоха технологической юности, когда у человечества имеется возможность истребить себя)402. Действительно, за несколько столетий экзистенциальные опасности могут многократно возрасти. Если мы и вымрем, то почти наверняка по своей вине. Наше исчезновение как вида может быть вызвано некомпетентностью, недостатками видения будущего, неспособностью к сотрудничеству или технологическим перенасыщением и созданием новых сил, которые мы не сможем обуздать.

Рис. 9.1. Население в следующую тысячу лет, распределенное по четырем сценариям будущего – рост, устойчивость, сокращение и крах.

Менее страшные сценарии коллапса включают в себя частичный или региональный коллапс, за которым следует медленное возрождение, растянувшееся на многие столетия. После серьезного коллапса – возьмем, к примеру, сценарий падения Рима – восстановление может занять большую часть следующего тысячелетия. Производительность резко упадет, население сократится до нескольких сотен миллионов человек, большинство людей будет выживать на грани прожиточного минимума, хотя возможны, конечно, и защищенные оплоты богатства вроде феодальных замков. В научно-фантастическом романе Уолтера Миллера-мл. «Страсти по Лейбовицу» (1959) прослеживается многовековое возрождение новых технологий после ядерной войны, известной как «огненный потоп». Постепенно (внимание, спойлер!) многие современные технологии открываются заново, включая ядерное оружие, и оно вновь применяется, купая мир в новом потоке пламени. Возможно ли, что мы сегодня близки к некоему технологическому потолку? Когда появятся технологии Армагеддона, неизбежно ли их использование? Эта мысль опечалила бы Кондорсе, но, не исключено, доставила бы мрачное удовлетворение Мальтусу. Такие сценарии способны объяснить, почему до сих пор нет контактов с разумными инопланетянами. Возможно, мы действительно одни во Вселенной. Но можно допустить, что все разумные формы жизни, способные к коллективному обучению, сталкиваются с «узкими горлышками», когда потенциальные кризисы почти неизбежны, и потому прекращают существование. Может, виды наподобие рода людского в нашей вселенной – лишь этакие галактические светлячки?

Будем надеяться, что развязка Миллера слишком пессимистична. Ведь имеются реалистичные сценарии, в которых люди, пускай они медленно учатся, в конечном счете начинают управлять собой и планетой Земля, усвоив после многовекового ученичества ряд навыков. Возможно, наши потомки переживут целые эпохи краха, войны и возрождения, прежде чем приобрести политические навыки, дух сотрудничества и новые технологии, необходимые для эффективного управления планетой Земля. В этой версии сценария краха наши потомки могут стать компетентными планетарными менеджерами к 3000 году.

Другие вероятные сценарии более оптимистичны. Они предвидят будущее, в котором люди быстро учатся управлять планетой и со временем начинают лучше выполнять свою работу; в котором появляется разумное и эффективное глобальное управление; в котором кибернетические, биологические и генетические модификации улучшают здоровье человека, увеличивают продолжительность жизни и даже создают новые подвиды людей; в котором технологические инновации поддерживаются, а человеческое творчество порождает множество новых способов жизни и бытия. Во всех этих сценариях часть людей отправляется за пределы Земли, что в итоге позволяет забыть об «узких горлышках».

В сценариях сокращения большинство обществ живет аскетичнее и меньше заботится о потреблении, чем богатые общества начала двадцать первого столетия. Даже в 3000 году материальный уровень жизни может быть ненамного выше сегодняшнего. Однако эти сценарии будут, похоже, реализовываться только периодически, в отдельных регионах мира – скажем, после крупных кризисов. Или же разыгрываться преимущественно во внеземных колониях, где условия жизни более суровы.

Сценарии роста сохранят конкурентные капиталистические методы, характерные для современной эпохи. Как мы видели, главная опасность таких сценариев в том, что они недооценивают экологические опасности неконтролируемого роста потребления и использования ресурсов. Но при успехе они сулят появление великолепных новых технологий, решают многие текущие экологические проблемы и создают общества беспрецедентного материального богатства. Тем не менее капитализм как движущая сила такого роста увеличивает вероятность того, что мир станет более неравным, а это чревато значительной нестабильностью и конфликтами, как внутри государств, так и между различными странами и регионами. При этом биоразнообразие, скорее всего, продолжит сокращаться в обществах, ориентированных больше на рост, чем на устойчивость. Уррас, вторая из планет-близнецов в романе Урсулы Ле Гуин «Обездоленные» [137], выступает здесь вымышленной моделью отчасти декадентского развития.

Сценарии устойчивости ведут к появлению обществ, близких к тем, что описывались в глобальных утопиях начала двадцать первого века. Наши потомки быстро справятся с долгосрочной задачей управления планетой и биосферой. Мировой климат станет теплее, чем сегодня, и останется таковым на протяжении столетий, а уровень биоразнообразия будет восстанавливаться очень медленно, если вообще вернется к уровню далекого прошлого, ибо даже в самых оптимистичных сценариях люди продолжают потреблять непропорционально большую долю ресурсов Земли. Но темпы вымирания других видов стабилизируются. Содержание парниковых газов будет тщательно контролироваться, а опыт жизни в колониях за пределами Земли послужит нашим потомкам постоянным напоминанием о том, сколь важно соблюдать экологические правила и ограничения в расходовании ресурсов.

В сценариях устойчивости население Земли по численности через тысячу лет может быть таким же, как сегодня, или даже меньше, хотя общая численность населения возрастет, потому что многие люди будут жить в колониях за пределами Земли. Большинство будет проживать более долгую и здоровую жизнь; многие пойдут на биологические улучшения; многие прибегнут к клонированию или генетическому вмешательству. Различия в достатке сократятся, и у большинства людей на Земле, а также у тех, кто проживает в более благополучных внеземных колониях, материальный уровень жизни будет выше, чем у нас сегодня, но в разумных пределах, поскольку сегодняшняя потребительская этика благополучно забудется. Усовершенствованные формы 3D-печати распространятся повсеместно, что позволит печатать новые органы, новые гаджеты, новые дома и новые транспортные средства столь же просто, как сегодня мы печатаем документы. Многие машины поумнеют и уменьшатся в размерах. Наномашины будут убирать отходы, искать в наших телах раковые клетки, выдавать витамины и лекарства, путешествовать по океанам и атмосфере, поглощать парниковые газы и парить в космосе, поддерживать работу космических кораблей и деятельность внеземных колоний. Все объекты получат собственные энергосистемы. Многие постройки в городах и внеземных колониях будут выращиваться из органических материалов, так что там, где сегодня мы видим прямые линии и блоки, будут кривые линии и мягкие обводы.

В наиболее привлекательных сценариях устойчивости налицо эффективные, но неавторитарные глобальные системы управления, а отправление власти при этом в основном передается на региональный или местный уровень. Рост потребления будет медленным, зато стремительно станут развиваться знания, наука и творчество. Искусство будет процветать в формах и средствах, сегодня попросту невообразимых. Это отнюдь не застойные общества: различные инновации создадут разнообразные новые образы жизни, способы мышления и формы общения. Потребности внеземных колоний будут стимулировать разработку новых технологий космического транспорта и связи, а суровый образ жизни вне Земли может повлиять на образ жизни, моду и этические взгляды на домашней планете человечества.

Будущее, которое в конечном счете наступит, будет сочетать в себе элементы всех этих сценариев. Крайности – полный крах или утопический успех – менее вероятны. Более возможно будущее, в котором элементы разных сценариев воплощаются в разных регионах или в разные периоды времени. Оно будет определяться неожиданным стечением обстоятельств, хороших и дурных, причудливыми катастрофами, внезапными технологическими прорывами и странными сбоями, а в совокупности все перечисленное поведет человечество в направлении, которое сейчас невозможно представить.

Человеческая линия в отдаленном будущем

Если мы благополучно прорвемся сквозь все «бутылочные горлышки», наши потомки на Земле будут жить еще несколько сотен тысяч (столько, сколько мы прожили до сих пор) или даже, быть может, миллионы лет. Размышление о будущем в таких масштабах приближает нас к области, которую поклонники научной фантастики называют «космической оперой», где, как выразился Ким Стэнли Робинсон, «вы мчитесь по галактике, а действие законов физики значительно ослаблено»403. Айзек Азимов отнес свой цикл романов об «Основании» на пятьдесят тысяч лет вперед, сотворил воображаемое пространство тысяч сообществ, разбросанных по всей галактике. Учитывая огромные расстояния между звездными системами – и предполагая, что мы не узнаем, как путешествовать со скоростью света или быстрее (что в настоящее время кажется крайне маловероятным), – можно смело заявить, что человечеству не суждено единое коллективное будущее. Различные сценарии будущего станут воплощаться вокруг разных звезд, и возможны сценарии, невообразимые сегодня.

Возникнет даже путаница с самим пониманием «человека», поскольку трансгуманистические технологии и эволюционные адаптации к разным средам разделят человечество на множество подвидов. Так закончится тот краткий миг в истории человечества, что начался около пятидесяти тысяч лет назад, когда существовал всего один вид людей. Наши потомки разбредутся биологически, технологически и культурно, заселяя разнообразные среды обитания на планетах, лунах и искусственных спутниках, что вращаются вокруг множества звезд в разных областях галактики или путешествуют по межзвездному пространству. Модель Кардашева предполагает возможность того, что наиболее технологически продвинутые общества будут контролировать большую часть энергии звезд, используя технологии, которые нам и не снились, для целей, которые мы не можем себе представить.

Длительная тенденция коллективного обучения, несомненно, сохранится. Наши потомки будут обмениваться информацией и создавать новые технологии, новые способы управления своим окружением и путешествиями, новые способы совместной жизни и новые формы игры, искусства и духовности. Сети обмена будут охватывать целые звездные системы. Этот факт подразумевает некоторый обмен идеями, образами жизни и технологиями, а также фантастическое разнообразие цивилизаций, происходящих от человека. Наши потомки смогут со временем отправиться в другие галактики. По мере миграции они могут встречаться, торговать, сражаться или даже сливаться с другими видами, тоже способными к коллективному обучению. Нынешняя эпоха человеческой истории, когда единый и однородный вид населяет одну- единственную планету, покажется мгновением далекого, фантастического прошлого.

Подобные тенденции служат отправной точкой для некоторых предельно экстремальных предположений об отдаленном постчеловеческом будущем. Митио Каку опирается на типологию цивилизаций будущего Кардашева и рассуждает о цивилизациях типа III, настолько могущественных, что они могут менять в том числе фундаментальные для нас физические законы. Возможно, говорит он, наши далекие потомки изменят пространство и время, будут строить «червоточины» в другие вселенные, если наша собственная покажется им неудобной, слишком холодной или просто слишком скучной. В статье 1979 года «Время без конца» Фримен Дайсон предполагал, что если жизнь на Земле уцелеет и продолжит развиваться, то будет «невозможно установить какие-либо ограничения на разнообразие физических форм, допустимых для жизни»404. Вообще жизнь и сознание способны отринуть плоть и кровь, поселиться в машинах или принять еще более экзотические формы. Одной из возможностей, по Дайсону, являются формы жизни глубокого космоса, структурированные облака заряженных частиц (поневоле вспоминается инопланетное существо из романа Фреда Хойла 1957 года «Черное облако»). Такие эволюционные преобразования могут означать, что жизнь способна существовать в межзвездном пространстве бесчисленные миллиарды лет, пусть вселенная остывает и стареет, при малом количестве свободной энергии и отсутствии жидкой воды. Быть может, в такой вселенной жизнь будет медленнее, а живые существа станут подолгу впадать в спячку.

Конечно, все это в высшей степени спекулятивные рассуждения; пожалуй, достаточно ограничиться замечанием, что перечисленные варианты все же не назовешь откровенной нелепицей. При всем своем отдаленном правдоподобии такие варианты напоминают нам, что появление живых существ, способных к коллективному обучению, имеет важное значение во всех уголках нашей вселенной.

Глава 10

Отдаленное будущее

Остальное время

«Моя батарея разрядилась, и становится темно».

Джейкоб Марголис, журналист, февраль 2019 года; поэтический перифраз последнего сообщения, отправленного марсоходом «Оппортьюнити»

10 июня 2018 г.405

Отличительные черты далекого будущего

В этой главе мы заглянем за пределы будущего нашего вида, в грядущее Земли, Солнца, галактик и всей вселенной. Заканчивается глава размышлениями о конце эпической истории, начало которой положил Большой взрыв 13,8 миллиарда лет назад. Фактически мы примеряем на себя «взор богов» и разглядываем обширную четырехмерную карту времени В-серии и блочного мироздания. Наши рассуждения, конечно же, предварительны и спекулятивны, но порой возникает жуткое ощущение, будто далекое будущее мы видим яснее, чем облик нескольких ближайших столетий или тысячелетий. Эти смутные проблески, кажется, сообщают нечто удивительно важное: мы живем в начале времен. Наша вселенная молода, и большую часть ее истории еще только предстоит рассказать.

У нас не будет личной связи с этим далеким будущим, мы не сможем на него существенно повлиять. Но, как ни странно, вообразить самое далекое будущее все же проще, чем среднесрочное будущее предыдущей главы. Это объясняется тем, что карты далекого будущего составляются в основном по регулярным механическим закономерностям, а непредсказуемое поведение целеустремленных существ вроде нас с вами почти не принимается во внимание. Планеты ведут себя упорядоченно, как и галактики; то же самое, кажется, можно сказать о вселенной в целом, если не учитывать непредсказуемую деятельность малочисленных целеустремленных существ. В настоящей главе наше мышление о будущем сосредоточится на крупных закономерностях, которые выглядят механическими, регулярными и достаточно стабильными для того, чтобы с некоторой уверенностью проецировать их в далекое будущее. Космологи утверждают, что в эволюции вселенной имеются тенденции, которые возможно достоверно спрогнозировать вплоть до конца времен.

Конечно, наша уверенность может быть неуместной. Все предсказания могут быть опровергнуты каким-либо открытием завтра или послезавтра, а то, что кажется правдоподобным сегодня, через двадцать лет может вызывать смех.

Планетарное и галактическое будущее

Будущее Земли, Солнца и Солнечной системы

Отчасти влияние целеустремленных существ будет ощутимо даже в очень больших масштабах. На протяжении нескольких миллионов лет состав видов на нашей планете, ее климатические и океанические системы будут в значительной степени определяться деятельностью человека. К началу двадцать первого столетия деятельность человека уже сократила общую биомассу Земли на целых 50 процентов, в основном вследствие уничтожения лесов, и вряд ли биоразнообразие восстановится полностью, пока люди правят бал на Земле^406. Если наше потомство мигрирует на другие планеты и в другие звездные системы, людское воздействие начнет ощущаться в галактических масштабах. А по некоторым наиболее дерзким сценариям предыдущей главы наши далекие потомки и вовсе могут обрести способность манипулировать галактиками и видоизменять привычные нам законы физики. Впрочем, в большинстве сценариев отдаленного будущего наши потомки выступают все же на второстепенных ролях.

В масштабах сотен миллионов лет геологические и астрономические процессы окажутся главными факторами, определяющими будущее Земли. Движение тектонических плит к настоящему времени изучено достаточно хорошо для того, чтобы мы могли давать более или менее обоснованные прогнозы о географическом ландшафте Земли через сто-двести миллионов лет 407. Большинство тектонических плит перемещается со скоростью несколько сантиметров в год в известных направлениях, поэтому геологи могут приблизительно предсказать, как преобразятся континенты и океаны. Атлантика расширяется, а Тихий океан и Средиземное море сужаются, и вполне вероятно, что Америка сольется с Восточной и Юго-Восточной Азией и Австралией, а Северная Африка и Европа сойдутся вместе над исчезнувшим Средиземноморьем. Приблизительно через двести миллионов лет разрозненные континентальные фрагменты сегодняшнего мира соберутся в новый суперконтинент, которому отдельные ученые дали имя «Амазия». Он будет окружен значительно расширившимся Атлантическим океаном. Последний суперконтинент, Пангея, начал распадаться около двухсот миллионов лет назад, так что грядущее воссоединение отразит долгую циклическую тенденцию, растянувшуюся на несколько миллиардов лет 408.

Через два-три миллиарда лет движение тектонических плит замедлится и вообще остановится, ибо ядро Земли будет рассеивать меньше тепла. Когда тектонический механизм придет в неподвижность, география Земли застынет в планетарном тектоническом риктусе [138]. Процесс горообразования прекратится, эрозия сгладит континентальные поверхности, а ветер понесется над бескрайними равнинами, не встречая преград^409.

Долгосрочная судьба Земли и Солнечной системы будет определяться эволюцией нашей родной звезды, Солнца. Это утверждение обретает смысл, стоит вспомнить, что Солнце содержит 99,8 процента вещества в нашей Солнечной системе, а планеты и луны, что вращаются вокруг него, в том числе и Земля, есть всего-навсего этакий пыльный ореол светила. Традиционные религии были, безусловно, правы, когда именовали Солнце властителем нашего крохотного уголка вселенной. Другие звезды почти не скажутся на нашем будущем, потому что расстояния между звездами огромны. Будь Солнце размером с грейпфрут (а планета Земля – с семя цветка, которое движется по орбите на расстоянии шестнадцати метров от него), ближайшая звездная система – трехзвездная система Альфа Центавра – располагалась бы приблизительно в четырех тысячах трехстах километрах (4,4 светового года); это немного дальше, чем от Сан-Франциско до Нью-Йорка. Такое, если угодно, социальное дистанцирование типично для звезд, расположенных, как и наше Солнце, как бы на полдороге между плотным ядром Млечного Пути и его малонаселенными внешними окраинами.

Солнце и Солнечная система, подобно большинству звезд нашей галактики, вращаются вокруг центральных областей галактики. С мгновения своего рождения, 4,5 миллиарда лет назад, наша Солнечная система около двадцати раз обогнула галактику, находясь то выше, то ниже ее центральной плоскости, как пассажир ярмарочной карусели, заодно с миллионами других звезд^410. Соседние звезды порой приближаются, но ни одна из них не подходит вплотную. Раз или два в миллиард лет наша Солнечная система натыкается на облака межзвездной пыли, которые блокируют свет от остальной части Вселенной на несколько миллионов лет. Если наши далекие потомки проживут долго, им может показаться поэтому, что наше Солнце – единственная звезда во Вселенной. В настоящее время мы находимся вблизи центральной плоскости галактики, поэтому, если смотреть в сторону центра Млечного Пути, наш взгляд упирается в облака межзвездной пыли. Но спустя пятнадцать миллионов лет мы будем парить высоко над плоскостью галактики, и астрономам, если они останутся на Земле, откроется прекрасный вид на центральную выпуклость Млечного Пути^411.

Привычное социальное дистанцирование звезд означает, что можно считать нашу Солнечную систему этаким отдаленным архипелагом в невообразимо огромном океане звезд и планет. Недавно мы познакомились с двумя странными путешественниками из других систем. Любопытный объект в форме печенья, названный Оумуамуа (на гавайском языке «гонец издалека, прибывший первым») и обнаруженный в 2017 году – это, по всей видимости, осколок планеты, похожей на Плутон, из другой звездной системы^412. Иного межзвездного путешественника, комету 2l/Борисова, заметил в 2019 году астроном-любитель из Крыма. Оба объекта двигаются быстро, смогли избежать гравитационного притяжения нашей Солнечной системы, и потому астрономы уверены, что они прибыли к нам из других звездных систем.

Ученые изучили миллионы звезд разных типов на разных стадиях развития, в результате чего удалось понять основные принципы звездной эволюции, а значит, и с определенной уверенностью предсказать будущее нашего Солнца^413. Как и все звезды, наше Солнце образовалось из сжимающегося облака водорода, гелия, пыли и льда. Оно воспламенилось, когда возросшее давление сделало центр этого облака достаточно горячим, чтобы превратить отдельные протоны в ядра гелия; оно продолжит пылать до тех пор, пока есть запас нерасплавленных протонов. Звезды различаются прежде всего размерами газопылевых облаков, их породивших. В крупных облаках гравитация обеспечивает большее давление и более высокие температуры, а это означает, что крупные звезды быстрее сжигают свои запасы протонов и быстрее умирают. Наоборот, малые звезды, так называемые красные карлики, горят медленнее, но живут триллионы лет.

Наше Солнце – среднего размера. Оно существует 4,5 миллиарда лет и, вероятно, проживет еще столько же, если только, как предполагают некоторые футурологи, наши далекие потомки (вооруженные технологиями Кардашева для цивилизаций типа II или III) не сумеют приручить звездную материю и не отсрочат смерть светила еще на несколько миллиардов лет 414. В противном случае участь нашего Солнца будет зависеть от того, когда закончатся нерасплавленные протоны. Со временем звезды, подобные нашему Солнцу, становятся больше и горячее, поскольку протоны сливаются, образуя ядра гелия, которые накапливаются в сердцах (ядрах) звезд. Сегодня наше Солнце приблизительно на 10 процентов больше, чем при рождении, и излучает, по разным оценкам, на 40 процентов больше энергии^415. Земная жизнь приспособилась к этому потеплению, ибо по мере возрастания солнечной энергии содержание парниковых газов в атмосфере снижалось, а содержание прочих газов – того же кислорода – росло. Эти изменения помогали поддерживать на поверхности температуру, комфортную для жизни, потому что вода сохраняла жидкую форму в океанах. Нам просто повезло – или же, как утверждал Джеймс Лавлок, сами живые организмы обеспечили себе условия, необходимые для выживания^416. Прав Лавлок или нет, нельзя рассчитывать на то, что Земля всегда будет такой благоприятной для жизни, как сегодня. Недавние исследования показывают, что через миллиард или около того лет повышение температуры из-за солнечных выбросов может удалить углекислый газ из атмосферы, что будет иметь катастрофические последствия для всего живого: растения, дышащие этим газом, задохнутся, а без кислорода, который они вырабатывают, животные тоже вымрут от удушья^417.

Через три-четыре миллиарда лет еще более разогревшееся Солнце испарит океаны, изначальную обитель жизни на Земле. Радиация расщепит молекулы воды на атомы водорода и кислорода. Более легкие атомы водорода отправятся в свободное парение, тогда как атомы кислорода соединятся с такими материалами, как железо, и Земля заржавеет, подобно обломкам покинутого корабля. Когда температура поверхности достигнет тысячи градусов по Цельсию, камни начнут плавиться и таять, как часы на картине Сальвадора Дали [139]. Земля сделается похожей на свою жаркую и бесплодную соседку, Венеру, ибо даже наиболее выносливые формы жизни сдадутся и погибнут^418.

Спустя четыре миллиарда лет наше Солнце начнет заметно стареть. До той поры оно выглядело стабильным и прочным небесным телом, что было хорошо для жизни на Земле, поскольку этот факт означало, что все живые организмы, в том числе люди, могут полагаться на устойчивые астрономические тенденции. Однако по мере истощения запаса протонов Солнце начнет вести себя более хаотично. Реакции внутри звезды будут замедляться, а затем – совершенно внезапно – ядро распадется. Это будет еще не конец, ведь внезапный коллапс снова нагреет ядро, а резкое повышение температуры вызовет термоядерный синтез в областях за пределами ядра. Эти области будут расширяться до тех пор, пока не достигнут текущей орбиты Земли. Солнце распухнет и начнет сбрасывать внешние слои, как поношенный кардиган. К тому времени Земля и другие планеты нашей системы, возможно, отойдут подальше, ибо масса Солнца и гравитационное притяжение уменьшатся. Но Земля, разумеется, пострадает от выбросов все более непредсказуемой звезды. Газовые планеты-гиганты во внешнем поясе Солнечной системы, пускай они находятся на более безопасном расстоянии, тоже понесут урон от все более безумного поведения Солнца и тоже отдалятся, причем некоторые могут ускользнуть в глубокий космос и стать бездомными планетарными кочевниками, как наш гость Оумуамуа из 2017 года.

Солнце превратится в красного гиганта. Несколько сотен миллионов лет оно будет напоминать Бетельгейзе в созвездии Ориона. Оно начнет генерировать энергию через слияние ядер гелия и образование ядер углерода, кислорода и других элементов. Но для создания крупных ядер требуются гораздо более высокие температуры, чем для синтеза отдельных протонов, а потому эта стадия может продлиться всего несколько миллионов лет. В своей последней, предсмертной агонии Солнце примется расширяться и сжиматься в неистовых спазмах и судорогах.

Наконец реакции прекратятся, и приблизительно через пять миллиардов лет наше сморщенное и постаревшее Солнце умрет. Его труп будет остывать и светиться миллиарды лет как звезда-зомби – белый карлик. Когда оно перестанет светиться, то станет черным карликом и будет скитаться по космосу, причем намного, намного дольше срока своей жизни. Если планета Земля к тому времени еще не разлетится вдребезги или не будет сожжена, ее замороженное тело продолжит вращаться вокруг мертвой звезды, некогда освещавшей планету. Или, может быть, своего рода неудачный выстрел из рогатки отправит ее за пределы Солнечной системы, обрекая в результате на вечное скитание среди звезд вместе с миллиардами других странников вроде Оумуамуа.

Звучит довольно мрачно, однако все могло быть и хуже. Звезды крупнее нашего Солнца умирают молодыми – гибнут во взрывах сверхновых, настолько мощных, что энергии хватит испарить целиком Солнечную систему за несколько часов. В таких системах жизнь попросту не успевает зародиться. Нашей Солнечной системе суждена смерть гораздо более медленная, чем большинству звездных систем среднего размера, так что некие осколки прошлого сохранятся на бесчисленные миллиарды лет, пока уцелевшие планеты будут кружить в призрачном танце возле своего мертвого светила. Стоит отметить, что в далеком прошлом эта ныне мертвая система взрастила в себе жизнь, а далеко не все звезды могут этим похвастаться.

Галактическое будущее

Галактики тоже эволюционируют, как звезды и солнечные системы, люди и бактерии.

Звезды рождаются в «яслях» размером с галактику, сотворенных из водорода и небольшого количества других элементов. Когда звезды умирают, они возвращают часть своего сырья, взрываясь сверхновыми или сбрасывая внешние слои. Но материал в остывающих угольках мертвых звезд больше не подходит для звездообразования. Это означает, что по мере старения галактик в них остается все меньше и меньше материала для образования новых звезд. В нашей галактике скорость звездообразования достигла пика несколько миллиардов лет назад. Млечный Путь стареет, все больше и больше звезд в нем становятся трупами или красными карликами. Через несколько миллиардов лет запасы звездной пыли иссякнут, и дальнейшее звездообразование будет зависеть от крошечной струйки нового материала, поставляемого стареющими звездами, наподобие нашего Солнца, при сбросе внешних оболочек. Эпоха энергичного звездообразования, начавшаяся через несколько сотен миллионов лет после Большого взрыва, рано или поздно закончится, и в галактиках по всей вселенной будут доминировать маленькие, тлеющие красные карлики. Галактики красных карликов при этом просуществуют гораздо дольше ослепительно-ярких галактик нашей эры^419.

Со временем гравитация втянет соседние галактики в мягкие, но грандиозные по размаху столкновения. Млечный Путь и Андромеда крупнейшие из тридцати-шестидесяти галактик в нашей местной группе^420. Их гравитационное притяжение затронет более мелких соседей, лишив тех большей части их звездного богатства. Млечный Путь уже притягивает к себе две галактики Магеллановы Облака и будет медленно сливаться с ними на протяжении сотен миллионов лет. При столкновениях галактик отдельные звезды будут скользить друг мимо друга, а их орбиты станут изменяться из-за искривления гравитационных полей. Пылевые облака начнут сливаться и уплотняться, что может спровоцировать новые вспышки звездообразования. Андромеда и Млечный Путь каждую секунду сближаются на несколько сот километров. Через три-четыре миллиарда лет, когда наше Солнце приблизится к своему последнему веку, они встретятся и либо обернутся друг вокруг друга и снова разойдутся, либо неторопливо соединятся (процесс займет миллионы лет и вызовет немало потрясений). Черные дыры в центре каждой галактики объединятся, порождая нового галактического монстра. Звезды примутся вращаться в новых направлениях, их либо унесет (как и наше умирающее Солнце) в глубокий космос, либо кинет в пасть монстру в новом ядре объединенной галактики. В итоге все галактики нашей местной группы могут образовать одну колоссальную сверхгалактику. Слияние галактик прекратится, когда ускоряющееся расширение вселенной отодвинет их слишком далеко друг от друга, чтобы они могли встретиться. Тогда каждая сверхгалактика будет казаться изолированным островом во все более пустынной вселенной.

Космологическое будущее и конец времени Чем все закончится?

Конечно, все человеческие общества задавались вопросом о конце всего на свете. Тут открываются две основные возможности: либо вселенная вечна и не имеет конца, либо она конечна и обречена умереть. Многие религиозные и философские системы Индийского субконтинента воображают вселенную без начала и конца^421. Того же мнения придерживалась современная научная космология со времен Ньютона до середины двадцатого столетия. Но другие традиции, включая авраамические религии иудаизма, христианства и ислама, воображают мироздание, творение Божье, как имеющее начало и конец. А с 1960-х годов большинство космологов приняли теорию Большого взрыва, согласно которой у вселенной было начало, за ним последовала долгая эволюционная история, а когда-нибудь все завершится. Название «Большой взрыв» придумал астроном Фред Хойл, в насмешку над этой теорией: сам он верил в «стабильную вселенную» без начала и конца. Сегодня большинство космологов считает началом вселенной события, случившиеся приблизительно 13,8 миллиарда лет назад, и многие ученые размышляют над тем, когда и как вселенная закончится.

Если вы полагаете, что время конечно, то примыкаете к сторонникам богословского учения об эсхатологии – о грандиозном апокалиптическом финале бытия (или, может быть, о медленном исчезновении). «Эсхатология – изучение окончательной гибели живого, окончательного предела истории творения»422. Согласно некоторым традициям, конец времен близится, и кому-то из нас даже выпадет стать его очевидцами^423. Такие традиции утверждают, что последние дни раскроют суть Божественного замысла^424.

Могут ли научные эсхатологии поведать нам что-либо о жизни во вселенной? Существует ли какой-то научный аналог идеи «искупления»? Да, существует, но в переносном смысле: беглый взгляд на последние страницы вселенского текста может подсказать, где наше текущее место в истории. Научная космология не ожидает, что конец времени раскроет цель вселенной. Однако размышления о конце времен могут дать представление об общей форме истории, ранние этапы которой мы теперь хорошо знаем. А еще апокалиптика вполне осмысленна и приятна эстетически.

Современные научные представления о конце времен

Чтобы понять масштаб современной научной эсхатологии, можно взять за базовую единицу срок жизни нашего Солнца, составляющий около девяти миллиардов лет 425. До сих пор вселенная прожила всего 1,4 срока жизни Солнца. Большинство космологов полагает, что жизнь вселенной продлится миллиарды или триллионы сроков жизни Солнца. Звучит разумно. Отсюда следует, что мы живем в молодой вселенной, довольно близко к началу времен. До сих пор нам довелось прочесть лишь первые несколько строк в истории мироздания. Каково же ее развитие? Имеются ли некие космологические закономерности, достаточно регулярные и простые для того, чтобы снабдить нас какими-то подсказками? Примечательно, что они есть; при всей громадности предмета современной космологии этот факт означает, что конец времен воображать, пожалуй, проще, чем судьбу человечества через сто лет.

Все значимые космологические тенденции опираются на утверждение, будто наша вселенная расширяется. Впервые эту мысль высказали в 1920-х годах. Астроном Эдвин Хаббл заметил, что далекие галактики удаляются быстрее, чем те, что ближе к нам; по словам космолога Жоржа Леметра, это должно означать, что вселенная расширяется. Несколько десятилетий гипотеза расширяющейся вселенной таилась на задворках научной космологии. Однако постепенно накапливались свидетельства того, что вселенная действительно была иной в далеком прошлом, что у нее должна быть какая-то история, из чего следовало, что нужно предполагать некое начало мироздания. В конце 1940-х годов русско-американский физик Джордж Гамов [140] заявил, что если и вправду случился Большой взрыв, то по мере расширения и охлаждения вселенной должен был настать тот миг, когда она остыла настолько, что заряженные протоны и электроны соединились и образовали электрически нейтральные атомы. Внезапно большая часть материи во вселенной сделалась электрически нейтральной, а световая энергия высвободилась в огромной вспышке. Мало кто воспринял эту идею всерьез, но два радиоастронома, Арно Пензиас и Роберт Уилсон, случайно обнаружили гамовскую вспышку энергии в 1964 году. Сегодня мы говорим о «космическом фоновом излучении». Это открытие подтвердило для большинства астрономов гипотезу расширяющейся вселенной, и в 1960-х годах «космология Большого взрыва» стала ядром современной астрономии.

Космология Большого взрыва произвела революцию в астрономическом мышлении. Из нее проистекало, что вселенная, подобно планете Земля и собаке вашего соседа, имеет историю изменений, и данное обстоятельство побуждало к поиску крупных закономерностей. Будет ли расширение продолжаться вечно или в конце концов замедлится – и даже развернется вспять? Чтобы ответить на этот вопрос, потребовалось два типа измерений: оценка того, насколько быстро расширяется вселенная, и оценка количества вещества во вселенной. Второе измерение было необходимо постольку, поскольку объем вещества во вселенной сообщал, насколько велико гравитационное притяжение, которое воздействует на расширение. Достаточно ли оно сильно, чтобы обуздать расширение?426 Может быть, расширение замедляется? В противном случае вселенная, не исключено, будет расширяться вечно – продолжит остывать, но все медленнее, а материя и энергия будут рассеиваться по все более и более обширным пространствам и принимать все более неупорядоченные формы. Энтропия, порождая потоки свободной энергии, позволяющие строить сложные структуры, в конечном счете покончит с ними, поэтому вселенная будет становиться все проще и проще. Таков сценарий, который физики девятнадцатого столетия описывали как «тепловую смерть» вселенной. Мало-помалу вся энергия примет случайную, бесструктурную форму тепла, а вселенная исчерпает возможности для творчества. В лучшем случае отдельные фрагменты вещества и энергии зависнут посреди ничто – беспорядочно и бессмысленно во веки веков.

С другой стороны, если массы достаточно для обуздания расширения, тогда, возможно, вселенная однажды снова начнет сжиматься. При этом она будет становиться все плотнее и плотнее, горячее и горячее, пока вся материя и энергия снова не сосредоточится в крошечном пятнышке пространства, как было перед Большим взрывом. Начнется ли в этот миг все заново, состоится ли новый Большой взрыв, родится ли новая вселенная? Могут ли последовательные вселенные переходить из одного состояния в другое, из холодного, обширного и пустого в горячее, крошечное и наполненное материей и энергией? Идея коллапса вселенной предполагает и другие интригующие возможности. Если время движется в направлении расширения, может ли оно изменить направление в коллапсирующей вселенной? Стивен Хокинг обсуждал эту идею в своем бестселлере «Краткая история времени», но позже отказался от нее^427.

Исследования, занявшие нескольких десятилетий, не дали однозначного ответа, поскольку астрономы обнаружили, что вселенная как будто балансирует прямо на грани между длящимся расширением и возможным крахом. Во вселенной достаточно массы, чтобы остановить расширение, но мало вещества и энергии, чтобы обратить расширение вспять. Значит, вселенная будет расширяться вечно, но все медленнее и медленнее. Поневоле напрашивался глубокий, почти теологический вопрос: почему вселенная должна изящно балансировать в этой странной космологической точке равновесия, как булавка, которая не может упасть?

Неожиданный ответ поступил в 1998 году, когда две группы астрономов во главе с Брайаном Шмидтом в Австралии и Солом Перлмуттером в Соединенных Штатах Америки попытались более точно измерить скорость расширения вселенной. Они взялись за изучение сверхновых типа Iа, которые излучают приблизительно одинаковое количество энергии, поэтому колебания в их яркости, видимые с Земли, можно использовать для оценки реальных расстояний с большой точностью. Обе команды пришли к поразительному выводу, что расширение вселенной вовсе не замедляется, что скорость возрастает – вот уже несколько миллиардов лет подряд. Мы до сих пор не понимаем, почему все обстоит именно так; большинство космологов считает, что должна существовать особая форма энергии (так называемая «темная энергия», в которой никто не разбирается): мол, она увеличивает скорость расширения по мере того, как вселенная становится больше. Эти выводы, которые в настоящее время разделяет большинство астрономов, предполагают, что вселенная будет расширяться все быстрее и быстрее во веки веков.

Если все верно, то вселенная обречена становиться больше и больше, холоднее и холоднее, пустее и пустее, расширяться быстрее и быстрее, пока разные ее части не начнут терять связь друг с другом – ведь свет отдаленных объектов больше не может их достичь. В конце концов мы увидим лишь нашу собственную локальную группу галактик, удерживаемую вместе гравитацией. Любого астронома будущего озадачат древние записи, где говорится, что вселенная состоит не просто из десятков, а из миллиардов галактик. Во фрагментированной вселенной в десять тысяч раз старше нашей и намного более крупной даже красные карлики погибают. В ней галактики будут состоять из мертвых звезд, черных дыр и случайных объектов, возникающих из вакуума по законам квантовой физики. Черные дыры поглотят оставшуюся звездную материю, и наступит время, когда останутся только раздувшиеся черные дыры и лохмотья квантового мусора. Но потом и черные дыры пропадут, а вместо былой красоты взору условного наблюдателя предстанут пустое пространство и темная энергия, несколько случайно задержавшихся фотонов и заблудившаяся частица, недоумевающая, почему она сюда залетела^428. Тогда мы (образно выражаясь, конечно – какие «мы» в столь далеком будущем?) должны будем вообразить несчетные эоны, по которым одиноко блуждают редкие фотоны и нейтрино, не встречая никого и ничего другого во вселенной, непрерывно пустеющей, но длящей свое зомбовидное бытие за гранью воображения. Ничто не вечно. Нельзя думать, что пространство и время сохранятся в привычном для нас понимании. Тем не менее, как уверяют квантовые физики, в практически бесконечных масштабах времени все, что способно появиться, может ненадолго выскочить из пустоты, в том числе, копия вашего мозга или ваза с тюльпанами^429. Это настолько странная территория, что не стоит далее углубляться в подобные рассуждения!

Насколько вероятно такое развитие событий? Этой гипотезе всего два десятка лет, а космологи, как едко подметил Джим Холт, «склонны переиначивать свои теории каждые десять лет или около того»430. Согласно сегодняшним данным, это лучшая из возможных гипотез об отдаленном будущем вселенной. Но имеется множество причин думать, что появятся новые гипотезы. Во-первых, мы толком не знаем устройства вселенной. Перемещение большинства галактик предполагает наличие огромного количества материи, которую мы пока не можем обнаружить. Астрономы говорят о «темной материи», на долю которой может приходиться до 25 процентов массы мироздания. Еще больше недоумения вызывает «темная энергия», которая, по-видимому, ускоряет расширение вселенной. В общей теории относительности Эйнштейна содержатся теоретические намеки на наличие такой силы. Если она существует, то к настоящему времени должна составлять около 70 процентов массы вселенной. Добавим сюда массу темной материи и темной энергии, и выяснится, что мы, похоже, не понимаем 95 процентов устройства нашей вселенной. Очевидно, мы упускаем что-то крайне важное. Пристальное изучение темной энергии и темной материи в ближайшие десятилетия может изменить все ставки на будущее вселенной.

Другая идея, способная опровергнуть только что рассказанную историю, – это идея «мультивселенной». Сегодня многие космологи всерьез рассуждают о том, что наша вселенная не одинока. Есть весомые теоретические выкладки (но нет столь же веских доказательств) в пользу того, что Большие взрывы могут происходить постоянно в огромном многомерном пространстве, превосходящем даже блочное мироздание. Это пространство космологи и называют мультивселенной. Если так, то возможно, что разные вселенные, как и разные виды животных, имеют несколько различные фундаментальные свойства, а потому разные виды вселенных могут развиваться на протяжении какого-то многомерного космологического времени. Быть может, в других вселенных гравитация немного сильнее, а электромагнетизм немного слабее^431. В этом сценарии допускаются самые разные типы вселенных. Некоторые могут существовать всего несколько секунд, иные же живут намного дольше нашей. Некоторые порождают сложные объекты, к примеру, кишечную палочку или кролика, а другие не предусматривают даже появления звезд. Если, как утверждает физик Ли Смолин, новые вселенные могут возникать внутри черных дыр, это означает следующее: только вселенные, способные рождать звезды, достаточно большие, чтобы коллапсировать в черные дыры, смогут воспроизвести и передать свои космологические параметры новым поколениям вселенных^432. Со временем все сведется, по-видимому, к тому, что такие вселенные должны встречаться чаще и чаще благодаря своего рода космологическому естественному отбору. Разумеется, лишь те вселенные, которые способны создавать сложные сущности, вроде нас с вами, могут быть населены существами, подобными нам; так что, возможно, нет ничего странного в том, что мы находимся во вселенной, тонко настроенной под сложные объекты и явления.

Все это замечательно, однако в настоящее время у нас нет доказательств. Наши технологии позволяют наблюдать одну-единственную вселенную. Любые гипотезы о других вселенных опираются на логику и воображении. Вот отличный образец рассуждения в таком духе: астрономы обычно просят студентов на экзамене дать определение вселенной и привести два примера^433. Для тех из нас, кто пытается понять будущее, шутка довольно болезненна. Мы неизменно воображаем некое «мультибудущее», но на самом-то деле сталкиваемся всего с одним!

Благодарности

Существенная часть этой книги была написана в Сиднее во время пандемии COVID‑19, которая замкнула всех нас в себе. В моем случае это означало обращение внутрь себя, к любящей семье. Чарди и Эмили мирились с тем, что я пропадал в кабинете на долгое время, хотя, наверное, можно было бы заняться более интересными делами. Очаровательная дочка Эмили, София, осветила нашу жизнь своим появлением на свет (пять месяцев назад, считая от сего дня). Современные технологии позволяют нам поддерживать регулярные контакты с нашими английскими и американскими семьями, включая сюда кузена Софии, Дэниела и Иви Роуз, а также их родителей Джошуа и Оливию. А также с нашими братьями и сестрами Дианой, Робом, Рассом, Фредом и Джо в Англии и Соединенных Штатах Америки, с кузенами и друзьями в Англии, США и других странах. Вообще медленное вынашивание этой книги подпитывалось теплой близостью к родным и друзьям, а абстрактное представление о будущем становилось вполне реальным благодаря размышлениям о конкретном будущем этих людей.

Я в огромном долгу перед коллегами-учеными. Хочу поблагодарить Университет Маккуори в Сиднее, где провел большую часть своей академической карьеры, за многолетнюю поддержку странной, но крайне богатой по содержанию идеи большой истории. Исторический факультет Университета Сан-Диего также поддерживал преподавание большой истории, и у меня появились добрые друзья на обоих его факультетах. Еще я должен поблагодарить своих студентов-историков с разных курсов, ведь именно беседы с ними, причем в степени, какую довольно трудно вообразить, действительно помогли мне понять форму и силу большого исторического нарратива. Члены Международной ассоциации большой истории создали разнообразное и щедрое на содействие сообщество для всех, кто интересуется наукой и междисциплинарными исследованиями, а Билл Гейтс и его коллеги охотно поддерживали преподавание большой истории в рамках проекта «Большая история».

Агентство «Брокман» оказывало мне всестороннее, горячее и неизменно полезное содействие в публикации двух взаимосвязанных работ – «Истории происхождения» (о прошлом) и «Историй будущего» (да, о будущем!). Трейси Бехар и Ян Штраус из компании «Литтл, Браун» тщательно выполнили редактирование в две руки, изрядно облагородив первоначальный текст. Я безмерно им признателен.

Работа над подобной книгой неизбежно заставляет автора выходить далеко за пределы собственного научного опыта. (Сам я специализируюсь на русской истории, что наверняка заметно внимательному читателю.) Потому замечания коллег-ученых с опытом в иных областях знания были чрезвычайно важны. Раз за разом я спрашивал друзей о том, что мне следует прочитать (или не читать, потому что жаль тратить время на ненужные книги, если пишешь на стыке многих дисциплин). Те, к кому я обращался, благородно делились со мной своим временем, комментариями и опытом. Многие идеи и советы по тексту были получены в ходе коротких бесед или переписки по электронной почте. Всех сердечно и искренне благодарю, друзья.

В особенности же хочу отметить тех, кто читал отдельные главы этой книги по мере их написания. Австралийский футуролог Джо Ворос стал моим проводником и наставником, когда я вступил в странный, но увлекательный мир изучения будущего. Он назвал мне основополагающие исследования в этой области, а его собственная работа, в которой большая история увязывается с изучением будущего, также послужила для меня источником вдохновения. Также Джо дал крайне полезные комментарии к рукописи на поздней стадии подготовки. Еще я посылал черновики своим коллегам, и все они отвечали (нередко забывая отдохнуть), не скупились на замечания, спасали меня от вопиющих ошибок в фактах, стиле и подаче материала. Большое вам спасибо, астрофизик Чарли Лайнуивер; историки Мерри Уизнер-Хэнкс, Марни Хьюз-Уоррингтон, Крейг Бенджамин и Эстер Куэдакерс; биолог Майкл Гиллингс; философ и политолог Саша Павкович и мой аспирант Макс Барнетт. Чарли напомнил мне, что энтропия – не только разрушительная, но и созидательная сила; Мерри отловил остатки европоцентризма в моем творчестве (ой!); Крейг обнаружил несоответствия в терминологии и транслитерациях с китайского языка; Майкл предостерег меня от слишком самонадеянного приписывания целеполагания живым организмам, а Саша окатил холодной водой оптимистические сценарии будущего из главы 8. Каюсь, я следовал не всем советам, поэтому важно подчеркнуть, что это я виноват в оставшихся промахах, ошибках, несовершенствах, слепых пятнах – словом, во всех остальных промашках, которые любой автор так боится обнаружить, получая напечатанный текст. Это особенно важно, когда речь идет о таком странном предмете, как будущее, ведь я нередко поддавался искушению идти окольными путями, вопреки добрым советам. Моим друзьям, увы, не всегда удавалось справиться с моим дремучим упрямством.

Глоссарий

Примечание. Статьи ниже делятся на два основных типа: 1) простые объяснения технических терминов – примером служит энтропия; 2) определения метафорических терминов, используемых в этой книге, – таких как «коллективное обучение» и «мышление о будущем».

Аграрная эра человеческой истории (agrarian era of human history): от конца последнего ледникового периода, приблизительно десять тысяч лет назад, до начала современной эпохи несколько столетий назад.

Белок (protein): молекулы, присутствующие во всех клетках. Состоят из упорядоченных цепочек более мелких молекул (аминокислот), которые складываются в строгие структуры, позволяя белкам выполнять большую часть основополагающей биохимической работы клеток.

Ближайшее будущее (near future): воображаемое будущее в масштабе около ста лет.

Блочное мироздание (block-universe): воображаемая сущность, содержащая все прошлое и будущее вселенной; подразумевается во времени В-серии и порой трактуется как взгляд на время с точки зрения божества.

Большая история (big history): история прошлого как такового, рассматриваемая в различных масштабах и через множественные дисциплинарные линзы.

Будущее (future): время, отличное от прошлого и настоящего. Во времени А-серии предусматривается множество возможных вариантов будущего. Мы не знаем, в каком смысле будущее «существует» в настоящем, поэтому, строго говоря, определение «будущее» относится к нашим нынешним предвосхищениям будущего.

Вероятность (probability): шанс события произойти (для утверждения – оказаться верным); теория вероятностей, возникшая в семнадцатом столетии, поставила вычисление вероятностей на строгую математическую основу, а сегодня сделалась основанием статистической деятельности.

Время А-серии (A-series time): определение из известной статьи Дж. Эллиса Мактаггарта о времени, описывает одну из категорий философии времени. Время А-серии учитывает наше повседневное восприятие времени как динамического потока, в котором будущее превращается в настоящее, а затем в прошлое. Основная метафора – время как река. См. Время В-серии.

Время В-серии (B-series time): определение из известной статьи Дж. Эллиса Мактаггарта о времени, описывает одну из категорий философии времени. Время В-серии выходит за пределы нашего повседневного опыта и смотрит на время как бы сверху. Основная метафора – время как карта. См. Время А-серии; блочное мироздание.

Второй закон термодинамики (second law of thermodynamics): не совсем «закон», а вероятность; утверждается, что в замкнутой системе (как вселенная) энтропия (беспорядок) имеет склонность возрастать, что предполагает существование направленности времени – по крайней мере, для сложных объектов, структура которых рано или поздно разрушается. Как ни парадоксально, данный закон объясняет и наличие потоков энергии, питающих сложные объекты, и тот факт, что все сложные объекты со временем гибнут. См. Энтропия.

Дедукция (deduction): логическая операция вывода из набора известных достоверных аксиом; наиболее часто встречается в математических рассуждениях. См. Индукция.

Детерминизм (determinism): в своих крайних формах утверждает, что всякое историческое событие предопределено и предсказуемо с момента создания вселенной.

Дивинация (divination): стремление воспринять или изменить что-либо в будущем посредством контакта с духовными существами, богами или природными силами.

Достоверность (certainty): в настоящем тексте проводится различение абсолютной и моральной достоверности. Абсолютная достоверность не допускает исключений и, скорее всего, недостижима в реальном мире, то есть присутствует лишь в дедуктивных цепочках рассуждений. Моральная же достоверность (уверенность) характеризует те утверждения, в том числе утверждения о будущем, которым мы доверяем достаточно, чтобы действовать на их основании. См. Моральная уверенность.

Естественное время (natural time): ритмы нечеловеческого мира, смена дня и ночи, сезонные изменения и пр.

Живые организмы (living organisms): жизнь состоит из живых организмов, сложных клеточных существ, которые как будто проявляют особую целеустремленность и творческий потенциал, пытаясь сохранить собственную структуру и размножиться, вопреки разрушительному воздействию окружающей среды.

Золотая середина (sweet spot): точка равновесия, которой стремятся достигнуть все серьезные прогнозисты, баланс между чрезмерным обобщением (когда прогноз становится бессмысленным и неинтересным) и обилием подробностей (когда прогноз лишается точности).

Зона беспокойства (Zone of Anxiety): область воображаемого будущего, в которой сосредоточены наши опасения: мы подозреваем, что прогнозирование возможно, и пытаемся им заняться; это зона возможного будущего, привлекающая большинство прогнозистов.

Индукция (induction): логическая операция вывода неизвестного из известного; в отличие от дедукции, индуктивные доводы всегда предполагают «прыжок веры». Большинство форм мышления о будущем опирается на индукцию. См. Дедукция.

Информация (information): сведения о прошлом и настоящем имеют важнейшее значение для мышления о будущем, уменьшают неопределенность выбора и ограничивают количество возможных вариантов будущего. Как правило, обилие достоверной информации повышает нашу предсказательную способность.

Исследования будущего (futures studies): междисциплинарная область изучения возможного будущего, возникшая в двадцатом столетии.

Клетка (cell): основной строительный блок всех живых организмов; полупористая мембрана окружает все молекулы и вещества, необходимые клетке для выживания. См. Эукариоты; прокариоты.

Коллективное обучение (collective learning): способность, уникальная для людей и отражаемая в человеческом языке, делиться информацией, хранить и накапливать новые идеи, опыт и навыки, причем столь упорядоченно и в таких масштабах, что сведения, доступные человечеству в целом, лишь возрастают в объеме в ходе исторического времени. Коллективное обучение объясняет, почему власть человека над многими факторами нашей окружающей среды и даже над будущим увеличивается на протяжении всей истории человечества, почему сегодня мы определяем изменения на планете Земля. См. Эпоха антропоцена.

Конус будущего (future cone): схема возможного будущего, восходит к диаграммам А. Эйнштейна и Г. Минковского.

Макробы (macrobes): организмы вроде нас с вами, построенные из большого количества эукариотических клеток. Также известны как многоклеточные организмы.

Материя (matter): физическое «вещество» вселенной, занимающее пространство. А. Эйнштейн показал, что материя состоит из сжатой энергии и может быть преобразована обратно в энергию, например, путем синтеза протонов. См. Энергия.

Механическое поведение (mechanical behavior): процесс изменения видов, который можно объяснить как результат механических законов, воздействующих на пассивные и лишенные цели объекты; это поведение обыкновенно достаточно регулярно и потому в некоторой степени предсказуемо. См. Целеустремленность.

Микробы (microbes): одноклеточные организмы, в том числе прокариоты.

Многоклеточные организмы (multicellular organisms): См. Макробы.

Моральная уверенность (moral certainty): уверенность в вероятностном исходе, в том числе применительно к будущему, побуждающая к действию. Термин Г. В. Лейбница.

Мышление о будущем (future thinking): этим термином в настоящей книге обозначаются все способы, какими живые организмы готовятся к неопределенному будущему и с ним справляются. Синонимами данного определения являются термины футурологов – «предвидение», «прогнозирование», «предсказание», «прогностика».

Основополагающая эпоха человеческой истории (foundational era of human history): первая и, безусловно, самая длительная эпоха человеческой истории, от появления первых людей, несколько сотен тысяч лет назад, до конца последнего ледникового периода, приблизительно десять тысяч лет назад. Эта эпоха часто описывается в иной трактовке как «палеолит»; настоящий же термин подчеркивает, что именно в ту пору закладывались основы всего последующего развития человека.

Отдаленное будущее (remote futures): воображаемое будущее в масштабах миллиардов лет, вплоть до гибели вселенной.

Поиск закономерностей (trend hunting): попытки определить и осознать регулярные закономерности прошлого, которые можно использовать в качестве ключей к возможному будущему.

Потенциал действия (action potential): электрические импульсы от нейронов через аксоны для связи с другими нейронами или мышцами; источником питания для потенциалов действия служит хемиосмос.

Предсказание (prediction): частая (критическая) характеристика чрезмерно точных или самонадеянных утверждений о возможном будущем; в настоящей книге – синоним прогнозирования.

Прерывистое равновесие (punctuated equilibria): модель изменений, выявленная в биологической эволюции, а позднее отмеченная в эволюции всех сложных объектов. За фазой возникновения следует относительно стабильная фаза, которая сменяется фазой краха и распада.

Причинность (causation): представление о том, что одно событие может объяснить другие, более поздние события. Это представление значимо для большинства форм мышления о будущем, поскольку позволяет предугадывать последствия по наблюдаемым причинам. Однако оно порождает трудные загадки философского толка, ведь, как показал Юм, невозможно убедительно доказать, что А выступает причиной Б, ибо у самого А может быть несколько причин. Недавние исследования (например, Джуды Перла) отражают полезность представлений о причинности в случаях, когда она понимается как результат локальных, перспективных и вероятностных вмешательств в события.

Прогноз/прогнозирование (forecast/forecasting): любая попытка установить возможное. Синоним термина «предсказание».

Прокариоты (prokaryotes): клетки, лишенные ядра и органелл; большинство одноклеточных организмов относится к прокариотам. См. Эукариоты.

Психологическое время (psychological time): произвольные временные ритмы нашего тела и разума – бдительность, усталость, бодрствование, сон и пр.

Расколдовывание (disenchantment): термин социолога Макса Вебера, полагавшего, что ключевой чертой современной науки является отказ признавать влияние своенравных духов и богов, благодаря чему мироздание толкуется как поле взаимодействия регулярных механических процессов, отчасти предсказуемых.

Свободная энергия (free energy): энергия, подобная гравитации, с упорядоченным, неслучайным движением, побуждает события происходить, а объекты – меняться.

Сложные сущности (complex entities): структуры, объединяющие различные элементы, которые в совокупности придают этим структурам отличительные «эмерджентные» свойства; сами же структуры способны сохранять свою целостность в течение определенного периода времени.

Случайная выборка (random dipping): техника воображения возможного будущего, основанная на случайном выборе в настоящем; пример – применение игральных костей для гадания.

Современная эпоха человеческой истории (modern era of human history): последние столетия, когда глобализация, новые технологии и энергия ископаемого топлива привели к появлению нынешнего мирового, изменяющего планету человеческого общества.

Социальное время (social time): ритмы, навязываемые нашей деятельности действиями других людей. Социальное время становится все более значимым по мере того, как растут по размерам и ценности человеческие сети обмена.

Среднесрочное будущее (middle futures): воображаемое будущее в масштабах сотен, тысяч и даже миллионов лет.

Стратегия Ходжи Насреддина (Nasreddin Hoca strategy): парадоксальная исследовательская стратегия, заключающаяся в попытке узнать нечто, для чего почти нет (или совсем нет) прямых доказательств, через поиск в другой области, где наличествуют доказательства, которые могут относиться к рассматриваемому вопросу. Термин отсылает к истории об известном восточном мудреце.

Стрела времени (arrow of time): идея о том, что время движется только в одном направлении.

Управление будущим (future management): использование мышления о будущем для вмешательства в текущие события ради достижения предпочтительного воображаемого будущего или утопии.

Утопия (Utopia): характеристика целей, к которым стремятся живые организмы, пытаясь сориентироваться в будущем.

Хемиосмос (chemiosmosis): большинство (если не все) клеток способно выводить положительные ионы за пределы своих мембран, создавая малый отрицательный заряд, который можно использовать для важных биохимических процессов, в том числе для отправки электрических импульсов другим клеткам. См. Потенциал действия.

Целеустремленность (purposefulness): в настоящей книге термин характеризует поведение, которое выглядит так, будто оно определяется целями выживания и размножения. Все живые организмы склонны к такому поведению, но его источник непонятен. Целенаправленное поведение, в том числе у людей, обычно кажется слишком спонтанным для уверенного прогнозирования. См. Механическое поведение.

Циркадные ритмы (circadian rhythms): внутренние ритмы, помогающие живым организмам отслеживать ритмы внешнего мира. Они, вероятно, присутствуют во всех клетках и организмах.

Циркуляция (circumnutation): термин Ч. Дарвина для описания случайных круговых движений, которыми растения изучают окружающую среду.

Часовое время (clock time): преобладающее современное ощущение времени как универсального, метрономного и измеримого. Поскольку нам часто приходится согласовывать наши собственные ритмы с часовым временем, оно может восприниматься как внешнее принуждение.

Энергия (energy): побудительная сила событий. См. Свободная энергия; второй закон термодинамики.

Энтропия (entropy): мера беспорядка; см. Второй закон термодинамики.

Эпоха антропоцена (Anthropocene epoch): началась в двадцатом столетии, когда наш вид внезапно стал одним из главных источников изменений на планете. Определение предложил климатолог Пол Крутцен в 2000 году; удачное выражение подхватили ученые из многих различных областях и дисциплинах.

Эукариоты (eukaryotes): клетки с ядром и органеллами; все макробы образованы эукариотическими клетками. См. Прокариоты.

LUCA (last universal common ancestor): последний универсальный общий предок; воображаемый предок всей жизни на Земле, существовал, вероятно, почти четыре миллиарда лет назад.

Библиография

Aligica, Paul Dragos, ed. Special Issue on Wendell Bell // Futures 43, no. 6 (2011): 563–638.

Al-Khalili, Jim, ed. What’s Next: Even Scientists Can’t Predict the Future – or Can They? London: Profile, 2017.

Allan, Richard P., P. A. Arias, S. Berger, J. G. Canadell, C. Cassou, D. Chen, A. Cherchi, et al., eds. Climate Change 2021: The Physical Basis: Summary for Policy Makers. Cambridge: Cambridge University Press, 2021.

Anderson, Benedict. Imagined Communities: Reflections on the Origins and Spread of Nationalism. 1983. Rev. ed., London: Verso, 2016, с предисловием к изданию 1991 г. – Рус.: Андерсон Б. Воображаемые сообщества. М.: Канон-Пресс-Ц, Кучково поле, 2001.

Anderson, P. W. More Is Different: Broken Symmetry and the Hierarchical Structure of Science. Science 177, no. 4047 (1972): 393–396.

Anderson, Jenny. The Future of the World: Futurology, Futurists, and the Struggle for the Post-Cold War Imagination. Oxford: Oxford University Press, 2018.

Arnauld, Antoine, and Pierre Nicole. Logic, or the Art of Thinking. Translated by jill Vance Buroker. Cambridge: Cambridge University Press, 1996. – Рус.: Арно А., Николь П. Логика, или Искусство мыслить. М.: Прогресс, 1991.

Arthur, Brian. The Nature of Technology. New York: Penguin, 2009.

Asimov, Isaac. Foundation (1951), Foundation and Empire (1952), and Second Foundation (1953). New York City: Gnome Press. – Рус.: Азимов А. Цикл «Основание» («Академия»): Основание. Основание и Империя. Второе Основание. М.: Эксмо, 2022.

Atwood, Christopher P. Encyclopedia of Mongolia and the Mongol Empire. New York: Facts on File, 2004.

Augustine. City of God. Bks. 1–22. Loeb Classical Library. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1957, 411–417. – Рус.: Августин Аврелий. О Граде Божьем. М.: АСТ, 2006.

– Confessions. Translated by Henry Chadwick. New York: Oxford University Press, 1992. – Рус.: Исповедь. М.: АСТ, 2020.

Bacigalupo, Ana Mariella. Shamans of the Foye Tree: Gender; Power; and Healing among Chilean Mapuche. Austin: University of Texas Press, 2010. Благодарю Мерри Уизнера-Хэнкса за эту ссылку.

Bardon, Adrian. A Brief History of the Philosophy of Time. New York: Oxford University Press, 2013.

Baron, Sam, and Kristie Miller. An Introduction to the Philosophy of Time. Cambridge: Polity Press, 2019.

Bar-On, Yinon M., Rob Phillips, and Ron Milo. The Biomass Distribution on Earth // Proceedings of the National Academy of Science 115, no. 25 (2018): 6506–11.

Beard, Mary. Cicero and Divination: The Formation of a Latin Discourse // Journal of Roman Studies 76 (1986): 33–46.

– SPQR: A History of Ancient Rome. New York: Liveright, 2015. – Рус.: Бирд Мэри. SPQR. История Древнего Рима. М.: Альпина нон-фикшн, 2021.

Bell, Wendell. Foundations of Futures Studies. 2 vols. New Brunswick, NJ: Transaction Publishers, 1997, 2004.

Bellah, Robert N. Religion in Human Evolution: From the Paleolithic to the Axial Age. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011.

Benjamin, Craig, Esther Quaedackers, and David Baker, eds. The Routledge Companion to Big History. London: Routledge, 2020.

Bhagavad Gita. Translated by Laurie L. Patton. London: Penguin, 2014. – Рус.: Бхагавадгита. Ашхабад: Ылым, 1978.

Blackburn, Simon. The Big Questions: Philosophy. London: Quercus, 2009.

Blum, Andrew. The Weather Machine: How We See into the Future. New York: Vintage, 2019.

Boethius. The Consolation of Philosophy. Translated by David R. Slavitt. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2008. – Рус.: Боэций. Утешение философией. М.: Наука, 1990.

Bostrom, Nick. Superintelligence: Paths, Dangers, Strategies. Oxford: Oxford University Press, 2014. – Рус.: Бостром Н. Искусственный интеллект. Этапы. Угрозы. Стратегии. М.: Манн, Иванов, Фарбер, 2016.

Boyer, Pascal. Religion Explained: The Evolutionary Origins of Religious Thought. Basic Books, 2002. – Рус.: Буайе П. Объясняя религию. Природа религиозного мышления. М.: Альпина нон-фикшн, 2022.

Bray, Dennis. Wetwear: A Computer in Every Living Cell. New Haven, CT: Yale University Press, 2009.

Caldarelli, Guido, and Michele Catanzaro. Networks: A Very Short Introduction. Oxford: Oxford University Press, 2012.

Callender, Craig, ed. The Oxford Handbook of Philosophy of Time. New York: Oxford University Press, 2011.

Campion, Nicholas. Astrology and Cosmology in the World’s Religions. New York: New York University Press, 2012.

Carr, E. H. What Is History? 1961. Harmondsworth: Penguin, 1964.

Chalmers, Alan F. What Is This Thing Called Science? St. Lucia: University of Queensland Press, 1978.

Chamovitz, Daniel. What a Plant Knows. 2nd ed. Melbourne: Scribe, 2017.

Cheney, Dorothy L., and Robert M. Seyfarth. Baboon Metaphysics: The Evolution of a Social Mind. Chicago: University of Chicago Press, 2007.

Christian, David. History and Global Identity // The Historians Conscience: Australian Historians on the Ethics of History, edited by Stuart Macintyre, 139–150. Melbourne: Melbourne University Press, 2004.

– A History of Russia, Central Asia and Mongolia. Vol. 1, Inner Eurasia from Prehistory to the Mongol Empire. Oxford: Blackwell, 1998; Vol. 2, Inner Eurasia from the Mongol Empire to Today, 1260–2000. Hoboken, NT: Wiley/ Blackwell, 2018.

– History and Science after the Chronometrie Revolution // Dick and Lupisella, Cosmos äf Culture, 441–462.

– Maps of Time: An Introduction to Big History. 2nd ed. Berkeley, CA: University of California Press, 2011.

– The Noösphere // This Idea Is Brilliant, edited by John Brockman. New York: Harper Perennial, 2018.

– Origin Story: A Big History of Everything. New York: Little, Brown, 2018.

– Silk Roads or Steppe Roads? The Silk Roads in World History // Journal of World History 11, no. 1 (2000): 1–26.

Churchland, Patricia. Braintrust: What Neuroscience Tells Us about Morality. 2011; Princeton, NJ: Princeton University Press, 2018, with new preface.

– Conscience: The Origins of Moral Intuition. New York: W. W. Norton, 2019.

Cicero. On the Nature of the Gods. Academics. Translated by H. Rackham. Loeb Classical Library 268. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1933. – Рус.: Цицерон. О природе богов / Философские трактаты. М.: Наука, 1985.

– On Old Age. On Friendship. On Divination. Translated by W. A. Falconer. Loeb Classical Library 154. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1923. – Рус.: О дивинации / Философские трактаты. М.: Наука, 1985.

– On the Republic. On the Laws. Translated by Clinton W. Keyes. Loeb Classical Library 213. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1928. – Рус.: О государстве. М.: АСТ, 2022.

Collingwood, R. G. The Idea of History. Rev. ed. Edited byjan Van Dussen. New York: Oxford University Press, 1994. – Рус.: Коллингвуд Р. Дж. Идея истории. М.: Наука, 1980.

Condorcet, Marquis de. Sketch for a Historical Picture of the Progress of the Human Mind // Lukes and Urbinati, Condorcet: Political Writing, 1–147. – Рус.: Кондорсе М. Ж. А. Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума. Закономерности развития истории и ее основные этапы. М.: Едиториал УРСС, 2020.

Cossins, Daniel. The Time Delusion // New Scientist, July 6, 2019, 32–36.

Curd, Martin, and J. A. Cover. Philosophy of Science: The Central Issues. New York: W. W. Norton, 1998.

Danks, David. Safe-and-Substantive Perspectivism // Massimi and McCoy, Understanding Perspectivism, chap. 7.

Darwin, Charles. Works of Charles Darwin. Mobile Reference.com, 2008. – Рус.: Дарвин Ч. Собрание сочинений в 9 томах. М.: Изд-во АН СССР, 1935–1959.

Daston, Lorraine. Classical Probability in the Enlightenment. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1995. Благодарю Най Бейкер за ссылку.

Dator, James. Jim Dator: A Noticer in Time: Selected Work, 1967–2018. Anticipation Science Book 5. Cham, Switzerland: Springer, 2019.

Davies, Owen. Magic: A Very Short Introduction. Oxford: Oxford University Press, 2012.

Davies, Paul. The Demon in the Machine: How Hidden Webs of Information Are Finally Solving the Mystery of Life. London: Penguin: 2019.

Dennett, Daniel. Consciousness Explained. New York: Penguin, 1991.

– Kinds of Minds: Toward and Understanding of Consciousness. London: Weidenfeld and Nicolson, 1996. – Рус.: Деннет Д. Разум: от начала до конца. М.: Бомбора, 2021.

De Rachewiltz, Igor. The Secret History of the Mongols: A Mongolian Epic Chronicle of the Thirteenth Century. 2 vols. Leiden: Brill, 2006.

De Vito, Stefania, and Sergio Della Sala. Predicting the Future // Cortex 47, no. 8 (2011): 1018–1022.

Dewdney, Christopher. The Epic Drama of the Atmosphere and Its Weather. London: Bloomsbury, 2019.

Diaz, S., J. Settele, E. S. Brondizio, H. T. Ngo, M. Gueze, J. Agard, A. Arneth, et al., eds. IPBES (2019): Summary for Policymakers of the Global Assessment Report on Biodiversity and Ecosystem Services of the Intergovernmental Science-Policy Platform on Biodiversity and Ecosystem Services. Bonn, Germany: IPBES Secretariat, 2019.

Dick, Steven J., and Mark L. Lupisella, eds. Cosmos 6f Culture: Cultural Evolution in a Cosmic Context. Washington, DC: National Aeronautics and Space Administration, 2009.

Drexler, K. Eric. Radical Abundance: How a Revolution in Nanotechnology Will Change Civilization. New York: Perseus, 2013.

Dunbar, Robin. Human Evolution: A Pelican Introduction. New York: Penguin, 2014.

Dyson, Freeman. Time without End: Physics and Biology in an Open Universe // Reviews of Modern Physics 51, no. 3 (1979): 447–460.

Egan, Chas A., and Charles H. Lineweaver. Life, Gravity and the Second Law of Thermodynamics // Physics of Life Reviews 5 (2008): 225–242.

Ehrlich, Paul R., and Anne Ehrlich. The Population Bomb. New York: Ballantine Books, 1968.

Einstein, Albert. Relativity, the Special and the General Theory. Translated by Robert W. Lawson. London: Routledge, 1920. – Рус.: Эйнштейн А. Работы по теории относительности. СПб.: Амфора, 2008.

– Zur Elektrodynamik bewegter Körper (On the Electrodynamics of Moving Bodies) // Annalen der PhysikS22 (10): 891–921. – Рус.: Собрание научных трудов в 4 томах. М.: Наука, 1966. Том 3. Работы по кинетической теории, теории излучения и основам квантовой механики.

Eisenstadt, Shmuel. The Axial Age: The Emergence of Transcendental Visions and the Rise of Clerics // European Journal of Sociology / Archives Europeennes de Sociologie Europäisches Archiv für Soziologie 23, no. 2 (1982): 294–314.

Eldredge, Niles, and Stephen Jay Gould. Punctuated Equilibria: An Alternative to Phyletic Gradualism // Models in Paleobiology, edited by T. J. M. Schopf, 82–115. San Francisco: Freeman Cooper, 1972.

Eliade, Mircea. Myth of the Eternal Return, or, Cosmos and History. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1954. – Рус.: Элиаде М. Миф о вечном возвращении. СПб.: Алетейя, 1998.

Elias, Norbert. Time: An Essay. Oxford: Blackwell, 1992.

Evans-Pritchard, E. E. Witchcraft, Oracles and Magic among the Azande. Abridged with an introduction by Eva Gillies. Oxford: Oxford University Press, 1976.

Feller, William. An Introduction to Probability Theory and Its Applications. Vol. 1, 3rd ed. New York: John Wiley, 1968.

Ferguson, Adam. An Essay on the History of Civil Society. 3rd ed. London, 1768.

Fernandez-Armesto, Felipe. The World: A History. Upper Saddle River, NJ: Pearson, 2007.

Feynman, Richard P. The Character of Physical Law. 1965. New York: Penguin, 1992. – Рус.: Фейнман Р. Характер физических законов. М.: АСТ, 2016.

– There’s Plenty of Room at the Bottom. Lecture given at the annual meeting of the American Physical Society at the California Institute of Technology, Pasadena, CA, December 29, 1959. http://www.zyvex.com/nanotech/feynman.html. – Рус.: Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман. М.: АСТ, 2015.

Finney, Ben. From Sea to Space. Auckland, NZ: Massey University Press, 1992.

Flower, Michael A. The Seer in Ancient Greece. Berkeley: University of California Press, 2008.

Foster, Russell G., and Leon Kreitzman. Circadian Rhythms: A Very Short Introduction. Oxford: Oxford University Press, 2017.

Gallois, William. Zen History // Rethinking History 14, no. 3 (2010): 421–440. https://doi.org/10.1080/13642529.2010.482799.

Garrett, Don. Hume: The Routledge Philosophers. New York: Routledge, 2015.

Gates, Bill. How to Avoid a Climate Disaster. New York: Penguin, 2021.

Gell, Alfred. The Anthropology of Time: Cultural Constructions of Temporal Maps and Images. Oxford: Berg, 1992.

Gerjuoy, Herbert. The Most Significant Events of the Next Thousand Years // Slaughter, Knowledge Base of Futures Studies, bk. 3, pt. 3.

Gerth, H. H., and C. Wright Mills, ed. From Max Weber: Essays in Sociology. London: Taylor Sc Francis Group, 2013.

Gibelyou, Cameron, and Douglas Northrop. Big Ideas: A Guide to the History of Everything. New York: Oxford University Press, 2020.

Gidley, Jennifer M. The Future: A Very Short Introduction. Oxford: Oxford University Press, 2017.

Gilbert, Stanley. Stumbling on Happiness. London: William Collins, 2007.

Gilmour, G. H. The Nature and Function of Astragalus Bones from Archaeological Contexts in the Levant and Eastern Mediterranean // Oxford Journal of Archaeology 16 (1997): 167–175. Благодарю Рэя Лоуренса за ссылку.

Gisin, N. Mathematical Languages Shape Our Understanding of Time in Physics // Nature Physics 16 (2020): 114–116. https://doi.org/10.1038/s415 67–019–0748–5.

Godfrey-Smith, Peter. Metazoa: Animal Minds and the Birth of Consciousness. Glasgow, Scotland, 2020.

Goodsell, David S. The Machinery of Life. New York: Springer, 2009.

Goodwin, Peter. Forewarned: A Sceptic’s Guide to Prediction. London: Biteback Publishing, 2017.

Goody, Jack. Time: Social Organization // In International Encyclopaedia of the Social Sciences, edited by David Sills, vol. 16, 30–42 (New York: Macmillan, 1968).

Gopnik, Alison. The Philosophical Baby: What Childrens Minds Tell Us about Truth, Love & the Meaning of Life. New York: Vintage, 2011.

Goswami, Usha. Child Psychology: A Very Short Introduction. Oxford: Oxford University Press, 2014.

Greer, John Michael. The Long Descent: A User’s Guide to the End of the Industrial Age. Gabriola Island, BC, Canada: New Society Publishers, 2008.

Grinin, Anton, and Leonid Grinin. Crossing the Threshold of Cyborgization // Journal of Big History 4, no. 3 (2020): 54–65.

Grinspoon, David. Earth in Human Hands: Shaping Our Planet’s Future. New York: Grand Central Publishing, 2016.

Guthrie, Stewart. Faces in the Clouds: A New Theory of Religion. New York: Oxford University Press, 1993.

Hacking, Ian. The Emergence of Probability. 2nd ed. Cambridge: Cambridge University Press, 2006.

– The Taming of Chance. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

Hansen, William. The Anthology of Ancient Greek Popular Literature. Bloomington: Indiana University Press, 1998.

Hawking, Stephen. A Brief History of Time: From the Big Bang to Black Holes. London: Bantam Press, 1988. – Рус.: Хокинг С. Краткая история времени. М.: АСТ, 2022.

Haynes, Roslynn. Astronomy and the Dreaming: The Astronomy of the Aboriginal Australians // Astronomy across Cultures: The History of non-Western Astronomy, edited by Helaine Selin. London: Kluwer, 2000.

Headrick, Daniel. Humans versus Nature: A Global Environmental History. Oxford: Oxford University Press, 2020.

Hensel, D. Gert. H. G. Wells and the Drafting of a Universal Declaration of Human Rights // Peace Research 35, no. 1 (2003): 93–102.

Herrington, Gaya. Update to Limits to Growth: Comparing the World3 Model with Empirical Data // Journal of Industrial Ecology 24 (2012): 614–626. https://advisory.kpmg.us/articles/2021/limits-to-growth.html.

Hines, Andy, and Peter Bishop. Thinking about the Future: Guidelines for Strategic Foresight. 2nd ed. Houston, TX: Hinesight, 2015.

Holmes, Dawn E. Big Data: A Very Short Introduction. Oxford: Oxford University Press, 2017.

Holmes, Richard. The Age of Wonder: How the Romantic Generation Discovered the Beauty and Terror of Science. Glasgow, Scotland: William Collins, 2008.

Holt, Jim. When Einstein Walked with Gödel: Excursions to the Edge of Thought. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2018.

Hoyle, Fred. The Black Cloud. 1957. – Рус.: Хойл Ф. Черное облако // Альманах научной фантастики. Выпуск 4. М.: Знание, 1966.

Hume, David. David Hume Collection [includes A Treatise of Human Nature, An Enquiry Concerning Human Understanding, An Enquiry Concerning the Principles of Morals, and Dialogues Concerning Natural Religion]. – Рус.: Юм Д. Трактат о человеческой природе. М.: АСТ, 2021.

Huxley, Aldous. Brave New World. London: Chatto Sc Windus, 1932. – Рус.: Хаксли О. О дивный новый мир. М.: АСТ, 2022.

Isaacson, Walter. Einstein: His Life and Universe. New York: Simon Sc Schuster, 2007.

Ismael, Jenann. How Physics Makes Us Free. New York: Oxford University Press, 2016.

– Temporal Experience // The Oxford Handbook of Philosophy of Time, ed. by Craig Callender, chap. 15, 460–482. New York: Oxford University Press, 2011.

James, Edward, and Farah Mendlesohn. Fiction and the Future // Slaughter, Knowledge Base of Future Studies, vol. 1, pt. 3.

lames, William. Delphi Complete Works of William James. East Sussex, UK: Delphi Classics, 2018. – Рус.: Джеймс У. Психология. М.: Амрита-Русь, 2019; Многообразие религиозного опыта. М.: АСТ, 2022.

Jaspers, Karl. Vom Ursprung und Ziel der Geschichte. 1949. Translated by Michael Bullock as The Origin and Goal of History. London: Routledge and Kegan Paul, 1953; citations are from the Routledge Classics edition, 2021. – Рус.: Ясперс К. Смысл и назначение истории. М.: Политиздат, 1991.

Johnston, Sarah. Ancient Greek Divination. Oxford: Wiley/Blackwell, 2008.

Kahneman, Daniel. Thinking, Fast and Slow. Penguin, 2011. – Рус.: Канеман Д. Думай медленно, решай быстро. М.: АСТ, 2021.

Kaku, Michio. The Future of Humanity: Terraforming Mars, Interstellar Travel, Immortality, and Our Destiny Beyond. New York: Penguin, 2018. – Рус.: Каку М. Будущее человечества. М.: Альпина нон-фикшн, 2021.

– Physics of the Future: How Science Will Shape Human Destiny and Our Daily Lives by the Year 2100. New York: Penguin, 2011. – Рус.: Физика будущего. М.: Альпина нон-фикшн, 2021.

Kandel, Eric. In Search of Memory: The Emergence of a New Science of Mind. New York: W. W. Norton, 2006.

Kant, Immanuel. Anthropology from a Pragmatic Point of View. Translated by Victor Lyle. Originally published 1798. – Рус.: Кант И. Антропология с прагматической точки зрения. М.: Ленанд, 2021.

Kardashev, N. S. On the Inevitability and the Possible Structures of Supercivilizations // The Search for Extraterrestrial Life: Recent Developments. Proceedings of the 112th Symposium of the International Astronomical Union Held at Boston University, Boston, Mass., U.S.A., June 18–21, 1984, edited by Michael Papagiannis, 497–504. Dordrecht: D. Reidel, 1985. – Рус.: Кардашев Н. Космология и цивилизации // Древняя астрономия, небо и человек: тезисы докладов международной научно-методической конференции. М., 1997.

– Transmission of Information by Extra-Terrestrial Civilizations // Soviet Astronomy AJ8, no. 2 (1964): 217–221. Translated from Astronomicheskii Zhurnal 41, no. 2 (1964): 282–287. – Рус.: Передача информации внеземными цивилизациями // Астрон. журн. 1964. Т. 41, вып. 2. С. 282–287.

Kay, John, and Mervyn King. Radical Uncertainty: Decision Making for an Uncertain Future. London: Bridge Street Press, 2020.

Keightley, David N. The Shang: China’s First Historical Dynasty // The Cambridge History of Ancient China. Cambridge: Cambridge University Press, 1999.

– These Bones Shall Rise Again: Selected Writings on Early China. Edited by Henry Rosemont. Albany: State University of New York Press, 2014.

Kelly, Lynne. Knowledge and Power in Prehistoric Societies: Orality, Memory and the Transmission of Culture. Cambridge: Cambridge University Press, 2015.

Khayyam, Omar. The Rubaiyat of Omar Khayyam. Translated by Edward Fitzgerald. London: Bernard Quaritch, 1859. https://en.wikisource. org/wiki/The_Rubaiyat_of_Omar_Khayyam_(tr. Fitzgerald, 1st edition). – Рус.: Хайам О. Рубайат. М.: Наука, 1972.

Kistler, Max. Causation // The Philosophy of Science: A Companion, edited by Anouk Baberousse, Denis Bonnay, and Mikael Cozic. New York: Oxford University Press, 2018.

Krznaric, Roman. The Good Ancestor: How to Think Long-Term in a Short-Term World. London: Penguin, 2020.

Laplace, Pierre-Simon de. A Philosophical Essay on Probabilities // Translated from the 6th French ed. London: John Wiley, 1902. https://bayes. wustl.edu/Manual/laplace_A_philosophical_essay_on_probabilities. pdf. – Рус.: Лаплас П. С. Опыт философии теории вероятностей // Вероятность и математическая статистика: Энциклопедия. М.: Большая Российская энциклопедия, 1999.

Larson, Jennifer. Understanding Greek Religion. New York: Routledge, 2016.

LeDoux, Joseph. The Deep History of Ourselves: The Four-Billion-Year Story of How We Got Conscious Brains. New York: Viking/Penguin, 2019.

Lee, Newton, ed. The Transhumanism Handbook. Cham, Switzerland: Springer, 2019.

Lee, Richard B., and Irven DeVore, eds. Man the Hunter. Chicago: Aldine, 1968.

Le Guin, Ursula. The Dispossessed. New York: Harper 8c Row, 1974. – Рус.: Ле Гуин У. Обделенные (Обездоленные) // Миры Урсулы Ле Гуин. Рига: Полярис, 1997.

Lewin, Moshe. Popular Religion in Twentieth Century Russia // The Making of the Soviet System: Essays in the Social History of Interwar Russia, 57–71. London: Methuen, 1985.

Lewis-Williams, David. Conceiving God: The Cognitive Origin and Evolution of Religion. London: Thames & Hudson, 2010.

Liu, Cixin. Remembrance of Earth’s Past trilogy of novels. 2006–2010. – Рус.: Лю Цысинь. В память о прошлом Земли. Трилогия. М.: Эксмо, 2019–2021.

Loeb, Avi. Extraterrestrial: The First Sign of Intelligent Lie Beyond Earth. London: John Murray, 2021.

Lovelock, James. Gaia: A New Look at Life on Earth. 1979. Repr., Oxford: Oxford University Press 1988.

Loy, David. The Mahäyäna Deconstruction of Time // Philosophy East and West 36, no. 1 (1986): 13–23.

Luijendijk, AnneMarie, and William E. Klingshirn, eds. My Lots Are in Thy Hands: Sortilege and Its Practitioners in Late Antiquity. Leiden: Brill, 2018.

Lukes, Steven, and Nadia Urbinati, eds. Condorcet: Political Writing. Cambridge: Cambridge University Press, 2012,1– 147.

Lyon, Pamela. The Cognitive Cell: Bacterial Behavior Reconsidered // Frontiers in Microbiology 6 (2015). https://doi.org/10.3389/fmicb.2015.00264. My thanks to Martin Robert of Tohoku University for this reference.

Mack, Katie. The End of Everything (Astrophysically Speaking). London: Penguin, 2020.

Malthus, Thomas Robert. An Essay on the Principle of Population. Edited by Philip Appleman. New York: W. W. Norton, 1976. – Рус.: Мальтус Т. Опыт закона о народонаселении. М.: АСТ, 2022.

Marshack, Alexander. The Roots of Civilization: The Cognitive Beginning of Man’s First Art, Symbol and Notation. New York: McGraw-Hill, 1972.

Marshall Thomas, Elizabeth. The Old Way: A Story of the First People. New York: Picador, 2006.

Marx, Karl. The Marx-Engels Reader. 2nd ed. Edited by Robert C. Tucker. New York: W. W. Norton, 1978. – Рус.: Маркс К., Энгельс Ф. Принципы коммунизма. Манифест коммунистической партии. М.: АСТ, 2021.

Maslow, Abraham. Symposium: Revisiting Maslow: Human Needs in the 21st Century // Society 54 (2017): 508–509. https://doi.org/10.1007/sl2115–017–0198–6.

– A Theory of Human Motivation // Psychological Review 50 (1943): 370–396. – Рус.: Маслоу А. Мотивация и личность. СПб.: Питер, 2022.

Massimi, Michela, and Casey D. McCoy, eds., Understanding Perspectivism: Scientific Challenges and Methodological Prospects (Routledge Studies in the Philosophy of Science). New York: Routledge, 2019.

Mayer-Schönberger, Viktor, and Kenneth Cukier. Big Data: A Revolution That Will Transform How We Live, Work and Think. London: John Murray, 2013.

McGrath, Ann. Deep Histories in Time, or Crossing the Great Divide? // McGrath and jebb, Long History, Deep Time: Deepening Histories of Place.

McGrath, Ann, and Mary Anne Jebb, eds. Long History, Deep Time: Deepening Histories of Place. Canberra: Australian National University Press, 2015.

McGrayne, Sharon B. The Theory That Would Not Die: How Bayes9 Rule Cracked the Enigma Code, Hunted Down Russian Submarines, and Emerged Triumphant from Two Centuries of Controversy. New Haven, CT: Yale University Press, 2011.

McTaggart, J. Ellis. The Unreality of Time // Mind, n. s., 17, no. 68 (1908): 457–474.

– The Unreality of Time (a restatement of arguments in McTaggart’s 1908 article) // The Philosophy of Time, edited by Robin Le Poidevin and Murray MacBeath, 23–34. Oxford: Oxford University Press, 1993. – Рус.: Мактаггарт Дж. Э. Нереальность времени // Эпистемология и философия науки. 2019. Т. 56. № 2. С. 211–228.

Meadows, A. J. (Jack). The Future of the Universe. London: Springer, 2007.

Meadows, D. H., D. L. Meadows, and J. Randers. Beyond the Limits: Global Collapse or a Sustainable Future. London: Earthscan, 1992. – Рус.: и Медоуз Д. и др. Пределы роста: 30 лет спустя. М.: Академкнига, 2007.

Meadows, D. H., D. L. Meadows, J. Randers, and W. W. Behrens. The Limits to Growth: A Report for the Club of Rome’s Project on the Predicament of Mankind. New York: Universe Books, 1972. – Рус.: Медоуз Д. и др. Пределы роста. М.: Изд-во МГУ, 1991.

Mellor, D. H. Real Time. Cambridge: Cambridge University Press, 1981.

– Real Time II. London: Routledge, 1998.

Mesoudi, Alex. Cultural Evolution: How Darwinian Theory Can Explain Human Culture and Synthesize the Social Sciences. Chicago: University of Chicago Press, 2011.

Miller, Walter M. A Canticle for Leibowitz. Philadelphia: J. B. Lippincott, 1959. – Рус.: Миллер У. Гимн Лейбовицу (Страсти по Лейбовицу). М.: АСТ, 2017.

Mitchell, Melanie. Complexity: A Guided Tour. New York: Oxford University Press, 2009.

Mlodinow, Leonard. The Drunkard’s Walk: How Randomness Rules Our Lives. New York: Pantheon, 2009. – Рус.: Млодинов Л. (Не)совершенная случайность. Как случай управляет нашей жизнью. М.: Лайвбук, 2019.

Mukherjee, Siddhartha. The Gene: An Intimate History. New York: Scribner, 2016.

Nance, R. Damian, J. Brendan Murphy, and M. Santosh The Supercontinent Cycle: A Retrospective Essay // Gondwana Research 25 (2014): 4–29.

Neale, Margo. First Knowledges: The Power and Promise. Port Melbourne, Victoria, Australia: Thames 8c Hudson, 2020.

Newton, Isaac. The Mathematical Principles of Natural Philosophy. Translated by Andrew Motte. London: Middle-Temple-Gate, 1729. – Рус.: Ньютон И. Математические начала натуральной философии. М.: Наука, 1989.

Nissinen, Martti, Robert Kriech Ritner, Choon Leong Seow. Prophets and Prophecy in the Ancient Near East. Atlanta, GA: Society of Biblical Literature, 2003.

Noble, W., and I. Davidson. Tracing the Emergence of Modern Human Behavior: Methodological Pitfalls and a Theoretical Path // Journal of Anthropological Archaeology 12, no. 2 (1993): 121–149.

Nurse, Paul. What Is Life? Understand Biology in Five Steps. Melbourne: Scribe, 2020.

Ogle, Vanessa. The Global Transformation of Time, 1870–1950. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015.

Ord, Toby. The Precipice: Existential Risk and the Future of Humanity. New York: Hachette, 2020.

O’Shea, Michael. The Brain: A Very Short Introduction. Oxford: Oxford University Press, 2005.

Our World in Data. Max Roser et al. https://ourworldindata.org/.

Pankenier, David W. Astrology and Cosmology in Early China: Conforming Earth to Heaven. Cambridge: Cambridge University Press, 2013.

Parke, H. W., and D. E. W. Wormell. The Delphic Oracle. Vol. 1, The History. Vol. 2, The Oracular Responses. Oxford: Blackwell, 1956.

Pearl, Judea. The Art and Science of Cause and Effect // Public lecture, UCLA Faculty Research Lectureship Program, 1996. Reprinted as the epilogue to Pearl, Causality: Models, Reasoning, and Inference. New York: Cambridge University Press, 2009, 401–428. http://bayes.cs.ucla.edu/ BOOK‑2K/causality2-epilogue.pdf.

Pearl, Judea, and Dana Mackenzie. The Book of Why: The New Science of Cause and Effect. London: Penguin, 2018.

Piketty, Thomas. Capital in the Twenty-First Century. Translated by Arthur Goldhammer. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2014.

Pinker, Steven. The Better Angels of Our Nature: Why Violence Has Declined. New York: Viking, 2011. – Рус.: Пинкер С. Лучшее в нас. М.: Альпина нон-фикшн, 2021.

– How the Mind Works. London: Allen Lane, 1998. – Рус.: Как работает мозг. М.: Кучково поле, 2017.

– The Language Instinct: How the Mind Creates Language. New ed. London: Penguin, 2003. – Рус.: Язык как инстинкт. М.: Едиториал УРСС, 2013.

Plotkin, Henry. Darwin Machines and the Nature of Knowledge. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1994.

Plutarch. Life of Caesar. In Lives, vol. 7, Demosthenes and Cicero. Alexander and Caesar. Translated by Bernadotte Perrin. Loeb Classical Library 99. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1919. – Рус.: Плутарх. Жизнеописания. М.: АСТ, 2022.

Polak, Fred. The Image of the Future. Translated by Elise Boulding. Amsterdam: Elsevier, 1973.

Porter, Roy. The Greatest Benefit to Mankind: A Medical History of Humanity. Glasgow, Scotland: William Collins, 1997.

Price, Huw. Time’s Arrow and Archimedes’ Point: New Directions for the Physics of Time. New York: Oxford University Press, 1997.

Randers, Jorgen. 2052: A Global Forecast for the Next Forty Years: A Report to the Club of Rome Commemorating the 40th Anniversary of The Limits to Growth. White River Junction, VT: Chelsea Green Publishing, 2012.

Raphals, Lisa. Divination and Prediction in Early China and Ancient Greece. Cambridge: Cambridge University Press, 2013.

Raskin, Paul. Journey to Earthland: The Great Transition to Planetary Civilization. Boston: Tellus Institute, 2016.

Raworth, Kate. Doughnut Economics: Seven Ways to Think Like a 21st-Century Economist. London: Penguin Random House, 2017.

Rawson, Elizabeth. Cicero: A Portrait. Bristol Classical Paperbacks. 1975. Bristol: Bristol Classical Press, 2001, based on the 1985 edition.

Redmond, Geoffrey. The I Ching (Book of Changes): A Critical Translation of the Ancient Text. London: Bloomsbury, 2017.

Rees, Martin. Just Six Numbers: The Deep Forces that Shape the Universe. New York: Basic Books, 2000.

– On the Future: Prospects for Humanity. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2018.

Rescher, Nicholas. Predicting the Future: An Introduction to the Theory of Forecasting Albany: State University of New York Press, 1998.

– Predicting and Knowability: The Problem of Future Knowledge // The Limits of Science, vol. 109, Poznan Studies in the Philosophy of Humanities and the Sciences, edited by W. J. Gonzalez, 115–133. Leiden, Netherlands: Brill, 2016.

Riahi, Keywan, Detlef P. van Vuuren, Elmar Kriegler, Jae Edmonds, Brian C. O’Neill, Shinichiro Fujimori, Nico Bauer, et al., eds. The Shared Socioeconomic Pathways and Their Energy, Land Use, and Greenhouse Gas Emissions Implications: An Overview // Global Environmental Change 42 (2017): 153–168.

Richerson, Peter J. An Integrated Bayesian Theory of Phenotypic Flexibility // Behavioral Processes 161 (2019): 54–64.

Richerson, Peter J., Robert Boyd, and Robert L. Bettinger. Was Agriculture Impossible during the Pleistocene but Mandatory during the Holocene? A Climate Change Hypothesis // American Antiquity 66, no. 3 (2001): 387–411.

Riggs, Peter. Contemporary Concepts of Time in Western Science and Philosophy // McGrath andjebb, Long History, Deep Time, 47–66.

Robinson, Kim Stanley. The Realism of Our Times: Kim Stanley Robinson on How Science Fiction Works //Interview with John Plotz, Public Books, September 23, 2020, https://www.publicbooks.org/the-realism-of-our – times-kim-stanley-robinson-on-how-science-fiction-works/.

– Red Mars, Blue Mars, Green Mars. 1992–1996. – Рус.: Робинсон К. С. Марсианская трилогия. М.: Эксмо, 2016–2018.

Rockström, Johan, and Mattias Klum. Big World: Small Planet. Stockholm: Max Ström Publishing, 2015.

Rorvig, Mordechari. How to Spot an Alien Megastructure // New Scientist, January 30, 2021, 45–47.

Rose, Deborah Bird. Dingo Makes Us Human: Life and Land in an Australian Aboriginal Culture. Cambridge: Cambridge University Press, 2000.

Rosenbaum, S. 100 Years of Heights and Weights // Journal of the Royal Statistical Society. Series A (Statistics in Society) 151, no. 2 (1988): 276–309.

Rosling, Hans, and Ola Rosling. Factfulness: Ten Reasons We’re Wrong about the World – and Why Things Are Better Than You Think. London: Sceptre, 2018.

Roth, Gerhard. The Long Evolution of Brains and Minds. New York: Springer, 2013.

Russell, Bertrand. History of Western Philosophy. 2nd ed. London: Unwin Paperbacks, 1979. – Рус.: Рассел Б. История западной философии. В 2 т. М.: АСТ, 2021.

– Psychological and Physical Causal Laws // Basic Writings, 288 (from The Analysis of Mind, London: Allen 8c Unwin; New York: Macmillan, 1921). – Рус.: Человеческое познание, его сфера и границы. М.: Ника-центр, 2001.

Russell, Stuart. Human Compatible: AI and the Problem of Control. New York: Penguin, 2019.

Ryan, W. F. The Bathhouse at Midnight: An Historical Survey of Magic and Divination in Russia. University Park: Pennsylvania State University Press, 1999.

Rynasiewicz, Robert. Newton’s Views on Space, Time, and Motion // The Stanford Encyclopedia of Philosophy, http://plato.stanford.edu/archives/fall2008 /entries/newtonstm/.

Sabrin, Kaeser M., et al. The Hourglass Organization of the C. elegans Connectome // BioR xiv: The Preprint service for Biology, April 5, 2019, https:// www.biorxiv.org/content/10.1101/600999v2.

Safina, Carl. Becoming Wild: How Animal Cultures Raise Families, Create Beauty, and Achieve Peace. New York: Henry Holt, 2020. My thanks to Rida Vaquas for this reference.

Sagan, Carl. The Cosmic Connection: An Extraterrestrial Perspective. Cambridge: Cambridge University Press, 2000. – Рус.: Саган К. Голубая точка. Космическое будущее человечества. М.: Альпина нон-фикшн, 2021.

Sahlins, Marshal. The Original Affluent Society // Stone Age Economics, 1–39. London: Tavistock, 1974. – Рус.: Салинз М. Экономика каменного века. М.: ОГИ, 1999.

Sardar, Ziauddin. Future: All That Matters. London: John Murray, 2013.

Sargent, Lyman Tower. Utopianism: A Very Short Introduction. Oxford: Oxford University Press, 2010.

Scheidel, Walter. The Great Leveler: Violence and the Global History of Inequality from the Stone Age to the Present. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2018.

Schrödinger, Erwin. What Is Life? 1944. Cambridge: Cambridge University Press, 2000. – Рус.: Шредингер Э. Что такое жизнь. М.: АСТ, 2021.

Schroeter, John, ed. AfterShock: The World’s Foremost Futurists Reflect on 50 Years of Future Shock – and Look Ahead to the Next 50. Bainbridge Island, WA: Abundant World Institute, 2020.

Schwab, Klaus, with Peter Vanham. Stakeholder Capitalism: A Global Economy That Works for Progress, People and Planet. Hoboken, NJ: Wiley, 2021.

Schwartz, Peter. The Art of the Long View: Planning for the Future. Sydney: Currency Paperback, 1996.

Seth, Anil. Being You: A New Science of Consciousness. London: Faber 8c Faber, 2021.

Shah, Karina. Complex Life’s Days Are Numbered // New Scientist, March 6, 2021,12.

Shapin, Steven. The Scientific Revolution. Chicago: University of Chicago Press, 1996.

Sheldrake, Merlin. Entangled Life: How Fungi Make Our Worlds, Change Our Minds, and Shape Our Futures. New York: Random House, 2020.

Shostak, Seth. The Value of ‘L // Dick and Lupisella, Cosmos 6f Culture: Cultural Evolution in a Cosmic Context, 399–414.

Silver, Nate. The Signal and the Noise: The Art and Science of Prediction. London: Penguin, 2012.

Simard, Suzanne. Finding the Mother Tree: Uncovering the Wisdom and Intelligence of the Forest. New York: Penguin, 2021.

Sinclair, David A., and Matthew D. LaPlante. Lifespan: Why We Age – and Why We Don’t Have To. New York: Atria, 2019.

Slaughter, Richard A., ed. Knowledge Base of Futures Studies [KBFS]. Hawthorn, Australia: DDM Media Group, 1996. CD-ROM Professional ed., 2005.

Smil, Vaclav. Harvesting the Biosphere: What We Have Taken from Nature. Cambridge, MA: MIT Press, 2013.

– Numbers Don’t Lie: 71 Things You Need to Know about the World. New York: Penguin, 2020.

Smolin, Lee. The Life of the Cosmos. London: Phoenix, 1998.

Sornette, Didier. Dragon-kings, Black Swans, and the Prediction of Crises // International Journal of Terraspace Science and Engineering 2, no. 1 (2009): 1–18.

Srubar, Will. Buildings Grown by Bacteria – New Research Is Finding Ways to Turn Cells into Mini-Factories for Materials // The Conversation, March 23, 2020. https://theconversation.com/buildings-grown-by-bacteria-new – research-is-finding-ways-to-turn-cells-into-mini-factories-for-materials –131279.

Stableford, Brian, and David Langford. The Third Millennium: A History of the World, AD2000–3000. London: Sidgwick and Jackson, 1985.

Stapledon, Olaf. Star Maker. London: Methuen, 1937. – Рус.: Стэплдон О. Последние и первые люди. Создатель звезд. М.: АСТ, 2004.

Steffen, Will, Wendy Broadgate, Lisa Deutsch, Owen Gaffney, and Cornelia Ludwig. The Trajectory of the Anthropocene: The Great Acceleration // Anthropocene Review 2, no. 1 (2015): 81–98.

Stewart, Ian. Do Dice Play God? The Mathematics of Uncertainty. London: Profile, 2019.

Stewart, Randall. The Sortes Barberinianae within the Tradition of Oracular Texts. Chap. 8 in Luijendijk and Klingshirn, My Lots Are in Thy Hands.

Strathern, Oona. A Brief History of the Future. London: Constable and Robinson, 2007.

Swain, Tony. A Place for Strangers: Toward a History of Australian Aboriginal Being. Melbourne: Cambridge University Press, 1993.

Swirski, Peter, ed. А Stanislaw Lem Reader. Evanston, IL: Northwestern University Press, 1997.

Szostak, Rick. Making Sense of the Future. New York: Routledge, 2022.

Taleb, Nassim Nicholas. The Black Swan: The Impact of the Highly Improbable. New York: Random House, 2007. – Рус.: Талеб Н. Черный лебедь. М.: КоЛибри, 2022.

Tedlock, Barbara. Toward a Theory of Divinatory Practice // Anthropology of Consciousness 17, no. 2 (2008): 62–77.

Temporalities // Forum in Past and Present, no. 243 (2019).

Thomas, N., and C. Humphrey, eds. Shamanism: History and the State. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1994.

Tomasello, Michael. Why We Cooperate. Cambridge, MA: MIT Press, 2009.

Toner, J. Popular Culture in Ancient Rome. Cambridge: Polity, 2009.

Toulmin, Stephen, and June Goodfield. The Discovery of Time. Chicago: University of Chicago Press, 1965.

Turner, G. M. A Comparison of The Limits to Growth with 30 Years of Reality // Global Environmental Change 18, no. 3 (2008): 397–411. https://doi.org/10.1016/j.gloenvcha.2008.05.001.

– Is Global Collapse Imminent? An Updated Comparison of The Limits to Growth with Historical Data // MSSI Research Paper No. 4, Melbourne Sustainable Society Institute, University of Melbourne, 2014. https://sustainable.unimelb.edu.au/publications/research-papers/is – global-collapse-imminent.

United Nations Environment Programme. Making Peace with Nature. 2021. https:// www.unep.org/ events/unep-event/launch-unep-making-peace – nature-report.

Urry, John. What Is the Future? London: Polity, 2016.

Vitebsky, Piers. The Shaman. Basingstoke: Macmillan, 1995.

Vollset, Stein Emil, Emily Goren, Chun-Wei Yuan, Jackie Cao, Amanda E. Smith, Thomas Hsiao, Catherine Bisignano, et al. Fertility, Mortality, Migration, and Population Scenarios for 195 Countries and Territories from 2017 to 2100: A Forecasting Analysis for the Global Burden of Disease Study // Lancet 396, no. 10258 (2020): 1285–1306, https://doi.org /10.1016/S0140–6736(20)30677–2.

Voros, Joseph. Big Futures: Macrohistorical Perspectives on the Future of Humankind // The Ways That Big History Works: Cosmos, Life, Society and Our Future. Vol. 3 of From Big Bang to Galactic Civilizations: A Big History Anthology, edited by Barry Rodrigue, Leonid Grinin, and Andrey Korotayev, 403–436. Delhi: Primus Books, 2017.

– Big History and Anticipation: Using Big History as a Framework for Global Foresight // Handbook of Anticipation: Theoretical and Applied Aspects of the Use of Future in Decision Making, edited by R. Poli. Cham, Switzerland: Springer International, 2017. https://doi.org/10.1007/978–3–319–31737–3_95-l.

– On the Philosophical Foundations of Futures Research // Knowing Tomorrow? How Science Deals with the Future, edited by P. van der Duin, chap. 5, 69–90. Delft, the Netherlands: Eburon Academic Publishers, 2007.

Wagar, W. Warren. H. G. Wells and the Genesis of Future Studies // Slaughter, Knowledge Base of Futures Studies, vol. 1, pt. 1.

– A Short History of the Future. 3rd ed. Chicago: University of Chicago Press, 1999.

Waldrop, M. Mitchell. Complexity: The Emerging Science at the Edge of Order and Chaos. 1992. New York: Open Road Media, 2019.

Walls, Jerry, ed. The Oxford Handbook to Eschatology. Oxford: Oxford University Press, 2010.

Watts, Duncan J. The ‘New’ Science of Networks // Annual Review of Sociology 30 (2004): 243–270.

Weart, Spencer. The Development of the Concept of Dangerous Anthropogenic Climate Change // The Oxford Handbook of Climate Change and Society, edited byjohn Dryzek, Richard B. Norgaard, and David Schlosberg, 67–81. Oxford: Oxford University Press, 2011.

Weaver, Warren. Lady Luck. Dover: Penguin, 1963.

Wells, H. G. The Discovery of the Future // Nature, February 6, 1902, 326–331. – Рус.: Уэллс Г. Предсказания о судьбах, ожидающих человечество в ХХ столетии. СПб., 1903.

– The Outline of History. New York: Macmillan, 1920. – Рус.: Очерки истории цивилизации. М.: Эксмо, 2004.

– The Rights of Man; or, What Are We Fighting For? 1940. London: Penguin, 2015, with an introduction by Ali Smith.

– The Time Machine. 1895. – Рус.: Машина времени. М.: АСТ, 2020.

Westfall, Richard S. The Life of Isaac Newton. Cambridge: Cambridge University Press, 1993.

Whitehead, A. N. Adventures of Ideas. New York: Free Press, 1933. – Рус.: Уайтхед А. Н. Избранные работы по философии. М.: Прогресс, 1990.

Wilczek, Frank. Fundamentals: Ten Keys to Reality. New York: Penguin, 2021.

Wohlleben, Peter. The Hidden Life of Trees: What They Feel, How They Communicate. Schwartz, 2016.

Wolchover, Natalie. Does Time Really Flow? New Clues Come from a Century-Old Approach to Math // Quanta Magazine, April 7, 2020.

Wolpert, Lewis. Developmental Biology: A Very Short Introduction. Oxford: Oxford University Press, 2011.

Wood, Barry. Big History and the Study of Time: The Underlying Temporalities of Big History // Benjamin, Quaedackers, and Baker, The Routledge Companion to Big History, 37–56.

Woodburn, James. Egalitarian Societies // Man, the Journal of the Royal Anthropological Institute 17, no. 3 (1982): 432–451.

Wooton, David. The Invention of Science: A New History of the Scientific Revolution. New York: Penguin, 2015.

Wordsworth, Jonathan, and Jessica Wordsworth, eds. The Penguin Book of Romantic Poetry. London: Penguin, 2003.

Zimmer, Carl. Microcosm: E. Coli and the New Science of Life. New York: Vintage, 2009.

Zinkina, Julia, Leonid Grinin, Ilya Ilyin, Alexey Andreev, Ivan Aleshkovskii, and Andrey Korotayev. Big History of Globalization: From the Big Bang to Modernity. Cham, Switzerland: Springer, 2018.

Примечания

Предисловие

1. Collingwood, The Idea of History, 120.

2. Rescher, Predicting the Future, 1.

3. Впрочем, имеется несколько текстов о современных практиках планирования будущего – например, Hines and Bishop, Thinking about the Future, и Szostak, Making Sense of the Future.

4. О большой истории см.: Benjamin, Quaedackers, and Baker, Routledge Companion to Big History; Christian, Origin Story; Gibelyou and Northrop, Big Ideas; о большой истории и будущем: Voros, “Big Futures”.

5. Garrett, Hume, xix.

6. Watts, “‘New’ Science of Networks”, 243–246, и Caldarelli and Catanzaro, Networks, 2; о Шелковых путях: Christian, “Silk Roads or Steppe Roads”.

7. Bell, Foundations of Futures Studies, 1:182.

8. Collingwood, The Idea of History, 54; Carr, What Is History? 68–69.

9. Christian, Maps of Time and Origin Story.

Глава 1

10. Guthrie, Faces in the Clouds, loc. 1056, Kindle.

11. Dator, A Noticerin Time, 77.

12. “Temporalities”, forum in Past and Present; Wood, “Big History and the Study of Time”.

13. Holt, When Einstein Walked with Gödel, 20.

14. Ismael, “Temporal Experience”, 460.

15. Хорошее введение в тему: Bardon, Brief History of the Philosophy of Time, и Baron and Miller, Introduction to the Philosophy of Time; также см. Callender, Oxford Handbook of Philosophy of Time.

16. Т. R. V. Murti, цит. по: in Loy, “Mähäyana Deconstruction of Time”, 14.

17. Mellor, Real Time and Real Time II.

18. Baron and Miller, Introduction to the Philosophy of Time; McTaggart, “Unreality of Time” (1908).

19. Cossins, “The Time Delusion”, 34; Dator, A Noticerin Time, 79, о гавайском времени; McGrath, “Deep Histories in Time, or Crossing the Great Divide?” 4.

20. Австралийский футуролог Джо Ворос познакомил меня с этим понятием; см. его работу Big History and Anticipation.

21. Price, Time’s Arrow and Archimedes’ Point, гл. 1.

22. James, “The Dilemma of Determinism”, in Delphi Complete Works of William James, loc. 36,352, Kindle.

23. Blackburn, The Big Questions: Philosophy, loc. 1720, Kindle.

24. Isaacson, Einstein: His Life and Universe, loc. 9621, Kindle.

25. Gallois, “Zen History”, 432–433. Благодарю Иэна Строса за то, что напомнил мне о тральфамадорцах.

26. James, “Perception of Time”, гл. 15 «Принципов психологии», Delphi Complete Works of William James, loc. 11,732, Kindle; Dennett, Consciousness Explained, гл. 5, о соответствующих психологических экспериментах.

27. Rynasiewicz, “Newton’s Views on Space, Time, and Motion”, 1; Westfall, Life of Isaac Newton, 259. Позднее Ньютон отказался от понятия «сенсориум», но продолжал настаивать на том, что Господь вездесущ в буквальном смысле.

28. Laplace, “Philosophical Essay on Probabilities”, 3–4.

29. Augustine, City of God, кн. 5, гл. 9, 177.

30. Curd and Cover, Philosophy of Science, 152; Hacking, The Taming of Chance.

31. Paul Davies, Demon in the Machine, 68ff.; Waldrop, Complexity, 328.

32. Gisin, “Mathematical Languages Shape Our Understanding of Time in Physics”; также см. Wolchover, “Does Time Really Flow?”

33. Feynman, Character of Physical Law, lecture 6, loc. 1981, Kindle.

34. Anderson, “More Is Different”; William James, “The Dilemma of Determinism”, in Delphi Complete Works of William James, loc. 35, 914, Kindle.

35. Waldrop, Complexity, loc. 774, Kindle.

36. Hume, Treatise of Human Nature, часть. 3, разд. 2; Baron and Miller, Introduction to the Philosophy of Time, chap. 6; Russell, History of Western Philosophy, 85; о курении и раке легких: McGrayne, Theory That Would Not Die, 112.

37. Kistler, “Causation”, who cites Russell, “On the Notion of Cause”.

38. Russell, “Psychological and Physical Causal Laws”, 288–289.

39. Pearl and Mackenzie, The Book of Why; Pearl, “Art and Science of Cause and Effect”.

40. Я показал фильм на этот сюжет в 2011 году на TED Talk, “History of the World in 18 Minutes”, съемки проходили в марте 2011 на Лонг-Бич; см. TED video, 17:24, https://www.ted.com/talks/david_christian_the_history_of_our_world_in_18_minutes?language=en.

41. О парадоксальном отношении между сложностью и вторым законом термодинамики см. Egan and Lineweaver, “Life, Gravity and the Second Law of Thermodynamics”.

42. Price, Time’s Arrow and Archimedes’ Point, гл. 3.

Глава 2

43. Ismael, “Temporal Experience”, 480.

44. Marx, The Marx-Engels Reader, 145.

45. Einstein, “On the Electrodynamics of Moving Bodies”.

46. Elias, Time, 4.

47. Строго говоря, речь о скорости света в вакууме.

48. Цит. по: Riggs, “Contemporary Concepts”, 51; Einstein, Relativity, гл. 9.

49. Danks, “Safe-and-Substantive Perspectivism”, 127.

50. Wilczek, Fundamentals, 188ff.

51. Christian, Origin Story.

52. Nurse, What Is Life? 62.

53. Dennett, Kinds of Minds, 57.

54. Safina, Becoming Wild, 43, Kindle.

55. Collingwood, The Idea of History, 120.

56. Waldrop, Complexity, 330, интервью с Б. Артуром.

57. Chalmers, What Is This Thing Called Science? 13.

58. Hume, Treatise of Human Nature, 1.3.6.4.

59. Wikipedia, s. v. “Maranasati”, https://en.wikipedia.org/wiki/Mara%E1%B9%87asati.

60. Пример взят у: Pinker, How the Mind Works, 106–107.

61. Цит. по: Silver, Signal and the Noise, 230.

62. Так называется книга Нейта Сильвера о предсказаниях (2012).

63. Rescher, Predicting the Future, 61.

64. Rescher, “Predicting and Knowability”, 118.

65. Ord, The Precipice, 79.

66. Silver, Signal and the Noise, 61.

67. Vikram Mansharamani, “Navigating Uncertainty: Thinking in Futures”, in Schroeter, After Shock, 15.

68. Goodwin, Forewarned, loc. 127 and 1005, Kindle.

Глава 3

69. Waldrop, Complexity, 278.

70. Godfrey-Smith, Metazoa, loc. 3132, Kindle.

71. LeDoux, Deep History of Ourselves, 43.

72. Waldrop, Complexity, 331.

73. Richerson, “Integrated Bayesian Theory of Phenotypic Flexibility”, 54–64.

74. Lyon, “The Cognitive Cell”, 4.

75. Lyon, “The Cognitive Cell”, 3.

76. Dennett, Kinds of Minds, 57.

77. Porter, Greatest Benefit, loc. 4430, Kindle; Nurse, What Is Life? 9–10.

78. Nurse, What Is Life? 10–14.

79. Waldrop, Complexity, 278.

80. LeDoux, Deep History of Ourselves, 42.

81. Zimmer, Microcosm, 146–147.

82. Zimmer, Microcosm, 125.

83. Zimmer, Microcosm, 113–114.

84. Bray, Wetware, loc. 100, Kindle.

85. Nurse, What Is Life? 54.

86. Goodsell, The Machinery of Life, loc. 198, Kindle; Bray, Wetware, loc. 804, Kindle.

87. Bray, Wetware, loc. 27, Kindle.

88. Bray, Wetware, loc. 775, Kindle; и Roth, Long Evolution, 70.

89. Mitchell, Complexity, loc. 2445, Kindle.

90. Zimmer, Microcosm, 24ff.

Глава 4

91. Chamovitz, What a Plant Knows, loc. 645, Kindle.

92. Mukheijee, The Gene, loc. 5797, Kindle.

93. Wolpert, Developmental Biology, loc. 1098, Kindle.

94. Nurse, What Is Life? 66.

95. Wohlleben, Hidden Life of Trees; в этой книге описывается, сколь трудный выбор приходится совершать деревьям.

96. Chamovitz, What a Plant Knows, loc. 248, Kindle.

97. Wolpert, Developmental Biology, loc. 682, Kindle.

98. Chamovitz, What a Plant Knows, loc. 1033–1057, Kindle.

99. Chamovitz, What a Plant Knows, гл. 5., 1291ff., Kindle, а также 548 и 414–498, Kindle; Simard, Finding the Mother Tree.

100. О «памяти» деревьев: Chamovitz, What a Plant Knows, гл. 7, 906, Kindle.

101. Chamovitz, What a Plant Knows, loc. 1684 and 854ff., Kindle; Darwin, Insectivorous Plants, from Works of Charles Darwin, loc. 96,446, ebook, MobileReference.com.

102. Darwin, Insectivorous Plants.

103. Foster and Kreitzman, Circadian Rhythms, 108; Chamovitz, What a Plant Knows, loc. 261, Kindle.

104. Chamovitz, What a Plant Knows, loc. 1795, Kindle.

105. Foster and Kreitzman, Circadian Rhythms, xvii, 11, 45.

106. Foster and Kreitzman, Circadian Rhythms, 1 (мой пересказ).

107. Foster and Kreitzman, Circadian Rhythms, 57; см. стр. 125–127 о простейших циркадных часах.

108. Darwin, Power of Motion in Plants, from Works of Charles Darwin, loc. 105,592–105,607, ebook, MobileReference.com; П. Воллебен рассматривает ту же идею в своей работе Hidden Life of Trees, 62.

109. Darwin, Power of Movement in Plants, from Works of Charles Darwin, loc. 98,428, ebook, MobileReference.com.

110. Chamovitz, What a Plant Knows, loc. 375, Kindle.

111. Sheldrake, Entangled Life, гл. 4.

112. Sabrin et al., “Hourglass Organization of the C. elegans Connectome”.

113. Churchland, Braintrust, 44, цит. Rodolfo Llinäs, I of the Vortex: From Neurons to the МД Cambridge, MA: MIT Press, 2002.

114. Roth, Long Evolution, 82, гл. 7.

115. LeDoux, Deep History, 112, 137; Roth, Long Evolution, 79ff., гл. 7.

116. Roth, Long Evolution, 98.

117. Roth, Long Evolution, 94, 115.

118. Davies, Demon in the Machine, 195.

119. O’Shea, The Brain, 131, 52.

120. Roth, Long Evolution, 234, 226.

121. Roth, Long Evolution, гл. 5.

122. Kandel, In Search of Memory, loc. 1243, Kindle.

123. LeDoux, The Deep History, 61.

124. O’Shea, The Brain, 31; Roth, Long Evolution, 67.

125. O’Shea, The Brain, гл. 3.

126. Kandel, In Search of Memory, loc. 1449, Kindle.

127. Kandel, In Search of Memory, loc. 1195, Kindle.

128. Kandel, In Search of Memory.

129. Kandel, In Search of Memory, loc. 3518, 3146, 3844, Kindle.

130. LeDoux, Deep History, 31.

131. Kandel, In Search of Memory, loc. 3186, Kindle.

132. Goodwin, Forewarned, loc. 779, Kindle.

133. Gilbert, Stumbling on Happiness, 98.

134. Seth, Being You, 96–101, Kindle.

135. Kahneman, Thinking, Fast and Slow.

136. Kahneman, Thinking, Fast and Slow, гл. 10; в настоящей работе (см. гл. 7) будет показано, что доверие к статистике должно опираться на «большие числа».

137. Kahneman, Thinking, Fast and Slow, 25.

138. Russell, Human Compatible, 16.

139. Gopnik, The Philosophical Baby, 119; также Seth, Being You.

Глава 5

140. Sornette, “Dragon-kings”.

141. Roth, Long Evolution, 251.

142. Safina, Becoming Wild, 59, о китах; Roth, Long Evolution, 232 и таблица на стр. 226.

143. Churchland, Conscience, 24.

144. Dunbar, Human Evolution.

145. О сложности и затруднительности этих вычислений см. Cheney and Seyfarth, Baboon Metaphysics.

146. Roth, Long Evolution, 234, 260; Churchland, Braintrust, 119.

147. Kahneman, Thinking, Fast and Slow.

148. Safina, Becoming Wild (о богатстве культуры животных); о коллективном обучении: Christian, Maps of Time and Origin Story; о культурном развитии: Mesoudi, Cultural Evolution (полезное введение в тему).

149. Mesoudi, Cultural Evolution, 203.

150. Steven Pinker, The Language Instinct, гл. 1, loc. 115, Kindle.

151. О сотрудничестве см. работы Michael Tomasello, в частности, Why We Cooperate.

152. Roth, Long Evolution, 260.

153. Goswami, Child Psychology, 52.

154. Gopnik, The Philosophical Baby, 28.

155. Об образовании в устных культурах: Kelly, Knowledge and Power, 31–32; Karl Popper, from Plotkin, Darwin Machines, 69–70: «развитие нашего знания есть плод процесса, который во многом напоминает естественный отбор Дарвина».

156. Ferguson, Essay on the History of Civil Society, 7.

157. Whitehead, Adventures of Ideas, 93.

158. Об опасностях такого подхода: Noble and Davidson, “Tracing the Emergence”.

159. Gell, The Anthropology of Time, 126.

160. Eliade, Myth of the Eternal Return.

161. Gell, The Anthropology of Time, 127.

162. Goody, “Time: Social Organization”, 31.

163. Gell, The Anthropology of Time, 315.

164. Goody, “Time: Social Organization”, 31.

165. Goody, “Time: Social Organization”, 31.

166. Elias, Time, 144.

167. Gell, The Anthropology of Time, 3.

168. Goody, “Time: Social Organization”, 30.

169. Christian, Maps of Time, 254 и 209.

170. Rose, Dingo Makes Us Human, 5.

171. Kelly, Knowledge and Power, гл. 2.

172. Marshall Thomas, The Old Way, 266.

173. Haynes, “Astronomy and the Dreaming”, 54.

174. Marshack, The Roots of Civilization; reasons for skepticism are listed in Noble and Davidson, “Tracing the Emergence”, 127–129.

175. Sahlins, “Original Affluent Society”, 22, см. Lee and DeVore, Man the Hunter, 37.

176. Kelly, Knowledge and Power, 133.

177. Haynes, “Astronomy and the Dreaming”, 54.

178. McGrath and Jebb, Long History, Deep Time, 4.

179. Swain, A Place for Strangers.

180. Goody, “Time: Social Organization”, 39.

181. Sahlins, “Original Affluent Society”; Woodburn, “Egalitarian Societies”.

182. Sahlins, “Original Affluent Society”, 27.

183. Kelly, Knowledge and Power, 117.

184. Goswami, Child Psychology, 34–35.

185. Сегодня складывается дисциплина, задача которой – когнитивное изучение религии: см. Guthrie, Faces in the Clouds; Boyer, Religion Explained; Larson, Understanding Greek Religion.

186. Larson, Understanding Greek Religion, 74–75.

187. Rawson, Cicero, 241.

188. Marshall Thomas, The Old Way, 261.

189. Marshall Thomas, The Old Way, 269–273.

190. Lewis-Williams, Conceiving God, loc. 4604, Kindle.

Глава 6

191. Our World in Data entries on population, deforestation, and urbanization; Christian, Origin Story, 312, а также Smil, Harvesting the Biosphere.

192. Richerson, Boyd, and Bettinger, “Was Agriculture Impossible?”

193. Goody, “Time: Social Organization”, 39–41.

194. Hobbes, Leviathan, гл. 12, “Of Religion”.

195. Jaspers, Origin and Goal of History, также Eisenstadt, “Axial Age”.

196. Bellah, Religion in Human Evolution, 268.

197. Benedict Anderson, Imagined Communities.

198. Atwood, Encyclopedia of Mongolia and the Mongol Empire, 494–495.

199. Christian, History of Russia, Central Asia and Mongolia, 1:59–61.

200. Christian, History of Russia, Central Asia and Mongolia, 1:425.

201. De Rachewiltz, Secret History of the Mongols, secs. 244–246 (1:168–74).

202. Atwood, Encyclopedia of Mongolia and the Mongol Empire, 100.

203. Thomas and Humphrey, Shamanism, History and the State, 11.

204. Raphals, Divination, 253.

205. Beard, “Cicero and Divination: The Formation of a Latin Discourse”, 33–46; другие ученые считают скептицизм Цицерона искренним.

206. Flower, Seer in Ancient Greece, 34.

207. Johnston, Ancient Greek Divination, 33–36.

208. Johnston, Ancient Greek Divination, 49.

209. Hobbes, Leviathan, гл. 12, “Of Religion”; Strathern, Brief History of the Future, 13.

210. Johnston, Ancient Greek Divination, 69–70; Parke and Wormell, The Delphic Oracle.

211. Raphals, Divination, 220.

212. Nissinen, Ritner, and Seow, Prophets and Prophecy, 25.

213. Raphals, Divination, 148; Flower, The Greek Seer, 32.

214. Flower, The Greek Seer, 32–34.

215. Raphals, Divination, 72.

216. Keightley, “The Shang”, 247, 252.

217. Raphals, Divination, 43; Keightley, “The Shang”, 236–237.

218. Keightley, These Bones Shall Rise Again, 102.

219. Raphals, Divination, 88–89.

220. Keightley, “The Shang”, 236–237.

221. Keightley, These Bones Shall Rise Again, 103.

222. Keightley, These Bones Shall Rise Again, 127.

223. Keightley, These Bones Shall Rise Again, 129.

224. Keightley, These Bones Shall Rise Again, 130; Raphals, Divination, 182–183.

225. Raphals, Divination, 205.

226. Raphals, Divination, 165.

227. Keightley, “The Shang”, 256, and These Bones Shall Rise Again, 109.

228. См. обзор в Campion, Astrology and Cosmology.

229. Raphals, Divination, 136.

230. Pankenier, Astrology and Astronomy in Early China, 6–7.

231. См. Redmond, The I Ching.

232. Karl Jung, 1949, from Redmond, The I Ching, 22.

233. Keightley, “The Shang”, 258–260.

234. Raphals, Divination, 94, 99.

235. Bacigalupo, Shamans of the Foye Tree, 17.

236. Lewin, “Popular Religion”, 68.

237. Lewin, “Popular Religion”, 64; Ryan, Bathhouse at Midnight, 51–52.

238. Ryan, Bathhouse at Midnight, 44.

239. Ryan, Bathhouse at Midnight, 96, 100, 108.

240. Evans-Pritchard, Witchcraft, 142–143.

241. Christian, History of Russia, Central Asia and Mongolia, 2:343–44.

242. Tedlock, “Toward a Theory of Divinatory Practice”, 65.

243. Bacigalupo, Shamans of the Foye Tree, 26.

244. Vitebsky, The Shaman, 112–113.

245. Evans-Pritchard, Witchcraft, 79–80.

246. Evans-Pritchard, Witchcraft, 73.

247. Evans-Pritchard, Witchcraft, 102–107.

248. Evans-Pritchard, Witchcraft, 108–109.

249. Beard, SPQR, 465; см. главу 10 в кн.: Hansen, Anthology of Ancient Greek Popular Literature, где дан перевод так называемого второго издания оракула.

250. Позднее добавились вопросы для воинов и крестьян; см. Stewart, Sortes Barberinianae, 185–188.

251. Toner, Popular Culture in Ancient Rome, 48.

252. Luijendijk and Klingshirn, My Lots Are in Thy Hands, 1; Hansen, Anthology of Ancient Greek Popular Literature, 285–286.

253. Toner, Popular Culture in Ancient Rome, 47–48.

Глава 7

254. Steffen et al., “Trajectory of the Anthropocene”.

255. См. Our World in Data website и Christian, Origin Story, 312, а также Smil, Harvesting the Biosphere.

256. Arthur, The Nature of Technology, и Headrick, Humans versus Nature.

257. О глобализации с точки зрения большой истории см. Christian, предисловие к Zinkina et al., Big History of Globalization.

258. Ogle, Global Transformation of Time, 1–2

259. Whitehead, Adventures of Ideas, 93, глава о предвидении.

260. Fernandez-Armesto, The World, CD.

261. О глубине времени см. Toulmin and Goodfield, The Discovery of Time.

262. О «хронометрической» революции см. Christian, “History and Science after the Chronometrie Revolution”.

263. Shapin, The Scientific Revolution, 10, 37.

264. Davies, Magic, 45; о заимствовании у Шиллера см. Gerth and Mills, From Max Weber, 51.

265. Shapin, The Scientific Revolution, 154 and 33.

266. Wooton, The Invention of Science, 5–6, 8–9.

267. Porter, Greatest Benefit, loc. 8991, Kindle.

268. По замечанию С. Шейпина, это мог быть всего-навсего мысленный эксперимент. См. Scientific Revolution, 84; о Торричелли: Dewdney, Epic Drama, 152ff.

269. Silver, Signal and the Noise, 372.

270. Pearl, “Art and Science of Cause and Effect”, 415.

271. Weaver, Lady Luck, 74.

272. Gilmour, “Nature and Function of Astragalus Bones”.

273. Stewart, Do Dice Play God? 28; Mlodinow, Drunkard’s Walk, loc. 806ff., Kindle. Благодарю Ная Бэйкера за сведения о Кардано.

274. Mlodinow, The Drunkard’s Walk, loc. 1007 and 1064, Kindle.

275. Stewart, Do Dice Play God? 29–30.

276. Mlodinow, The Drunkard’s Walk, гл. 3; также идея выборки излагается в строгом описании в классической работе: Feller William, Introduction to Probability Theory.

277. Stewart, Do Dice Play God? 43–44; опыты показали, что и обычные монеты выпадают не совсем случайным образом. См. Mlodinow, The Drunkard’s Walk, loc. 1064ff., Kindle, где автор приписывает это открытие Галилею.

278. Daston, Classical Probability, 15.

279. Weaver, Lady Luck, 42.

280. Stewart, Do Dice Play God? 33 и 91.

281. McGrayne, Theory That Would Not Die, 7.

282. Rosenbaum, “100 Years of Heights and Weights”, 281, summary data from 282.

283. Isaacson, Einstein, 325.

284. Hacking, The Emergence of Probability, 105–106.

285. Hacking, The Taming of Chance, 41.

286. Hacking, The Taming of Chance, 105.

287. Mayer-Schönberger and Cukier, Big Data, 6.

288. Mayer-Schönberger and Cukier, Big Data, 11.

289. Urry, What Is the Future? 89.

290. Holmes, Big Data, 27.

291. Bell, Foundations of Futures Studies, 1:44.

292. Meadows, Meadows, and Randers, Beyond the Limits, 199.

293. Turner, “Comparison of The Limits to Growth”, and “Is Global Collapse Imminent?”; Herrington, “Update to Limits to Growth”, 2021.

294. Ord, The Precipice, 70–73.

295. Dewdney, Epic Drama, 154–158.

296. Blum, The Weather Machine, 19–28; Dewdney, Epic Drama, 158ff.

297. Blum, The Weather Machine, 125; см. также гл. 8.

298. Silver, Signal and the Noise, 181–182.

299. Gidley, The Future, 58; Sardar, Future: All That Matters, гл. 3; Bell, Foundations of Futures Studies, 1, гл. 1.

300. Об Уэллсе как «отце» современных исследований будущего см. Wagar, “H. G. Wells and the Genesis of Future Studies”.

301. Wells, “Discovery of the Future”, 1902.

302. Sardar, Future: All That Matters, loc. 350, Kindle.

303. Bell, Foundations of Futures Studies, 1:63–64.

304. Strathern, Brief History of the Future, 205ff. and 263ff.

305. Andersson, Future of the World, 4; о Флехтхайме см. Strathern, Brief History of the Future, гл. 4.

306. Gidley, The Future, 5–6, 51.

307. Meadows et al., The Limits to Growth, loc. 398–414, Kindle.

308. Gidley, The Future, 55–56; on the WFSF, см. https://wfsf.org/; Sardar, Future: All That Matters, loc. 461ff., Kindle. Ныне действует Ассоциация футурологов (https://www.apf.org/), на сайте которой говорится, что она насчитывает 400 членов из 40 стран.

309. Bell, Foundations of Futures Studies, т. 1, гл. 2, а также 1:102–12.

310. Bell, Foundations of Futures Studies; Aligica, Special Edition on Wendell Bell; textbook introductions to the techniques of professional futurists include Hines and Bishop, Thinking about the Future; on scenario planning, Schwartz, The Art of the Long View.

311. Об исследованиях будущего и научной фантастике см. James and Mendlesohn, “Fiction and the Future”.

Глава 8

312. Rees, On the Future, 12.

313. Krznaric, The Good Ancestor, 89.

314. Dator, A Noticer in Time, 42; Harman, Incomplete Guide to the Future, from Joe Voros, “Philosophical Foundations”, 69.

315. Maslow, “Theory of Human Motivation” and “Symposium: Revisiting Maslow”.

316. Christian, “History and Global Identity”.

317. “Towards a Global Ethic”, 1993, Parliament of the World’s Religions, https://parliamentofreligions.org/towards-global-ethic-initial-declaration.

318. Sargent, Utopianism, 15.

319. Sargent, Utopianism, 66, цитируется английский перевод 1833 г. сочинения католического священника СанДжермано.

320. О влиянии Уэллса см. Hensel, “H. G. Wells and the Drafting of a Universal Declaration of Human Rights”; также см. Wells, Rights of Man; or, What Are We Fighting For? 23.

321. Malthus, Essay on the Principle of Population.

322. Bell, Foundations of Futures Studies, 1:117.

323. Meadows et al., The Limits to Growth.

324. Meadows et al., The Limits to Growth, 196. Фразу о коперникианской революции добавили по настоянию спонсоров Римского клуба.

325. Meadows et al., The Limits to Growth, 24–25.

326. Meadows et al., The Limits to Growth, 175.

327. “United Nations Framework Convention on Climate Change”, United Nations, 1992, https://unfccc.int/files/essential_background/back ground_publications_htmlpdf/ application/pdf/ conveng.pdf.

328. 1992 World Scientists’ Warning to Humanity, July 16, 1992, Union of Concerned Scientists, https://www.ucsusa.org/resources/1992-world-scientists-warning-humanity.

329. “The Future We Want”, United Nations General Assembly, September 11, 2012, https://sustainabledevelopment.un.org/index.php?page=view &type=400&nr=733&menu=35.

330. “Transforming Our World: The 2030 Agenda for Sustainable Development”, United Nations General Assembly, October 21, 2015.

331. Randers, 2052, loc. 1319, Kindle.

332. Выступление Рамсфелда: https://archive.ph/20180320091111/http://archive.defense.gov/Transcripts/Transcript.aspx?TranscriptID=2636; обсуждение: Silver, Signal and the Noise, 420–421.

333. Raworth, Doughnut Economics, 124.

334. Taleb, The Black Swan.

335. Eldredge and Gould, “Punctuated Equilibria”.

336. Christian, Origin Story.

337. Kaku, Physics of the Future, 328ff.

338. Rosling and Rosling, Factfulness, 51.

339. Max Roser, Hannah Ritchie, and Bernadeta Dadonaite, “Child and Infant Mortality”, Our World in Data, last updated November 2019, https://our-worldindata.org/child-mortality; Smil, Numbers Don’t Lie, 9.

340. Holmes, The Age of Wonder, 305ff.; Porter, Greatest Benefit, loc. 7145, Kindle.

341. Pinker, Better Angels of Our Nature; изложение доводов Пинкера: Steven Pinker, “A History of Violence: Edge Master Class 2011”, Edge, September 27, 2011, https://www.edge.org/conversation/mc2011-history-violence-pinker.

342. Schwab, Stakeholder Capitalism, 25.

343. Свежие данные: Max Roser, “Future Population Growth”, Our World in Data, от ноября 2019 г., https://ourworldin-data.org/future-population-growth; Ehrlich and Ehrlich, The Population Bomb.

344. Vollset et al., “Fertility, Mortality, Migration, and Population Scenarios”.

345. Roser, “Fertility Rate: Children Born per Woman [World]”, Our World in Data, 2014; см. также версию от 2 декабря 2017 г.: https://ourworldindata.org/fertility-rate.

346. Weart, “Development of the Concept of Dangerous Anthropogenic Climate Change”.

347. Riahi et al., “Shared Socioeconomic Pathways”.

348. Allan et al., Climate Change 2021, 16–18.

349. Allan et al., Climate Change 2021, 36.

350. Bar-On, Phillips, and Milo, “Biomass Distribution on Earth”.

351. S. Diaz et al., IPBES (2019), 24.

352. The 2021 UNEP report, Making Peace with Nature.

353. Lovelock, Gaia: A New Look at Life on Earth.

354. Rockström and Klum, Big World: Small Planet.

355. Raworth, Doughnut Economics, 47.

356. Ord, The Precipice, 24–26 и 90–102.

357. Piketty, Capital in the Twenty-First Century

358. Scheidel, The Great Leveler, введение.

359. Scheidel, The Great Leveler.

360. Al-Khalili, What’s Next?; в этой книге рассматриваются актуальные технологические наработки.

361. Christian, “The Noösphere”.

362. Randers, 2052, loc. 670, Kindle.

363. Dator, A Noticer in Time, chap. 5, pt. 4, “The Four Generic Futures”.

364. Ord, The Precipice, 37, определение экзистенциальной катастрофы; 167, таблица возможных угроз.

365. Например, Greer, The Long Descent.

366. Greer, The Long Descent, 83.

367. Raskin, Journey to Earthland.

368. Sinclair and LaPlante, Lifespan.

369. Meadows et al., Limits to Growth, 171.

370. О трансгуманизме см. Grinin and Grinin, “Crossing the Threshold of Cyborgization”.

371. Schwab, Stakeholder Capitalism, 167.

Глава 9

372. Ord, The Precipice, 52.

373. Wells, The Outline of History, т. 2, гл. 41, ч. 4.

374. Wagar, Short History of the Future, Stableford and Langford, The Third Millennium.

375. Gates, How to Avoid a Climate Disaster, гл. 4.

376. Kaku, Physics of the Future, 252.

377. Kaku, Physics of the Future, 246.

378. Kardashev, “Transmission of Information by Extra-Terrestrial Civilizations” и “On the Inevitability and the Possible Structures of Supercivilizations”.

379. Sagan, The Cosmic Connection, гл. 34.

380. См., например, Rorvig, How to Spot an Alien Megastructure.

381. Voros, “Big Futures”, 423; Kaku, Physics of the Future, 330.

382. Feynman, “There’s Plenty of Room at the Bottom”.

383. John Smart, “Exponential Progress”, in Schroeter, After Shock, 499.

384. Drexler, Radical Abundance.

385. Russell, Human Compatible.

386. Kaku, Future of Humanity, 125.

387. Bostrom, Superintelligence, 123.

388. Kaku, Physics of the Future, 109.

389. Strathern, Brief History of the Future, 296.

390. Srubar, “Buildings Grown by Bacteria”.

391. Natasha Vita-More, “A History of Transhumanism” // Lee, The Transhumanism Handbook, гл. 2, 49.

392. Lem, “Thirty Years Later”, from Swirski, Art and Science of Stanislaw Lem.

393. Geijuoy, “Most Significant Events of the Next Thousand Years”.

394. Finney, From Sea to Space, гл. 3, “One Species or a Million?” 105.

395. Finney, From Sea to Space, гл. 3, “One Species or a Million?” 113.

396. Caitlin Yilek, “Jeff Bezos on Future of Spaceflight”, CBS News, July 21, 2021, https://www.cbsnews.com/news/jeff-bezos-space-heavy-industry-polluting-industry/.

397. Finney, From Sea to Space, 105.

398. Kaku, Future of Humanity, 107.

399. Ord, The Precipice, 231.

400. Grinspoon, Earth in Human Hands (хороший обзор астробиологии и планетарной науки).

401. Olaf Stapledon, Starmaker, цит. по: Kaku, Future of Humanity, 244.

402. Shostak, “The Value of ‘L’”, 404.

403. Robinson, “Realism of Our Times”.

404. Kaku, Physics of the Future, 340; Dyson, “Time without End”, 453.

Глава 10

405. Jacob Margolis (@JacobMargolis), “My battery is low and it’s getting dark”, Twitter, February 12, 2019, 4:38 p. m., https://twitter.com/jacobmargolis / status/1095436913173880832.

406. Bar-On, Phillips, and Milo, “Biomass Distribution on Earth”.

407. Meadows, Future of the Universe, гл. 2.

408. Robin George Andrews, “Watch This Billion-Year Journey of Earth’s Tectonic Plates”, New York Times, February 6, 2021, https://www.nytimes.com/2021 /02/06/science/tectonic-plates-continental-drift.html, фильм о движении тектонических плит в последний миллиард лет.

409. Nance, R. Damian, et al., “The Supercontinent Cycle”.

410. Meadows, Future of the Universe, 111.

411. Meadows, Future of the Universe, 117 and 114.

412. Ави Лоэб, декан астрономического факультета Гарварда, утверждает, что это «подарок» от инопланетян, но другие ученые не воспринимают его заявление всерьез.

413. Meadows, Future of the Universe, гл. 2.

414. Voros, “Big Futures”, 417.

415. Meadows, Future of the Universe, 18.

416. Lovelock, Gaia.

417. Shah, “Complex Life’s Days Are Numbered”.

418. Meadows, Future of the Universe, 65–66.

419. Meadows, Future of the Universe, 126.

420. О столкновениях галактик: Meadows, Future of the Universe, chap. 10; о столкновении с галактикой Андромеды: Mack, The End of Everything, 50–51.

421. Walls, Oxford Handbook to Eschatology, 151.

422. Dyson, “Time without End”.

423. Walls, Oxford Handbook to Eschatology, 3.

424. Walls, Oxford Handbook to Eschatology, 6.

425. Klee Irwin, Spiritualism: The Technological Endgame // Schroeter, AfterShock, 65.

426. Mack, The End of Everything, 61.

427. Hawking, Brief History of Time, 150–151.

428. Mack, The End of Everything, 95.

429. Holt, When Einstein Walked with Gödel, 18.

430. Holt, When Einstein Walked with Gödel, 243.

431. Meadows, Future of the Universe, 162.

432. Smolin, Life of the Cosmos.

433. Rees, Just Six Numbers.

Примечания

1

Перевод Ю. Корнеева. – Примеч. ред.

2

1 Кор. 13:12. – Примеч. ред.

3

О дивинации. Перевод М. Рижского. – Примеч. ред.

4

Т. е. путеводители (от имени немецкого издателя К. Бедекера, выпускавшего в свое время популярную серию путеводителей). – Примеч. перев.

5

Иначе серия экспериментов «Мир тесен»: ряд опытов американского психолога С. Милгрэма и его коллег в 1950–1970-х гг. по выявлению расстояний в социальной сети (теория «шести рукопожатий» и пр.). – Примеч. перев.

6

Перевод К. Егоровой. – Примеч. ред.

7

Лунь Юй. Перевод Л. Переломова. – Примеч. ред.

8

Французский композитор и дирижер. – Примеч. перев.

9

Перевод Г. Плисецкого. – Примеч. ред.

10

Перевод А. Штейнберга. – Примеч. ред. См. Ismael, How Physics Makes Us Free, 325. – Примеч. автора.

11

Перевод М. Сергиенко. – Примеч. ред.

12

Перевод А. Веретенникова. – Примеч. ред.

13

Перевод А. Крылова. – Примеч. ред. Ньютон писал на латыни, я цитирую по первому английскому переводу 1729 г. – Примеч. автора.

14

Перевод Н. Дарузес. – Примеч. ред.

15

Э. Фицджеральд – британский поэт, его переводы из Хайяма вошли в золотой фонд английской литературы. – Примеч. перев.

16

Перевод Г. Плисецкого. – Примеч. ред.

17

Т. е. на официальном языке Китая, основанном на северокитайском диалекте. Это название отсылает к эпохе колонизации: мандаринами португальцы называли китайских чиновников, и слово закрепилось в европейских языках как синоним определения «китайский». – Примеч. перев.

18

Американский психолог У. Джеймс, один из основоположников прагматизма, рассуждал о «плюралистической вселенной», в которой «реальность целиком и систематически предопределяется целым, воздействующим на части» – см., в частности, его оксфордские лекции 1908 г. и статью «A Pluralistic Universe» (опубл. 2008). – Примеч. перев.

19

Исповедь. Перевод М. Сергиенко. – Примеч. ред.

20

Швейцарский физик, друг и доверенное лицо А. Эйнштейна. – Примеч. перев.

21

Один из патриархов дзэн-буддизма, автор множества сохранившихся до наших дней трактатов и коанов; на русском см., например: Путь к пробуждению: Основные труды наставника дзэн Догэна. СПб.: Евразия, 2001. – Примеч. перев.

22

Перевод Р. Райт-Ковалевой. – Примеч. ред.

23

Исповедь. Перевод М. Сергиенко. – Примеч. ред.

24

Там же. – Примеч. ред.

25

Перевод М. Рижского. – Примеч. ред.

26

От англ. compatibility – «совместимость». – Примеч. ред.

27

Ч. Пирс – американский философ-прагматик, «отец» семиотики и философ науки; Дж. Дьюи – американский философ и педагог, чрезвычайно популярный на рубеже XIX и XX столетий, автор 30 книг и 900 научных статей по философии, эстетике, социологии, педагогике и другим дисциплинам. – Примеч. перев.

28

По обвинению в государственной измене, а затем был казнен. – Примеч. перев.

29

Перевод Р. Шмаракова. – Примеч. ред.

30

Это не отдельный текст, а часть древнеиндийской эпической поэмы «Махабхарата», входит в кн. 6 поэмы; впрочем, уже в древности «Бхагавад-гиту» стали причислять к шрути, т. е. к богооткровенным текстам, а не к смрити, которые дополняют шрути. – Примеч. перев.

31

Здесь и далее перевод Б. Смирнова. – Примеч. ред.

32

Гипотетическая энергия в математической модели мироздания, призвана объяснить расширение вселенной. – Примеч. перев.

33

Британский поэт, один из классиков британской литературы XX века. – Примеч. перев.

34

«Не уходи безропотно во тьму». Перевод В. Бетаки. – Примеч. ред.

35

Так у автора; вообще Насреддин – персонаж фольклора всего мусульманского Ближнего и Среднего Востока. Вероятно, автор связывает его с Турцией из-за надгробия якобы на могиле Насреддина в турецком городке Акшехир. – Примеч. перев.

36

Исповедь. Перевод М. Сергиенко. – Примеч. ред.

37

Этот метод (его название отсылает к знаменитым казино) подразумевает применение генератора случайных величин и вычисление вероятностных характеристик рассматриваемого процесса. – Примеч. перев.

38

О человеческой природе. Перевод С. Церетели. – Примеч. ред.

39

«Что будет, то и будет» (искаж. исп.). – Примеч. ред. Фраза стала популярной после выхода фильма А. Хичкока «Человек, который слишком много знал» (1956), где звучала одноименная песня. – Примеч. перев.

40

Награда победителю престижных скачек в Австралии, вручается с 1861 г.

41

Антропология с прагматической точки зрения. Перевод Н. Соколова. – Примеч. ред.

42

Немецкий ученый, врач и биолог, также занимался археологией, палеонтологией и политикой. – Примеч. перев.

43

last universal common ancestor (англ.); этот термин употребил Ч. Дарвин в своей работе «О происхождении видов», рассуждая об «общем древнем предке». – Примеч. ред.

44

Так же аспарагиновая кислота, одна из 20 протеиногенных аминокислот организма. Встречается во всех организмах в свободном виде и в составе белков. – Примеч. перев.

45

В биологии макробами («большими») называют крупные и сложные живые организмы, противопоставляя их микробам («малым»). Постепенно этот термин был усвоен общественными науками и даже проник в художественную литературу (см., например, «Мерзейшую мощь» К. С. Льюиса). – Примеч. перев.

46

Резуховидка, цветковое растение семейства капустных; сегодня выступает как удобный модельный организм в молекулярно-биологических исследованиях в силу своего относительно короткого цикла развития. – Примеч. перев.

47

Имеется в виду работа «Движения и привычки вьющихся растений». – Примеч. ред.

48

Букв. «захвата», то есть подчинения жизненного цикла организма циклам внешней среды. – Примеч. ред.

49

Эдиакарий – последний геологический период неопротерозоя, непосредственно перед кембрием, длился приблизительно с 635 до 541 миллиона лет назад. – Примеч. перев.

50

Жизнеописания. Александр и Цезарь. Перевод К. Лампсакова и Г. Стратановского. – Примеч. ред.

51

Автор ошибается: в «Географии» Страбона таких подробностей нет; о видении жены Цезаря упоминал Плиний, а о животном без сердца рассказывал Плутарх. – Примеч. перев.

52

Перевод С. Маршака. – Примеч. ред.

53

В фантастической вселенной «Звездного пути» варп – сверхсветовая скорость перемещения звездолетов; зд. метафора стремительных изменений. – Примеч. перев.

54

Человек прямоходящий или трудящийся (лат.). – Примеч. ред.

55

Фальсифицируемость – принципиальная опровержимость какого-либо утверждения, гипотезы, теории и пр. как эмпирический критерий научной достоверности; сегодня в философии науки признается чрезмерно строгим критерием. – Примеч. перев.

56

Имеются в виду цикл М. Пруста «В поисках утраченного времени», роман «Улисс» Дж. Джойса и такие произведения В. Вулф, как «Миссис Дэллоуэй» и «На маяк». – Примеч. перев.

57

Древнегреческий философ Парменид учил, что бытие «нерожденно, несмертно, цельно, единородно, недвижно, полнопредельно, не было и не будет, но есть, но ныне, но вкупе, слитно, едино» («О природе», перевод М. Гаспарова. – Ред.). – Примеч. перев.

58

У австралийских аборигенов время сновидений – мифологическая эпоха начала мироздания, предшествующая историческому времени и актуализируемая в различных обрядах; в современной массовой культуре смысл этого понятия под влиянием практик нью-эйдж подвергся значительному искажению. – Примеч. перев.

59

Именно он популяризировал сам термин «время сновидений» (алтъира, алчеринга). – Примеч. перев.

60

Дхарма – одно из важнейших понятий индийской философии и религии, вечный закон истины, моральный долг и совокупность нравственных ценностей, прав и обязанностей. – Примеч. перев.

61

Еккл. 1:4–11. – Примеч. ред.

62

О дивинации. Перевод М. Рижского. – Примеч. ред.

63

Перевод С. Соловьева. – Примеч. ред.

64

Быт. 9:2. – Примеч. ред.

65

Перевод И. Дьяконова. – Примеч. ред.

66

О дивинации. Перевод М. Рижского. – Примеч. ред. Вообще это как бы ответ «условного» Цицерона на слова его брата Квинта, о взглядах же самого Цицерона остается лишь догадываться. – Примеч. автора.

67

Там же. – Примеч. ред.

68

Апостол Иоанн, предполагаемый автор Евангелия от Иоанна и (возможно) книги Откровение (Апокалипсис); согласно житию, при императоре Нероне был осужден за проповедь христианства и сослан в заточение на остров Патмос, где и провел много лет. – Примеч. перев.

69

Откр. 4:1. – Примеч. ред.

70

По всей видимости, автор подразумевает следующий отрывок: «…к предсказаниям будущего – естественным, являющимся лишь догадками на основе опыта прошлого, и сверхъестественным, являющимся божественным откровением, – творцы языческой религии прибавили бесчисленное количество суеверных способов определения будущего, основанных частью на мнимом опыте, частью на мнимом откровении… свидетельством, которое человек может привести в пользу своего божественного призвания, может служить лишь совершение чудес, или оправдавшееся пророчество (что тоже является чудом), или необычайное счастье. Вот почему когда к тем пунктам религии, которые получены от людей, совершавших такие чудеса, прибавляются другие пункты людьми, неспособными удостоверить свое призвание чудесами, то эти последние пункты приобретают не больше доверия, чем то, что было внушено авторам этих пунктов обычаем и законами того места, где они воспитывались. Ибо, подобно тому как в естественных вещах здравомыслящие люди требуют естественных доказательств, точно так же в сверхъестественных вещах, прежде чем согласиться внутренне и от всего сердца, они требуют сверхъестественных доказательств (каковыми являются чудеса)» (гл. 12 «О религии», перевод А. Гутермана, цит. по: Гоббс Т. Левиафан. М.: АСТ, 2019). – Примеч. ред.

71

Эпоха династий Цинь и Хань, когда сложилось национальное китайское государство. – Примеч. перев.

72

Термин американского исследователя Б. Андерсона, ныне чрезвычайно популярных в общественных науках; сам Андерсон понимал под воображаемым политическое сообщество (нацию), однако постепенно это определение стало применяться к любым сообществам, члены которых объединяются по какому-либо признаку без необходимости личных контактов между собой – скажем, воображаемым является сообщество жильцов всякого многоквартирного дома в городе и т. д. – Примеч. перев.

73

О дивинации. Перевод М. Рижского. – Примеч. ред.

74

Тж. Джузджани, придворный одного из средневосточных султанов, бежал от монголов в Индию, где и составил исторический труд «Табакат-и Насири» («Насировы разряды»), краткий обзор «всеобщей» истории, где описано, в частности, вторжение воинства Чингисхана в Хорасан. – Примеч. перев.

75

Персидский чиновник и историк, автор исторического труда «Тарих-и джахангушай» («История мирозавоевателя»); наряду с сочинением Рубрука этот труд – основной источник сведений о повседневной жизни и ранней истории монголов. – Примеч. перев.

76

Небо – Тенгри, верховное божество монгольских народов; упоминание о «мандате» Неба показывает, что «Сокровенное сказание монголов», из которого взято описание противостояния двух шаманов, дошло до нас в китайском пересказе («Тайная история династии Юань»), поскольку это сугубо китайская формулировка легитимации власти правителя. – Примеч. перев.

77

Здесь и далее цитаты из «Сокровенного сказания» в переводе С. Козина. – Примеч. ред. См. мою работу History of Russia, Central Asia and Mongolia, 1:425. – Примеч. автора.

78

Так Рубрук именовал монголов (скорее всего, это фонетическая запись произношения слова «монголы», хотя отдельные ученые пытаются усмотреть здесь указание на самоназвание со значением «божественный» [народ]). – Примеч. перев.

79

Перевод А. Малеина. – Примеч. ред.

80

В античности полития – политическая организация любого общества (община, род, племя и пр.); в данном случае из контекста можно допустить, что речь идет о городах-государствах. – Примеч. перев.

81

В Древней Греции хоровая песнь в честь божества. – Примеч. перев.

82

Перевод М. Максимовой. – Примеч. ред.

83

Перевод Г. Стратановского. – Примеч. ред.

84

Магия подобия – разновидность симпатической магии: якобы предметы, сходные между собой по внешнему виду, состоят в сверхъестественной связи. – Примеч. перев.

85

Перевод М. Донского. – Примеч. ред.

86

Ковш – в китайской традиции название созвездия Большой Медведицы. – Примеч. перев.

87

Том IX, гл. 128. Перевод под ред. А. Вяткина. – Примеч. ред.

88

Гнома – нравоучение, или, по Аристотелю, «суждение общего характера», образное «мудрое» изречение. – Примеч. перев.

89

По толкованию Ю. К. Щуцкого (комментарии к «И-цзин») и других отечественных китаистов, гексаграмма «Кунь» выражает «Исполнение»: «Если Творчество – это Небо, Свет, Совершенный человек, то Исполнение – это Земля, Тьма, Благородный человек, слушающий и исполняющий указания Совершенного человека. Именно ему здесь предстоит действовать во исполнение указаний Совершенного человека». – Примеч. перев.

90

Перевод Ю. Щуцкого. – Примеч. ред.

91

Имеется в виду Аввакум Петров, священник Русской церкви, старообрядец, автор автобиографического «Жития протопопа Аввакума», нескольких полемических сочинений против церковной реформы Никона и посланий единомышленникам. – Примеч. перев.

92

Цит. по: Житие протопопа Аввакума. СПб.: Наука, 2019. – Примеч. ред.

93

Перевод М. Рижского. – Примеч. ред. См. Johnston, Ancient Greek Divination, 9. – Примеч. автора.

94

В эволюционной биологии и социальной антропологии реципрокность – обозначение альтруистического, взаимовыгодного сотрудничества (обмен дарами как форма взаимодействия и т. д.). – Примеч. перев.

95

Британский социальный антрополог, исследователь культуры эвенков и других арктических народов. – Примеч. перев.

96

Гаруспики – гадатели по внутренностям жертвенных животных. У античных цирков – мест проведения зрелищ – собирались людские толпы. Гадатели Исиды – толкователи сновидений (Исида почиталась как богиня-мать, повелительница снов и владычица мудрости). – Примеч. перев.

97

Цит. по: Цицерон. О дивинации. Перевод М. Рижского. Цитируется трагедия Энния «Теламон». – Примеч. ред.

98

Исповедь. Кн. 7. Перевод М. Сергиенко. – Примеч. ред.

99

См. выше о понятии фальсифицируемости у К. Поппера (гл. 5, раздел «Социальные и культурные различия: язык и коллективное обучение»). – Примеч. ред.

100

Перевод И. Шапиро. – Примеч. ред.

101

В мировой, а не европоцентричной перспективе Европа эпоха темных веков (от падения Римской империи до Высокого Средневековья) действительно выглядела отсталой в сравнении с тем же Китаем или культурами Среднего Востока. – Примеч. перев.

102

По М. Веберу, это длительный процесс отказа от объяснения природных феноменов через мистические, магические и другие потусторонние силы, достигающий своего предела в эпоху протестантизма, когда важнее становятся мирские задачи; важнейшей частью этого расколдовывания является научно-технический прогресс. Ф. Шиллер упоминал о «расколдовывании» в своем стихотворении «Боги Греции»:

«Загрустя, повымерли долины,

Взор нигде не встретит божества.

Ах! от той живительной картины

Только тень видна едва» (перевод А. Фета. – Ред.). – Примеч. перев.

103

Наука как призвание и профессия. Перевод П. Гайденко, А. Филиппова. – Примеч. ред.

104

Дж. Сноу – британский врач, один из пионеров внедрения анестезии, прославился борьбой с холерой в лондонском Сохо в 1854 г. – Примеч. перев.

105

Антуан Гомбо, известный как «шевалье де Мере» (и выдававший себя за аристократа), – французский вольнодумец, писатель и математик-любитель, притязавший на честь считаться первооткрывателем теории вероятностей. – Примеч. перев.

106

Перевод Э. Линецкой. – Примеч. ред.

107

Сочинение французских ранних энциклопедистов А. Арно и П. Николя (см. библиографию). – Примеч. ред.

108

Перевод А. Субботина. – Примеч. ред.

109

Трактат о человеческой природе. Перевод С. Церетели. – Примеч. ред. См. Hacking, The Taming of Chance, 13; Daston, Classical Probability, 10. – Примеч. автора.

110

Баронесса Жермена де Сталь-Гольштейн, французская писательница, дочь министра финансов Ж. Неккера, хозяйка литературного салона, теоретик литературы, публицист, оказала большое влияние на литературные вкусы Европы начала XIX века. – Примеч. перев.

111

«О влиянии страстей на счастье людей и народов». – Примеч. ред.

112

Исследование многоспектральных изображений и спектров красного смещения звезд и галактик при помощи 2,5-метрового широкоугольного телескопа в обсерватории Апачи-Пойнт (штат Нью-Мексико); частично финансируется фондом Альфреда Слоуна. Проект стартовал в 2000 году. – Примеч. перев.

113

Международный проект, декларирующий, что будущее представляет собой множество возможных вариантов; привлекает экспертов в различных областях знания для прогнозирования грядущих событий, прогнозы и оценки публикуются в одноименном журнале. – Примеч. перев.

114

Так же Дельфийский метод (в честь Дельфийского оракула) – способ организации коллективного интеллекта, разработанный в США для прогнозирования влияния будущих научных разработок на методы ведения войны. Утверждается, что при грамотном обобщении индивидуальных оценок квалифицированных экспертов можно получить коллективное мнение, обладающее достаточной степенью достоверности и надежности. Применяется сегодня также в криминологии. – Примеч. перев.

115

Г. Кюнг – швейцарский теолог, председатель фонда «За глобальную этику», учредитель движения «Глобальная этика», направленного на выявление общих черт мировых религий и составление приемлемого для всех вероисповеданий свода правил поведения. – Примеч. перев.

116

«Хвала Тебе» (лат.), вторая энциклика папы римского Франциска от 18 июня 2015 года, затрагивает вопросы экологии и защиты окружающей среды. – Примеч. перев.

117

В бирманском буддизме – древо исполнения желаний. – Примеч. перев.

118

Национальный конвент – высший законодательный орган Первой французской республики, действовал с сентября 1792 по октябрь 1795 года; первый французский парламент, сформированный на основе (почти) всеобщего избирательного права. – Примеч. перев.

119

Здесь и далее по разделу перевод И. Шапиро. – Примеч. ред.

120

Перевод П. Лашкевича. – Примеч. ред.

121

Американский политик, постоянный представитель США при ООН, непосредственный участник Карибского кризиса. – Примеч. перев.

122

В классической экономике А. Смита и Д. Рикардо считалось, что накопление капитала рано или поздно прекратится, так как норма прибыли упадет до минимума, и тогда экономика придет в окончательное стабильное («стационарное») состояние с постоянной численностью населения и постоянным запасом капитала. Дж. С. Милль применил эту теорию к социальному развитию и видел залог процветания в достижении всеобщего стационарного состояния. – Примеч. перев.

123

Финансовая пирамида, затеянная британской «Компанией Южных морей»: пайщикам сулили исключительное право на торговлю рабами с испанской частью Южной Америки; несмотря на ухудшение отношений между Великобританией и Испанией, вся страна скупала акции компании, стоимость которых стремительно росла (за полгода увеличилась фактически в 10 раз) – но затем столь же резко упала, и тысячи людей разорились (в том числе Дж. Свифт и И. Ньютон, потерявший более 20 000 фунтов стерлингов). – Примеч. перев.

124

Британская писательница, на склоне лет у нее выявили рак груди и сделали операцию. – Примеч. перев.

125

На средневековых картах нередко встречалась надпись «Здесь водятся чудовища», обозначавшая неизведанные территории. – Примеч. перев.

126

Отсылка к политико-экономической метафоре «азиатских тигров». – Примеч. перев.

127

Восставший против человека.

128

По сюжету романа вокруг звезды тау Кита вращается двойная планета – Уррас – Анаррес. На первой богатейшая природа и залежи полезных ископаемых, тогда как Анаррес представляет собой безжизненную пустыню; приблизительно за сто лет до начала действия романа на Анаррес переселяются революционеры-анархисты материнской планеты, чтобы основать отрезанную от прошлого колонию, где нет места индивидуализму и собственничеству. – Примеч. перев.

129

Объект Хога – кольцеобразная галактика в созвездии Змеи, названа в честь открывшего ее американского астронома А. Хога. – Примеч. перев.

130

М. Каку – американский физик-теоретик, популяризатор науки и футуролог. – Примеч. перев.

131

Глубокое (глубинное) обучение – совокупность методов машинного обучения для освоения общих представлений, а не специализированных алгоритмов для решения конкретных задач. – Примеч. перев.

132

Британский писатель, автор утопических романов «Едгин» (анаграмма слова «Нигде») и «Возвращение в Едгин». – Примеч. ред.

133

CRISPR (англ. clustered regularly interspaced short palindromic repeats – короткие палиндромные повторы, регулярно расположенные группами) – особые локусы бактерий из прямых повторяющихся последовательностей, которые разделены уникальными последовательностями (спейсерами). Прежде всего обеспечивают адаптивный иммунитет, но также участвуют в иных органических процессах. – Примеч. перев.

134

Б. Мандельброт – французский и американский математик, создатель фрактальной геометрии. Под «пейзажами» в данном случае имеются в виду пространства фракталов. – Примеч. перев.

135

Наст. имя Нэнси Кларк, американская активистка, поборница трансгуманизма, соучредитель движения Primo Posthuman, которое стремится к созданию прототипа человека будущего с использованием последних достижений биотехнологий, робототехники, информационных технологий, нанотехнологий, когнитивных и неврологических исследований. Псевдоним можно дословно перевести как «Больше жизни». – Примеч. перев.

136

Гипотетическая сферическая область Солнечной системы, источник долгопериодических комет. Инструментально существование облака Оорта не подтверждено, однако многие косвенные факты указывают на его существование. – Примеч. перев.

137

См. выше о планете Анаррес. – Примеч. ред.

138

Риктус (Risus sardonicus, rictus grin) – продолжительное сокращение лицевых мышц, вследствие которого на лице как бы застывает усмешка. – Примеч. перев.

139

Имеется в виду картина С. Дали «Постоянство памяти» (или «Мягкие часы»), на которой изображены как бы растекающиеся часы. – Примеч. перев.

140

Георгий (Джордж) Гамов – советский и американский физик и популяризатор науки. – Примеч. перев.

Content

Дэвид Кристиан
Истории будущего

Введение

Часть первая Размышления о будущем Как мыслят философы, ученые и живые организмы

Глава 1 Что такое будущее? Время как река и время как карта

Глава 2 Практическое мышление о будущем Время как отношение

Часть вторая Управление будущим Как справляются бактерии, растения и животные

Глава 3 Как клетки управляют будущим

Глава 4 Как растения и животные управляют будущим

Часть третья Подготовка к будущему Как это делают люди

Глава 5 Что нового в человеческом мышлении о будущем?

Глава 6 Мышление о будущем в аграрную эпоху

Глава 7 Современное мышление о будущем

Часть четвертая Воображая будущее Человеческое, астрономическое, космологическое

Глава 8 Ближайшее будущее Следующие сто лет

Глава 9 Среднесрочное будущее: Человеческая линия

Следующая тысяча лет

Глава 10 Отдаленное будущее Остальное время

Планетарное и галактическое будущее

Благодарности

Глоссарий

Библиография

Примечания

Примечания