Дарья Валерьевна Сивашенкова

Господь мой и Бог мой. Евангельские чтения. В помощь открывшим Евангелие

© Сивашенкова Д.В., текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Предисловие

Ради немощных не будем скрывать милосердия нашей веры.

Прп. Исаак Сирин

«Господь мой и Бог мой» – вторая книга Дарьи Сивашенковой, знакомой читателю по книге «Вот Иуда, предающий Меня». Это сборник зарисовок и очерков, посвященных размышлениям над евангельскими текстами: от Рождества до Вознесения.

«Ваше христианство слишком христоцентрично», – так однажды охарактеризовали ее тексты. И к ее новой книге это подходит как нельзя лучше: о каком бы событии евангельской истории, о каких бы ее участниках ни шла речь, в центре неизменно оказывается Христос: Его поступки, Его слова, но в первую очередь – Он Сам. Такой, каким Его встретили современники. Каким можем встретить Его и мы, открывая Евангелие – ведь Христос «вчера и днесь тот же».

В этой книге нет попытки дать полный исторически-богословский комментарий к Евангелию или «перетолковать» традиционные толкования, принятые Церковью. Нет претензии открыть «новую истину», опровергнув старые. Возможно, не хватает систематичности и спокойной отстраненности. Зато есть глубокое желание как можно лучше разглядеть Христа через многогранную призму евангельских героев и событий, «коснуться Его хитона», каждым словом сказать Ему: «Господь мой и Бог мой!» – и позвать читателя разделить эту радость Встречи.

Это в первую очередь разговор о Спасителе «от сердца к сердцу», откровенный и личный. Разговор о Том, о Ком хочется говорить, потому что интереснее и важнее этого нет ничего на свете.

Автор зовет читателя не просто прочитать – прожить евангельский текст, осознав его реальность вплоть до малейших подробностей, буквально увидеть и ощутить то, о чем он повествует. И это рождает в сердце живой отклик на давно знакомые строчки, которые даже после сотого прочтения вдруг цепляют как-то по-новому. Маленький, но яркий пример: «И поднялась великая буря; волны били в лодку, так что она уже наполнялась [водою]. А Он спал на корме на возглавии (Мк. 4:37–38).

Вы представляете, как же Он устал? Как нужно было вымотаться, чтобы уснуть в такой шторм, когда волны перехлестывают через края, вымачивая одежду, когда ветер, когда качает, когда вокруг перекрикивается десяток мужчин, пытаясь что-то сделать…»

Рисуя «словесный портрет» Христа, автор говорит: Он добр! Он милосерден! Он любит тех, кого пришел спасти. Не надо Его бояться, Он – Спаситель.

В книге так много говорится о Его любви и доброте, что ее можно было бы назвать «книгой для отчаявшихся и изнемогших в пути».

Но не спешите упрекать автора в попытке превратить Христа в «доброго дядюшку», попускающего грехи: Он в книге вовсе не таков.

Просто там, где по-настоящему встречаешь Живого Бога, нет страха. Когда человек, будь то отшельник в пустыне или живущий в мегаполисе, опытно встречает Господа, то потом говорит, и кричит, и проповедует, как Бог милосерден. Говорит от опыта живой встречи, в которой опытно познаёт, что справедливость Божия как камень, а милосердие Его как гора, познаёт на себе принятие и прощение.

Апостолы, в начале своего пути желавшие низводить огонь на не принявших их, пережив опыт того, как они Им приняты, готовы были нести эту Благую Весть до края вселенной и умирать за убивающих их.

Преподобный Исаак Сирин писал, что мы обновились нашим умом в новом знании, которое не было открыто не знавшим Христа. У них было детское разумение о Боге, говорит преподобный: суровый, мститель, мздовоздаятель, праведный в Своем воздаянии, гневливый, яростный, припоминающий грехи отцов на детях детей. Мы же имеем взрослое мудрование о Боге: ведь мы знаем Его как оставляющего грехи, благого, смиренного. Того, Кто за одну лишь покаянную мысль оставляет грехи многих лет. И даже тех, кто умер во грехах, во множестве отсекает от их грехов через Свое милосердие.

Я бы сказал, что Дарья – это поэт Встречи. Поэт – тот, кто способен уловить момент и, сказав о моменте, сказать о вечности – вот как Дарья говорит о встрече со Христом. Многие люди томятся неясной тоской предвкушения этой встречи, а другие хранят память о ней как свою рану и как свое сокровище одновременно, как ту любовь, встретив которую, ты стал собой. И делятся этой памятью, как главной радостью своей жизни.

Этой радости нам сегодня не хватает. Во многом потому, что ее Источник, Тот, Кто является центром и смыслом христианской веры, слишком часто оказывается скрыт от наших глаз многовековыми наслоениями.

И как важно снова и снова открывать для себя евангельский текст, убирая с глаз пелену привычки и «замыливания».

В заключение скажу, что с этой книгой можно соглашаться или спорить, ей можно возражать, ее можно даже отложить, чтобы самостоятельно подумать и перечитать Евангелие, и все равно ее цель будет достигнута – читатель задумается о Христе. Задумается и, возможно, взглянет на Него свежим взглядом, по-новому залюбуется Его светом. Или, – дай-то Бог! – впервые по-настоящему пожелает той самой Встречи.

Иеросхимонах Клеопа, монастырь Петрас Катафигиу, Греция

Я глубоко благодарна за неоценимую помощь в подготовке книги моим редакторам: Наталье Холмогоровой и Евгении Тепловой, а также Алене Самохиной и Анне Яцко.

Дарья Сивашенкова

Господь мой

«Господь» – очень личное, трепетное и глубокое обращение к Нему. Это свидетельство сложившихся с Ним отношений, близости, краткое исповедание: я – Твой.

Ты мой Господь, и я Твой – это готовность доверять Ему безоговорочно, готовность выбрать Его волю, а не свою. Это отношения такого подчинения, в которые страшно, и опасно, и нельзя входить с людьми, но радостно и спокойно – с Христом, потому что Он никогда не злоупотребит властью над нами, не унизит и не использует нас.

«Господь мой» – это краткая клятва верности в двух словах.

Ветхий Завет хорошо подчеркивает разницу между синонимичными для нас словами «Господь» и «Бог». «Блажен народ, у которого Господь есть Бог…» (Пс. 32:12). «Господом» может быть и языческий бог, но блажен Израиль, называющий так Творца неба и земли, Единственного. Бог становится Господом не «автоматически», не для всех, а лишь для тех, кто исповедует Его.

Назвать Иисуса Господом – значит не просто признать Его Божественный статус. Это значит признать Его руку и склонить под нее голову. «Кроме Тебя иного не знаем, имя Твоё именуем».

И, в отличие от иерархичных отношений с людьми, такие отношения с Христом полны любви. Его власть не порабощает, а освобождает доверившихся Ему. Он не рабовладелец, а Защитник и даже Гарант нашей свободы.

«Господь мой» – это признание в любви, потому что любовь покоряет нас Ему.

«Я и Отец – одно»: какое потрясающее, какое удивительное чувство, когда Бог говорит: «Я – такой, это – Я». Великодушный и благородный, сострадательный и решительный, сильный и добрый, любящий и спасающий: каков Иисус в Евангелии, таков и Отец, Они – одно.

Как хорошо, что есть Тот, к чьим ногам можно положить все, и Он не будет недостоин ни одного дара. Можно все Ему отдать – и ни на миг не разочароваться.

Он Бог и Человек, Он нас любит безбрежно и всецело.

Все прекрасные слова малы для Него, и нет ни одного слова, для которого был бы мал Он Сам.

Говори о Нем сколько хочешь – не исчерпаешься, источник не иссякнет; называй самыми прекрасными именами – и никогда не преувеличишь.

Его характер

Красота

Христос прекрасен.

От Него невозможно оторвать взгляд. Его красота совершенна и притягательна для человеческих глаз. Каждый находит в ней нечто свое, необходимое душе.

Когда думаешь о Его красоте, то осознаешь, как мало и скудно это понятие в нашей обыденной жизни. «Красотой» мы чаще всего называем миловидность или смазливость черт, ласкающую взгляд.

Но в Нем, как сказано в Писании, нет «ни вида, ни величия», то есть броской и сногсшибательной внешности, которая заслоняла бы, если можно так выразиться, Его Самого.

Возможно, так будет в Антихристе: сама его внешность будет прекрасным идолом. Она будет притягательна для человеческих глаз, но он сам укроется за ней, как за маской.

Антихриста можно будет помещать на обложке модного журнала; но это глянец, привлекательный обман.

А Христос красив Своей подлинностью, красив поистине. Его красота – Его правдивый образ, то, каков Он и Кто Он на самом деле.

Такая красота открывает, какой Он, а не заслоняет истину.

А Он таков, что глаз не отвести, вечность смотреть и не насмотреться.

Его Красоту не может передать самая гениальная кисть. Ее невозможно уловить человеческой рукой и заставить замереть на полотне, подчиняясь желанию живописца. Она не нуждается в приукрашивании, в каких-то приемах, уловках, акцентировании, подчеркивании – она просто есть – и это настоящее, самое настоящее, что только может быть.

Его глаза прекрасны, потому что в них внимание, сострадание и любовь, а внимание, сострадание и любовь и есть подлинная красота. Прядь волос, упавшая вдоль Его лица, прекрасна, потому что упала, когда Он с жалостью склонился к плачущему у Его ног человеку. Прекрасны губы, которые никогда не скривятся брезгливо, не изогнутся в презрительной усмешке.

Любая Его икона – символ и намек, указание на Него, но не Он Сам. Икона – это смирение человека перед красотой, воплотившейся в Боге, но неподвластной человеческой руке.

Только Он Сам может быть Своим образом всецело.

Любой портрет приестся, а Он не приестся никогда: каждый миг будешь видеть в Нем нечто новое и прекрасное, отраженное в Его глазах, в спокойных губах, в чертах простых и благородных.

Доброта

Христос добрый.

Евангелие постоянно рассказывает нам об этом – и прямо, и рисуя картины того, как тянутся к Нему люди. В Его доброте удивительное обаяние, почти неодолимая притягательность.

К Нему хотят прикоснуться (Мк. 3:9, Мф. 14:36, Мк. 10:13 и т. д.), народ при Нем «неотступно» (Лк. 19:48), а в буквальном переводе – попросту «висит на Нем», как дети на любимом и любящем отце, чего не было никогда, ни с одним пророком.

Коснись нас, дай коснуться Тебя! – и Он не отказывает никому; уповать на Его милость может и нарушитель закона (Мк. 1:40, Лк. 8:43–48), и иноверка (Мф. 15:22–28), и оккупант (Мф. 8:5–13), и никто не уйдет отверженным.

Евангелие не зря это подчеркивает.

Это косвенное свидетельство того, что Он не просто пророк Божий. В таком случае Его личный характер был бы не очень важен: главное – чтоб говорил верно, а добрый Он или не очень, не имеет отношения к делу.

Нет, очень важно знать, каков Он Сам. И на что мы можем уповать и полагаться в наших отношениях с Ним.

О Своей доброте Он и Сам говорит прямым текстом: «…или глаз твой завистлив оттого, что я добр?», – возражая в притче желающим «справедливого» раздела заработка (Мф. 20:15).

Доброта – в готовности дать без счета и меры: «Я пришел, чтоб имели жизнь и имели с избытком», соотносясь не с тем, чего мы заслужили по нашим делам, а только с собственным желанием дарить и дарить.

Некоторых это даже смущает: в Его доброте видят нечто недолжное, обольстительное. «И много толков было о Нем в народе: одни говорили, что Он добр; а другие говорили: нет, но обольщает народ» (Ин. 7:12).

В глазах суровых ревнителей доброта всегда сомнительна. Уж не попустительство ли это, спрашивают они. Не слабость ли, распускающая людей позволением грешить и не бояться? Не слюнявое ли беззубое бессилие перед силой зла? Не сентиментальность ли, ахающая и проливающая умилительные слезы над красивостью, но лояльная к подлинному злу? Лучше что-нибудь погрознее да посуровее…

Христос отвечает на это: нет. И позволяет радоваться Своей доброте.

Он добрый, и это простое слово – основа основ, как хлеб и вино. В этом – Его суть.

Это вовсе не синоним слабости, сентиментальности и попустительства, потому что Он заведомо не слаб, не сентиментален и не попустительствует. Его отношение ко греху мы прекрасно знаем: умиляться и потакать ему Христос не станет.

Это залог защиты, безопасности и неунижения, внимания к каждому, терпеливой доброжелательности. Залог, что каждый будет услышан и выслушан, не отвержен и не выставлен Им на позор, что любое доброе свидетельство о нас будет найдено Им и принято.

Залог, что Он ищет спасти каждого, а не погубить.

Свидетельство Его любви.

Ничем не обусловленная и не заработанная, Его доброта трогает очень глубоко, обращая к Нему самое грешное сердце, которое верой, покаянием и любовью отзывается на нечаянную милость.

Доброта позволяет ввериться Ему без страха. С полным доверием принять из Его рук все, что угодно: все от Него ко благу, ни от чего не нужно отказываться. Он лучше знает, что мне нужно и как сделать нас ближе друг к другу.

Он добр, и к Его ногам хочется положить меч и сесть там же, у Его ног, без угроз и принуждений.

Не от страха, а от желания коснуться этой доброты, быть ей сопричастным, служить ей не за страх, а за совесть и любовь.

Великодушие

Христос великодушен.

Есть приемы, которыми Он никогда не пользуется. В частности, Его орудиями никогда не будут отчаяние и унижение человека.

Никогда.

Ни разу во всем Евангелии вы не найдете примера, чтобы Христос силой поставил кого-то на колени, принизил, взял в заложники чувством вины или даже благодарности, под которой в таком случае где-то глубоко скрывалась бы та же вина.

Он исцеляет десять прокаженных, поблагодарить возвращается лишь один. «А где же еще девять?» – спрашивает Он, но это и все: даже от неблагодарных не отнята милость, они здоровы.

Христос благороден и великодушен, Он – освободитель.

Он сильный, но Его рука всегда ласкова, когда касается человека. Он говорит не снисходительно, а с любовью. Все, что у Него есть, Он отдает нам и для нас и делает это не для того, чтобы вогнать нас в неизбывный долг.

Просто не было другого пути освободить нас. Но всю цену Он платит Сам и взыскивать с нас ничего не хочет.

Христос – Воин, Который из любви бьется до крови и до смерти за каждую душу, отбивает ее у ада, освобождает, снимает цепи и перевязывает раны. Бьется и будет биться всегда, за каждого, как за единственного; и не для того, чтоб Своей победой поработить, подчинить и заставить Себе служить.

Живите – Я прикрою. И будьте свободны, Я – оплот и защитник вашей свободы.

Христианство – это победа без злорадства и мстительного торжества над побежденным.

Христос побеждает смерть, но не глумится над ней.

Побеждает дьявола – но не высмеивает его.

Побеждает всех Своих врагов, но не выставляет их на публичный позор и не призывает издеваться над ними.

Издевки, насмешки, злорадство при победе – признак твоей слабости и косвенное признание страха перед врагом. Он проиграл, не ему, а тебе: это стоит отпраздновать, хорошенько его унизив!.. Но истинная победа сильного благородна и ненасмешлива. Христу нет нужды возвеличивать Себя, наступая на побежденного. Он побеждает не везением.

И нет Его в победе, отравленной мстительной радостью и издевкой над побежденным.

Христианство – победа, но ее радость не в чужом поражении, ее цель – не в падении врага.

И с приходом Христа не проиграл ни один человек. Ни Ирод, ни Каиафа, никто. Потому что и ради них тоже воплотился предвечный Бог.

Любовь

Христианин знает: его Бог спустился за ним в ад.

И больше нет пропасти, в которой мы остаемся наедине с виной и болью, без Бога. Даже во грехе мы любимы – и в этом наша надежда и уверенность: Бог любит нас, и ни в единый миг нашего бытия не брезгует нами, не перестает любить.

Его любовь не зависит от наших деяний: можно разжать судорожно сжатые руки, можно перестать бояться и цепляться за Него из страха – и Он не пропадет, не исчезнет, не покинет, потому что это не мы Его удерживаем, а Он нас.

Не все зависит от нас! Не все рушится и ломается, когда рушимся и ломаемся мы. Не все пропало, если все пропало.

Не все на наших плечах.

Мы можем быть виноваты – но не будем брошены.

Его любви можно ввериться. Она удержит, когда мы упадем, подхватит, когда иссякнут наши силы.

Даже в самом страшном грехе она будет хранить нас для покаяния.

Каким бы тяжким ни было падение – лишь обратитесь к Богу и живы будете, без «карантина» нелюбимости.

Лишь обратитесь.

Мы любимы в ошибках и косяках ничуть не меньше, чем в сиянии праведности. Именно поэтому можно раскрывать Ему душу, не боясь получить хлыстом по ране.

Можно прислушиваться к Нему, не страшась сгореть от стыда.

Это абсолютная, безусловная Любовь, в которой единственной нет места страху, потому что любой страх – в истоке своем страх смерти. А страх смерти – это страх потерять ту любовь, которая есть источник бытия.

Мы боимся утерять любовь; дети боятся утерять любовь родителей, без которой они не выживут. Это заложено в нас очень глубоко, даже не в инстинктах – еще глубже: любовь источник нашего бытия, без любви нас не будет, любовь и жизнь – одно.

Но любая земная любовь – лишь отражение.

А Его Любовь и есть жизнь и дарение жизни. То, чем возникает, движется и существует каждое Его творение.

Господь любит нас не за добрые дела, не за веру, не за улыбки или слезы, не за сердце и не за душу. Наоборот: Он любит – и в свете и тепле этой любви мы можем верить, творить добро, смеяться, плакать, быть горячим сердцем и живой душой.

Все рождается из Его любви, она же не имеет ни начала, ни конца.

Бог любит каждого как единственного. Его любовь совершенна, она не ослабеет от наших грехов и не усилится от нашей добродетели. Если мы падем сто или даже тысячу раз – Он не перестанет нас любить; а если вдруг «станем лучше» и «заслужим», не начнет любить заново.

Вся Его любовь и так наша.

Тебе не нужно делаться лучше других, чтоб заслужить дефицитную любовь, которой всем не хватит. Идя к Богу, не надо никого расталкивать локтями.

Но ты делаешься лучше на пути к Нему, по мере сближения с Ним.

Не сближение с Ним зависит от твоей добродетели, а все доброе в тебе рождается от Его близости.

Ответь любовью на Любовь, и Он украсит тебя всякой добродетелью, как любящий жених украшает невесту. Невеста получает драгоценности от жениха, а не приходит к нему в бриллиантах, чтоб заслужить ими его любовь.

Его любовь не условна.

Христос не говорит Закхею: сперва покайся и возмести ущерб, потом Я приду к тебе ужинать.

Не говорит обвиненной в прелюбодеянии: сперва покайся, потом Я защищу тебя.

Не говорит язычнику: сначала обратись и покайся, потом уже подходи ко Мне с просьбой.

Он не требует, чтоб человек в отчаянии и нужде покупал Его милость и сначала сделался лучше, а уж потом подходил и чего-то просил.

Любимое чудо

Судя по Евангелию, у Христа было любимое чудо, и это чудо исцеления. Да, были и другие: и море утишал, и по воде ходил, и двумя рыбками пять тысяч человек кормил. Много всего. Но любимое – исцеление. Успокоение моря боли, затягивание ран, очищение от телесной нечистоты.

Дать. Помочь. Чтоб не было больно, чтоб не было безнадежно. Когда Он рядом – Ему невыносима человеческая безнадежность.

Если же взглянуть чуть шире, то основное, чем занят в Евангелии Христос, – восстановление.

Разрушенное собирается под Его руками, обретая целостность. Он восстанавливает все: тело и душу, человеческое достоинство и надежду, даже саму жизнь, распавшуюся в смерти. То, что без Него было растоптано в прах и осколки, Он поднимает и бережно складывает. Проводит рукой, и не остается шрамов: человек жив, здоров и целостен во всех смыслах, больше не болен, не безумен, не унижен, не отвержен. Не мертв.

Иисус воссоздает испорченное и изувеченное с огромной любовью и терпением. И огромным состраданием к тому, кто несет в себе разбитость – телесную ли, душевную, иную.

Он пришел не требовать, чтоб человек взял себя в руки и сам быстренько восстановился, не дать инструкции по самоспасению и самолечению – пришел, чтобы Сам, Своими руками, Своим словом, коснуться и исцелить.

Прикосновения

Иисус, если можно так выразиться, необычайно тактилен.

В Евангелии десятки стихов, рассказывающих о том, как Он касается людей. За редчайшими исключениями без этого не обходится ни одно исцеление.

Хотя Ему достаточно слова, да что там слова – мысли, но у Него буквально руки тянутся коснуться, чтобы этим прикосновением воплотить в человеке милость Божью. Коснуться, потому что мы всегда стремимся прикоснуться к тем, кого любим, к кому расположены всецело. В ком участвуем.

Прикоснуться. «Я с тобой».

Он Сам – прикосновение милосердия. Всегда.

При захождении же солнца все, имевшие больных различными болезнями, приводили их к Нему и Он, возлагая на каждого из них руки, исцелял их. (Лк. 4:40).

Но и без этого: Он обнимает, берет за руку и помогает подняться с земли и со смертного одра, Он касается, ободряя, учеников на Фаворе.

Бог прикасается к человеку, чтоб исцелить, чтоб утешить и ободрить, благословить, или просто с отеческой лаской, «низачем», по любви, по – не будь это Иисус, я бы сказала «безотчетному» – желанию привлечь к Себе.

Евангелие не зря так настойчиво в этой подробности.

Мне кажется, это важно вот еще в каком смысле.

Иисус Собой решительно отменяет и преодолевает естественный человеческий страх коснуться сакрального. Разрушает одинаковый для всех религий барьер, запрещающий нечистому касаться чистого. Сама Чистота касается теперь всякого человека, и человек доверчиво тянет руки навстречу. Больше нет страха, что Чистота будет замарана нечистотой, что святость оскорбится и накажет за недостойное касание. Болен ты, нечист с человеческой точки зрения – все равно не бойся, иди к Нему.

И это не просто позволение – это Его желание: коснуться, обнять, приласкать. Порой – просто так.

Есть только одна категория «болящих», которых Иисус исцеляет без прикосновения или касаясь не сразу.

Это бесноватые.

С ними Он говорит всегда только голосом. Пока нечистый дух в человеке, Иисус не касается этого человека – по крайней мере, Евангелие, описывая «индивидуальные» изгнания бесов, никогда не говорит о прикосновениях.

Почему? Брезгует ли Иисус бесноватым человеком? Конечно, нет. Брезгует ли Он бесами, как нормальный человек брезгует тараканами? Полагаю, что тоже нет: в конце концов, это тоже Его творения – вывернутые наизнанку, потерявшие облик, потерявшие все, и участь их незавидна.

Не рискну прямо сказать, что Он питает к ним жалость, но мы знаем, что единственную произнесенную бесами просьбу Он не отверг.

Так почему?

У меня нет однозначного ответа на этот вопрос, но, возможно, дело вот в чем. Бесноватость – не просто использование человека как футляра для бесов. Это теснейшее переплетение человеческого и бесовского, до степени смешения.

Бесы все время скулят «не мучай нас», хотя мы видим, что Он ничего плохого им не делает. Но им тяжко и мучительно даже видеть и чувствовать Его рядом, что уж говорить про прикосновение – оно было бы хуже удара молнии, мгновенное испепеление.

Но, видимо, то, что почувствовал бы бес, почувствовал бы и одержимый им человек. И что случилось бы тогда с человеком, с его телом, сознанием, душой, которые слиты с бесом… Непредставимо. Возможно, и несовместимо с человеческой жизнью.

Иисус щадит и бережет человека, поэтому сперва изгоняет бесов: строгим приказом или позволением уйти.

А потом… потом бывший гадаринский бесноватый сидит у Его ног, и уж наверняка касается Его, и Он протягивает руку, помогая встать упавшему на землю ребенку.

Смех

(Лук. 6:25). «Горе вам, пресыщенные ныне! ибо взалчете. Горе вам, смеющиеся ныне! ибо восплачете и возрыдаете.

Запрещают ли эти слова всякую радость в земной жизни? Неужели Богу так отвратителен наш смех, что за него мы непременно будем наказаны, а Сам Господь никогда не осквернял смехом Свои пречистые уста? И как совместить табу на смех с призывом «всегда радуйтесь»?

Со смехом у Писания сложные отношения.

В ВЗ упоминание смеха практически везде связано не с радостью, а с надменностью, презрением, злорадством (например: «За то и я посмеюсь вашей погибели; порадуюсь, когда придет на вас ужас» (Прит. 1:26).

В лучшем случае – с недоверием: смеется Сарра, когда Господь ей обещает, что она в преклонных годах родит ребенка.

Один раз смех противопоставляется слезам – у Екклезиаста. Но во всех остальных случаях ветхозаветный смех – не эмоция чистой светлой радости, не реакция на нечто забавное: это о победительном превозношении, о злорадстве, о насмешке и глумлении.

Смеяться и насмехаться было синонимами.

Отсюда и уверения, что Христос никогда не смеялся. Еще бы! Смех для человека той эпохи означал не радость и веселье: в нем было нечто мрачное, зловещее. Поэтому утверждение «Христос не смеялся!» не отказ Ему в радости, а отрицание в Христе недобрых чувств. Христос не смеялся – значит, не насмехался над людьми, не радовался их горю.

Это уже потом, когда смех в нашей культуре радикально «поменял знак» и стал символом не злорадства, а беззлобного веселья, мысль «Христос не смеялся» начала восприниматься как утверждение об Его «угрюмости». Хотя стоило бы просто дать более соответствующую нашему нынешнему восприятию формулировку: Христос не насмехался.

Но это о культурном образе, о фигуре речи. А сам смех, как живая эмоция веселья и радости, конечно, существовал и в те времена; и наверняка слушатели Христа смеялись Его остроумным репликам и ответам, и Сам Он смеялся… но это обозначалось словом «радость».

Говоря «горе вам, смеющиеся ныне», Христос имеет в виду именно недобрый и темный, «ветхозаветный» смысл смеха. Его слова – обличение не радости, а злорадства.

Радость Он благословляет, и проявления радости тоже. В том числе смех; тем более это самое «детское» выражение радости, и едва ли возможно «быть как дети», не смеясь.

Но горе тем, кто смеется со злорадством и глумлением, горе смеху без любви, он – к слезам.

Взгляд

…и глаза всех в синагоге были устремлены на Него». (Лук. 4:20).

Только для одного Человека слова «смотреть» и «видеть» синонимичны. Только для Христа. Он Один смотрит и видит, без малейшего искажения, то, что есть. И дело не только в том, что Ему, как Богу, открыты помышления всех сердец, – еще и в том, что Он не ищет Своего.

Именно это «искание своего» в нашем взгляде искажает картинку. Мы смотрим на других людей – и ищем в них свое, в нас есть невольная предвзятость, которая мешает видеть стоящего перед нами человека.

А в Иисусе никакой предвзятости нет. Христос смотрит на человека и видит его самого, во всей полноте. Когда Он смотрит на нас – видит именно нас, такими, как есть. Со всей чехардой и хаосом наших внутренних переплетений, с противоречивыми, рвущими нас на части желаниями, которые мы не все и осознаем. Видит на ту неосознанную глубину, на которую мы никогда не сходим: и сознание, и подсознание наше не скрыто перед Ним.

Он действительно видит нас.

И это не равнодушный взгляд, лишь сообщающий Ему информацию, не неодобрительно-оценивающий и судящий. Это взгляд спокойный и любящий, ищущий нам добра. Под него не страшно попасть, наоборот, ему хочется открыться и довериться. Хочется, чтоб Он смотрел и видел, потому что в Его взгляде мы живые. Он видит – значит, я есть.

Мне кажется, в Царствии Небесном мы будем радоваться тому, что Христос смотрит на нас и видит нас. Сам Его взгляд будет источником радости. Радоваться Ему и есть Царствие.

И под Его взглядом мы будем тянуться к Нему, буквально виснуть на Нем, как дети на любящем и любимом отце без всякого страха. Как грозди винограда на лозе.

Самоотверженность

И поднялась великая буря; волны били в лодку, так что она уже наполнялась [водою].

А Он спал на корме на возглавии. Его будят и говорят Ему: Учитель! неужели Тебе нужды нет, что мы погибаем?

И, встав, Он запретил ветру и сказал морю: умолкни, перестань. И ветер утих, и сделалась великая тишина.

И сказал им: что вы так боязливы? Как у вас нет веры?

И убоялись страхом великим и говорили между собою: кто же Сей, что и ветер, и море повинуются Ему?» (Мк. 4:37–41).

Вы представляете, как Он устал? Как нужно было вымотаться, чтобы уснуть в такой шторм, когда волны перехлестывают через края, вымачивая одежду, когда ветер, когда качает, когда вокруг перекрикивается десяток мужчин, пытаясь что-то сделать… А Он просто положил руки на борт, голову на них опустил и спал, от усталости ничего не чувствуя и не слыша.

Как же Он устал… Как же Он всегда отдает всего Себя, ни капли Себя не жалея, ничего Себе не оставляя, чтобы потом уснуть крепким сном посреди бушующего моря, в заливаемой водой лодке. Предельное человеческое изнеможение. Ничего Себе, ничего. Даже сон, и тот урывками.

Они Его будят от ужаса и отчаяния, и еще немного с досады о Его покое перед лицом их страха. К кому же еще, как не к Нему – пусть и неожиданным для них оказалось то, что Он действительно может помочь! Но какая невозможная разница между этой человеческой суетой и коротким покоем Его усталого сна.

Благодаря Кресту не стало ни пустоты молитвы, ни пустоты смерти: теперь во всем Христос. Можно добавить: нет больше и пустоты усталости, в ней – тоже Он.

Наша усталость, как бы ни была велика, целиком и полностью воспринята и разделена Им. Он познал, что это такое – когда совсем нет сил, а твой путь требует всего тебя, и никакого отдыха впереди.

Когда совсем нет сил, то смотришь на Него, спящего в лодке, мысленно припадаешь головой к Его коленям и… нет, не становится меньше усталость, не расцветает путь розами, нет, другое… просто ты не одинок. Просто можно вынести все, если Он рядом.

Если ты с Ним в одной лодке.

Но при такой самоотдаче Христос всегда находит время, чтоб уединиться для молитвы. Или побыть в кругу ближайших учеников. Есть время, которое Он посвящает отдыху и восстановлению. Он определенно не считает это время отобранным у больных и нуждающихся; и уж конечно, никому в голову не придет упрекнуть Христа в эгоизме. В первую очередь, Ему Самому не придет.

Он все делает правильно.

Три года Своего служения Иисус очень устает, до предела человеческих возможностей. Он спит урывками. Никому не отказывает в помощи – но и не позволяет потоку страждущих подмять Его под себя и подчинить себе.

Он пришел послужить, но не лечь ковриком под ноги.

Сколько бы в нас ни было сил, мир вокруг никогда не скажет: «Хватит, мне довольно, иди отдыхай». Это решение, которое надо принять самому.

Даже Он нуждался в том, чтоб побыть в тишине и восстановить силы.

Не надо пытаться быть сильнее Его.

Прощение

Прощать друг другу обиды нас учит Христос – и, как обычно, учит Собой. «Научитесь от Меня…»

Подвиг человеческого прощения Он совершает в первую очередь Сам, как Бог и как Человек.

Христос взял на Себя бремя всякого греха, чтобы простить всякий грех. Чтобы никто не сказал, стыдясь и отчаиваясь: я так оскорбил Господа моего, что не стою прощения.

Нет. В какую бы бездну ни пала душа – Он уже исчерпал Собой и эту бездну. В каком бы аду ты ни очнулся, раскаиваясь – Он рядом. Он всегда рядом.

И прощает Он не так, как «прощает» властный и надменный господин, который пинает с брезгливостью стоящего на коленях виноватого раба и цедит сквозь зубы: «С глаз уйди».

И не так, чтобы выторговать за Свое прощение великие дары, жертвы и славословия.

И не так, чтобы попрекнуть: мол, гореть бы тебе в аду без Меня, но ладно уж… живи.

А так, чтобы Своим прощением еще до раскаяния прикрыть человека от справедливого наказания, дать ему шанс опомниться – и ввести в Свою радость раскаявшегося, щедро даря ему и милость, и покой, и любовь.

И слово стало плотью

До какой же степени мы любимы, до какой степени желанны, что ради нас Всесильный становится беспомощным, Беспредельный – слабым, Бессмертный – смертным.

Все отдал, ничего не пожалел, ничего для Себя не оставил, чтобы воспринять нашу рану, нашу боль, нашу слабость и исцелить, наполнив Своей жизнью, Своей силой, всем Собой, без остатка…

Богородица

В нашем предании имя Пречистой связано со множеством прекрасных благочестивых легенд. Это понятно: Она наша жемчужина, наша радость, наша любовь. Но мне почему-то ближе безыскусность евангельских строк о ней.

Образ простой кроткой девочки, чья жизнь не была с самого рождения окружена чудесами и знамениями. Той, что от чистого и безыскусного сердца, не привычного к чудесам, сказала Богу свое «да». Той, что жила не как хрупкая фарфоровая кукла, в вате, окруженная и подстрахованная со всех сторон чем-то дивным, а как все; но была – не как все… Совсем юной Матери, Которая росла и взрослела вместе со своим Сыном.

«Громкие» чудеса вокруг Ее жизни, такой неприметной по Евангелию, красивы и звучны, но… но, может быть, слишком ярки для Нее – такой тихой, светлой и скромной. А зримое попечение ангелов чуть ли не от рождения словно затмевает подвиг Ее доверчивого человеческого «да».

Рождение Пречистой такое же настоящее, живое событие, как и события нашей нынешней жизни. Не миф, не благочестивая, но искусственная легенда, не благоуханный вымысел – то, что действительно произошло. Она в самом деле родилась. Это точно такая же реальность, как и сегодняшний день. Пусть разнесенная с нами по времени, но предельно нужная и близкая нам.

В шестой же месяц послан был Ангел Гавриил от Бога в город Галилейский, называемый Назарет, к Деве, обрученной мужу, именем Иосифу, из дома Давидова; имя же Деве: Мария.

Ангел, войдя к Ней, сказал: радуйся, Благодатная! Господь с Тобою; благословенна Ты между женами.

Она же, увидев его, смутилась от слов его и размышляла, что бы это было за приветствие.

И сказал Ей Ангел: не бойся, Мария, ибо Ты обрела благодать у Бога; и вот, зачнешь во чреве, и родишь Сына, и наречешь Ему имя: Иисус.

Он будет велик и наречется Сыном Всевышнего, и даст Ему Господь Бог престол Давида, отца Его; и будет царствовать над домом Иакова во веки, и Царству Его не будет конца.

Мария же сказала Ангелу: как будет это, когда Я мужа не знаю?

Ангел сказал Ей в ответ: Дух Святый найдет на Тебя, и сила Всевышнего осенит Тебя; посему и рождаемое Святое наречется Сыном Божиим.

Вот и Елисавета, родственница Твоя, называемая неплодною, и она зачала сына в старости своей, и ей уже шестой месяц, ибо у Бога не останется бессильным никакое слово.

Тогда Мария сказала: се, Раба Господня; да будет Мне по слову твоему. И отошел от Нее Ангел (Лк. 1:26–38).

Мария – первый человек, чьи пути по-настоящему пересеклись с путями Господними, чьи мысли сплелись с Его мыслями. Пречистая – первая Его церковь, первая Его причастница.

Когда меня спрашивают, почему христиане так категорически против абортов, я отвечаю: потому что у нас есть Благовещение.

Господь облекся в плоть, став крошечным зародышем в лоне Марии. И в первый день Ее беременности Он уже был с нами – был в тех нескольких клетках, которые составляют любого ребеночка в первые дни бытия, но был во всей полноте Своего Божества. Он пришел в мир прикровенно, неизвестно еще никому, кроме осиянной благодатью юной мамы.

Невозможно усомниться, что младенец во чреве матери – человек, потому что невозможно усомниться, что Христос во чреве Марии был уже долгожданным Мессией, Христом, а не комком нервных клеток, которым Она могла бы распорядиться по своему усмотрению.

Иисус во всем Своем Божестве пришел в мир тогда, когда на Марию снизошел Святой Дух. Так и любой малыш приходит в мир тогда, когда он зачат, а не когда рожден.

Он с нами с того момента, как Дух Святой снизошел на Марию, – тогда Он уже воплотился во всей Своей полноте, став не потенциальным, а настоящим Человеком.

Иосиф

Рождество Иисуса Христа было так: по обручении Матери Его Марии с Иосифом, прежде нежели сочетались они, оказалось, что Она имеет во чреве от Духа Святаго.

Иосиф же муж Ее, будучи праведен и не желая огласить Ее, хотел тайно отпустить Ее (Мф. 1:18, 19).

На мой взгляд, здесь проходит граница между Ветхим и Новым Заветом. Вот она, «нейтральная полоса», которая, как пел Высоцкий, «ничья земля».

Иосиф, будучи праведен, не просто мог, но и должен был «огласить» Марию, сделав Ее внебрачную беременность достоянием общественности как деяние, подлежащее суду. Это был его долг как праведного, богобоязненного человека: вывести на чистую воду нарушительницу Закона – ведь внебрачная беременность была преступлением, заслуживающим смертной казни.

«Если кто возьмет жену, и… скажет: «Я взял сию жену, и вошел к ней, и не нашел у нее девства» (Втор. 22:13, 14).

«Если сказанное будет истинно и не найдется девства у отроковицы, то отроковицу пусть приведут к дверям дома отца ее, и жители города ее побьют ее камнями до смерти, ибо она сделала срамное дело среди Израиля, блудодействовав в доме отца своего; и так истреби зло из среды себя» (Втор. 22:20, 21).

…К слову сказать, Мария, слушавшая архангела, прекрасно знала эту ветхозаветную заповедь. Зачавшая невесть от кого отроковица – смертница. И Ее «се раба Господня, да будет Мне по слову твоему» – не просто согласие выносить Мессию, даже не просто согласие на позор и бесчестие внебрачной беременности, а согласие на смерть ради слов Господних.

И каким же оксюмороном звучали для Нее эти Слова – ведь Ей фактически объявляли смертный приговор, но притом называли благодатной! Ее должны были побить камнями вместе с нерожденным ребенком; и притом «Он будет велик и наречется Сыном Всевышнего, и даст Ему Господь Бог престол Давида, отца Его; и будет царствовать над домом Иакова во веки, и Царству Его не будет конца» (Лк. 1:32, 33).

И Ее согласие превосходит послушание Авраама, который занес нож над собственным сыном, хотя имел обетование, что от него произойдет множество народов. Я верю Тебе так, что готова умереть, ведь это естественное следствие Твоих слов; но ради того, чтобы их исполнить, чтобы просто поступить, как Ты говоришь, Я готова отдать жизнь.

…но Иосиф, «будучи праведен», то есть полностью подзаконен, в то же время «не желает» оглашать Марию и становиться Ее обвинителем, по сути – палачом. Ему тяжела мысль, что эту Девочку побьют камнями за Ее проступок, и первый камень кинет он сам. Вместо того он желает «тайно отпустить» Ее. Милосердно?

Да нет, не очень.

Сразу встает вопрос: а куда ей идти?

Куда идти беременной сиротке? К кому? Кто ее примет, обрученную, но отпущенную, а по правде-то – изгнанную женихом? В Храм? К родственникам? Но пройдет совсем немного времени, и Ее положение станет всем очевидно. Казнь не отменяется – она лишь откладывается на время.

Иосиф, по сути, просто умывает руки. Моя хата с краю, ничего не знаю, пусть как-нибудь решится без меня. Но и это уже шаг вперед по сравнению с ветхозаветной праведностью, в глазах которой грешник никогда не был больше своего греха.

Иосиф еще не входит в меру Нового Завета с его беспредельным милосердием. В нем не хватает сострадания покрыть то, что он считает грехом, и уже слишком много жалости, чтобы собственноручно обречь невесту на смертную казнь.

Тут граница, когда человек, воспитанный в Законе, САМ принимает решение, отходящее от Закона, не будучи подкреплен при этом ничем, кроме нежелания смерти грешнице. У него нет ни приказа свыше, ни примера перед глазами – только это внутреннее чувство: «Не хочу ее смерти… не хочу быть причиной ее смерти». Но еще не могу принять ее и покрыть ее грех.

Св. Иосифа Обручника можно было бы назвать образом Ветхого Завета. Старец с посохом, безмолвно и надежно возвышающийся над юной Марией с Новорожденным… Он не отец, но из той же ветви и от той же лозы; он не Отец, но первый принимает на руки то, что не от Закона, а по благодати, напрямую от Бога, чистое к чистейшей.

А потом Ему говорят: разве Ты не сын Иосифа плотника? Нет, не сын, но принятый, сбереженный и сохраненный им. Наученный им многому. Огражденный Законом, некогда данным Отцом, но пошедший вслед Отцу, а не вслед отчиму. Закон ведь не отец детям Божьим, он их хранитель, он их детоводитель к Богу, он связан с Отцом, но он не Отец.

Иосиф – первый, кто возьмет на руки Спасителя. И первый, кто ощутит в сердце, что праведность не выше жалости, что не хочется отдавать грешника на смерть, что: «Господи, спаси как-нибудь, я – не могу!»

А Он – может.

И спасет.

И грех в Его глазах никогда не станет больше человека.

Рождество Иисуса Христа

И родила Она Сына Своего первенца, и спеленала Его, и положила Его в яслях, потому что не было им места в гостинице.

И были в этой стране пастухи, жившие под открытым небом и стерегшие ночью стадо свое.

И ангел Господень предстал им, и слава Господня осияла их, и они устрашились страхом великим.

И сказал им ангел: не бойтесь. Ибо вот, благовествую вам радость великую, которая будет всему народу: родился вам сегодня в городе Давидовом Спаситель, Который есть Христос Господь.

И вот вам знамение: вы найдете Младенца спеленатого и лежащего в яслях.

И внезапно вместе с ангелом явилось множество воинства небесного, хваля Бога и говоря:

Слава в вышних Богу, и на земле мир, в людях благоволение (Лк. 2:7–14).

…Вот Я, пришедший к вам. Можете не верить, ненавидеть, убить: Я восприму худшее, что вы дадите Мне, чтобы претворить это в ваше же спасение. Прощу насмешки, не помяну поругание, собственную смерть не поставлю вам в укор, вами пролитой кровью смою ваши же грехи, только обратитесь и живы будьте. Я сделал все, чтобы вы жили.

…Вот Ты, лежащий в яслях, Свет миру, лишь ярче горящий от окружающей тьмы. Ты – отозвавшийся извечной тоске мира по беспредельной безусловной любви. Ты – давший увидеть Себя беспомощным ребенком и тем благословивший нежность и умиление.

Ты пришел в наш огромный холодный неуют, чтобы согреть его Своим теплом. От неуюта пещеры до страшного неуюта шеола – Ты все изменишь: там, где Ты, будет любовь, и свет, и жизнь, и смерти больше не будет, и никому не будет холодно.

В этот день слова молитвы Господней звучат как пожелания Родившемуся:

Да святится имя Твое!

Да приидет Царствие Твое!

Да будет воля Твоя как на небесах, так и на земле!

Да, это молитва Отцу; но «все предано Мне Отцом Моим».

И все, что мы желаем Тебе, мы желаем себе, потому что не успокоится душа, пока не придет Твое вечное Царство, где не будет места тому, что ранит и убивает нас. Пока воля Твоя не покроет милостью небеса и землю, исцелив все раны и исполнив все радостью. Пока имя Твое не просияет везде и во всем, накрепко и навсегда связывая с Тобой.

А пока что… а пока пещера и ясли для скота. И ведь это тоже пророчество.

В них лежит Агнец Божий.

Есть в этом отзвук грустной шутки: уж коли Агнец, то и ясли… и пастухи первыми придут ко Мне, потому как кому и глядеть за агнцем, если не пастухам.

И ясли эти, по сути, кормушка – прообраз Чаши.

Он вочеловечился не как сын царя, даже не как сын плотника – Его вочеловечение умалено до служения жертвенного животного. Непредставимое смирение.

Чтобы стать основой всему, нужно стать ниже всех.

И когда исполнилось восемь дней, чтобы обрезать Его, тогда и наречено было имя Ему: Иисус, данное ангелом прежде зачатия Его во чреве (Лк. 2:21).

Через восемь дней младенец, Сын Божий, обрел имя, которое навсегда стало антонимом смерти, погибели, греха и безбожия.

Иисус.

Имя, такое простое, обжигает сердце, привязывает к Нему самыми крепкими, самыми тесными узами доверия и любви. Имя заключает в себе гораздо больше, чем любое, самое почтительное титулование: учитель, равви, господин, царь. Больше, чем пророк, чем служитель Божий, больше, чем Мессия…

Больше всего на свете.

Ему лишь восемь дней, но Он уже открыл главное о Боге: Он – Спаситель.

Иисус – «Бог спасает».

Имя – воплощение Его желания, и воли, и твердого, неотступного решения.

Перед ним преклонятся колена небесных, земных и преисподних; и всякий язык исповедует, что Господь Иисус Христос в славу Бога Отца, Спаситель.

Крещение

Тогда приходит Иисус из Галилеи на Иордан к Иоанну креститься от него.

Иоанн же удерживал Его и говорил: мне надобно креститься от Тебя, и Ты ли приходишь ко мне?

Но Иисус сказал ему в ответ: оставь теперь, ибо так надлежит нам исполнить всякую правду. Тогда Иоанн допускает Его.

И, крестившись, Иисус тотчас вышел из воды, – и се, отверзлись Ему небеса, и увидел Иоанн Духа Божия, Который сходил, как голубь, и ниспускался на Него.

И се, глас с небес глаголющий: Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение (Мф. 3:13–17).

Так Сын Божий делает первый шаг по дороге ко Кресту. В этот день Отец называет Его Сыном… а на Кресте Он спросит: «Зачем Ты оставил Меня?»

Зачем Ему – безгрешному! – погружаться в воды, унесшие с собой тысячи и тысячи людских прегрешений? Ему не в чем каяться, не в чем меняться. Но Иисус добровольно, не уклоняясь, идет путем, которым прошли до Него многие – и еще многие пройдут. Так же, как по Своей воле, не пытаясь обойти стороной, Он войдет без греха в темные воды смерти.

И после того, как Он выходит из воды, Бог Сам свидетельствует о том, что Этот Человек – не кающийся грешник, не один из ожидающих Мессию. «Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение». На Нем нет греха, и из воды Он выходит не омытым и оправданным, а столь же чистым, как и сошел в нее.

Его погружение – прообраз схождения в смерть и ад. Воды Иордана смывали грехи, а Он вошел в них без греха. Смерть не была властна над Ним, но Он принял смерть, идя путем всех людей и добровольно исполняя закон, которого над Ним не было.

И как над Иорданом отверзлись небеса и прозвучало «се есть Сын Мой возлюбленный, в Нем Мое благоволение», так и над гробом Христа воссияет нездешний свет Воскресения.

И до чего же глубока символика Евангелия!

Как перекликаются между собой иорданская вода, в которую погружается Спаситель, безгрешный, чистый настолько, что не вода смоет с Него грехи, а напротив – очистится от Него и понесется дальше – безгрешной, святой… И вода, которой Он омоет ноги учеников на Тайной вечере. Не Иоанново, а Его омовение. Вода куда ценнее драгоценного мира, вылитого на Его ноги Марией: это не триста динариев, это цена Его крови. Его руки, смывающие грехи и не могущие смыть лишь нераскаянного греха.

И не зря ведь Петр в своем неповторимом стиле просит: «Господи, не только ноги, но и руки, и голову» — он помнит то, Иоанново крещение, когда нужно было погрузиться целиком.

И та вода, и эта – омовение грехов; но только та, что из Его рук, откроет путь к Таинству сопричастности Ему.

Иоанн Креститель говорил о Нем: «Он будет крестить Духом Святым и огнем». Но апостол Иоанн специально подчеркивает: крестили приходящих к ним людей только апостолы, но не Сам Христос.

Иисус несколько раз в Новом Завете говорит о том, что только предстоит принять Ему и тем, кто будет Ему верен. «Можете ли пить чашу, которую Я буду пить, или креститься крещением, которым Я крещусь?» – спрашивает Он у своих апостолов. И Сам же обещает им: «Чашу Мою будете пить, и крещением, которым Я крещусь, будете креститься» (Мк. 10:38–39).

А в Евангелии от Луки Он с глубоким внутренним напряжением говорит: «Крещением должен Я креститься; и как Я томлюсь, пока сие совершится!» (Лк. 12:50). То, что Он пришел дать людям, еще не может быть им передано, и цена этому будет очень высока.

Омовение водой – это окончание Ветхого Завета, приготовление к Завету Новому. Новозаветное крещение, которое примут люди из рук Христа, соединит их со Спасителем гораздо крепче, чем омовение в водах Иордана. Крещение Духом Святым и огнем – это именно то, которое знаем мы, крещение в смерть Христову и Его воскресение. Но для этого Иисусу придется пройти крестный путь, умереть и воскреснуть. А пока что на берегах Иордана крестят Его ученики и ученики Иоанна, призывая пришедших к покаянию.

Выйди от меня

Однажды, когда народ теснился к Нему, чтобы слышать слово Божие, а Он стоял у озера Геннисаретского, увидел Он две лодки, стоящие на озере; а рыболовы, выйдя из них, вымывали сети.

Войдя в одну лодку, которая была Симонова, Он просил его отплыть несколько от берега и, сев, учил народ из лодки (Лк. 5:1–3).

А немногим ранее:

…Он, выйдя из дома, пошел в пустынное место, и народ искал Его и, придя к Нему, удерживал Его, чтобы не уходил от них (Лк. 4:42).

Он еще почти неизвестен, у Него еще и Двенадцати нет, а Ему уже не дают спокойно проповедовать: ищут, окружают, пытаются удержать: побудь, побудь еще с нами, не уходи.

И ни почтительность, ни благоговение перед Его ощутимой силой и непонятной властью не мешают слушателям тесниться к Нему и в прямом смысле хвататься за Него.

«Чтобы слышать слово Божие…» – уточняет евангелист. Не для того, чтобы что-то попросить, даже не ради исцеления – просто чтобы послушать.

Хотя просто послушать можно и на расстоянии: двумя строчками позже Иисус показывает это, прыгая в лодку и отплывая, чтобы иметь возможность обратиться ко многим, а не только к тем, кто окружил и обступил Его. Нет, им хочется именно быть ближе к Нему.

А ведь Иисус никогда не потакает страстям Своих слушателей. Не горячит их пламенной патриотической проповедью, не взвинчивает и не доводит до кипения. Он не политический лидер, «заводящий» толпу и доводящий ее до истерики. Он говорит просто и прямо, порой жестко и требовательно, но никогда – сладостно и льстиво.

Но люди при этом безошибочно чувствуют главное – и тянутся к Нему.

С Ним не страшно. И Он не страшный, хотя в Нем и власть, и сила. Нормально хотеть быть к Нему поближе: даже если слова Его обличают грех, Его доброта и любовь утешают и ободряют грешника. И как же ненормально бояться, бежать и прятаться от Него, видя в этом смирение и благоговение!

Когда же перестал учить, сказал Симону: отплыви на глубину и закиньте сети свои для лова.

Симон сказал Ему в ответ: Наставник! мы трудились всю ночь и ничего не поймали, но по слову Твоему закину сеть.

Сделав это, они поймали великое множество рыбы, и даже сеть у них прорывалась.

И дали знак товарищам, находившимся на дру-гой лодке, чтобы пришли помочь им; и пришли, и наполнили обе лодки, так что они начинали тонуть.

Увидев это, Симон Петр припал к коленям Иисуса и сказал: выйди от меня, Господи! потому что я человек грешный (Лк. 5:4–8).

Каждый раз, читая эту сцену, хочу спросить Петра: «Куда?! Куда ты Его просишь выйти? Ты ж еще не видел, что Он может ходить по воде, как ты себе вообще это представляешь – выйти из лодки посреди Галилейского озера?!»

Нет, Петр не был бы Петром, упусти он возможность сказать нечто порывистое, необдуманное и одновременно очень настоящее, верное и искреннее. Он противоречит и здравому смыслу, и самому себе: уйди, уйди от меня – и обнимает Его колени, припадает к Нему, обретенному.

Петр не бежит от Него сам, хотя уж ему-то, рыбаку, точно ничего не стоило прыгнуть в воду и отплыть хотя бы на соседнюю лодку.

Ему и страшно быть в открывшемся Свете, и вся мирская справедливость, которую он знает, требует с этим Светом расстаться, лишить себя этой благости по своим грехам. Но себя, все существо свое, не обманешь: Он нужен, так сильно нужен, что, даже прогоняя Его, хватаешься за Него, прося уйти – одновременно желаешь, чтобы остался.

Уйди, потому что я грешный и недостойный; но останься, потому что я не могу без Тебя.

При этом сама логика происходящего подсказывает, что просить Христа сейчас уйти, может, и благочестиво, но нелепо; единственно правильное – паче всякого чаяния прижаться к Нему, потому что этого и хочется, и пока Он здесь, не затонут лодки, никто не погибнет, все будет хорошо.

Вообще это очень жизненно.

«Уйди от меня», – шепчут вина, страх и стыд. Уйди, я боюсь Тебя, я недостоин, исчезни, не смотри, не видь. Я грешен, я не должен, не смею быть с Тобой. Уйди! (Хоть бы в душе все плакало «останься» и все внутри тянулось к Нему.)

Но как нелогично было Петру ради своей греховности просить Его уйти из лодки посреди озера, так же нелогично выгонять Его из своей жизни, скрываться от Него и не приступать к Нему, стыдясь своих грехов.

Свобода воли – вещь крайне относительная. Порой мы делаем то, что не хотим, делаем по доброй воле, хотя желаем совсем не этого.

Порой мы бежим от тех, от кого совсем не хотим бежать, лишь потому что считаем, будто так надо. И это «надо», принимая различные формы («я недостоин», «я провинился», «я должен освободить от себя»), висит над нами дамокловым мечом, заставляя уходить или порываться уйти, вопреки нашему сердечному желанию, но по нашей воле.

От Бога мы тоже так «уходим» – не желая этого, но добровольно: прячемся от Него из-за нашей греховности, боимся оскорбить Его своим недостойным видом. Уходим или говорим Ему «уйди», как сказал Петр в лодке.

Наша воля, в конце концов, может ошибаться: мы делаем нечто, думая, что хотим этого, но на самом деле хотим совсем иного.

И будь Бог равнодушен к нам, Он принял бы эту нашу «волю»: ведь она свободна? – свободна. Мы сами выбираем, уйти или прогнать Его. Иди, куда знаешь.

Но Он смотрит вглубь, туда, где наша проявленная воля сражается с непроявленной. Он видит желание нашего сердца, видит наши глубинные, не всегда нам самим очевидные мотивы. Он не отпустит от Себя того, кто, казалось бы, вольно порывается уйти, если видит, что человек в действительности уходить не хочет.

Его любовь надежно обхватит за плечи и не отпустит от себя. Он Сам удержит там, где мы хотим удержаться, но разжимаем руки. Его любовь защищает нас. Мы не отпадем от Него случайно, и Он не даст отшатнуться от Себя по ложному мотиву.

Любовь не отпустит того, кто не хочет уходить. Даже если он порывается уйти.

Покайтесь, ибо приблизилось Царствие Небесное

С того времени Иисус начал проповедывать и говорить: покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное (Матф. 4:17).

Преподобный Исаак Сирин:

«Покаяние есть трепет души перед вратами Рая».

Да простит меня преподобный, я добавлю слово: перед открытыми вратами Рая.

Это не трепет боязни, что тебя не впустят и бросят во тьме, не дрожь тревоги и страха, не судорога отчаяния. Нет, врата открыты.

Покаяние – трепет перед льющимся из них светом, перед приглашением войти в радость незаслуженную и безусловную, превосходящую тебя и всякое твое зло. Перед любовью и добротой, трогающими сердце так глубоко, что нельзя не перемениться.

Перед порогом, который нельзя перешагнуть, оставшись прежним.

Именно там, где врата открыты и нет нужды стучать и упрашивать в страхе за себя, может сорваться с губ искреннее: «Господи, помилуй!» – не вынужденное страхом, но полное искреннего отторжения греха и желания перемены в себе.

Наше покаяние – дитя Его любви и доброты.

Первые апостолы

Апостол Андрей

Апостол Андрей – первый, кто не смог удержаться от благовествования, не смог не поделиться радостью обретения Христа. «Мы нашли Мессию!» Представляю, как, запыхавшись от бега, выпалил он это брату и потянул его за собой: пойдем, пойдем же к Нему! Куда же теперь, если не за Ним? И что ж еще нужно теперь, как не Он?

«Что вам надобно?» – «Равви, где Ты живешь?» (Ин. 1:38).

Ни кучи хитроумных вопросов, ни просьб о доказательстве и чуде. Что надобно? Скажи, где Твой дом, чтоб знать, где искать и куда прийти к Тебе! Наивный, почти детский и такой абсолютно точно бьющий в цель вопрос, отметающий все лишнее.

Апостол Петр

Он говорит им: а вы за кого почитаете Меня?

Симон же Петр, отвечая, сказал: Ты – Христос, Сын Бога живаго.

Тогда Иисус сказал ему в ответ: блажен ты, Симон, сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, Сущий на небесах; и Я говорю тебе: ты – Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее (Мф. 16:15–18).

Петр – настоящий главарь, вожак по характеру. Он не боится брать на себя ответственность, не боится действовать. Не боится первым сказать и вообще сказать за всех. В нем много внутренней свободы, умения не оглядываться на то, что скажут и подумают другие, а сделать решительный шаг. Это прекрасные, достойные, очень благородные черты характера. Но, как всякое достоинство, при переизбытке они перетекают в недостаток.

Главная его ошибка – переоценка собственных сил. И желание погеройствовать – огромное искушение для апостола Петра с его ярким порывистым характером и внутренним ощущением себя первым среди равных.

На Галилейском море Петр смело выпрыгнет из лодки в бушующие волны, но на полпути до Христа от страха потеряет веру и начнет тонуть. «Маловерный, зачем ты усомнился?» – спросит Иисус, хватая его за шкирку. (Мф. 14:28–31).

Так будет и на рассвете Пятницы: Петр отважно, я б даже сказала – очертя голову, рванет за арестованным Иисусом в самое логово врага, но там вдруг поддастся страху и отречется.

И в лодке, и на Тайной вечере Петр будет брать на себя лишнее, хватаясь за крест, который ему пока не предлагают. Обещая больше, чем может дать. «Если и все соблазнятся о Тебе, я не соблазнюсь». «Если это Ты, вели мне идти к Тебе».

«Ну иди, герой, сам напросился» – так и слышится ответ. Иди и пойми, что геройство должно быть ответом на призыв, а не вызовом Богу. Иди и пойми, что своих сил и своего желания может хватить для того, чтобы ринуться в подвиг, но чтоб довести его до конца, необходима сила Божья, ибо «без Меня не можете творить ничего».

На Галилейском море его побили волны и вытащил Христос. А в следующий раз Христа не окажется рядом, и до Его протянутой руки будет не три шага, а три дня, и захлебнется Петр не в воде, а в собственных слезах.

И поймет.

Ирод

Царь Ирод, услышав об Иисусе [ибо имя Его стало гласно], говорил: это Иоанн Креститель воскрес из мертвых, и потому чудеса делаются им.

…это Иоанн, которого я обезглавил; он воскрес из мертвых (Мк. 6:14, 16).

Эти переживания Ирода обычно объясняют укорами нечистой совести и страхом: убил, мол, праведника, теперь дрожит, что тот вернется.

Но что, если это не укоры совести и не страх, а какая-то неразумная, почти дикая надежда на чудо? Может, правда: я убил его, обезглавил, а он воскрес из мертвых? Вдруг правда? Вдруг преступление, которое я совершил, каким-то невероятным, чудесным образом обнулилось, и тот праведник снова жив?

Сделано то, что отменить нельзя. Убит человек. А ты жалеешь, скучаешь по вашим разговорам, проклинаешь идиотское обещание, проклятых баб и свою хмельную гордость; и весть о Ком-то новом, Кто творит чудеса, неожиданно дарует тебе сумасшедшую надежду: а вдруг?.. Вдруг все-таки можно все изменить, повернуть вспять? Вдруг оно как-то само взялось и исправилось?

И повторяешь это даже не один раз, а дважды. Страшно – или очень-очень хочется верить, аж сам себя убеждаешь?

И не то что жалко Ирода. Не жалко. Но вот это ощущение, когда сделал то, чего уже не исправишь, и остается лишь надеяться на какое-то немыслимое чудо, которое сделает то, чего ты сам сделать не в силах… оно очень задевает.

Грустнее всего, что чудо-то случается: потом к Ироду приведут Самого Христа. Убийца Крестителя получит шанс не просто на вразумление и покаяние – на подвиг, на защиту Того, Кому служил Иоанн и перед Кем рад был умалиться.

Но царь ничего в Нем не рассмотрит, хотя поначалу и обрадуется возможности пообщаться с Ним. Иисус не станет с ним говорить, и разочарованный Ирод не воспользуется возможностью укрыть Его от врагов, а сделает предлогом наладить отношения с Пилатом.

И все. Грош цена всем сожалениям и надеждам: чуда ты, может, и ждал, но не узнал его, хотя смотрел Ему в глаза. Может, потому что чуда ждал, а не каялся? Все надеялся, что «оно как-нибудь само»?

Грустная история.

Герои Евангелия

Читая Евангелие, часто думаю: сколько же людей стоят перед нами во всей наготе своих слабостей, проступков, преступлений, чтобы мы могли вглядеться в их отношения с Богом.

Тысячелетиями мы читаем в Евангелии о самом сокровенном, что только есть на свете, о том, что принято таить в самой глубине сердца: встрече Бога и души. Читаем, вглядываемся, подмечаем каждую мелочь, толкуем каждую букву, разбираем, представляем и сопереживаем их чувствам и мыслям. Думаем, думаем, думаем.

Закхей и блудница, кровоточивая и сирофиникиянка, Петр и разбойник на кресте и другие, другие… люди, раненные в души, сами себя покалечившие, припадающие к Нему, просящие…

А ведь это не литературные персонажи. Они – живые люди, все они живы у Бога и поныне. Господь дает нам возможность заглянуть в тайники их душ, пережить их болезнь, стыд, позор, раскаяние, пережить вместе с ними Его милосердное прощение и исцеление – все то, что так естественно хочется утаить в себе, не выставлять на всеобщее обозрение.

Об этом написано, чтобы, коснувшись их Своей благодатью, Господь наполнил и наши души. Господь делит со Своими верными величайшую тайну покаяния и прощения, и мы пьем из чаш прощения, наполненных не для нас, но протянутых – нам.

…и еще я думаю о немыслимой щедрости этих людей; потому что, убеждена, Дух Святой не дал бы открыть перед всеми то, что не захотели бы открыть они сами.

Но их признательность Господу столь велика, что они не постыдились раскрыть перед нами свои души: вот что было, вот что исцелил наш Господь.

Чудеса

Хочу, очистись

Когда же сошел Он с горы, за Ним последовало множество народа.

И вот подошел прокаженный и, простираясь ниц, сказал: Господи! если хочешь, можешь меня очистить.

Иисус, простерши руку, коснулся его и сказал: хочу, очистись. И он тотчас очистился от проказы.

И говорит ему Иисус: смотри, никому не сказывай, но пойди, покажи себя священнику и принеси дар, какой повелел Моисей, во свидетельство им (Мф. 8:1–4).

Насколько же это «хочу, очистись» в клочья разрывает любые завесы между человеком и Богом, и насколько здесь Иисус являет Свою полновластность, ни капельки ее не скрывая, не «скромничая», не таясь.

Это «хочу» спокойно-всевластно. Не обращено к чему-то высшему – тому, что могло бы быть над Христом, не будь Он тем, кем является: Божьим Сыном и Богом. Это лаконичное «хочу» – практически Богоявление, не менее чем преображение на Фаворе.

И как невероятно прост этот диалог: «Если хочешь, можешь меня очистить… – Хочу, очистись». И тотчас очистился. Ни малейшей прослойки, прокладки, промежутка между Его желанием и выполнением этого желания, даже никакого «да будет воля Моя». Все просто, безыскусно, как само собой разумеющееся. Все в мире Ему подвластно – и Он знает это в полной мере.

Маленькая деталь. Прокаженный просит: «Если хочешь, то можешь меня очистить». Он, даже веруя и называя Христа Господом, все равно разделяет Его желание и исполнение этого желания. «Если Ты хочешь, то можешь сделать нечто, что меня очистит».

А для Христа этого разделения нет. Его желание и исполнение этого желания – одно.

Реальность подчиняется Ему безусловно, не требуя ничего, кроме одного Его «хочу». Да и то – выражает Он Свое желание не столько для того, чтобы оно исполнилось, сколько подтверждением для вопрошающего.

А мне кажется, это подтверждение вместе с прикосновением очень важно. Ведь по большому-то счету Ему и касаться не нужно – достаточно было одного «очистись». Но подтверждение и прикосновение – свидетельство, что на просьбу человека Господь откликается; и не просто отвечает на просьбу, а делает это из собственной заинтересованности и любви к конкретно этому просящему.

Просто «очистись» прозвучало бы холодновато, не было бы личного отношения Христа к этой просьбе. «Хочу» и касание – это вступление в разговор и в контакт, что, без сомнения, было бесконечно важно для просящего, еще и потому, что, будучи прокаженным, он был полностью отвержен, не мог ни говорить с людьми, ни касаться их.

Прикосновение – еще одно свидетельство близости Бога к человеку. Он не ограничивается тем, что исполняет наши просьбы, Он не оставляет между Собой и нами какой-то прослойки. Он идет на самый тесный контакт, даже (а может, и особенно) тогда, когда грех делает человека парией в глазах людей.

Ради этого прикосновения Ему приходится склониться, потому что человек лежит перед Ним ниц в пыли и просит о милости лицом в землю. Он склоняется. Он всегда склоняется, чтобы коснуться человека.

И как чудно, что жест-прикосновение у Него опережает слова – не подтверждает их, а опережает. Это тоже свидетельство близости безусловной и безусловного желания добра. Мы Ему близки раньше, чем это будет подтверждено вслух, раньше ответа на собственно нашу просьбу.

«Никому не сказывай…»

Что за странный, казалось бы, запрет ввиду множества народа, при котором свершилось чудо?

Это не свидетельство ложной скромности или желания укрыться. «Вы – свет мира. Не может укрыться город, стоящий на верху горы. И, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме», – говорит Христос ученикам и вряд ли Сам не исполняет Своих слов (Матф. 5:14, 15).

Это, мне кажется, защита человека от произнесения невольной лжи: не по злому умыслу, но просто по неумению вместить и передать подлинный смысл чуда.

Может быть, Иисус не велит свидетельствовать о Себе там, где это может принять неверные формы, иметь неверный результат или последствия. Бесы исповедуют Его Сыном Божьим, и разумеется, правы – но Он не желает этого свидетельства, чтоб народ не навыкал верить бесам. Не всякое свидетельство о чуде доброкачественно. Возможно, те, кому Он не велел говорить о Своих чудесах (а Его все равно не слушали, тем самым косвенно подтверждая правоту Его запрета – эти люди не в состоянии прислушаться к Нему), разглашали о случившемся таким образом и с такими акцентами, что искажался смысл и Его облик: например, Он представал волшебным чудотворцем и только.

А какая забота о человеке в следующих словах Христа: «…а пойди к священнику и принеси дар»! И уточнение «во свидетельство им». Теперь бедолага совершенно здоров: казалось бы, для чего ему исполнять Закон Моисея, ненужный более ритуал?

Это забота о возвращении человека в социум, восстановление его среди народа Израиля по Закону.

Без этого от исцеления толку было бы мало – обратно к здоровым людям прокаженного бы не пустили. Еще и на неприятности мог нарваться, как нарвался объявивший о Том, Кто его исцелил, слепорожденный (Ин. 9:1–34).

А с экс-прокаженным могло бы выйти еще хуже – прогнали бы его обратно к бывшим сострадальцам, и было бы то еще хуже самой болезни.

Поэтому – не болтай, а иди покажись священнику и принеси дар, как заповедал Моисей.

Какое снисхождение к людским слабостям, какая забота о человеческой судьбе!

Свидетельства приносят людям, не Богу – Господь о них лишь напоминает. «Во свидетельство им».

А Господь хочет – и сбывается.

Я очень люблю спокойствие Христа и очень люблю, что это спокойствие основано на полновластии. И еще этот вечный евангельский призыв «не бойся!»: Он Сам, весь, целиком – выражение этого «не бойтесь». Конечно, не бойтесь – разве может быть хоть что-то плохое там, где Он… там, где Ты.

Кровоточивая преступница

И женщина, страдавшая кровотечением двенадцать лет, которая, издержав на врачей все имение, ни одним не могла быть вылечена, подойдя сзади, коснулась края одежды Его; и тотчас течение крови у нее остановилось.

И сказал Иисус: кто прикоснулся ко Мне? Когда же все отрицались, Петр сказал и бывшие с Ним: Наставник! народ окружает Тебя и теснит, и Ты говоришь: кто прикоснулся ко Мне?

Но Иисус сказал: прикоснулся ко Мне некто, ибо Я чувствовал силу, исшедшую из Меня.

Женщина, видя, что она не утаилась, с трепетом подошла и, пав пред Ним, объявила Ему перед всем народом, по какой причине прикоснулась к Нему и как тотчас исцелилась.

Он сказал ей: дерзай, дщерь! вера твоя спасла тебя; иди с миром (Лк. 8:43–48).

Это рассказ о кровоточивой жене, страдающей тяжкой, стыдной болезнью, из-за которой она по Закону была нечиста и считалась источником скверны.

«Если женщина имеет истечение крови, текущей из тела ее, то она должна сидеть семь дней во время очищения своего, и всякий, кто прикоснется к ней, нечист будет до вечера; …Если у женщины течет кровь многие дни не во время очищения ее, или если она имеет истечение долее обыкновенного очищения ее, то во все время истечения нечистоты ее, подобно как в продолжение очищения своего, она нечиста…» (Лев. 15:19, 25)

Нечистая не смеет касаться других, быть с ними рядом, есть и пить из одной посуды. Коснуться ее нечистоты, одежды, постели – значит стать нечистым самому.

Двенадцать лет эта женщина оставалась отрезана от общества, вышвырнута из жизни.

Неслучайно она прикасается к Христу тайком: ведь этим касанием она грубо нарушает Закон и буквально рискует жизнью. Скажи Христос хоть слово неодобрения – и за подобное осквернение почитаемого Равви раздраженная толпа могла без всякого суда забросать ее камнями.

С того мига, как она призналась, ее жизнь в Его руках. И ей не просто невыносимо стыдно открыться перед всеми – смертельно страшно.

Она знала, что ее прикосновение грязно, поэтому не смела открыто подойти за исцелением, как другие; боялась, что пророк разгневается и погонит ее прочь, и все же верила… верила.

Верила так, что пошла на безумство и преступление. Украла это касание, тайком осквернив собой Равви, нарушила все запреты – и знала, что исцелилась; но ее поймали за руку, как воровку на рынке. Что делают с ворами? Что делают с осквернителями? Закон неумолим, но так хотелось жить!

Христос спасает ее не только от болезни, но и от возможной расправы. Он подхватывает ее на грани смертного страха, Он добр к ней: вера твоя спасла тебя, иди с миром. И это сказано не только для нее, но и для всех, кто их окружает… кто так легко хватается за камни.

Любая скверна исчезает от прикосновения к Нему. Это переворот, прорыв, произошедший незаметно, но меняющий мир. Теперь в мире есть Чистота, которую не сквернит нечистое прикосновение. Раньше чистота уступала нечистоте, теперь – побеждает ее; раньше нечистое делало чистое подобным себе, теперь – наоборот.

Ничто не сквернит Его: ни касание нечистой, ни прикосновение к прокаженному или к мертвому телу. И Он всегда предпочтет исцелить и очистить, а не наказать за дерзновение. Он не брезгует и не отвергает, Он сильнее всякого зла и сострадателен к человеку.

И особенно добр Он к самым слабым и самым уязвимым. Нарушившая Закон больная женщина, существо «второго сорта», не слышит от Него ни слова укора, не видит укоризненного взгляда.

А нарушивший тот же самый Закон прокаженный мужчина (Мк. 1:40–45), получив исцеление, получает и вразумление: синодальный перевод говорит, что Иисус взглянул на него строго, а в греческом тексте – буквально «рыкнул» на него за такое поведение.

Но к самым слабым и самым зависимым Он бесконечно мягок.

Самый глубокий, тяжелый, стыдный грех, когда Христос касается его Своей милостью и прощением, превращается из глубокой раны к смерти – в глубокую чашу с благодатью Его милосердия.

Чашу, которую Он вкладывает в наши руки: пей и радуйся, потому что Я люблю тебя и худшее в тебе претворил в связь со Мной, когда ты попросил Меня.

Иди с миром… И она пошла. В этот вечер она вернется в свой дом, зажжет огни, омоется и впервые за много лет без боязни наденет светлую, праздничную одежду.

Исцеление бесноватого

Когда же вышел Он на берег, встретил Его один человек из города, одержимый бесами с давнего времени, и в одежду не одевавшийся, и живший не в доме, а в гробах.

Он, увидев Иисуса, вскричал, пал пред Ним и громким голосом сказал: что Тебе до меня, Иисус, Сын Бога Всевышнего? умоляю Тебя, не мучь меня.

Ибо Иисус повелел нечистому духу выйти из сего человека, потому что он долгое время мучил его, так что его связывали цепями и узами, сберегая его; но он разрывал узы и был гоним бесом в пустыни.

Иисус спросил его: как тебе имя? Он сказал: легион, – потому что много бесов вошло в него.

И они просили Иисуса, чтобы не повелел им идти в бездну.

Тут же на горе паслось большое стадо свиней; и бесы просили Его, чтобы позволил им войти в них. Он позволил им.

Бесы, выйдя из человека, вошли в свиней, и бросилось стадо с крутизны в озеро и потонуло.

Пастухи, видя происшедшее, побежали и рассказали в городе и в селениях.

И вышли видеть происшедшее; и, придя к Иисусу, нашли человека, из которого вышли бесы, сидящего у ног Иисуса, одетого и в здравом уме; и ужаснулись.

Видевшие же рассказали им, как исцелился бесновавшийся.

И просил Его весь народ Гадаринской окрестности удалиться от них, потому что они объяты были великим страхом. Он вошел в лодку и возвратился.

Человек же, из которого вышли бесы, просил Его, чтобы быть с Ним. Но Иисус отпустил его, сказав: возвратись в дом твой и расскажи, что сотворил тебе Бог. Он пошел и проповедовал по всему городу, что сотворил ему Иисус (Лк. 8:27–39).

Три просьбы ко Христу звучат в этом отрывке. Одна – от бесов: не мучить и не погубить в бездне, а разрешить идти в свиней. «Идите», – говорит им Иисус, никогда не желающий ничьей погибели. («Иисус тотчас позволил им» – как замечательно это уточнение у Марка!)

Вторая – от перепуганных жителей Гадаринских: уйди, уйди от нас, мало ли, чего еще от Тебя ждать, страшно, уйди (ничем этот страх не отличается от бесовского «уйди, не мучь нас»). Он спокойно садится в лодку, чтоб отойти от них, не произнося ни слова упрека или угрозы.

Третья – от исцеленного человека, который просит Христа оставить его при Себе и хочет только одного: так и сидеть у Его ног, глядя на Того, Кто помиловал и освободил его, прекратил насилие и надругательство над его телом и разумом.

Что может быть понятнее, естественнее и трогательнее такой просьбы? Ты спас меня – я хочу быть с Тобой, оставь меня Себе! Дай быть с Тобой рядом, моя жизнь отныне Твоя!

И вот ему единственному Христос отказывает и отсылает от Себя.

Причем отказывает ради тех, кто Его прогнал.

«Возвратись в дом твой и расскажи, что сотворил тебе Бог».

Возможно, это звучит даже более жестко, чем слова к тому, кто просил отпустить его похоронить отца: «Предоставь мертвым погребать своих мертвецов, а ты иди за Мной». Там Он крепко держит и не отпускает от Себя, и это само по себе счастье, а тут наоборот: размыкает руки и от Себя отсылает того, кто уходить не хочет.

Если твоя жизнь – Моя, точно говорит Он, то будь в этом городе Моим словом и образом Моего милосердия даже к тем, кто гонит Меня и думает, что не нуждается во Мне.

Те, кто не в состоянии вынести Его прямое присутствие, кто боится Его Самого, – могут услышать рассказ бывшего бесноватого и измениться. Исцеленный для них «свой», он не внушает ужаса… или внушает, учитывая, что с ним было еще недавно, – но это преодолимый ужас. К нему можно подойти, потрогать. Порасспрашивать. Услышать, как он говорит о Нем… О, как же он говорит о Нем!

Он – свидетельство, которое Христос оставляет им, уходя по их просьбе, свидетельство милости не только к исцеленному, но и к тем, кто Его прогнал. Знак, что Он не оставляет и тех, кто Его прогоняет. Не забывает, не вычеркивает из мыслей. Он будет ждать их и заботиться о них. Тем, кто не в состоянии прямо смотреть на солнце, Он оставляет горящую свечу.

Наверное, если бы Он забрал с Собой бывшего бесноватого, жители окрестности Гадаринской были бы лишены надежды. Но Он оставляет его там, бросает, как зерно в землю, как залог Своей любви и заботы, не исчезающей перед лицом людской злобы, неприязни и страха и не подчиненной им.

Еще один важный момент, на который хотелось бы обратить внимание: первое, что делает Иисус после того, как изгоняет из бедняги легион демонов, – покрывает его одеждой.

Когда же вышел Он на берег, встретил Его один человек из города, одержимый бесами с давнего времени, и в одежду не одевавшийся, и живший не в доме, а в гробах (Лк. 8:27).

И вышли видеть происшедшее; и, придя к Иисусу, нашли человека, из которого вышли бесы, сидящего у ног Иисуса, одетого и в здравом уме; и ужаснулись (Лк. 8:35).

Евангелие не зря это отмечает.

Унизительно – вдруг очнуться совершенно раздетым перед незнакомыми и вполне одетыми людьми. Стыдно, мучительно.

И Христос, не ограничиваясь чудом, тотчас избавляет его от этого стыда. То ли Он Сам скинул плащ со Своего плеча, то ли кто-то из учеников поделился, повинуясь взгляду и жесту Учителя, но человек больше не раздет – он спрятан, закутан, прикрыт.

Вместе с разумом и волей ему тут же возвращено человеческое достоинство. Тело, так долго служившее игрушкой бесам, больше не выставлено на всеобщее обозрение. Его защитили в момент особой уязвимости, с которой, как и с самим беснованием, он ничего не мог поделать сам.

Это очень важно. Бесам нравится унижать человека, растаптывать, выставлять на посмешище, пользуясь тем, что он не может сопротивляться. Обнажить, сорвать покровы, выставить человека на позор голым и беззащитным – дело вполне бесовское.

Тут невольно вспоминается блудница, которую притащили ко Христу. В синодальном переводе упущена деталь, которая есть в греческом тексте и в английском переводе: притащившие говорят, что она была застигнута в прелюбодеянии, прямо во время оного. То есть ее буквально стащили с постели и погнали по городу, под насмешки и улюлюканье.

Но Христос человеческого унижения не хочет и не допускает. Там, где Он, человек никогда не будет унижен и раздавлен. Он избавляет от унижения и позора, а не отдает на хохот и насмешки, после которых человек может и не встать. Ему не все равно.

Бесы выставляют на позор – Христос от позора спасает.

Покрыть нагого одеждой, исцелить от болезни, изгоняющей человека из общества, подать руку тому, кто уже привык, что ему не подают руки, есть и пить с теми, с кем брезгуют есть и пить: так раз за разом Он восстанавливает разрушенное человеческое достоинство, образ Божий в человеке, так ненавистный бесам и их приспешникам.

Одежда – древний образ милости и покровительства. Дать одежду со своего плеча, покрыть своим плащом – все равно что защитить, принять под свою руку, дать прибежище рядом с собой, стать заступником и спасителем.

И бывший бесноватый сидит у ног Христа, спасенный Им и закутанный в Его одежду, и все, что у него есть сейчас, – от Него.

И напоследок о просьбе бесов. «Не мучай», «не мучь нас», «что Тебе до нас, пришел Ты мучить нас…».

Что они Его об этом постоянно умоляют и трясутся от страха? Когда Он их мучил вообще? Чем?

Хоть раз было, что Иисус опалил их Божественным огнем, хлестнул молнией, да хоть пугнул как следует?

Ни разу. Более того, в единственном случае, когда бесы обращаются к Нему с просьбой, Он идет навстречу и просьбу выполняет. И для них Он источник милости, и они могут попросить и получить. Хотя даже это их ни в чем не убедит, не вразумит, не научит. Химера страха слишком сильна.

Господь не враг Своему творению, пусть и извратившему себя до вражды с Ним. Он отгоняет бесов от людей, освобождая несчастных, но этим неприятности бесов и ограничиваются.

Однако раз за разом бесы ждут от Него мучений, трясутся в ожидании, умоляют не терзать их. Страх застит им все, даже очевидную реальность. Он не мучает, но они мучаются самим ожиданием мучений. Страх разделяет их с Ним почище всякого приговора. За страхом они напрочь не видят Бога. Говорят о Нем по форме верно, а по сути – как о чудовище, палаче и пугале. Им кажется – и этот фантом заслоняет Его Реальность – что ничего иного им от Него не дождаться.

И, получив просимое, первое, что делают, – бросаются от Него прочь.

Страх чудовищно извращает сознание, заставляя смотреть на Бога как на врага и палача. Таков самый первый и самый глубокий шрам, который грех оставляет на нашей душе. Свидетельство тому мы находим в самом начале Библии, в рассказе о поведении Адама после грехопадения.

И воззвал Господь Бог к Адаму и сказал ему: [Адам,] где ты?

Он сказал: голос Твой я услышал в раю, и убоялся, потому что я наг, и скрылся (Быт. 3:9, 10).

Врет. Не наготы боится Адам, он уже сделал опоясание (Быт. 3:7). Он боится Самого Бога и хватается за первый попавшийся предлог, чтобы выставить между собой и Им заслон.

Бог не сделался врагом, но видеть Его иначе становится Адаму невозможно. И вести себя теперь с Ним получается только как с врагом, Который захватил в плен и поставил перед Собой на допрос.

Страх разрушает главное – веру в безусловную любовь Божью, не повреждаемую нашими грехами. Основа нашего бытия и безопасности исчезает из памяти. И немедленно все становится с ног на голову: вместо знания о том, что мы есть, ибо Бог возлюбил нас раньше нашего бытия и по Своей любви привел в мир, рождается и овладевает нами мысль, что Его любовь зависит от наших поступков и может исчезнуть или умалиться, если поступки Ему не по нраву. А если совсем не по нраву, то любовь превратится в ненависть, и само Его бытие будет угрожать нашему бытию.

В той или иной степени это наша общая беда: нет несогрешивших, нет не лишенных славы Божьей, нет ни одного без этого шрама.

Совершенная любовь, как пишет апостол, изгоняет страх; но и страх, в свою очередь, способен изгнать из сердца любовь и исказить образ Божий до полной противоположности.

Бесы – образ предельной извращенности, до которого может довести себя Его творение.

И если мы смотрим на Бога, видя в Нем единственно карающего Судью, если умоляем со страхом не мучить, не казнить нас, чего по грехам в собственных глазах вроде бы заслуживаем, если ничего хорошего себе от Него не ждем, то это взгляд не смиренный и благочестивый. А бесовский.

Он ждет и хочет от нас совсем другого взгляда.

Но не просто ждет и хочет. Он нас с этим врагом наедине не бросает и победы в одно лицо не требует.

Христос Своей совершенной всецелой любовью дает основу и возможность для избавления. Рана глубока, но Его любовь – глубже. Она способна пробудить наше доверие, побудить потянуться к Нему, превозмочь наш страх, дать раскрыться перед Ним и зародить в нас собственную любовь. Ей можно отозваться поверх всякого страха, она – сильнее.

Чтобы в конце концов шрам изгладился без следа.

Будем любить Его, потому что Он прежде возлюбил нас (1 Ин. 4:19).

Исцеление слуги сотника

Когда же вошел Иисус в Капернаум, к Нему подошел сотник и просил Его: Господи! слуга мой лежит дома в расслаблении и жестоко страдает.

Иисус говорит ему: Я приду и исцелю его (Мф. 8:5–7).

В этом отрывке поражает и трогает готовность Христа сразу же прийти на помощь страдающему человеку. «Господи, мой слуга тяжко мучается!» – «Я приду и исцелю его!»

Никаких условий и предварительных требований. Никакой «платы». Мгновенный отклик на чью-то боль: Я приду и помогу.

Он не говорит: сперва обратись в истинную веру, потом…

Не говорит: перестань быть оккупантом и мучить Мой народ, потом…

Не требует, чтоб человек покупал Его милость и сначала сделался лучше, а уж потом подходил и чего-то просил.

Если больно, иди к Нему, зови Его. Если кому-то больно, проси за него, не боясь, что недостаточно хорош для такой просьбы.

Это рождает доверие, тягу к Нему, веру, что ты Ему нужен… и любовь.

И все, что ты изменишь в себе, будет из благодарности и любви, от желания быть к Нему поближе.

Иисус сносит все преграды между Богом и страдающим, просящим человеком.

И горе тем, кто начинает возводить эти преграды вновь.

Исцеление одержимого отрока

Когда они пришли к народу, то подошел к Нему человек и, преклоняя пред Ним колени, сказал: Господи! помилуй сына моего; он в новолуния беснуется и тяжко страдает, ибо часто бросается в огонь и часто в воду, я приводил его к ученикам Твоим, и они не могли исцелить его.

Иисус же, отвечая, сказал: о, род неверный и развращенный! доколе буду с вами? доколе буду терпеть вас? приведите его ко Мне сюда.

И запретил ему Иисус, и бес вышел из него; и отрок исцелился в тот час (Мф. 17:14–18).

«Иисус же, отвечая, сказал: о, род неверный и развращенный! доколе буду с вами? доколе буду терпеть вас? приведите его ко Мне сюда». На этой фразе, составленной необычным образом, без заглавных букв после вопросительных знаков, я удивляюсь Его необычайному самообладанию, любви и стремлению помочь поверх всякого Своего недовольства.

В самом деле, как же Он спешит помочь человеку, если вот так, на одном дыхании – «да сколько ж можно-то?!», и тут же, без паузы, в том же самом предложении: «приведите его ко Мне»!

Да, Христос недоволен (и, разумеется, по делу); но это недовольство, высказанное в нескольких словах, никак не разделяет Его с пришедшим в беде человеком. Даже вдох-выдох Он не делает, как сделал бы, наверное, любой из нас, чтоб успокоиться в раздражении и все-таки оказать помощь.

Нет, у Него ни малейшей паузы. У Него сразу, без точки, на одном дыхании: приведите его ко Мне.

В Нем не бывает раздражения, которое могло бы отделить Его от пришедшего к Нему.

Мне кажется, это важно. Его недовольство никак не сказывается на готовности помочь в беде, не вызывает даже секундного промедления. В Своем недовольстве Он не отвергает человека и не заставляет его ждать, пока негодование пройдет.

При этом мне не думается, что негодование Христа направлено против неудачливых учеников, как нередко считается. По-моему, это все-таки относится к отцу ребенка. И вот почему.

У Матфея этой подробности нет; но у Марка, который здесь неожиданно изменяет своему главному принципу «краткость – сестра таланта», очень заметно, что неудача учеников заставляет отца обращаться к Иисусу скептически и, я бы сказала, даже с неуважением.

«…и многократно дух бросал его и в огонь и в воду, чтобы погубить его; но, если что можешь, сжалься над нами и помоги нам» (Мк. 9:22).

«Если что можешь…» Сравните это, например, со словами прокаженного: «Господи! если хочешь, можешь меня очистить» (Мф. 8:2).

Причем это после подчеркивания, что нечистый дух-то – он ого-го какой, он-то всякое может, и в воду и огонь бросал, а Ты… ну, если Ты что-то можешь, то помоги уж.

Этакий прозрачный намек на силу беса и бессилие Христа.

Иисус, прекрасно видящий людей насквозь (Ин. 2:25), еще до самих произнесенных слов знает настроение отца, отсюда и «род неверный и развращенный». Ну а какой еще, если уважает силу бесовскую и публично сомневается в силе Бога?

Но и ростки его веры тоже видит. И, наверное, то, что под защитным неверием (мол, не поможет – не очень-то и рассчитывали!) таится, может быть, самому человеку неочевидная, отчаянная надежда на чудо.

Поэтому – недовольство позади, Он снова сосредоточен на стоящем перед Ним человеке – Иисус говорит довольно мягко про «хоть сколько-нибудь веры», с который все можно верующему.

Хоть сколько-нибудь. Не бойся. Не защищайся от Меня своим неверием. Дай Мне то немногое и скудное, что у тебя есть, и Я стократно и тысячекратно умножу это.

И человек отзывается Ему уже без всякого скепсиса, с доверием и со слезами: верую, помоги моему неверию!

И Он помогает. И сыну. И отцу.

Тогда ученики, приступив к Иисусу наедине, сказали: почему мы не могли изгнать его?

Иисус же сказал им: по неверию вашему; ибо истинно говорю вам: если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: «перейди отсюда туда», и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас; сей же род изгоняется только молитвою и постом (Мф. 17:19–21).

В самых древних источниках про пост ничего не сказано, только про молитву, но ладно, суть не в этом.

Выходит, что изгнать беса можно только предельно от него «отключившись». Молитва – это сосредоточение на Боге, обращение к Богу, беседа с Богом. Тут просто нет места бесу, нет посвященного ему внимания. Даже горе что-то можно сказать, чтоб она послушалась, но «сей род» изгоняется только всецелым преданием себя Богу (так же, как бесы всецело предали себя злу), а не обращениями к «сему роду» от, так сказать, своего лица.

Ты ничего не сделаешь с бесом сам. Если ты не предал себя Богу всецело в этот миг, то бес найдет в тебе нечто общее с самим собой, чтоб не послушать тебя и выставить на посмешище (бесы вообще обожают выставлять на позор и посмешище, это их почерк).

Поэтому сам вопрос «почему мы не могли изгнать его?» уже выдает неверную позицию учеников – вы не могли, потому что взялись не за свое дело, ваше дело было – молиться Тому, Кто может изгнать.

Неверие учеников выражается в отсутствии молитвы, в расчете на собственные силы, в соперничестве с бесом. «Неверие» здесь – не атеизм (естественно, апостолы верят в Бога), а нежелание вверить Ему себя и свою ситуацию.

«И бесы повинуются нам об имени Твоем», – радуются в другом евангельском стихе семьдесят посланных на проповедь учеников (впрочем, и там Иисус слегка остужает горячие головы, чтоб не перегрелись). Выходит, что под Фавором оставшиеся там девять апостолов даже не звали Христа, не произносили Его имя, самонадеянно рассчитывая, что и сами справятся. Молодцы! Вот уж где «головокружение от успехов»… и вполне логичный холодный душ.

Но победить такое зло можно, только обращаясь к Источнику всякого блага и прося победы от Него. Не стремиться стать единоличным победителем. И тогда Он разделит Свою победу с тобой, а не ты останешься наедине со своим поражением.

Воскрешение сына вдовы

Когда же Он приблизился к городским воротам, тут выносили умершего, единственного сына у матери, а она была вдова; и много народа шло с нею из города.

Увидев ее, Господь сжалился над нею и сказал ей: не плачь.

И, подойдя, прикоснулся к одру; несшие остановились, и Он сказал: юноша! тебе говорю, встань!

Мертвый, поднявшись, сел и стал говорить; и отдал его Иисус матери его (Лк. 7:12–15).

Комментарий владыки Антония Сурожского:

«…Христос не обращается к ней со словами утешения.

Он останавливает ее плач; Его слова, которые являются словами милосердия, являются вместе с тем твердым, неумолимым требованием со стороны этого милосердия: Не плачь! – не потому что смерть твоего сына недостойна слез, но, как бы предваряя слова, сказанные позже апостолом Павлом к солунянам, Он ей безмолвно говорит: Не сетуй, как язычники, не имущие упования – не плачь!..

И только когда эта женщина отозвалась верой, послушанием на требование Божественной любви, Христос творит чудо и возвращает ее сына в жизнь».

Владыка Антоний говорит о том, что Христос желает видеть у нее доверие к Себе, к тому, что Он может сотворить, и в ответ на это твердое доверие и послушание вследствие доверия воскрешает ее сына. С этим я совершенно не спорю.

Но все-таки пару слов добавлю.

«Христос не обращается к ней со словами утешения…»

Но ведь «не плачь» – это и есть слово утешения!

«Не плачь!» может звучать властно, потому что Он говорит как власть имеющий. Но это власть и сила протянутой над головой руки: не плачь, боль сейчас пройдет.

Он не требует от нее – Он обещает.

Представьте себе несчастную рыдающую над одром мать, к которой подходит известный Равви, почитаемый многими за великого пророка… подходит и, глядя сострадательно, говорит: «Не плачь»… Быть может, даже за руку берет и в глаза заглядывает – почему нет? Христос часто касается человека, когда тому больно и плохо.

Само это слово из Его уст, выражение Его полных сострадания глаз – все это должно было исполнить женщину надеждой. Конечно, она прекращает плакать! Наверное, она забывает даже дышать, глядя Ему в лицо!

Ведь не просто же так Он подошел, чтобы дежурно выразить соболезнования пустым и жестоким словом. Ждешь продолжения, а не того, что Он пойдет дальше, надеждой обманув.

Конечно, это утешение.

«Не плачь» – это то же «не бойся, только веруй», сказанное в схожей ситуации начальнику синагоги, у которого умерла дочь. Может быть, еще глубже, потому что Иаир только что услышал горестную весть, и Христос буквально подхватывает его в первое же мгновение, не давая впасть в немедленное отчаяние («не бойся, не бойся, Я тут»)… а тут Он сходит в материнскую боль, касается самого тяжкого горя и в этой глубине говорит ей: «Не плачь».

Не требование это, а протянутая рука, за которую можно доверчиво взяться и выйти на свет.

Думаю, если она и перестала плакать, то в предчувствии милости и чуда, в глубочайшей вере, в ощущении и осознании, что больше она в горе не одна, – Некто неизъяснимый сошел в ее материнский ад, чтобы вывести ее оттуда.

В утешении.

Приставшая к берегу лодка

Когда же настал вечер, то ученики Его сошли к морю и, войдя в лодку, отправились на ту сторону моря, в Капернаум. Становилось темно, а Иисус не приходил к ним.

Дул сильный ветер, и море волновалось.

Проплыв около двадцати пяти или тридцати стадий, они увидели Иисуса, идущего по морю и приближающегося к лодке, и испугались.

Но Он сказал им: это Я; не бойтесь.

Они хотели принять Его в лодку; и тотчас лодка пристала к берегу, куда плыли (Ин. 6:17–18).

Становилось темно, а Иисус не приходил к ним.

Очень цепляет меня эта фраза.

Квинтэссенция тоски и неуюта в этих словах. Темнеет, темнеет, и вот уже совсем темно, а Его все нет. И ученики – далеко от дома, брошенные в этой сгущающейся темноте.

Мне кажется, это довольно частое для нас ощущение. Его нет, Он не приходит. Тьма сгущается, поднимается ветер, вздымая холодные ночные волны.

А Его нет.

И кажется, что Он забыл тебя. Бросил. Растворился во тьме, будто Его и не было. При свете дня эти мысли, конечно, абсурдны, но в темноте и тоскливом одиночестве, когда дует ветер и тяжко шумят черные волны, они кажутся единственной реальностью.

Но Его мысли никогда не покинут тебя, и Он никогда не бросит; Он вернется – и с Ним вернется свет, будто и не уходил.

И твоя лодка вдруг мягко уткнется в спасительный берег, казавшийся таким далеким в темноте, а на самом деле – такой близкий рядом с Ним.

О насыщении хлебами

Смущает, когда в проповедях и рассуждениях попрекают людей, которые «ели и насытились» и из-за этого захотели сделать Христа царем. Дескать, вот какие мещане бездуховные – захотели и дальше есть досыта! Им Нагорную проповедь, а они про хлеб!

Вообще-то потребность в еде и в безопасности – то есть в том, чтобы еда была, чтобы знать, что она и завтра будет, чтобы не угрожал голод, – это базовые потребности человека, за которые странно упрекать. Тем более простых людей, для которых хлеб насущный – не данность, а плод усилий и предмет тревоги: будет завтра или нет. И вполне естественно желание видеть «во власти» того, кто может накормить.

И Христос не отвергает эту потребность, не относится к ней свысока. Он просто дает людям то, в чем они нуждаются: пищу. Дает с избытком: «И ели все и насытились; и набрали оставшихся кусков семь корзин полных» (Мф. 15:37).

Иисус вообще воплощает в Себе все, что нужно человеку. От самого простого и безыскусного, но очень нужного: дать поесть, защитить, приласкать словом, взглядом или жестом, похвалить – до высочайших духовных вершин, от которых захватывает дух, где тебе открывается прекрасная и огромная истина.

И это все Он.

Совсем не плохо хотеть от Него хлеба: нет никакого зла в том, что дает Он Сам.

Плохо другое: хотеть только хлеба – и не хотеть ни Его Самого, ни чего-то еще, что требует не только умения взять, но и порыва отдать.

Об исцелениях в субботу

Читая эти отрывки, снова и снова поражаюсь тому, как странно люди относились к чудесам.

Книжники же и фарисеи наблюдали за Ним, не исцелит ли в субботу, чтобы найти обвинение против Него (Лк. 6:7).

В одной из синагог учил Он в субботу.

Там была женщина, восемнадцать лет имевшая духа немощи: она была скорчена и не могла выпрямиться.

Иисус, увидев ее, подозвал и сказал ей: женщина! ты освобождаешься от недуга твоего.

И возложил на нее руки, и она тотчас выпрямилась и стала славить Бога.

При этом начальник синагоги, негодуя, что Иисус исцелил в субботу, сказал народу: есть шесть дней, в которые должно делать; в те и приходите исцеляться, а не в день субботний (Лк. 13:10–14).

О эта дивная интонация советской регистраторши: чудеса там, не чудеса – когда положено, тогда и приходите, куда вы лезете, у нас сейчас обед. И талончик на чудо взять не забудьте!

И негодование на Учителя, выплеснутое окриком на простых людей, которые вообще-то просто пришли в синагогу послушать Равви и совершенно не виноваты, что Иисус любит исцелять в субботу.

Века идут, тысячелетия, а люди не меняются – вчера и днесь те же.

Ни удивления чуду, ни радости за ближнего. Поразительно: ведь исцеленная женщина – давний член прихода, ее все знают, уж точно знает начальник синагоги. Однако ее освобождение от болезни не вызывает в нем ни малейшего теплого чувства. Что страдание, что исцеление совершенно ему безразличны. И даже в момент ее радости, такой неожиданной, такой огромной, он одергивает ее злым замечанием.

Недаром Иисус резко говорит ему: лицемер! Ведь к скоту он относится лучше, чем к людям, находящимся под его попечением. Скотником бы ему работать, а не начальником синагоги. О скоте заботится, скот водит поить даже в субботний день, не давая мучиться от жажды. А человек… что человек? Потерпит, не переломится. Придет, когда положено.

Наслушаешься таких и не посмеешь обратиться к Богу. Вдруг что не то скажешь. Или не тогда. Не как положено…

И как же это отношение перекликается с печальными словами Христа из притчи: даже если кто из мертвых воскреснет, то и ему не поверят.

Еще бы! Не только не поверят, но, воскресни бедняга в неподходящий день, еще укорят, что в день субботний размотал погребальные пелены и прошел непозволительно большое расстояние от гробовых пещер до человеческого жилья.

Поразительно, как рамки намертво усвоенных правил делают человека слепым и глухим, запирают в тесном и плоском мирке, где чудо из благого преодоления естественного закона становится скучным нарушением запрета.

Иисус и Хананеянка: история одной жестокости

Один из самых пререкаемых евангельских текстов – о хананеянке, псах, детях и хлебе:

И, выйдя оттуда, Иисус удалился в страны Тирские и Сидонские.

И вот, женщина Хананеянка, выйдя из тех мест, кричала Ему: помилуй меня, Господи, сын Давидов, дочь моя жестоко беснуется.

Но Он не отвечал ей ни слова. И ученики Его, приступив, просили Его: отпусти ее, потому что кричит за нами.

Он же сказал в ответ: Я послан только к погибшим овцам дома Израилева.

А она, подойдя, кланялась Ему и говорила: Господи! помоги мне.

Он же сказал в ответ: нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам.

Она сказала: так, Господи! но и псы едят крохи, которые падают со стола господ их.

Тогда Иисус сказал ей в ответ: о, женщина! велика вера твоя; да будет тебе по желанию твоему. И исцелилась дочь ее в тот час (Мф. 15:21–28).

День, солнце, жарко. Иисус с учениками идут по дороге (будем придерживаться версии Матфея, в ней реплик больше, чем у Марка), за ними бежит женщина, пытаясь их нагнать и окликая в голос. Уж, наверное, самым жалобным голосом, должно быть, и задыхаясь на бегу. Но толку мало: ученики на нее оглядываются, а Иисус как будто не слышит. Сирофиникиянка, язычница, как пишет о ней Марк… Ну… Это уже не смущает даже учеников – разве мало Иисус общается с язычниками? Он и с римлянами дружелюбен, к Нему и самаритяне подходят смело.

«Но Он не отвечал ей ни слова. И ученики Его, приступив, просили Его: отпусти ее, потому что кричит за нами. Он же сказал в ответ: Я послан только к погибшим овцам дома Израилева».

Неожиданно. Апостолы немеют, и немудрено! Нельзя противоречить Себе больше, чем противоречит Иисус, отговариваясь такой отговоркой. Каждый из апостолов мог мигом припомнить Христу исцеленных язычников, римлян, да и самаритян – тоже «иудеев» очень сомнительных.

Пока ученики недоуменно переглядываются и думают, как бы этак поделикатнее намекнуть Учителю на эти обстоятельства, женщина подходит поближе.

«А она, подойдя, кланялась Ему и говорила: Господи! помоги мне.

Он же сказал в ответ: нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам».

Одно из тех мест Евангелия, которые уже две тысячи лет ставятся в вину Христу и христианам. Здесь действительно очень трудно не начать возмущаться. Не пережить этот миг эмоционально – как нож в сердце несчастной женщины. Не осудить Христа. Но вся жалость и весь либерализм не могут того, что может Он, не знают того, что знает Он; а, следовательно, Он в Своем праве.

На мой взгляд, они здесь говорят друг другу намного больше, чем написано. Разбирать можно не пофразно – пословно.

«Господи! Помоги мне!»

Она сирофиникиянка. Из Финикии. Страны, где процветал один из самых жестоких и мерзких религиозных культов Античности – культ детоубийства. Культ приношения детей-первенцев в жертву их «господу» – Молоху.

Вот что пишет об этом культе Честертон в «Вечном человеке»:

«В Новом городе, который римляне звали Карфагеном, как и в древних городах финикийцев, божество, работавшее “без дураков”, называлось Молохом; по-видимому, оно не отличалось от божества, известного под именем Ваала.

…почитателей Молоха никак нельзя назвать примитивными. Они жили в развитом и зрелом обществе и не отказывали себе ни в роскоши, ни в изысканности. Вероятно, они были намного цивилизованней римлян. И Молох не был мифом; во всяком случае, он питался вполне реально. Эти цивилизованные люди задабривали темные силы, бросая сотни детей в пылающую печь».

В Ветхом Завете мы встречаем крайне жесткое отношение к этому культу.

«И сказал Господь Моисею, говоря: скажи сие сынам Израилевым: кто из сынов Израилевых и из пришельцев, живущих между Израильтянами, даст из детей своих Молоху, тот да будет предан смерти: народ земли да побьет его камнями; и Я обращу лице Мое на человека того и истреблю его из народа его за то, что он дал из детей своих Молоху, чтоб осквернить святилище Мое и обесчестить святое имя Мое; и если народ земли не обратит очей своих на человека того, когда он даст из детей своих Молоху, и не умертвит его, то Я обращу лице Мое на человека того и на род его и истреблю его из народа его, и всех блудящих по следам его, чтобы блудно ходить вслед Молоха» (Лв. 20:1–5).

«Дочь моя жестоко беснуется…» Немудрено. Вера финикийцев – это действительно бесовщина.

Да, римляне к тому времени огнем и мечом выжгли практику детских жертвоприношений. Но память и поклонение тому, кому эти жертвы приносились, в народе сохранялись. Мне кажется, что беснование дочери – прямое следствие сатанинского культа, который исповедовала эта женщина. Зримое действие дьявола. Зримый ответ их господа – Молоха.

А теперь она называет Господом – Другого.

Иисус никогда не принимал подобных признаний от бесовских сил. Сколько раз Он изгонял бесов, сколько раз они пытались назвать Его Сыном Божьим, но Он воспрещал им, не желая слышать эту весть из этих уст (Лк. 4:41).

А сейчас перед Ним стоит та, чей народ называл господом детоубийцу Молоха. И то же именование она обращает к Нему, Спасителю.

В ответ звучит одна из самых жестоких новозаветных фраз.

«Он же сказал в ответ: нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам».

Это Он-то, Кого пришлось убедительно отговаривать, когда Он порывался пойти и лично исцелить слугу римского сотника (Мф. 8:5–10)! Тоже совсем не правоверного иудея.

Что вообще означает эта загадочная фраза? Что значит «нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам»? Ну, кроме того, что Господь явно отзывается о финикиянах без лицеприятия. О каком хлебе речь? Кто вообще предлагает что-то отбирать у детей, чтобы отдать собакам? Сила Господа – разве она сродни батарейке «Энерджайзер»? Если язычникам поможет, евреям меньше достанется?

Почему, в конце концов, римлянам можно помогать, а финикиянам – нет? И что может перевесить в глазах Христа всю извращенную мерзость соединения человека и беса, чтобы Он отказался помочь?

Это вторая крайне странная отговорка, по видимой правдоподобности очень похожая на: «Я послан только к погибшим овцам дома Израиля».

На мой взгляд, надо попробовать взглянуть на этот текст как бы из-за спины Христа, услышать Его голос. И особенно выделить слова «хлеб» и «псам».

Под хлебом Иисус разумеет Себя. Сравните с Иоанном 6:48 и далее по тексту. Именно Себя, а не Свои способности целителя, Он не хочет отдавать.

Его называют Господом дети того народа, с которыми Он был всю историю, Его дети, от первенца Исаака до последнего новорожденного. Можно ли позволить то же именование тем, чей «господь» – детоубийца? Может ли Он принять их признание, что Он – их Господь?

Может ли согласиться на такой синкретизм и толерантно подтвердить этим, что Господь один, только пути к Нему разные, и все религии проповедуют одно и то же, хоть бы они призывали детей сжигать, а хоть бы брать крест и следовать за Спасителем? Приняв поклонение от детоубийц, не перестанет ли Он быть Господом для Своих детей?

Это один из самых ярких антисинкретических эпизодов Нового Завета. Господь не хочет быть Господом для бесов. И для бесопоклонников – тоже. Делить это именование с кем бы то ни было еще Христос не желает. Нет, все религии не едины, и Господь для всех не один.

Слова «Господь» и «Бог», синонимичные для нас, тогда еще не синонимичны. «Блажен народ, у которого Господь есть Бог», – говорит Псалмопевец в 32-м псалме, и с лингвистической точки зрения это вовсе не идентично фразе: «Блажен народ, у которого кавалерия есть конница».

Бог – Творец, создатель Сущего, источник жизни. И, конечно, Иисус – Бог для финикиян, как и для всех остальных небесных, земных и преисподних.

Но Господь Он только для тех, кто сам признает Его своим покровителем, своим Господом. Он не может быть покровителем только Своей волей, Ему обязательно нужно обратное искреннее признание. Христу неприятно, когда Его зовут Господом бесы – может быть, не столько потому, что это бесы (в конце концов, кому, как не Ему, помнить, что и они – Его создания?), сколько потому, что они это делают лживо, льстиво и из страха.

Под псами Он разумеет финикиян. И это слово тоже не случайно: однажды Он уже говорил про святыню, которую не следует давать псам.

«Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас» (Мф. 7:6).

Иисус не Господь финикиянке, Он прямо дает ей это понять, и в этом звучит некий отзвук грозного предостережения о последнем Суде. «Не всякий, говорящий Мне: “Господи! Господи!” войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного» (Мф. 7:21).

Она сказала: «так, Господи! но и псы едят крохи, которые падают со стола господ их» (Мф. 15:27).

Завидую тому, как она Его слышит. Смотрите: они говорят так, как будто вокруг нет еще двенадцати парней. Они наедине, одни во всем мире: Спаситель и душа, которую Ему надо вытаскивать на свет.

Можно поддаться эмоциям и упрекнуть: зачем, мол, Он тянет нервы из несчастной матери, вместо того чтобы исцелить ребенка, а потом уж рассуждать на богословские темы? Но при этом как-то забывается, что беснованием страдала не только дочь. В какой-то степени бесноватой была и мать. Она не искала спасения для себя, она не знала, как чудовищно поражена ее душа, но Христос это видел.

Он пытался до нее достучаться именно тогда, когда она была наиболее открыта Ему.

И достучался.

Исцели Он сперва дочь – весьма вероятно, что потом мать бы Его не услышала. Помните рассказ, как Он исцелил десять прокаженных, а поблагодарить Его пришел только один (Лк. 7:12–19, кстати, вернувшийся был исцеленный самарянин – это снова к вопросу о «только к погибшим овцам дома Израилева»)? Много ли людей в радости готовы слушать какие-то там предостережения?

Иисус режет по-живому, да. Режет очень больно. Он вообще не страдает прекраснодушием. Если бы Он поднял женщину с земли с радостными словами «дочь Моя» и немедленно исцелил ребенка, это была бы неправда, и прежде всего это повредило бы самой женщине.

Она Ему пока не дочь. Она, в самом деле, несмышленый щенок. До ребенка щенку еще расти и расти: но, по крайней мере, теперь есть ясная надежда вырасти в человека. Вот такой, понимаете, неожиданный изгиб эволюции.

Два слова о «крохах», о которых говорит женщина и над которыми тоже очень хочется сострадательно всхлипнуть. Не надо. Она все правильно говорит. Таким новоначальным, как она, и нельзя ничего больше этих крох. Больше им просто не разжевать и не проглотить.

Потом, сильно позже, апостол Павел, говоря о новоначальных, о младенцах во Христе, скажет: «Я питал вас молоком, а не [твердою] пищею, ибо вы были еще не в силах, да и теперь не в силах…» (1 Кор.3:2). Логика одинаковая, с той лишь разницей, что Павел имел дело с уже уверовавшими во Христа новоначальными, а Иисус – с той, что еще не вполне отошла от бесопоклонства.

Тогда Иисус сказал ей в ответ: «О, женщина! велика вера твоя; да будет тебе по желанию твоему. И исцелилась дочь ее в тот час» (Мф. 15:28).

Заметили, как фраза про «только к погибшим овцам дома Израилева» волшебным образом снова оказывается неактуальной?

Вот где чудо-то.

Христос и чудеса

…И не совершил там многих чудес по неверию их (Мф. 13:58).

Бог не начинает отношения с неверующим с явного чуда.

Точнее, с того, что самим человеком было бы воспринято как нечто из ряда вон выходящее. Возможно, еще и поэтому Иисус запрещает говорить о Себе как о чудотворце: не хочет, чтобы чудеса были первым, что о Нем узнают.

Чудо, как ни странно, очень непрочная основа для подлинных и глубоких отношений. Казалось бы, что убедительнее эффектного зрелища, что послужит лучшим доказательством «силы и славы»? Но нет. Из зрелища чудес не рождаются ни вера, ни доверие, ни любовь.

Чудо действительно может очаровать, восхитить и покорить человека. Может даже заставить встать на колени и поклониться чудотворцу.

Именно этим путем пойдет Антихрист, точнее, его Лжепророк:

«И чудесами, которые дано было ему творить перед зверем, он обольщает живущих на земле, говоря живущим на земле, чтобы они сделали образ зверя, который имеет рану от меча и жив» (Откр. 13:14).

Антихристу не нужны личные теплые отношения с каждым человеком – достаточно, чтобы обольщенные поклонялись ему. Я вообще не уверена, что Антихрист захочет настоящей человеческой любви: это слишком связано с Богом и слишком смотрит вглубь человека, на кой ему это.

Отношения, выстроенные на чудесах, – суррогат отношений. Подмена. Возможность для чудотворца быть одним, а являть себя иным. И такие отношения по определению непрочны.

Любое чудо уходит в прошлое, и требуется новое и новое «подкрепление». В каком-то смысле это сродни наркомании: после эйфории приходит нужда в новой «дозе». Никакого чуда не хватит надолго, а отсутствие чудес ведет к отрезвлению, поэтому Лжепророк творит их много, не давая опомниться и задуматься. Это тупиковый путь, но Антихриста вполне устроит: он будет вкалывать дозу за дозой.

Но Иисус стремится не очаровать, не обольстить и не вызвать восторг. Ему не нужно постоянно «подтверждать» Себя все новыми чудесами под скептическими взглядами. Он хочет веры и привязанности к Себе, рожденной в откликнувшемся Ему, Его словам и делам сердце, а не в восхищенных красочным чудом глазах.

Прекрасно не то, что Он творит чудеса, а то, какие чудеса и почему Он творит; прекрасен Он Сам. Сами чудеса обретают смысл лишь потому, что они – свидетельство Его любви. И Сам Он ждет нашей любви, а не восторженного поклонения, основанного на эйфории.

Христос действительно хочет Себе сердце каждого человека, но прежде Он отдал нам Свое. В Нем есть то, что нужно любому из нас; рядом с Ним никто не останется голодным, жаждущим или несогретым.

Вера, основанная на чудесах, вместе с ними и закончится. На вчерашнего кумира еще и плюнут. А вера, которая видит причину чудес – Его любовь, Его Самого, – не пройдет никогда.

Дела и слова

Любовь к Богу и любовь к ближнему

…один из них, законник, искушая Его, спросил, говоря: Учитель! какая наибольшая заповедь в законе?

Иисус сказал ему: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим: сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя; на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки (Мф. 22:35–40).

Это не просто заповедь, это Большой Взрыв. В нескольких словах заключено абсолютно все. Если в нее вглядываться, становится очевидно, что она поистине бездонна и всеохватна. Это мета- и мега-закон, нечто вечное и изначальное, суть и смысл бытия, основа, на которой создан мир. Это точный словесный портрет Бога.

Здесь и любовь, которую питают друг к другу Лица Святой Троицы; и любовь Бога к человеку; и любовь воплотившегося Человека Христа к Богу Отцу и к каждому человеку как Своему ближнему. Здесь и чаемая любовь всякого человека к Богу и ближнему.

Бог создает мир по Своему образу и подобию, и это естественно: Бог – абсолютное и совершенное благо, Он не будет творить нечто худшее.

Наш созданный мир до падения был тварным воплощением заповеди о всецелой любви к Богу и ближнему. Трагедия первородного греха в том, что с мига падения человек постоянно нарушает закон созданного мира, живет с ним вразрез и наперекор.

Соблюдающий эту заповедь имеет жизнь вечную, говорит Иисус. Но нет того, кто ее исполнил и кто мог бы исполнить безупречно: а любое отступление от нее – смерть, не как наказание, а как единственная альтернатива жизни.

В том и беда, что грех отсек человека от пребывания в этой заповеди бытия; и никто, самый праведный, самый чистый, но несущий в себе шрам первородного греха, не мог ее до конца воплотить, хоть на волос да отпадал, а значит, носил в себе личинку небытия.

Никто, кроме Христа; для того и воплотился Сын Божий, став как мы во всем, кроме греха. Иисус – единственный Человек, исполняющий эту заповедь во всей ее необъятной полноте, и оттого Он – Спаситель, Источник жизни и Сам не нуждается в спасении.

Иисус – воплощение этой заповеди, и две природы в Нем связаны между собой точно так же, как две ее части: неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно. Он всем Собой любит Бога и точно так же, всем Собой, любит человека: не абстрактное безликое «человечество», а каждого из нас как единственного.

И нет в Нем никакого внутреннего противоречия или «перекоса весов», когда Он забыл бы человека ради Бога или Бога ради человека. Вся Его земная жизнь – обращение одновременно к Богу Отцу и к человеку; Он постоянно в молитве и постоянно в служении людям. Каждое Его слово, каждый жест, прикосновение, взгляд – воплощение и отражение любви к Богу и ближнему. Он любит Бога как Бог и как Человек; и людей Он любит как Человек и как Бог.

Мы все – ближние Ему.

А значит – и Он наш Ближний. Наш Бог и наш Ближний.

И это означает, что Иисус не просто «исполнитель». Он еще, если можно так выразиться, «адресат» этой заповеди.

Он Бог, Которого мы призваны любить всей душой, сердцем, разумом и силами.

И Человек, наш ближний, Кого можно любить, как самого себя.

А там, где Он в Евангелии предлагает «исполнить» эту заповедь другим людям, чтобы иметь жизнь вечную, – это прозрачный намек на то, что «человекам это невозможно», так же нереально, как по своей воле стать «совершенным, как совершен Отец ваш Небесный». Воля, покореженная грехом, не даст нам достичь совершенства. Человек не может сам себя спасти, как нельзя вытащить себя за волосы из болота.

По сути, этими словами Христос с серьезным видом предлагает стать Им Самим – что, конечно, не в силах и не в возможностях человека. Это предел, за который шагнуть нельзя: можно только надеяться, что Бог, Которому «все возможно», Сам сделает первый шаг и протянет руку. Именно это понимание собственной невсесильности и надежду на Бога Он и стремится в нас пробудить.

Возлюби ближнего твоего…

И вот, некто, подойдя, сказал Ему: Учитель благий! что сделать мне доброго, чтобы иметь жизнь вечную?

Он же сказал ему: что ты называешь Меня благим? Никто не благ, как только один Бог. Если же хочешь войти в жизнь вечную, соблюди заповеди.

Говорит Ему: какие? Иисус же сказал: не убивай; не прелюбодействуй; не кради; не лжесвидетельствуй; почитай отца и мать; и: люби ближнего твоего, как самого себя (Мф. 19:16–19).

Обратим внимание, какой интересный список предлагает Иисус. Пять заповедей Моисея – вполне «проверяемые» заповеди. Определенно, каждый может про себя точно сказать, убивал ли он, прелюбодействовал ли, крал ли, наговаривал ли на других и был ли почтителен с родителями; тем более что в те времена это почтение было вполне регламентировано.

Но окончание – уже совсем другой уровень. Это требование более высокого и, если можно так выразиться, не вполне проверяемого характера. Это то, «в чем весь Закон и пророки»! Хотя здесь Иисус даже не добавляет про любовь к Богу.

Вообще Он не в первый раз с серьезным видом предлагает людям выполнить «для спасения» совершенно неисполнимое («будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный»), определенно подчеркивая, что спасение – не от человеческих усилий, а только от Бога. Об этом же Он и сейчас скажет чуть позже.

Юноша говорит Ему: «Все это сохранил я от юности моей; чего еще недостает мне?»

Скромности, напрашивается ответ. Но вообще, может быть, это больше наивность. Я не убиваю, не прелюбодействую, не краду и не клевещу, почитаю родителей – ведь это и есть любовь к ближнему, чего же боле? Я не делаю ближнему зла!

Иисус сказал ему: «Если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною». Это уже настоящая проверка на исполнение заповеди о любви к ближнему как самому себе, и юноша проверку не проходит. Оказывается, «любить ближнего» – значит не просто не причинять ему зла, но еще и быть предельно открытым ему, ничего не оставляя для себя. Быть с ним единым, не видя различия между добром себе и добром ему.

Эту проверку и невозможно пройти без Христа и Его благой помощи. Ведь полностью исполнить закон, состоящий в двух заповедях «возлюби Бога всей душой, разумением, сердцем, крепостью и ближнего как самого себя», может только Сам Христос, Который не нуждается в спасении, но Сам приносит Его.

Он и только Он любит человека «как Самого Себя», ничего для Себя не приберегая.

Еще одна иллюстрация того, что исполнить Закон может только совершенно безгрешный и единый с Богом; все остальные так или иначе будут нарушителями Закона, по которому сотворено все.

«Услышав слово сие, юноша отошел с печалью, потому что у него было большое имение». После этого Иисус говорит, что трудно богатому войти в Царствие Небесное – легче верблюду сквозь игольное ушко пройти. Да, сложно отказаться от многого ради неведомого.

Но по Его же притчам мы знаем, что и бедным в этом вопросе ненамного легче: те, кто пахали целый день за динарий, а потом возмущались, что пришедшим в последний час досталось столько же, вряд ли блистали любовью к Богу и ближнему и были ближе к Царствию Небесному, чем этот паренек.

«Услышав это, ученики Его весьма изумились и сказали: так кто же может спастись?» Мф. 19:25–26 (Богатые не могут, бедные не могут, с женатыми все сложно, разведенным вообще не светит, так кто же?!)

А Иисус, воззрев, сказал им: «Человекам это невозможно, Богу же все возможно».

Ни бедным, ни богатым, никому невозможно спастись, исполнив Закон в такой полноте, чтоб через него соединиться с Богом. Никому из человеков!

Но никто не лишен надежды, потому что Богу все возможно – а Он для того и пришел, чтоб спасти тех, кто не может спасти себя сам.

Он смотрит на людей с приязнью и любовью. И любит не идеальных, а таких, как этот мальчик, который не смог делом подтвердить свои слова и ушел с печалью (и, возможно, пристыженный). У Матфея нет этой детали, а у Марка есть: «Иисус, взглянув на него, полюбил его…» (Мк. 10:21).

Пусть не смог: Господь и его любит, и у него есть надежда спастись.

Если бы мы могли исполнить Закон без Него, самостоятельно «обожиться» так, чтоб всецело, во всем, каждый миг совпадать в своей воле и своих чувствах с Богом, ничем от Него не отходя, любя Его каждой клеточкой сердца и души, так, что ничто в нас не отпадало бы в смерть – Христу не было бы нужды приходить и умирать за нас, Своей жизнью, смертью и Воскресением открывая путь к Богу.

Но Он пришел.

Собой исполнил весь Закон, прожив человеческую жизнь в полном согласии с волей Отца и в совершенной любви к Нему и к ближнему. Как никто из нас. Чтобы нас спасти Собой.

А кто мой ближний?

На это сказал Иисус: некоторый человек шел из Иерусалима в Иерихон и попался разбойникам, которые сняли с него одежду, изранили его и ушли, оставив его едва живым.

По случаю один священник шел тою дорогою и, увидев его, прошел мимо.

Так же и левит, быв на том месте, подошел, посмотрел и прошел мимо.

Самарянин же некто, проезжая, нашел на него и, увидев его, сжалился и, подойдя, перевязал ему раны, возливая масло и вино; и, посадив его на своего осла, привез его в гостиницу и позаботился о нем; а на другой день, отъезжая, вынул два динария, дал содержателю гостиницы и сказал ему: позаботься о нем; и если издержишь что более, я, когда возвращусь, отдам тебе.

Кто из этих троих, думаешь ты, был ближний попавшемуся разбойникам?

Он сказал: оказавший ему милость. Тогда Иисус сказал ему: иди, и ты поступай так же (Лк. 10:30–37).

Рассказывай эту притчу кто-то другой, а не Он, скорее всего, вывод был бы вполне человеческий. Кто мой ближний? Тот, кому плохо, кому надо помочь.

Но вывод из притчи как будто слегка нелогичен: здесь ближний – оказавший раненому милость, тот, под кем Христос разумеет Самого Себя. Иди (за ним, то есть за Мной) и поступай так же. Не ищи ближнего – становись им; дай другому найти в тебе то, что ищешь сам (то есть люби как самого себя, как Я люблю вас).

Вопрошавший же оказывается тем самым раненым, которому жизненно нужна милость, но призван он «идти и поступать так же» – приняв милость, оказывать ее.

Мы все – Его ближние.

А значит, и Он наш Ближний. Наш Бог и наш Ближний.

Сын человеческий пришел не губить души человеческие, а спасать

Всевозможные наказания в Евангелии обрушиваются исключительно на, скажем так, гипотетических, теоретических грешников. А живых Христу всегда жалко. Иногда – даже прямо вопреки Собственным словам. Это удивительно, но Он не считает зазорным Себе же противоречить, когда речь идет о том, чтобы не наказать, а помиловать.

Взять, например, следующий эпизод:

Когда же приближались дни взятия Его от мира, Он восхотел идти в Иерусалим; и послал вестников пред лицем Своим; и они пошли и вошли в селение Самарянское; чтобы приготовить для Него; но там не приняли Его, потому что Он имел вид путешествующего в Иерусалим.

Видя то, ученики Его, Иаков и Иоанн, сказали: Господи! хочешь ли, мы скажем, чтобы огонь сошел с неба и истребил их, как и Илия сделал?

Но Он, обратившись к ним, запретил им и сказал: не знаете, какого вы духа; ибо Сын Человеческий пришел не губить души человеческие, а спасать. И пошли в другое селение (Лк. 9:51–56).

Христу предложение очевидно неприятно. Конечно, гениальная идея спалить негостеприимную деревню звучит диковато, но… в каком-то смысле апостолы совершенно правы! Они просто предлагают Учителю сделать то, что и подобает сделать с теми, кто не накормил и не приютил Его и тех, кто с Ним.

По Его же словам, между прочим, подобает, не отсебятина какая.

«Тогда скажет и тем, которые по левую сторону: идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его: ибо алкал Я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня; был странником, и не приняли Меня» (Мф. 25:41–43).

Ну так самаряне именно это и сделали! И раскаиваться явно не собираются. Чего тянуть-то?! Конечно, можно сказать, что апостолы немножко забегают вперед: наказание обещано на Суде, а не при жизни. Но Христос ведь даже звуком не обмолвился: мол, ничего, на Суде вы об этом пожалеете и все равно сгорите. Нет – «не губить Я пришел, а спасать».

Когда речь идет о живых людях, Его желание – прикрыть, не отдать на гибель, защитить, пусть даже самых нераскаянных грешников.

Он не источник и не причина гибели, и Ему нежеланна даже мысль об этом.

И это не единственный пример.

…кто отречется от Меня пред людьми, отрекусь от того и Я пред Отцем Моим Небесным (Мф. 10:33), – говорит Он, посылая Двенадцать на проповедь, и звучит это довольно страшно.

Но когда один из тех, кто стоит сейчас перед Ним и, наверное (да, Петр?), внимательно Его слушает, все-таки отрекается от Него, то о взаимном отречении нет и речи!

Он не гонит, не стыдит Петра. Не напоминает ему эти Свои слова. Не заставляет умолять Себя, чтоб потом сказать: мол, ну так уж и быть. Нет, Он бережно и терпеливо вытаскивает апостола из вины, не дожидаясь даже, чтобы тот бросился с раскаянием Ему в ноги. Сам делает первый шаг, на который Петр, вполне возможно, не способен. Он исцеляет разрыв между ними, а не свидетельствует его со Своей стороны.

Ты от Меня отрекся перед людьми, а Я не только не отрекся, но и Сам первый руку тебе протягиваю, чтобы вытащить тебя обратно к Себе.

А вот из притчи про злых виноградарей:

Но виноградари, увидев сына, сказали друг другу: это наследник; пойдем, убьем его и завладеем наследством его.

И, схватив его, вывели вон из виноградника и убили.

Итак, когда придет хозяин виноградника, что сделает он с этими виноградарями?

Говорят Ему: злодеев сих предаст злой смерти, а виноградник отдаст другим виноградарям, которые будут отдавать ему плоды во времена свои (Мф. 21:38–41).

Христос совершенно не спорит с теми, кто полагает, что хозяин виноградника предаст злой смерти убийц своего сына и наследника. Что говорить, заслужили!

Но потом, когда речь пойдет о действительном убийстве и настоящих убийцах, то Он скажет совсем иное:

«Прости им, Отче, ибо не знают, что они делают».

Собой прикроет Своих убийц. Своим прощением. Хотя все сказано, и убийцы, считай, сами над собой произнесли заслуженный приговор, против которого Он не поспорил, когда они его произносили.

Но гибель живых людей Ему тяжелее Собственной гибели. И Он не отрекается даже от Своих убийц.

И во всем этом есть какая-то особенная неуловимая надежда, что живых и настоящих Он на погибель все-таки не отдаст.

Приидите ко мне все труждающиеся и обремененные

Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас;

Возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим;

Ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко (Мф. 11:28–30).

До какой же степени Христос чувствует Свою ответственность за нас – и принимает ее. Не просто принимает, а подчеркивает: вот Я, идите ко Мне, Я приму, Я не отправлю больше никуда, Я – то, что вы ищете, что вам нужно.

Не ищите больше, вот Я.

До какой же степени нужно осознавать и отдавать Себя, чтобы сказать без всяких оговорок: придите ко Мне, труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас.

Он ставит точку там, где другие ставят запятую, и протягивает руки там, где пророк указал бы рукой направление дальнейшего пути.

Он все берет на Себя. Принимает нас и берет на Свои плечи все наши тягости, возлагая на нас иго и бремя, благое и легкое – Его рука на голове склонившегося перед Ним.

О том же мое любимое из Евангелия:

И пришел в Назарет, где был воспитан, и вошел, по обыкновению Своему, в день субботний в синагогу, и встал читать.

Ему подали книгу пророка Исаии; и Он, раскрыв книгу, нашел место, где было написано:

Дух Господень на Мне; ибо Он помазал Меня благовествовать нищим, и послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение, слепым прозрение, отпустить измученных на свободу, проповедовать лето Господне благоприятное.

И, закрыв книгу и отдав служителю, сел; и глаза всех в синагоге были устремлены на Него.

И Он начал говорить им: ныне исполнилось писание сие, слышанное вами (Лк. 4:16–21).

Как же это перекликается с Его постоянным «не бойся, не бойтесь, это Я», «нет во Мне никакого для вас зла, не бойтесь Меня»; с «Я пришел для того, чтобы имели жизнь и имели с избытком». И с «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные».

Да, это – Я, и Я – Такой. Не бойтесь Меня, идите ко Мне.

Это слова Того, Кто пришел дать, а не отнять. Помочь, а не добить. Пришел не для того, чтоб скрутить человека в болезненный жгут, запереть в клетку и повязать по рукам и ногам унижением и виной. Не для того, чтоб рядом с Ним дышали с опаской и через раз, не зная, как и глаза-то на Него поднять из глубины своих грехов.

Он великодушен и благороден. В Нем нет ни тени мелочности и мстительности. Именно этим Он бесконечно притягателен: беспредельная сила в сочетании с добротой и самоотверженностью, власть ради служения. «…Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих» (Мф. 20:28).

Все, что у Него есть, Он отдает нам и для нас.

Кажется, это лежит на поверхности: Он добр и хочет нам добра. Но в это тяжело поверить без оговорок. Слишком мало в нашей жизни такого опыта – чтобы тебе протянули руку и сказали: дай я помогу. Просто так, потому что я именно этого хочу: помочь и выручить.

Очень сложно довериться в своей уязвимости: в слепоте, в нищете, в сердечной боли, в угрызениях совести. Поверить, что с тебя потом не стрясут этот долг трижды и четырежды, что не выставят невозможных условий, не покажут свою власть, не начнут куражиться над слабым, не пнут упавшего.

Сложно. Недаром в Евангелии раз за разом Он уговаривает, терпеливо и ласково: не бойтесь, придите, Я успокою, Я исцелю и освобожу. Повторяет и повторяет, потому что только так можно достучаться до замерзших и закрытых, до настороженных и испуганных, до тех, кто готов огрызнуться и укусить.

Не оставляя и не отступаясь.

Возьми крест свой…

Ко всем же сказал: если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною… (Мк. 8:34)

Где место христианина? И у Креста, и на кресте.

Мы смотрим на Крест как на орудие нашего спасения, мы молимся у Креста, мы поклоняемся Распятому на Кресте, мы – на коленях у его подножия. И в то же время – мы на кресте наших скорбей, нашей боли, на кресте, о котором Он говорил: «Будете иметь скорбь в мире, но мужайтесь, Я победил мир».

Мир во зле лежит, говорил апостол, и оттого без скорбей не обойтись никому. Это зло – и от людей, и от самого устройства падшего мира, в котором мы болеем и умираем, и теряем в болезнях и смерти тех, кого мы любим. Никому не удастся прожить без боли: падшесть мира возлагает крест на каждого, христианина и нехристианина, мало интересуясь религиозной принадлежностью человека. Не отвертеться, не спрятаться, страдание рано или поздно встанет перед каждым из нас; но «Мужайтесь, Я победил мир», говорит Господь, и в этом утешение для тех, кто слушает Его голос.

Потому что в наших страданиях Он нас не бросает.

«Бери крест свой и следуй за Мной», – призывал Христос Своих учеников, и Его голос пронзает века, обращаясь к каждому. И мало кого не смутит этот призыв, обещающий ни много ни мало смертные муки каждому, кто решится идти за Спасителем.

Но Господь не дает креста не по силам. Господь вообще не дает крест. Сам Он принял его добровольно, хотя мог избежать, но чужие греховные руки возложили крест Ему на плечи. Точно так же и наши страдания происходят от падшести мира, а не от того, что Господь решил нас помучить.

«Бери крест и следуй за Мной» – это не призыв взять на себя лишние страдания. И не угроза этими страданиями. Это предложение разделить неизбежную будущую боль с Ним, принять и пережить ее – во имя Его. Не бежать и отбиваться, а пройти через нее и преобразить.

А боль будет непременно. Отбросить крест и убежать не получится; рано или поздно все мы будем пригвождены, и смертная мука разорвет нас, никуда от этого не деться. Но если вспомнить, что эта мука вослед Ему, она станет осмысленной. «Бери крест свой и следуй за Мной» – и помни, что прежде тебя страдаю Я, а значит, ты не одинок в своем страдании.

Потому что боль у нас с Ним – одна на двоих. Нет муки во Вселенной, которой Он бы не разделил, взойдя на крест.

Любой наш крест Он разделяет с нами. И чем острее боль, чем теснее прижаты к перекладинам наши руки, чем мучительнее растянуто на жизненном кресте наше тело, тем Он ближе к нам. Мы не одиноки в боли – Он страдает по другую сторону Креста, спина к спине с нами. Чем плотнее мы прижаты к орудию нашей пытки, тем ближе мы к Нему.

Поэтому в самой нашей боли мы можем обрести источник силы. Да, бывает очень больно, просто непереносимо, но мы не одни – мы рядом с Ним. Да, наши страдания сами по себе не спасительны. И знание того, что на кресте мы с Ним мучаемся вместе, не лишит нашу боль остроты, это не анестезия.

Но Он рядом.

А значит, все не бессмысленно.

Кто потеряет душу свою ради меня, тот сбережет ее

И, подозвав народ с учениками Своими, сказал им: кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною.

Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее.

Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? (Мк. 8:34–36.)

А еще говорят, что Христос в Евангелии Себя Богом не называет!

Кто же, кроме Бога, может замкнуть на себе судьбу человеческой души? Кто еще может поставить себя единственным условием спасения: что потеряно ради Меня, то спасено. Кто Собой может заменить весь мир? И кто, кроме Бога, может потребовать от человека такого немыслимого доверия, которому наперекор абсолютно все: от здравого смысла до инстинкта самосохранения?

Отдай все – ради Него.

«Отвергнись себя». Отвлекись от себя, отстань, перестань уповать на себя и от себя ждать избавления. Поставь Другого в центр своего мира и на Нем сосредоточься всецело, иди за Ним след в след.

«Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот сбережет ее».

Отдай Мне все и положись на Меня, потому что, если будешь цепляться за что-то еще, погубишь себя.

Пусть хоть весь мир вокруг рушится и падает – не хватайся за обломки: смотри на Меня, вверься Мне и спасешься. Я не дам погибнуть тому, что отдано Мне.

Это очень серьезный, очень глубокий вызов-обращение к самой сути человека. Потерять душу, потерять самого себя – даже звучит страшно: что может быть естественнее, чем цепляться за что угодно, стремясь спастись и сохраниться? Разжать руки и потерять… поставить Другого выше собственного бытия… Кто может это требовать, кроме Того, Кто властен спасти из гибели?

На самом деле эти слова, как, впрочем, и многие другие в Евангелии, ставят нас перед довольно острым выбором. Сказавший так может быть или Богом, или дьяволом; или подлинным Спасителем, или искусителем-убийцей. Нет, не получится считать Христа всего лишь учителем добра и нравственности.

В последние годы эти Его слова звучат, может быть, особенно глубоко и болезненно; уж слишком они приближены к нашей реальности. На наши плечи тяжелейшим и внезапным крестом рухнуло множество всего: разбитые планы, неопределенность, тревога, страх за близких и за себя, беззащитность, уязвимость… Практически полная утрата контроля над своей жизнью. Естественно сейчас цепляться за что угодно, чтобы вернуть себе хотя бы иллюзию этого самого контроля, без которого почти невозможно жить.

Но в том и беда, что контроль не вернешь, только иллюзию; а она совершенно бесполезна и только отводит глаза от Того Единственного, на Кого стоит смотреть сейчас и всегда.

Не мир, но меч: с кем воюет Христоc

Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч, ибо Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее.

И враги человеку – домашние его.

Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто не берет креста своего и следует за Мною, тот не достоин Меня (Мф. 10:34–38).

У этих слов, как у всех слов Христа, множество глубоких смыслов. Но один из них – и очень важный – это исполнение мессианских обетований.

Более того, фактически этими словами Иисус говорит апостолам: Я Господь и Бог.

Потому что апостолы хорошо знают вот этот текст:

«Не стало милосердных на земле, нет правдивых между людьми; все строят ковы, чтобы проливать кровь; каждый ставит брату своему сеть.

Руки их обращены к тому, чтобы уметь делать зло; начальник требует подарков, и судья судит за взятки, а вельможи высказывают злые хотения души своей и извращают дело.

Лучший из них – как терн, и справедливый – хуже колючей изгороди, день провозвестников Твоих, посещение Твое наступает; ныне постигнет их смятение.

Не верьте другу, не полагайтесь на приятеля; от лежащей на лоне твоем стереги двери уст твоих.

Ибо сын позорит отца, дочь восстает против матери, невестка – против свекрови своей; враги человеку – домашние его.

А я буду взирать на Господа, уповать на Бога спасения моего: Бог мой услышит меня» (Михей. 7:5–7).

Согласитесь, в таком контексте слова Христа «Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее» звучат совершенно по-другому.

Оказывается, это не угроза, а ободрение. Это исполнение пророчества о спасении из гибельных отношений, из варева зла и лжи. Пророк уповает на Бога – и Бог отвечает ему: «Я пришел и разделю таких отца и сына, дочь и мать, невестку и свекровь».

И это не разрушение семьи – это спасение, о котором мечтает человек. «Не мир пришел Я принести на землю, но меч…» Для нас в этих словах звучит угроза; но для тех, кто слушал Христа и знал контекст, это обещание не оставлять зло и ложь на своих местах, не примиряться с ними. Не оставлять человека на растерзание.

«Бог мой услышит меня», – верит пророк. И верит не зря: Бог услышал. Представляю, с каким удивлением, с каким облегчением и радостью слушали эти слова апостолы: то, о чем пророк лишь мечтал, сбывается на их глазах, это к ним пришло освобождение. Они-то знают, что речь идет не о разрушении института семьи. Это – ясный ответ на вопль о спасении.

И это говорится не в обычной беседе, это обращение к двенадцати перед тем, как послать их на проповедь! День провозвестников Твоих…

Иисус здесь в очередной раз подтверждает Свою божественность: там, где пророк обращается к Богу, отзывается Спаситель и от Себя обещает спасение. Да не просто отзывается, еще и усиливает слова пророка, обнажая вражду между самыми близкими и показывая ее подлинную причину:

Предаст же брат брата на смерть, и отец – сына; и восстанут дети на родителей, и умертвят их; и будете ненавидимы всеми за имя Мое; претерпевший же до конца спасется (Мф. 10:21, 22).

Страсти накаляются: зло, побуждавшее сына позорить отца, а дочь восставать против матери, теперь толкает их на прямое убийство – из-за исповедания Спасителя.

Это то же ветхозаветное зло, которое уже не просто развращает людские души, но осатаняет их до предела перед лицом Христа.

И говорит Иисус властно: «Я пришел. Я разделю тебя с твоими мучителями; но, если ты тяготеешь к ним больше, нежели ко Мне, ты недостоин Меня. Разделяя тебя с ними, Я предлагаю тебе соединение со Мной: бери свой крест, иди за Мной».

А пророк, как следует пообличав посрамленных врагов, оставляет эту вечную ветхозаветную тему и переключается на то, чем откровенно любуется. Как я его понимаю!

Кто Бог, как Ты, прощающий беззаконие и не вменяющий преступления остатку наследия Твоего? не вечно гневается Он, потому что любит миловать.

Он опять умилосердится над нами, изгладит беззакония наши. Ты ввергнешь в пучину морскую все грехи наши.

Ты явишь верность Иакову, милость Аврааму, которую с клятвою обещал отцам нашим от дней первых (Мих. 7:18–20).

Но что же делать с теми, кого Христос называет «врагами», – с «домашними»? Значит ли это, что любовь и привязанность надо сменить на ненависть или отвержение?

Услышь мы такую сентенцию от кого-то другого, можно было бы на этом остановиться. Враги – они и есть враги, чего с ними церемониться! С врагами надо сражаться, врагов надо уничтожать или хотя бы побеждать. Ну, по крайней мере, плюнуть на них да растереть!

Но эти слова произносит Спаситель, для Которого непрощаемых врагов не существует по определению. Все мы – Его дети, даже бунтующие, даже не знающие Его. Даже гонители других Его детей. Даже те, что конкурируют с Ним за место в человеческом сердце.

Вспомним, что Он говорит нам про врагов:

«А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных» (Мф. 5:44–45).

Часто удивляются: как можно любить своих врагов? Это, мол, против природы. Да вот так. Враги – они разные бывают. Не только те, что тебя ненавидят. Иногда это самые близкие и любимые люди. Не всегда они откровенно недоброжелательны, иногда их поведение маскируется под заботу. Иной раз они даже и не знают, что они – враги… И порой необходимо большое душевное мужество, чтобы признаться в этом самому себе.

Но это не значит, что их следует ненавидеть и расплеваться с ними. Наоборот.

Разрушая недолжные, недостойные Бога связи, Иисус никогда не калечит! Не ранит попусту, не требует бессмысленной боли и страдания ради страдания, а создает связи гораздо более прочные и достойные христианина. Он предлагает путь подлинной любви: молитесь, благотворите, благословляйте. Будучи с Богом. А какая связь может быть прочнее и глубже молитвы? И это – путь к созданию настоящей любви, в том числе и в семье. Но прежде, чем создать подлинные узы, следует разорвать фальшивые.

Если вы будете прощать людям согрешения их…

Ибо если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный, а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших (Мф. 6:14–15).

Это пугает многих: что же, если у меня не получается простить, то и меня не простят? Если я не могу, то и о себе просить не могу, это молитва в осуждение? Пока как-то себя не переломлю, к Богу лучше не соваться?

Но «без Меня не можете творить ничего». Способен ли человек на добрый порыв без того, чтоб в нем был залог и добрый пример такого порыва?

И сколько раз в Евангелии мы читаем слова Христа: «прощаются тебе грехи твои»! Без вопросов, мол, а сам-то ты всех уже простил? Точно?

По словам святителя Василия Великого, «Бог, для отпущения наших грехов ниспослав Единородного Сына Своего, со Своей стороны предварительно отпустил грехи всем».

Христос прощает без предварительных условий; и именно Его прощение – отправная точка новой жизни человека, в которой рождаются и горячая благодарность, и желание творить ответное добро и прощать самому. Из Его милости – наша милость, вспомним историю Закхея.

Кто прощает первый: мы своих должников или Бог нас?

Думаю, на это отвечает притча о десяти тысячах талантов.

Царь прощает своего должника, прощает сразу и безоговорочно. Он не требует от него до этого простить всех своих должников.

Заметим, здесь сам человек припадает к царю с мольбой о милости, попросту забыв о том, кто ему самому чего должен.

И царь разбирается с ним так, как будто, кроме них двоих, никого и нет. Человек просит милости и получает ее без всяких условий.

Бог не требует от человека первым сделать то, чего не делает Сам. Его прощение – это полученный нами залог. Уже полученный, еще до того, как мы начали решать свои проблемы с другими людьми.

Залог, на который надо ответить своей доброй волей – приняв милость, милостью же и воздать.

Царь «отзывает» милость только тогда, когда прощенный должник, вспомнив о собственной выгоде, ведет себя ровно обратным образом по отношению к тому, кто у него в руках. Будучи при этом совершенно уверен, что царская милость никуда от него не денется, ибо «это другое».

Выходит, в осуждение может быть только молитва о прощении с глубоким внутренним нежеланием прощать самому. Именно осознанным и убежденным в своей правоте нежеланием. «Сделай мне добро, когда я сознательно желаю и делаю другому зло в ответ на мою обиду» – с такой молитвой к Богу точно лучше не обращаться.

А если стремление простить есть, но нет силы, не хватает духу, даже желания, но ты об этом переживаешь, то это тоже повод для молитвы: верую, помоги моему неверию… Хочу простить, помоги мне простить! Помоги не требовать возмездия и не желать зла! Дай сил моей доброй воле!

Важно понимать, что прощение и примирение – не одно и то же, хотя их часто путают.

«Не могу простить», – говорит человек и ест себя за это. Не могу простить – не могу забыть причиненное зло, перестать чувствовать боль, начать снова доверять обидчику и радостно с ним общаться «как раньше». И получается, что жертва страдает дважды: первый раз – от нанесенного зла, второй – от требований и укоров, которые перекладывают на нее вину.

Но Евангелие не добивает жертву непосильными требованиями, и Бог не издевается над человеком: тебе больно, но твоя боль ничего не значит.

Прощение вовсе не означает, что все становится «как прежде», твоя боль обесценивается, а обидчик по умолчанию получает карт-бланш. Даже восстанавливать общение с ним не обязательно.

Прощение – это нежелание обидевшему зла. Тебе причинили зло, но ты не делай и не желай зла в ответ. Прощение – отказ от мести, а в самом высоком случае еще и защита врага и обидчика от наказания за себя.

Образец прощения являет нам Христос на кресте: Он молится за Своих обидчиков, прикрывая их Своей молитвой и просьбой «Отче, прости их!» от наказания. Но не обращается даже к ним самим со словами прощения. Никак не пытается «наладить контакт» с палачами. Не объявляет им с креста, что не сердится и готов хоть сейчас их облобызать.

Потому что Он прощает, а не примиряется с ними. Примирение то ли будет, то ли нет: Он оставляет двери открытыми, но не зазывает в них.

Восстановление отношений, общения, оставление в прошлом всего, что связано с обидой и болью, мир и дружба с врагом – это уже не прощение, а примирение. Оно может следовать из прощения, а может и не следовать. Прощение является его необходимой составляющей, но примирение гораздо шире – и, в отличие от прощения, требует уже усилий обеих сторон.

Мы можем простить, но восстанавливать разрушенную связь не обязаны. И в любом случае первый шаг за обидчиком: бегать за ним и предлагать мириться мы точно не должны. Хотя, конечно, можем проявить добрую волю и подойти сами, если видим, что человек хочет, но не решается.

Требования «перестать страдать», забить на свою боль, потому что это «по-христиански» и «надо прощать», тоже не евангельские. Господь в Нагорной проповеди сказал «блаженны плачущие, ибо будут утешены», но не сказал, чтобы плачущие немедленно вытерли свои слезы, вспомнили, что все горести им по грехам, и устыдились. Источник нашего утешения не мы сами – он вне нас, его «курирует» Господь, и за утешением и облегчением боли, в том числе и от обиды, надо обращаться к Нему. А не «сжимать волю в кулак», пытаясь самостоятельно победить боль, потому что с ней Ему на глаза являться «стыдно».

Прощение, примирение и утешение – три различных этапа. Не надо пытаться их втиснуть в один. Первый – не желать мести и зла, его более высокая ступень – не желать активно, действием, заслоняя врага от наказания. Второй зависит от доброй воли обоих, в первую очередь обидчика, степени привязанности друг к другу и т. д. Он может быть частичным (общаемся, но без прежней близости или не общаемся, но не откажемся помочь при необходимости) или полным. Но это уже другой этап.

А третий – то, что желает дать нам Бог, обещая утешение от Себя, а не требуя, чтобы мы утешали себя сами.

Подвизайтесь войти сквозь тесные врата

Некто сказал Ему: Господи! неужели мало спасающихся?

Он же сказал им: подвизайтесь войти сквозь тесные врата, ибо, сказываю вам, многие поищут войти и не возмогут.

Когда хозяин дома встанет и затворит двери, тогда вы, стоя вне, станете стучать в двери и говорить: Господи! Господи! отвори нам; но Он скажет вам в ответ: не знаю вас, откуда вы.

Тогда станете говорить: мы ели и пили пред Тобою, и на улицах наших учил Ты.

Но Он скажет: говорю вам: не знаю вас, откуда вы; отойдите от Меня все делатели неправды.

Там будет плач и скрежет зубов, когда увидите Авраама, Исаака и Иакова и всех пророков в Царствии Божием, а себя изгоняемыми вон.

И придут от востока и запада, и севера, и юга, и возлягут в Царствии Божием.

И вот, есть последние, которые будут первыми, и есть первые, которые будут последними (Лк. 13:23–30).

Да, не берут в Царствие Небесное «по блату» – по признаку происхождения или принадлежности к общине.

Часто, слишком часто забывается: Царствие Небесное нельзя «получить», предъявив некий внешний признак. Нет коллектива, к которому можно формально принадлежать и считать, как считали иудеи времен Христа: мы сыны Авраамовы, с нами Бог.

Это не так, говорит Иисус. Мало жить на одной улице с Ним, мало даже есть и пить с Ним за одним столом. Нужно совсем другое.

«Тесные врата», через которые нужно войти, – Он Сам («Я Дверь овцам», – говорит Он в другом месте). Спасение – личные отношения с Ним, а не некий «блат» по месту жительства или принадлежности к народу, на который пытаются сослаться изгоняемые из Царствия.

Нельзя быть в Царствии помимо Него, не познав Его. Царствие Бога неотделимо от Самого Бога.

Увы, широко распространен взгляд, что Бог – это своего рода экзаменатор на входе в Рай, и главное – благополучно проскочить мимо Него, «сдав экзамен». Но нельзя войти в Царствие Небесное не «тесными вратами», без настоящей тесной связи с Ним, потому что Царствие Небесное – это и есть Он и живые отношения с Ним.

А те, кого «изгоняют вон», не хотели с Ним никаких отношений. Им было достаточно того, что Он типа «свой». По сути, Бог как таковой им не нужен – нужно лишь нечто от Него. Они и сейчас пришли совершенно потребительски: «Мы Тебя знаем, ели с Тобой и пили, Ты чему-то там учил – пусти теперь!»

Но их попытка «присвоить» Бога, сославшись на некое «знакомство», проваливается.

Это ситуация, в которой очень сложно что-то исправить. И не в том проблема, что Бог не хочет их впустить.

Эти люди Его не любят. И даже распахни Он врата и скажи «заходите!», это не пробудит в них любовь. Они все равно не войдут в Царствие, то есть в отношения любви с Ним.

Часто сбивают с толку слова «изгоняемые вон»: кажется, что у них была возможность радоваться с Ним в Раю, но Он «из принципа», из мести этого не захотел. Однако Христос никогда не делает человеку хуже, чем могло бы быть. Если Он изгоняет, значит, для изгоняемых Царствие просто недоступно: нет близости, нет любви – не будет и радости.

Его слова – предостережение. Большая ошибка – думать, что можно быть с Богом чисто формально, что этого хватит. Царствие Небесное – живые, настоящие отношения, нежеланные тем, кто всю жизнь хотел от живого Бога уклониться и отгородиться, думая, что Он удовольствуется «внешним» знакомством, и отдавая Ему что угодно, кроме своего сердца.

Но Рай – это Он Сам. Царствие – это Он Сам. Он не прячет что-то за спиной, загораживая Собой всевозможные удовольствия. Он Сам – радость любящих Его. И сильно ошибутся те, кто захочет Его «подвинуть», чтобы войти.

Не надейтесь и не называйте

Вот слова из разных столетий, разных книг, разных Заветов, а звучат как совершенно связная речь, потому что Дух вчера и сегодня тот же.

Не надейтесь на князей, на сынов человеческих, в которых нет спасения (Пс. 145:3).

…и отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах… (Мф. 23:9).

Очень психологически здравые, оберегающие от разочарования слова.

В земном мы невольно ищем отражение небесного, то, что можно получить только у Бога, переносим на человеческие отношения – отсюда множество искажений и злоупотреблений.

Не называйте отцом, говорит Он, – то есть не становитесь добровольно в такие отношения с людьми, в которых ждете безусловных любви, принятия, поддержки и безопасности. Не делайтесь меньшими по отношению ни к кому, «ибо один у вас Учитель – Христос, все же вы – братья».

Не ждите, что люди будут принимать и понимать вас, как понимает и принимает Бог: с терпением и бесконечной поддержкой, бесконечным вниманием к вам. Все люди, кроме Христа, – подранки, у всех своя боль и свои пробоины; и даже лучшие из них будут видеть в вас не вас, а свое собственное отражение.

Все, кроме Христа. Кроме Отца.

Только для Господа человек представляет абсолютную ценность, только Он может посчитать абсолютно ничтожным его грех, если человек в нем кается. Только Он может по-настоящему простить и не помянуть зла. Только с Ним можно не бояться, что бездне в нас отзовется и срезонирует бездна нашего собеседника, растравливая раны у обоих.

Не называйте себе никого отцом. Не в смысле «отрекитесь от родителей» – а «не припадайте ни к чьим ногам, ища того, что можно найти лишь у Бога». Даже если очень хочется припасть, потому что связь с Богом – всегда усилие веры, а связь с человеком такого усилия не требует: он зрим, его можно коснуться, с ним можно говорить и слышать ответ не в душе, а своими ушами.

Но это опасно: бездна призывает бездну, рана растравляет рану, боль умножает боль. И в человеческих отношениях всегда нужно об этом помнить, на это делать скидку… и всегда прощать.

Но мне кажется, что общечеловеческая нужда в таком принятии, в том, чтобы нас видели целостными и ценными, а не просто набором наших поступков, тоска по тому, чтобы быть в чьих-то глазах больше, чем сумма твоих деяний, – это свидетельство бытия Божьего. Потому что только Он может напоить умирающего от этой жажды.

Не было бы жажды без Источника.

«Кто не со Мной, тот против Меня». Бесплодная смоковница

Кто не со Мною, тот против Меня; и кто не собирает со Мною, тот расточает (Лк. 11:23).

Хочу провести, может быть, не вполне очевидную параллель и вспомнить другой эпизод:

И на другой день, когда вышли они из Вифании, Он взалкал;

и увидев издали смоковницу, покрытую листьями, подошел: не найдет ли чего на ней? И, подойдя, не нашел ничего, кроме листьев; ибо не было время смокв.

И обратившись к ней, Он сказал: отныне да не вкусит никто плода от тебя вовек. И слышали это ученики Его.

И, вспомнив, Петр говорит Ему: Равви! посмотри, смоковница, которую Ты проклял, засохла (Мк. 11:12–14, 21).

Этот рассказ смущает довольно многих, поэтому хочу на нем остановиться. Во-первых, сбивает нас с толку то, что Иисус обращается к смоковнице как к человеку, и мы невольно воспринимаем ее как живого персонажа. А о том, что десятки таких смоковниц Он превратил в кровати, колыбели и лавки в плотницкой Своего отчима, мы не думаем – ведь с теми деревьями Он не разговаривал.

Во-вторых и, может быть, в-главных, обратите внимание: Иисус не обрекает смоковницу на смерть. Его слова называет проклятием Петр, видя последствия – засохшее дерево. Но сами по себе слова Христа не проклятие на смерть, Он не сказал «умри, засохни» – смоковница, в сущности, могла бы и дальше зеленеть бесплодно, но…

Но, и это в-третьих: мне кажется, здесь Иисус красочно иллюстрирует как раз тот тезис, который приведен в начале главы. «Кто не со Мною, тот против Меня; и кто не собирает со Мною, тот расточает».

Есть всего два пути: собирать, приумножать, приобретать – или расточать, терять. Третьего пути, «нейтрального», идя которым можно и не собирать с Ним и для Него и ничего не терять, не существует.

Нет пути, на котором можно бесплодно зеленеть, то есть жить исключительно во имя свое без всяких последствий. Этот путь ведет к увяданию и засыханию. Да не обольщает никого видимая легкость такого пути, на котором не делается выбор и не прикладываются усилия, – это путь не наименьшего сопротивления, а смерти.

Да, Господь хочет и ждет от нас плодов. Но, с другой стороны, нет дерева, которое плодоносит весь год. Прежде плода дерево должно зацвести, цветок опылиться, плод завязаться и созреть. И если смотреть на дерево все это время, то будет казаться, что плода нет.

Порой его и правда совсем нет – зимой или ранней весной, когда и листьев-то нет, или когда дерево цветет, но еще не опылено. А порой он есть, но видят его только глаза Бога, потому что плод еще совсем крошечный, его не сорвешь и не съешь. Но он уже есть.

С нами то же. Прежде, чем что-то родится от нас, оно должно в нас появиться. Значит, есть время, когда в нас нет плода, есть лишь подготовка к тому, чтоб он завязался в нас и созрел. Это время покоя, когда тебе нечего дать.

Не надо требовать от себя плодов все время. Есть периоды, когда их нет, и это естественно. Бог, знающий это, не станет требовать того, чего мы дать не в силах, потому что ждем своей весны и цветения.

В-четвертых, многие смущаются как раз тем, что «еще было не время собирания смокв», и получается, что Иисус требует от дерева того, чего оно по объективным причинам дать не могло.

Но замечу, что смоквы не появляются сразу зрелыми. От момента завязывания плода до его сбора проходит много времени, и часть этого времени плод уже вполне съедобен, просто он незрелый и не очень вкусный. Иисус хотел от смоковницы именно такого плода. Пусть зеленого, кислого, но именно такой в тот миг утолил бы Его голод.

Так и от нас Бог не всегда требует совершенства. Иногда Он готов довольствоваться незрелым плодом наших дел, потому что для Него этого достаточно. Важно, чтоб у нас было что-то, когда Он протянет руку: зеленая смоква, две рыбки и пять хлебов на толпу народа. Что-то пусть явно недостаточное, но наш плод, который мы можем вложить в Его ладонь.

Главное – не красоваться перед Ним и перед людьми, ничего не принося, а только обманывая взгляд и обнадеживая пустой надеждой. Потому что это значит носить в себе мертвость. Смоковница засохла, потому что слова Христа явили миру ее суть, а не потому, что Он наказал ее смертью.

Жизнь без соработничества с Ним, в равнодушии «жизни для себя», когда ни Он, ни ближние тебе совсем не интересны – умирание и потеря.

Нет третьего пути. Или собирать с Ним, или расточать.

Придут дни, когда пожелаете видеть хотя один из дней Сына Человеческого, и не увидите…

Сказал также ученикам: придут дни, когда пожелаете видеть хотя один из дней Сына Человеческого, и не увидите; и скажут вам: вот, здесь, или: вот, там, – не ходите и не гоняйтесь, ибо, как молния, сверкнувшая от одного края неба, блистает до другого края неба, так будет Сын Человеческий в день Свой (Лк. 17:22–24).

Самое верное подтверждение тому, что машина времени, как это ни обидно, никогда не будет изобретена!

Глухая тоска для любящих Его в этих словах: точно закрылись недолго распахнутые двери, и остается теперь только упрямо стоять под ними, ожидая, когда распахнутся снова.

Кто-то слышал Его голос, внимал истине от Истины, кто-то видел Его улыбку, кто-то касался Его рук и был подле Него, но закрылись двери, и все. Наглухо. Хоть бы один денек… Нет. Не увидите.

Ни щелочки, ни трещинки, некуда заглянуть. Так хочется соблазниться и побежать туда, где якобы Он, утолить голод и тоску, припасть и утешиться… но нет.

Не ходите, не гоняйтесь, не меняйте золото ожидания на мусорный бисер подделок «под Него».

Ждите, не стараясь выхватить желанное прежде срока, с черного хода, окольными путями. Он не приходит так… Так ходят воры.

А еще, мне кажется, в этих словах, помимо их прямого смысла, заключено и некоторое предостережение против поиска «исторического Христа».

Невозможно «видеть» и исследовать «Его дни», будучи вне этих дней. И если кто скажет «я нашел подлинного Иисуса, вписанного в исторические рамки, равноценного своему времени», не ходите и не гоняйтесь.

Его нельзя поставить на определенное место истории, потому что Он вчера и днесь тот же, современник Своих апостолов и каждого из нас, и детей наших, и внуков, и всех из рода в род.

Когда-то молния рассечет небо от края и до края, времени не станет, и мы, от Адама до последних поколений, окажемся современниками друг другу и Ему. И тогда снова будет Его день, тогда все дни станут Его, тогда всё будет Его днем.

Так будет. Он обещал.

Я пришел призвать не праведников, а грешников к покаянию

Книжники же и фарисеи роптали и говорили ученикам Его: зачем вы едите и пьете с мытарями и грешниками?

Иисус же сказал им в ответ: не здоровые имеют нужду во враче, но больные;

Я пришел призвать не праведников, а грешников к покаянию (Лк. 5:30–32).

В этом отрывке сказано очень важное, о чем часто (да что там, практически всегда!) забывают: Христос не ставит покаяние необходимым условием, чтоб быть с человеком. Он не требует, чтоб мы СНАЧАЛА покаялись, а ПОТОМ вошли в радость общения с Ним.

Напротив. Он делает ровно наоборот: сначала щедро дарит радость Своей близости и общения – и именно этим призывает к покаянию. Он Сам становится условием и источником покаяния для тех, кто тронулся Его добротой и теплом, кто захотел быть с Ним, потому что после опыта такой близости грех потерял вкус и ценность.

Он буквально замещает грех и удовольствие от греха – Собой. Не требуя, чтоб человек отказался от греха одной силой воли, без понимания, к чему это и ради чего. Нет, Он дает людям радость такой чистоты и силы, что грех совершенно тускнеет в их глазах.

Господь идет не от наказания, не от угроз, а от любви и милости. В Нем нет ни малейшего гнушения людьми, которые еще не отвернулись от своих грехов и не покаялись перед Ним. В каждом Он видит то хорошее, к чему можно и нужно обращаться, даже если это хорошее мало и слабо, как искра, – чтобы раздуть эту искру в пожар.

Он не просто общается – Он ест и пьет с мытарями и грешниками. Трапеза на Востоке – не случайная встреча за столом; это свидетельство и подчеркивание близости и дружелюбия. Преломившие вместе хлеб уже не чужие друг другу. Поэтому и ропщут книжники и фарисеи, что Христос, с их точки зрения, компрометирует Себя такими отношениями и теряет право кого-то учить.

А Он идет к больным и лечит их лучшим лекарством – Собой. Своим взглядом, голосом, улыбкой, Своими словами, Своей добротой. Своей готовностью быть с теми, кого отвергло, кем гнушается общество. Касается больного и сломанного в человеке – и исцеляет. Он Врач. И не сторонник самолечения.

Он – наше противоадие.

Горе вам, книжники и фарисеи

А вот одна из самых грозных, обличительных речей Христа к книжникам, фарисеям и законникам, в которой слова «горе вам» встречаются в прямо-таки пугающей концентрации:

Но горе вам, фарисеям, что даете десятину с мяты, руты и всяких овощей, и нерадите о суде и любви Божией: сие надлежало делать и того не оставлять.

Горе вам, фарисеям, что любите председания в синагогах и приветствия в народных собраниях.

Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что вы – как гробы скрытые, над которыми люди ходят и не знают того (Лк. 11:42–44).

Но за суровыми словами обычно остается незамеченным, что вообще-то все это происходит за обеденным столом в доме Его оппонентов.

«…один фарисей просил Его к себе обедать. Он пришел и возлег» (Лк. 11:37).

Чаще подчеркивается, что Господь ел и пил с мытарями и блудницами. Но и в дом к фарисеям Он входил и с ними разделял хлеб, не гнушаясь и не отказываясь, не делая различий между теми грешниками и этими. А они приглашали Его под свой кров.

Это уже совсем другое дело, чем если бы Он обличал их, только столкнувшись с ними на улице или, например, в синагоге. Он вкладывает им ума – и довольно жестко; но прежде подчеркивает Свою готовность войти к ним в дом в ответ на их просьбу.

Иисус не народный трибун. Он не зарабатывает Себе популярность среди толпы, обличая власть имущих, не делит людей на тех, кому желает спасения и кто совершенно безнадежен и служит Ему лишь мальчиками для битья. Он действительно хочет, чтобы вот эти возлежащие рядом с Ним люди услышали Его и покаялись.

Это не отвержение – какое же может быть отвержение, если ты ешь с этими людьми и тем уже близок с ними?

Я войду к вам, говорит Господь, Я разделю с вами трапезу. Не буду льстить вам, но обличаю Я в близости, Я не опозорить вас хочу, а отрезвить.

Есть в этом некое смутное предвосхищение Тайной вечери, где Своего предателя Он так же будет обличать, деля с ним хлеб и всей душой желая достучаться до него.

Тут, кстати, можно сделать вывод, что и за трапезами с мытарями и блудницами Он тоже мог высказаться вполне нелицеприятно, не убаюкивая их совесть, но ободряя Своей близостью.

Да, Он может говорить и гневно, и укоризненно. Но сначала обязательно покажет: Я близок, Я здесь, Я рядом.

Я готов войти в дом твоего сердца и вечерять с тобой; и пусть за этим ужином отчетливо, даже болезненно прозвучит Мой укор – Я все равно с тобой, и это главное. Ты не отвержен Мною, ты Мне ближе твоего греха.

И чудесный, просто чудесный момент, когда в Его речь, посвященную разбору полетов книжников и фарисеев («горе вам!»), вдруг вклиниваются законники. Вот уж воистину иногда лучше молчать и не отсвечивать!

На это некто из законников сказал Ему: Учитель! говоря это, Ты и нас обижаешь.

Но Он сказал: и вам, законникам, горе, что налагаете на людей бремена неудобоносимые, а сами и одним перстом своим не дотрагиваетесь до них (Лк. 11:45–46).

Ах, «и вас» тоже? Да, и вам тоже горе, спасибо, что напомнили, получите свою долю вразумления. Всем сестрам по серьгам!

Обделенным у Него никто не останется.

Кто внушил вам бежать от будущего гнева?

А до этого фарисеям доставалось от Иоанна Крестителя:

Увидев же Иоанн многих фарисеев и саддукеев, идущих к нему креститься, сказал им: порождения ехиднины! кто внушил вам бежать от будущего гнева? сотворите же достойный плод покаяния… (Мф. 3:7, 8)

У разных толкователей разные мнения насчет того, что имел в виду Креститель: кто-то (Златоуст) видит в его словах удивленное одобрение, а кто-то наоборот. Вот что пишет об этом, например, святитель Хроматий Аквилейский:

«Однако святой Иоанн прогонял фарисеев и саддукеев, приходящих к нему креститься, говоря: “Порождения ехиднины, кто внушил вам бежать от будущего гнева? Сотворите же достойный плод покаяния”».

Святитель Феофилакт Болгарский предпочитает совместить оба мнения:

«Фарисеи и саддукеи шли к крещению не с правым намерением, как прочие. Поэтому Предтеча и порицает их. Предтеча строго говорит к ним, зная их строптивость, но тем не менее и похваляет их, говоря: “Кто внушил вам?” Он удивляется, как случилось, что этот злой род покаялся».

Но за что же, спрашивается, хвалить, если подлинного покаяния в них нет, а есть только некое неправое намерение? Разве за то, что вообще подумали о Боге. Хорошо, что вы вспомнили о гневе! Плохо, что вспомнили так криво…

Что такое достойный плод покаяния в их случае, случае людей, непосредственно, между прочим, служащих Богу, посвятивших этому всю жизнь? Через что им для этого необходимо пройти?

Малахия, один из ветхозаветных пророков, предсказывал эти евангельские события, говоря:

«Вот, Я посылаю Ангела Моего, и он приготовит путь предо Мною, и внезапно придет в храм Свой Господь, Которого вы ищете, и Ангел завета, Которого вы желаете; вот, Он идет, говорит Господь Саваоф. И кто выдержит день пришествия Его, и кто устоит, когда Он явится? Ибо Он – как огонь расплавляющий и как щелок очищающий, и сядет переплавлять и очищать серебро, и очистит сынов Левия и переплавит их, как золото и как серебро, чтобы приносили жертву Господу в правде» (Мал. 3:1–3).

И вот, по-моему, нельзя не провести параллель между словами пророка и словами Крестителя.

Кто внушил вам бежать от будущего гнева, от очищения Божьего?

Вот – гнев, куда уж яснее: огонь и щелок. Вот Суд. Но огонь не сжигает напрочь, и щелок не разъедает до конца: то и другое – лишь Его орудия к исправлению человека, которого уже нельзя исправить иначе, слишком много в нем испорчено и искорежено, но которого Бог тем не менее желает исправить и очистить. Да, это болезненный, неприятный, тяжелый путь, но он ведет к спасению, а увиливание и лицемерие – к погибели. Путь мучительный, но это не признак Его нелюбви или Его отвержения: напротив, это свидетельство самой настойчивой и требовательной любви к погибающему в грехах человеку. Это путь жизни, а бегство от него – бегство по дороге смерти.

Гнев Божий есть одно из проявлений Его любви, а не ее антоним.

У многих одна мысль о гневе Божьем вызывает ужас и панику: я пострадаю, меня это разрушит, Он причинит мне зло. От гнева бегут: лишь бы не задело, лишь бы пронесло! Любой способ хорош, чтоб от него отгородиться, отползти: не трогай, не трогай меня, я хороший, накажи вон тех, нераскаянных грешников, только меня не трогай, оставь, не мучай!

Мысль о Его гневе ведет лишь к одному: судорожным попыткам спасти свою шкуру. Его негодование кажется убийственным, разрушительным, вредоносным, губительным для человека. Его гнев делается синонимом Его нелюбви и отвержения, от которых человеку лишь погибель. И бегство от гнева Божьего превращается в бегство от Самого Бога. Лучше кажется отказаться от Него Самого, чем испытать на себе Его гнев.

Как только Бог перестает быть подателем сахарных плюшек и прочих благ и требует к ответу, Он делается страшным, чужим и враждебным в глазах человека. Он – такой – уже не нужен, не желанен.

Но любящий Бога любит Бога, а не блага, которые Он подает. Любящий и верящий Ему не побежит от Него в страхе, желая, чтоб Бог не заметил его под кустом, как желал Адам.

Любящий Бога пойдет Ему навстречу и примет Его гнев, позволит Его огню коснуться себя. Между сгоранием в Его огне и некасанием Его выберет первое: лучше видеть Тебя во гневе, чем не видеть вовсе; лучше принять от Тебя что угодно, чем не принять ничего. И с доверием протянет Ему руки.

А позицию: добро принимать от Бога, а гнева не принимать и всячески от него увиливать, прячась от Бога подальше, – Писание как раз и обличает.

Убегающие от гнева в страхе, пытающиеся заслониться от Него выполнением некоего ритуала – а именно это, судя по всему, пытаются сделать фарисеи и саддукеи, за что их Иоанн честит «детьми ехидны», – попросту закрывают сами себе этот путь жизни. Они пытаются укрыться от гнева Божия, не раскаявшись, а выставив между собой и Богом некое механическое заграждение.

Молодцы, конечно, что помните про гнев; но кто внушил вам бежать от него таким образом, себе на погибель?

«Достойный плод покаяния» для них был в честном предании себя в руки Божьи, в прохождении через горнило Его очистительного гнева, через огонь и щелок, которые переплавили бы их в серебро и золото. Но они в своем бегстве от гнева Божьего отказались от Бога.

Не мешайте детям приходить ко Мне

Но Иисус сказал: пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное (Мк. 10:14).

Только ли о детях здесь говорит Христос?

Он – единственный из людей, Кто всецело сознает Отца и Его абсолютную Любовь к Себе и Сам любит так же, абсолютно.

В Нем нет раны глубинной недолюбленности, которая есть, наверное, в каждом из нас, раны недопонятости, страха оказаться недостойным любви и быть за это наказанным. Он целостен и полон, как никто из нас. И поэтому Ему нет нужды искать нашей любви, чтобы доказать Себе что-то. Нет нужды требовать от нас каких-то поступков, чтоб в ответ одарить любовью. Его любовь безусловна: ее не завоюешь, как приз, не вымолишь и не заслужишь – она просто есть и не исчезнет никогда.

Абсолютная любовь – источник безопасности, потому что ей ценен человек вне зависимости от его поступков. Абсолютная любовь Бога – источник жизни, причина бытия, которая никогда не кончается.

Христос познал всю полноту Отеческой любви и потому зовет: придите ко Мне, Я успокою вас… не мешайте детям приходить ко Мне…

Он усыновляет нас Отцу, но и Себе тоже! Недаром одно из обращений к апостолам у Него – «дети».

И вот это «не мешайте детям приходить ко Мне», на мой взгляд, не только о мальчиках и девочках, которые, по мнению апостолов, путались у Него под ногами.

Это призыв к каждому из нас – к нашему внутреннему ребенку, который рос в недостатке любви и вырос слабым и больным, точно в нехватке солнца. На которого мы всегда оборачиваемся, чувствуя, что проваливаемся и вязнем в нашей взрослой жизни.

Не препятствуйте таковым приходить ко Мне. Может быть, в первую очередь Он хочет принять от нас наши слабости, промахи, раны, ошибки, неуспехи, провинности, страхи – все то, что свойственно недолюбленным детям.

Вот этому недолюбленному, недогретому, раненому, испуганному, тихо плачущему, забытому, забитому, побитому, высмеянному – дайте прийти ко Мне, дайте Мне его обнять и согреть.

И от Меня восполните и получите всю полноту и глубину Любви.

Кто матерь Моя, кто братья Мои

Когда же Он еще говорил к народу, Матерь и братья Его стояли вне дома, желая говорить с Ним.

И некто сказал Ему: вот Матерь Твоя и братья Твои стоят вне, желая говорить с Тобою.

Он же сказал в ответ говорившему: кто Матерь Моя? и кто братья Мои?

И, указав рукою Своею на учеников Своих, сказал: вот матерь Моя и братья Мои; ибо, кто будет исполнять волю Отца Моего Небесного, тот Мне брат, и сестра, и матерь (Мф. 12:46–50).

Он не отталкивает ни Мать, ни братьев, как часто видят в этом отрывке. Но отказывается признавать их особые права над Собой и не дает Собой распоряжаться. Послушный сын и брат обязан был встать, оставив слушателей, выйти к своим родным – и пусть весь мир подождет. Но Иисус не бросает тех, кто пришел к Нему.

Христос не принадлежит никому по земному закону и праву. Ни общая кровь, ни одна с Ним национальность не дает никому власти над Ним, не обеспечивает какой-то особой, не зависящей только и исключительно от Него близости.

Никто не может сказать: оставь их и выйди к нам, потому что мы имеем на Тебя больше прав, чем те, и Ты должен уважить эти права.

Его нельзя подчинить и «присвоить», Его нельзя отнять.

Христос принадлежит всем по Своей доброй воле. Нет матери и братьев «естественного права» – есть те, кому Он Сам дает быть и матерью Себе, и братом, и сестрой. Он Сам «усвояет» Себя тем, кто приходит к Нему, называя это именами самого близкого родства: мать, сестра и брат.

«Я – ваш, – говорит Он, – ваш так близко, как только можно вообразить. И этого никто у вас не отнимет».

Еще о его братьях

Еще один евангельский текст – косвенное подтверждение православного предания о сыновьях Иосифа не от Марии, и такое же косвенное опровержение протестантской мысли, что у Марии после Иисуса были другие дети.

Приближался праздник Иудейский – поставление кущей. Тогда братья Его сказали Ему: выйди отсюда и пойди в Иудею, чтобы и ученики Твои видели дела, которые Ты делаешь. Ибо никто не делает чего-либо втайне, и ищет сам быть известным. Если Ты творишь такие дела, то яви Себя миру. Ибо и братья Его не веровали в Него (Ин. 7:2–5).

Это совершенно немыслимый разговор между старшим и младшими в том мире.

Если бы Иисус был старшим сыном, а братья Его младшими, они никогда бы не позволили себе так с Ним разговаривать.

Это патриархальное общество, где в семье соответствующая иерархия. Гонять старшего как мальчишку «ну-ка поди туда, сделай то-то», да еще поучать его и довольно-таки оскорбительно предполагать, что он ищет своей известности, было, мягко говоря, не принято. Это выглядит именно как шпыняние младшего старшими.

И нельзя сказать, что братья просто считают, что Он сошел с ума, поэтому так с Ним разговаривают. Если бы они на тот момент продолжали считать, что у Него с головой непорядок (Мк. 3:21), из-за чего и хотели ранее «взять Его, ибо говорили, что Он вышел из себя», то точно не стали бы подначивать Его снова пойти к людям. Нет, они прекрасно видят, что Его разум чист. Но «не верили в Него» – и оттого в их словах и оскорбление, и насмешка, и, может быть, даже намек, что Он боится «облажаться», вот и не идет в люди.

Ну, а раз младшенький, можно и тыкнуть носом, чтоб не возомнил о Себе.

А вот Иисус отвечает им с терпением, действительно как старший. Как положено говорить старшему с младшими: без насмешки и без презрения. Он старше их, хотя не по возрасту. Просто Он их Бог и Спаситель.

И каково же Его терпение и незлобие! Не только в земной жизни спокойно сносил от сводных братьев неверие, презрение и даже подозрения в безумии, и публичные попытки осадить Его и с позором увести домой – в конце концов и им дал уверовать и прийти к Себе.

И не попрекнул, и не попомнил никакого зла.

Кому отказал Христос?

Безусловная любовь Христа ни в малейшей степени не означает попустительства. Его любовь к людям и желание помогать им вовсе не равнозначны исполнению роли «прислуги за все», чем порой пытаются попрекнуть суровые ревнители. Мол, ваше «розовое христианство» и проповедь любви ведут к картине, в которой Бог «прыгает» вокруг человека, пытаясь ему угодить.

Ни в коем разе.

Христос готов нести человека на руках, но никому не позволяет ездить у Себя на шее. Он всегда согласен помочь тем, кто приходит к Нему с нуждой и видит в Нем свою надежду, но с легкостью отказывает тем, кто пытается использовать Его в своих интересах. Он любит каждого, но умеет говорить «нет». Любовь не превращает Его в раба, ищущего, как бы услужить и не расстроить.

Вот Он говорит с народом, и некто обращается к Нему:

Некто из народа сказал Ему: Учитель! скажи брату моему, чтобы он разделил со мною наследство.

Он же сказал человеку тому: кто поставил Меня судить или делить вас? (Лк. 12:13, 14)

Определенно, человек хотел воспользоваться авторитетом Христа, чтоб ущучить брата. Кстати, вполне возможно, что требование было справедливо, просящий имел право на часть наследства.

Но Его авторитет – не для того, чтобы люди шпыняли им друг друга. И не для того, чтобы, ссылаясь на Него, лучше устраиваться в жизни.

И Христос отказывает в просьбе. Без малейших сомнений и страхов, что «разочаровал» человека, не дал желаемого, проявил нелюбовь. Вполне возможно, тот человек ушел недовольный. Но Его любовь в силах и стерпеть, и простить это недовольство.

О молитве «Отче наш»

Молитесь же так: Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твое;

да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе;

хлеб наш насущный дай нам на сей день;

и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим;

и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство и сила, и слава во веки. Аминь (Мф. 6:9–13).

Мне кажется, это единственная молитва, которая подходит абсолютно всем, как всем подходит минус первая группа крови.

Она уникальна. И не только потому, что дана нам Христом, хотя, конечно, в первую очередь поэтому.

Она чистая, как Он Сам. Она не омрачена никаким грехом, никаким болезненным переживанием, не несет в себе ни малейшей человеческой немощи, беды, скорби и страсти. В этой молитве – единственной, подчеркну еще раз – мы встречаемся не с человеческими мыслями (чужими, своими, это неважно), а с чем-то совершенно иным: с Его заботой о нас, Его пониманием наших нужд.

Поэтому она для нас совершенно безопасна: не ранит, не заденет, от нее не будет больно.

«Отче Наш» – в прямом смысле откровение Бога о том, каким бы Он хотел видеть перед Собой человека: с каким миро- и себяощущением, с какими желаниями и просьбами.

Не стану, как бы ни хотелось, устраивать здесь длинный богословский разбор «Отче Наш». Во-первых, о ее значении уже множество раз писали люди поумнее меня; во-вторых, мне кажется, что каждый сам способен перебрать драгоценные жемчужины этих строк, услышать Его голос и повторить следом за Ним.

Важно сказать одно: в «Отче Наш» между Богом и человеком нет никакого посредника, кроме Христа. Христу можно ввериться совершенно: Его мыслям, Его видению человека, да просто – Ему. То, что Он скажет, делайте, вот и все.

То, что мы читаем в молитвослове – как бы это нам на сердце, на душу, на ум ни ложилось, – это молитвы совсем иные. Это слова других людей, святых, глубоко Его познавших, о состоянии их души, которую они открывали Ему. Открывали, смею предположить, не ожидая, что в дальнейшем их разговоры с Богом напечатают многомиллионными тиражами и предложат повторять всем православным.

Необходимо помнить, что, читая эти молитвы, мы прикасаемся к состоянию другого человека, к его ощущению себя перед Ним, его представлениям о своей душе. К его опыту предстояния Богу, знания Бога, доверия Ему. Любви к Нему.

А «Отче наш» – прикосновение к мысли Бога о нас. О каждом из нас.

И еще – об отношении к искушениям.

Молитва человеческая:

Искуси меня, Господи, и испытай меня; расплавь внутренности мои и сердце мое… (Пс. 25:2)

Молитва, которую дает Христос:

«и не введи нас в искушение…» (Мф. 6:13)

Какой же у Него трезвый и добрый взгляд на человека! И какое желание человека защитить от его же необдуманности!

Искушение и искус – не соблазн на зло, конечно, а испытание, проверка. «И было, после сих происшествий Бог искушал Авраама и сказал ему: Авраам! Он сказал: вот я» (Быт. 22:1).

«Испытай меня!» – искренне и пылко просит Давид, уверенный в себе и своей непорочности перед Богом. Но Бог, знающий насквозь наше сердце, учит: не просите испытывать, не надо. Начнет испытывать – никто не устоит в чистоте и безгрешности, а то и рухнет в отчаянии от открывшегося ему.

И Давиду еще предстоит узнать многое о своей «непорочности», и это будет горько и больно. И потом он же скажет:: «Если Ты, Господи, будешь замечать беззакония, – Господи! кто устоит? Но у Тебя прощение, да благоговеют пред Тобою» (Пс. 129:3–4).

Тайна нашего сердца открыта только Богу, и только Он решает, в какой мере делиться этой тайной с нами. О каких-то глубинах, видимо, неполезно знать и нам самим, не говоря уж о том, чтоб с уверенностью просить Его об испытании.

Не испытывай, не искуси, не введи в искушение, но избавь от лукавого, ибо «лукаво сердце человеческое более всего и крайне испорчено; кто узнает его?» (Иер. 17:9).

И, разумеется, тут нет просьбы к Богу не соблазнять ко злу. Злой соблазн – это то, чем испытывает нас Враг, это производная от искушения, а не его смысл.

Хула на Духа Святого

Если кто скажет слово на Сына Человеческого, простится ему; если же кто скажет на Духа Святаго, не простится ему ни в сем веке, ни в будущем (Мф. 12:32).

Хула на Духа – это (если смотреть контекст) умышленное называние чистейшего добра злом. Когда ты видишь нечто явно от Бога, но говоришь: нет, это от дьявола. Смотришь на Бога враждебно, потому что Бог тебе мешает, и клевещешь на Него, то есть, по сути, грешишь грехом сатаны.

Возможно, «не простится» это потому, что другие грехи (в том числе хула на Сына) всегда сопряжены с некоей ошибкой: человек хочет блага, но идет к нему неверным путем, потому что неверно понимает, в чем благо. А хула на Духа в таком понимании – это намеренное отвержение явного блага, лишенное всякого, даже ложного и искаженного стремления к нему.

При таких раскладах, когда явно видишь благо и явно его отвергаешь, у тебя очень мало «пространства для маневра» и для покаяния. Ты не можешь вдруг осознать, что понимал нечто неверно и был не прав. Потому что ты все с самого начала понимал очень верно и именно Бога сознательно отвергал.

«Не простится», потому что выпрыгнуть из такого очень сложно и покаяться практически нереально. А не то, что человек будет в ногах у Христа валяться и умолять о прощении, а Тот откажет.

Но, к счастью, «впрыгнуть» в такой грех тоже задачка неординарная.

Страшный Суд: сбывшаяся сказка

Суд и Судья – страшные для большинства из нас слова, от которых не веет ни теплом, ни милостью. Да и откуда здесь взяться милости и теплу? Нам привычно, что судья не смотрит на человека, ни капли не заинтересован в нем, да попросту равнодушен, а видит только его преступление и карает за него. Так работает закон, которому подчинены судьи: судит не человека, а лишь его дела.

Суд – место, где ты беззащитен и обнажен перед равнодушным законом, которому безразлично, что там у тебя внутри. Место, где страшно и унизительно, но тебя не жалеют, не сострадают – напротив, пришибают приговором и даже не смотрят на тебя. Ты здесь лишь один из многих, проходящих этим путем.

И скорее всего – практически без исключений – попав под суд, ты будешь осужден!

Этот образ земного немилостивого равнодушного суда, безучастного к страху и боли человека, суда, на котором поздно что-то менять, и судьи, которого вернее было бы назвать осудителем, машинально переносится и на Суд Божий.

Суд видится местом, где будут разбирать наши грехи и за них наказывать. Грех – повод для Бога отправить человека в ад. За наши грехи мы будем гореть в геенне. Бог покарает нас за грехи вечными муками… и так далее. Из этого с печальной очевидностью вытекает, что Бог не видит в человеке ничего, кроме греха. По крайней мере, считает его грехи гораздо более, несравнимо важными, чем нечто доброе в нем. Если Бог за грехи отправляет человека в ад, это значит, что Он пренебрегает добрым в человеке, чтоб покарать злое. Доброе, что-то созвучное Ему, будет гореть в аду.

Если вдуматься, это очень страшная идея: Бог, Который сожжет всего человека ради кары за зло. Бог, Который видит грех, но не видит доброго. Суд, на котором принимают во внимание только дурное.

Что уж удивляться, что при одной мысли о таком Суде все внутри сжимается от страха и обреченности!

Но образ Суда, каким его рисует в Евангелии Христос, милосерден, как милосерден Он Сам, и нет над Ним никакого закона, кроме Его Любви.

Как пишет святитель Феофан Затворник: «Господь и на Страшном Суде будет не то изыскивать, как бы осудить, а как бы оправдать всех. И оправдает всякого, лишь бы хоть малая возможность была».

И при мало-мальски пристальном прочтении рассказ о Суде вселяет огромную надежду на милость и спасение.

Когда же приидет Сын Человеческий во славе Своей и все святые Ангелы с Ним, тогда сядет на престоле славы Своей, и соберутся пред Ним все народы; и отделит одних от других, как пастырь отделяет овец от козлов; и поставит овец по правую Свою сторону, а козлов – по левую.

Тогда скажет Царь тем, которые по правую сторону Его: приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира: ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне.

Тогда праведники скажут Ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алчущим, и накормили? или жаждущим, и напоили?

когда мы видели Тебя странником, и приняли? или нагим, и одели?

когда мы видели Тебя больным, или в темнице, и пришли к Тебе?

И Царь скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне.

Тогда скажет и тем, которые по левую сторону: идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его: ибо алкал Я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня; был странником, и не приняли Меня; был наг, и не одели Меня; болен и в темнице, и не посетили Меня.

Тогда и они скажут Ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алчущим, или жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице, и не послужили Тебе?

Тогда скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне.

И пойдут сии в муку вечную, а праведники в жизнь вечную (Мф. 25:31–46).

Я читаю и думаю: Господи, где же Ты возьмешь таких сферических грешников в вакууме, о которых идет здесь речь, чтобы обречь их вечной гибели?

Не потому ли Ты, любящий и милосердный, с такой неподдельной суровостью произносишь страшный приговор, что… нет тех, кто попадет под этот приговор, и Ты это заведомо знаешь?

Много ли мы видели людей, которые ни разу в жизни никому не помогли? Глотка воды не плеснули, куска хлеба не бросили, руки не подали, чтоб помочь встать? Ну хоть что-нибудь не сделали для ближнего своего, для «брата меньшего», который и есть, по этой притче, Господь?

А засчитано будет всё. Христос смотрит любящими глазами, Он видит в нас доброе даже там, где мы сами его не замечаем (Мф. 25:37–39). Это очень радостная мысль: не надо сосредоточиваться на себе, выискивая доброе, чтоб «заслониться» потом от Бога, – Он Сам замечает, бережно хранит и напоминает нам.

Всё… только не грехи. Его Суд – это награда за добро и осуждение… нет, не за грехи. А за несделанное добро. Про грехи в привычном нам понимании здесь вообще нет речи.

Несделанность добра – как прореха на том месте, которое могло бы соединиться с Христом. Небытийственность, то, что и есть настоящее зло – отсутствие бытия.

Но Он ищет не осудить, а спасти. Всегда. Всех.

«И кто напоит одного из малых сих только чашею холодной воды, во имя ученика, истинно говорю вам, не потеряет награды своей» (Мф. 10:42).

Чаша холодной воды уже достойна награды! Господь не опускает планку – попросту кладет на землю, чтобы любой мог перешагнуть, переползти. За любую милость награжу, говорит Господь. Потому что это сделали не просто меньшему брату, но Мне.

Милосердие, побуждающее нас подать воды, отломить хлеба, протянуть руку, одеть, посетить, – это то, что объединяет нас с Христом, это то Его, что Он может найти в нас и соединить с Собой. Иисус ищет в нас хоть каплю милосердия, свойственного Себе, чтобы этим спасти. Это, если можно так выразиться, основа для счастливого бытия с Ним в вечности. То в нас, что с радостью откликается на Его зов и вдруг узнает в Нем родного и близкого, Того, с Кем, оказывается, мы уже добровольно связали себя узами любви, доброты и заботы.

Не могут остаться с Ним только те, кто совершенно, подчистую лишен всякого проблеска доброты: кто не сделал ничего хорошего, никому и никогда, даже самую малость, случайно, в ком попросту нет ничего общего с Ним.

Это уже практически сатанинский образ.

Сами судите, много ли наберется таких уникумов? И даже с ними Он терпеливо говорит, уже объявив приговор, но откладывая его исполнение. А Его слова никогда не звучат зря: пока Он говорит – надежда есть.

И это с теми, в ком Он вообще ничего хорошего не увидел. Что уж говорить про тех, в ком Он узрел нечто доброе!

Значит ли это, что можно раз в жизни подать нищему кусок хлеба Христа ради, одолжив тем самым Господа до невозможности, и расслабиться до Страшного Суда? Нет.

Награда – наградой, но ее еще надо уметь принять. Не всякий примет и не всякий обрадуется награде, особенно узнав, что ради нее следует отказаться от многого… может быть, очень многого и дорогого в себе.

Ибо ничто нечистое в Царствие Божье не войдет.

Ты можешь войти, но – сняв обувь свою, а для кого-то это окажется немыслимо тяжело.

Кто сможет смиренно принять такую награду, отчетливо понимая, что награждать особо не за что, а то, что ты считал своими заслугами, чем-то безусловно хорошим в себе, на самом деле далеко не таково?

То, за что Господь может нас наградить, и то, что мы сами в себе считаем достойным награды, может не совпадать до болезненности.

Наши грехи – не то, за что нас будут карать и сжигать, – не этого надо бояться, не мстительности Его – а то, что помешает принять уготованную Богом награду. То, что портит и калечит душу до отвращения к Богу, потому что все в душе Ему противостоит.

Или не отвращение. Вина. Вина перед Ним такая страшная, такая тяжкая, что глаз на Него не поднять, не то что руки за наградой протянуть, потому что в висках одно бьется: недостоин, недостоин, недостоин, исчезнуть бы с глаз Твоих, Господи.

Вот это надо увидеть и просить об исцелении, желательно раньше, чем предстанешь перед Его лицом.

Он исцелит и покроет Своим милосердием абсолютно все, нет ни одной раны, которой Он не может сострадать, которую Он не излечит. Но раны придется признать ранами, а не отличительными чертами личности.

А дела милосердия, о которых Он говорит в этой притче, наилучшим образом готовят душу к встрече с Ним. Чем больше в душе милосердия, тем больше в ней того, что безусловно Христово. Тем легче узнать Его… и отказаться от того, что Ему чуждо.

Еще важный момент: праведники творили добро, не ожидая себе ничего взамен. Благотворя голодному, больному, раздетому, сидящему в тюрьме, ты просто отдаешь, не рассчитывая на дивиденды, – да и какие могут быть дивиденды из нищеты, голода и заключения?

Слова Христа – точно сбывшаяся сказка: сделал добро какому-то совершенно «бесполезному» человеку, просто не смог пройти мимо чужой беды, ранила она тебя в сердце, – и вдруг Царь на суде протягивает тебе руку и говорит: друг Мой; и говорит: не бойся, ты со Мной.

Сделанное доброе дело – не валюта, которой мы «покупаем» себе милость у Бога. Не возможность выслужиться, доказав Ему свою благонадежность.

Это свидетельство того, что у нас с Ним есть что-то общее, мы уже близки с Ним, в нас есть Его часть, Его образ, потому что именно об этом говорит бескорыстное милосердие.

Такое же, как у Него Самого: всегда отдавая всего Себя, Он не хотел Себе за это никакой награды.

Но привычка видеть в Суде и Судье земные образы все портит и заставляет переворачивать дивную притчу Христа с ног на голову, вкладывая в нее совершенно чуждые ей смыслы. Он судит по закону – значит, нужно сделать все, чтоб тебе вышла если не амнистия, то хотя бы скидка!

Легкое движение руки… и смыслом добрых дел становится не помощь ближнему, не бескорыстное желание помочь, не ища ничего для себя, не стремление облегчить чью-то участь, а наоборот – желание получить за это у Господа награду.

А страдающий ближний из цели, на которую направлены любовь и внимание, превращается в средство для достижения Царствия Небесного.

И даже хуже. Ближний как будто исчезает. Христиан призывают его «развидеть», чтоб ничто не мешало угождать Христу напрямую.

Например, так:

«…видит ли человек в страдающем ближнем – страдающего Христа? И это принципиальный момент. Когда ты видишь в ближнем именно Христа, ты и действовать будешь иначе, чем просто, например, честный атеист – другая мотивация, расположение сердца, оценка ситуации» (журнал «Фома», «О чем нас спросят на Страшном суде?»)

Только такой образ действий начинает считаться спасительным, в отличие от образа действий атеиста, который, не веря в Бога, и спасения не ищет, а просто хочет помочь страдающему ближнему – поэтому будто бы сделанное им добро «не зачтется».

Христос говорит: «Нет большей любви, как если кто положит душу свою за други своя». Нет, говорят апологеты теории «сотвори добро Христу, а не ближнему». Какие-такие други? Никаких другов любить не надо, это лишнее! В страдающем ближнем нужно видеть исключительно Самого Христа, благотворить ему в расчете на будущую награду – только в этом случае доброе дело пойдет тебе «в зачет».

И мало ли, что праведники на Суде вовсе не знали, что делали добро для Самого Христа. «Когда это мы согрели и накормили Тебя, Господи?» – удивленно спрашивают они. Перед их глазами были как раз страдающие ближние, и в их делании добра не было ни малейшего желания как-то этим перед Богом выслужиться и что-то за это получить.

Мы пойдем другим путем! Вообще исключим ближнего из цепочки! Не его будем любить – будем угождать Самому Христу, и то не ради Него, а ради себя.

Но ведь Он никогда не говорил, что любовь к ближнему нужно начисто заменить любовью к Нему. Более того, без любви к ближнему теряет смысл разговор о любви к Богу.

«…ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит? И мы имеем от Него такую заповедь, чтобы любящий Бога любил и брата своего» (1 Ин. 4:20, 21).

Беда в том, что, если уж идти в этой логике до конца, из поля нашего зрения исчезнут не только ближние – исчезнет и Сам Христос. Даже для Него не получится творить добро от чистого сердца, не получится служить Ему, всецело предоставив наше спасение Его доброй воле. Уже не Он нужен, а то, что мы можем от Него получить. Господь становится не желанной целью, а средством к спасению, объектом, которому мы «причиняем» добро в расчете выгодно вложить «средства».

А добрые дела больше не свидетельство образа Божьего в нас, в который вглядывается на Суде Христос, ища нашего спасения, не то, что связывает нас с Ним узами неведомой любви, а заслон от враждебного Бога, угрожающего нам гибелью.

И, естественно, сколько ни городи таких заслонов, все будет не хватать.

Притчи

Кто имеет уши слышать, да слышит!

И, приступив, ученики сказали Ему: для чего притчами говоришь им?

Он сказал им в ответ: для того, что вам дано знать тайны Царствия Небесного, а им не дано (Мф. 13:9–11).

…и таковыми многими притчами проповедовал им слово, сколько они могли слышать. Без притчи же не говорил им; а ученикам наедине изъяснял все (Мк. 4:33–34).

Притчи Христовы вневременны: рассказанные в одном контексте, они обретают новые смыслы в другом. Меняется мир, но не проходит актуальность Его слов. Порой говорят: нельзя так понимать притчу! Она рассказана тем, кто видел в ней то и это, а вовсе не то, что видим мы сейчас. Но «небо и земля прейдут, а слова Мои не прейдут», и притчи Христовы не заперты в какой-то эпохе и сказаны нам в той же степени, что и тем, кто слушал Его вживую.

О блудном сыне

Еще сказал: у некоторого человека было два сына; и сказал младший из них отцу: отче! дай мне следующую мне часть имения. И отец разделил им имение.

По прошествии немногих дней младший сын, собрав все, пошел в дальнюю сторону и там расточил имение свое, живя распутно.

Когда же он прожил все, настал великий голод в той стране, и он начал нуждаться; и пошел, пристал к одному из жителей страны той, а тот послал его на поля свои пасти свиней; и он рад был наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи, но никто не давал ему.

Придя же в себя, сказал: сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода; встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих.

Встал и пошел к отцу своему. И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и, побежав, пал ему на шею и целовал его.

Сын же сказал ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим.

А отец сказал рабам своим: принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги; и приведите откормленного теленка, и заколите; станем есть и веселиться!

ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся. И начали веселиться.

Старший же сын его был на поле; и возвращаясь, когда приблизился к дому, услышал пение и ликование; и, призвав одного из слуг, спросил: что это такое?

Он сказал ему: брат твой пришел, и отец твой заколол откормленного теленка, потому что принял его здоровым.

Он осердился и не хотел войти. Отец же его, выйдя, звал его.

Но он сказал в ответ отцу: вот, я столько лет служу тебе и никогда не преступал приказания твоего, но ты никогда не дал мне и козленка, чтобы мне повеселиться с друзьями моими; а когда этот сын твой, расточивший имение свое с блудницами, пришел, ты заколол для него откормленного теленка.

Он же сказал ему: сын мой! ты всегда со мною, и все мое твое, а о том надобно было радоваться и веселиться, что брат твой сей был мертв и ожил, пропадал и нашелся (Лк. 15:11–32).

Покаяние без покаяния

До чего непривычная и необычная для нашего сознания мысль: возвращение к Богу возможно… без покаяния!

Точнее, как – без покаяния? Покаяние как метанойя, перемена ума, тут присутствует – младший сын из притчи явно иначе относится к своей идее уйти из отчего дома, чем раньше. И покаяние как еврейское «тшува», «возвращение», тут тоже есть.

Но это же совершенно не то, к чему мы привыкли!

Где плач о грехах? Где посыпание головы пеплом? Где признание себя худшим из грешников? Нет даже мольбы о милости и прощении!

Младший сын вовсе не образец «классического» покаяния, хотя его за таковой периодически пытаются выдать. Вовсе нет. О себе он думал в начале притчи – о себе и продолжает думать.

Изголодавшись вдали от дома, переживает не о том, что отца оскорбил и вообще повел себя как свинья – нет у него в этом смысле никакой метанойи, – а о том, что есть нечего. Ноет под ложечкой – а там, у отца, даже последний наемник ест вволю. Что ж, пойду, попрошусь, унижусь… авось не откажет, примет в число наемников своих и накормит… Стыд не дым, глаза не выест, а даже если и выест, голод режет больнее.

Конечно, он раскаивается в своем уходе, но раскаивается именно из-за последствий для себя, а не потому, что глубоко осознал свой грех. И, расточив отцовские блага, идет домой не за наказанием, а за новыми благами, конечно, куда как более скромными – за куском батрачьего хлеба.

Это совершенно не то, о чем мы обычно слышим в проповедях.

Но Христос говорит: и этого достаточно, чтобы вернуться. Достаточно, чтобы отец выбежал тебе навстречу. Если тебе плохо и голодно – иди к Богу, хоть бы ты и не был готов искренне понять и признать свой грех. Не можешь – так не можешь, погоди с этим, не страшно. Иди, потому что без Него ты умрешь от голода, а это не нужно ни тебе, ни Ему.

Бог не ждет, чтоб мы приползли к Нему на коленях, все глубоко поняв и осознав, а без этого-де не смейте и соваться, грешники нераскаянные.

Можно прийти к Богу за утолением любого голода, за утешением в любой скорби, можно даже ища не Его, а лишь того, что от Него. «Поискал Исуса не ради Исуса, а ради хлеба куса», – неодобрительно говорят люди, но Господь отвечает: да, иди, иди ради хлеба, не бойся.

Все остальное – уже вместе с Ним, в Его объятиях. Тем более что без Его объятий, без Его принятия, в отстраненности и ощущении себя чужим Ему подлинное раскаяние в сотворенном зле и невозможно. Наше покаяние – дитя Его любви и доброты.

Для младшего сына перелом наступает, когда он встречается с отцом, и тот бросается ему на шею: сынок! И сын уже ничего не просит, только плачет: согрешил я, больше недостоин называться твоим сыном. Уже и голод забыт, и дурацкий план «стану наемником и наемся» тоже.

Потому что порыв отца воскресил любовь в сердце сына, а перед этой любовью и стыдом от сотворенного померк даже голод. Отец покрывает его своей любовью, а сын плачет под этим покровом, ничего уже не прося, просто признавая себя виновным. Покаяться теперь важнее, чем насытиться.

А Он не просто помилует – Он даст все, что у Него есть: простит, и насытит, и оденет. И не допустит никакого нашего унижения, даже если мы его помышляем в качестве расплаты за грех и за скудные блага, как помышлял блудный сын, готовый в уплату за кусок хлеба на стыд батрачества и перед отцом, и перед братом, и перед слугами, и перед соседями.

Не нужно Ему ни слез наших, ни унижений.

Ему нужны только мы под Отчим кровом.

Жалость и справедливость

…И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и, побежав, пал ему на шею и целовал его (Лк. 15:20).

Мне бесконечно нравится в этой фразе слово «сжалился». Вся справедливость отцовская не устояла перед видом бредущего к нему несчастного провинившегося сына, хотя тот заслуживал, будем уж честны, как минимум хорошей порки, а вообще-то и действительно отлучения от родства. Можно было в шею прогнать: что сам себе избрал, туда и иди.

Это было бы по-человечески справедливо.

Но страдания сына-грешника, его лохмотья, его пусть самые-пресамые заслуженные слезы невыносимы любящим глазам отца. Вина забыта, осталось только сострадание и желание обнять, поднять, обогреть, накормить. Избавить и от мук совести, и от телесных мук. С избытком дать все, чего ему не хватает, от еды до любви.

Вернуть сыновнее достоинство. Восполнить все, что тот потерял. И еще пир закатить, чтоб не просто «ну пришел – заходи, так и быть, мы все забудем, но веди себя теперь прилично», а чтоб было много радости и никаких попреков.

Мы в Его прощении ищем помилование и избавление от наказания, а Он дает и милость, и радость, в которой нет места никакому ущербу и никаким последствиям греха.

Мне кажется, это очень хорошо объясняет, как сочетаются милосердие Божье и Его справедливость.

Пока грешник пребывает вдали от Отца, пока не обращается за милостью, пусть и в таком куцем, урезанном варианте, в котором думал обратиться блудный сын, над ним Его справедливость. Она состоит не в каре за грех, а в том, чтобы оставить грешника с последствиями греха, не изымая его из-под этих последствий.

Это не кара; карой были бы намеренные мучения там, где возможны другие варианты. Например, оставь тебя Бог в покое – и тебе будет хорошо, а Он нарочно делает тебе плохо.

Но если ты не желаешь милости и желаешь остаться со своим грехом, если грех тебе дороже всего остального, то ничего, кроме последствий твоих же безумств, тебе и не остается. Господь просто не встает между вами и тебя не прикрывает. Ешь полной ложкой, может, осознаешь, что было не так в твоей логике.

Но эта справедливость не для не того, чтобы грешник просто бессмысленно страдал от последствий своих деяний. Она для того, чтобы ему одуматься, как одумался, получив своими же грехами по лицу, блудный сын.

Справедливость Божья – ради разделения греха и грешника, осознания того, что есть я, а есть мой грех.

Иными словами, справедливость Божья – всегда инструмент для обращения грешника: она длится ровно до тех пор, пока мы не попросим Его встать между нами и последствиями наших грехов. А милосердие – Его подлинное желание обойтись с нами. Он хочет защитить нас от последствий нашей дури – и защищает: только признай дурь и отвергнись ее.

Отец, думая о сыне в стране далече, не лишал его своей любви. Он не охладел к сыну, не оставил равнодушно разбираться с последствиями собственных осознанных грехов и собственного свободного выбора: мол, «что Мне до того, смотри сам». Он ждал обратно, не оставляя ни памятью, ни тревогой. Благодать, как сила Божья, не покидает человека, даже когда человек остается лицом к лицу с последствиями своих грехов.

И эта благодать дает силы вернуться.

На иврите покаяние – тшува – буквально значит «возвращение».

Грех – в первую очередь не оскорбление Бога, а расставание с Ним, а расставание можно исправить и восполнить только возвращением.

Грех, конечно, и оскорбителен тоже: требование младшего «отдай мне, что мне причитается» – это примерно «давай считать, что ты уже умер, я взял свое наследство и пошел». Это очень оскорбительно и обидно. И, конечно, дает отцу право и сына своего взаимно считать умершим.

И это правда. Ушедший сын действительно мертв. И если отца он «убил» своей волей, то сам мертв не по ответному желанию отца, а исключительно по последствиям собственной глупости.

«ибо этот сын мой был мертв…» (Лк. 15:24)

Но отец не оскорбляется, и смерть сына его ранит, а не удовлетворяет совершенной местью. Его не терзает уязвленная гордость и желание «восстановить попранную честь».

В нем нет мстительного чувства, он не ищет, как бы поквитаться. Поступок младшего сына не наносит ему ущерб, который возмещался бы таким образом: ты мне сделал больно – я тебе сделаю больно и тем удовлетворюсь. Он ничего не хочет отнять в отместку, ничем ударить.

Наша боль и страдание ничего не возмещают Богу.

Возместить ему наш грех, то есть уход, мы можем только возвращением. Ничто меньшее Его не устроит: только мы сами – и только в Его объятиях. Не на коленях в унижении, не в лохмотьях, не в безысходных слезах – нет, только во всей полноте Любви, потому что Ему нужен человек, а не расплата.

Разговор во тьме

Притча о блудном сыне – еще и о трагичном неумении сорадоваться радости спасения, о безлюбовной глухоте и ожесточении сердца. Если прочитать всю главу, от начала до конца, то очевидно становится: притча-то не про младшего. Притча – про старшего. Про того, кто пронес чашу радости мимо губ, кто сам себя лишил немыслимого счастья, не разделив радости ни с отцом, ни с братом. Кто замкнулся в собственной скорлупе: «Мне недодали! Я праведник, я все делал как надо, а мне недодали».

Старший брат из притчи – буквально иллюстрация слов Павла, что не имеющий любви может все уметь и все делать, но не будет ему от того пользы (1 Кор. 13).

Христос в Евангелии призывает нас к со-радованию о спасенном. Господь Сам радуется и желает разделить радость. Пастырь, нашедший потерянную овцу, идет домой, «созывает друзей и соседей и говорит: “Радуйтесь со мной, потому что я нашел свою пропавшую овцу”» (Лк. 15:6). Женщина, нашедшая потерянный сребреник, «созовет друзей и соседей, и скажет: радуйтесь со мной, потому что я нашла потерянную монету» (Лк. 15:9).

И вот величайшая радость входит в дом, а старший сын остается за порогом.

Он не имеет в ней части. В его сердце нет ничего, что отзовется этой радости. Он не рад ни за окончание страданий отца, к которому вернулся считавшийся погибшим сын, ни за брата, который наконец-то дома, в безопасности и поест досыта. Его не трогают ни радость прощенного, ни радость прощения.

«Все мое – твое», – говорит отец; но старший не разделяет с ним его главное сокровище – любовь к брату.

Он не любит, вот беда: и нет ему никакой пользы от праведности и добросовестности. Нелюбовь обкрадывает его в самом главном.

По поведению старшего сына можно сказать, что менталитет у него скорее не сына, а наемника. Есть работа, которую он выполняет, есть награда, которую хотел бы получить. Он не воспринимает все, что он делает, своим. Он от этого как-то внутренне отчужден, хотя отец определенно считает иначе («все мое – твое»). Он работает не для себя.

Если перевести это с языка притчи на язык реальности, то получится вот что: работа на ниве Отца, Бога, сама по себе этому человеку «не своя». Он не находит в ней никакой радости, исполнять заповеди ему не очень хочется, он это делает только ради награды. Эта работа, эти заповеди ему не естественно свои. У него нет к ним той внутренней склонности, которые превращают работу в любимое дело.

Поэтому все, что делает, он не чувствует своим. И хотел бы заработанной награды, козленка, чтоб отдохнуть от работы (то есть служения Богу) и повеселиться с друзьями.

Награда за исполнение заповеди в таком понимании – возможность ее не исполнять. Соработничество с отцом – только необходимое условие и предтеча «личного праздника», в котором отец не участвует. Разумеется, старшего сына возмущает, что он старался-старался, принуждал себя, заслуживал свой праздник неработы, а праздник получает другой, совершенно его не заслуживший!

Из такого подхода очевидно, как старший сын сам себя обкрадывает. Вместо того, чтоб чувствовать себя хозяином в отцовском доме, он ждет себе – и только себе – крохотной, но только «своей личной» награды и злится оттого, что «награждают» другого. Эта отчужденность от отца и брата лишает его возможности великодушно отнестись к незаслуженной, полученной по любви и милосердию чужой радости.

«Какая выгода тем, которые подвигом добрым подвизались и подверглись мучению за Христа, если и демоны и нечестивые чрез восстановление достигнут того же состояния, как и святые?» – укорит в будущем Юстиниан Оригена с его учением о всеспасении.

Учение Оригена о всеобщем восстановлении в том виде, в котором оно у него изложено, более чем спорно и для христиан неприемлемо, но совершенно по другим основаниям. А такое возражение с головой выдает логику старшего сына. Это для него подвизаться и идти на мученичество имеет смысл лишь ради будущей выгоды, которая отличит тебя от не заслуживших. А не потому, что ты сам по любви к Христу хочешь трудиться ради Него и умереть за верность Ему, не спрашивая, осыплют ли тебя за это благами, не косясь завистливо на то, что получают другие.

«Боже, дай мне Свои блага, Свое спасение, а Сам оставь меня. Мне нужен не Ты, а лишь Твои блага, которым я порадуюсь без Тебя. Дай мне мою награду, и я пошел».

И старшего сына в самом деле очень жаль. Это его беда. Очень чувствуется его боль, мысль о своей не-ценности, о несправедливости, зависть и растущая озлобленность против отца и брата.

Но и в его истории кроется огромная надежда. Потому что и старшего отец любит и не бросает. Не отмахивается: мол, не до тебя с твоими обидами. Не упрекает за жестокосердие и не отвергает.

О какой нелюбви к старшему может идти речь, если отец ради него покидает пир радости и воскресения, покидает своего обретенного младшего, выходит вон – буквально, во тьму внешнюю, из которой старший не хочет зайти на пир – и там терпеливо говорит с ним и зовет его?

Удивительный образ. Там, где мы в силу нашего несовершенства в любви не можем, не хотим войти на пир, где сидят неприятные нам люди, – там Бог не отвергает нас, а выходит нам навстречу (да! отец выходит к старшему точно так же, как выбежал навстречу младшему) в нашу тьму, нашу обиду и зовет за Собой. Терпеливо выслушивает наши упреки, кротко, без малейшей обиды отвечает на них и не перестает звать.

Снова и снова Он оставляет девяносто девять овец, чтобы идти за той, что в беде, и отзвуки одной Его притчи звучат в другой.

Интересно, что за младшим сыном отец не идет, ни когда тот куролесит, ни когда голодает; зато выходит за обиженным старшим, оставив младшего на пиру с домочадцами и слугами. Значит ли это, что старший был в большей опасности, чем младший? Что обида, ревность, гнев разъедали ему душу хуже и сильнее, чем все пороки, которым предавался младший? И из этих грехов – в отличие от младшего, которому сами жизненные обстоятельства дали по голове и заставили отказаться от греховных удовольствий, – он не смог бы «очнуться» сам, а так и прел бы в них, упиваясь злобой к отцу и брату?

Младший мог сказать «встану, пойду к отцу моему», потому что у него не было злобы против отца; а старший, сидя за дверьми дома, во тьме, такого сказать не мог. Его разрыв с отцом в этот миг был сильнее, чем у младшего.

И отец выходит к нему, оставив пирующих, потому что не хочет потерять его.

Возможно, в этом скрыт еще и ответ на вопрос: пойдет ли Бог за нами во тьму внешнюю, не оставаясь только с теми, кто уже пришел к Нему? Будет ли там говорить с нами, вникая в нас, склоняясь к нам? Или будет ожидать, чтобы мы как-нибудь сами переломили себя, исправили и уж тогда вошли внутрь, кривясь неискренней улыбкой?

Притча однозначна: Он – пойдет. За каждым.

В истории со старшим предлагаю подумать еще вот о чем.

Довольно часто реплика «Ты не дал мне и козленка, чтоб я повеселился с друзьями» воспринимается как справедливый укор отцу, который не проявил любовь и не оценил труд батрачившего на него сына. И отсюда вытекает жалость к «недолюбленному» старшему.

Сдается мне, что жалость и сострадание, которые многие испытывают к старшему сыну, читая его укор «ты мне никогда и козленочка не дал», во многом обусловлены тем, что в нас очень остро и болезненно отзывается чужая недолюбленность. Ведь в нас самих очень много этой чисто человеческой боли.

Отношения старшего сына с отцом переносятся на «благодатную» почву собственных отношений с родителями, которые, чего греха таить, часто оставляют желать много лучшего. И проблема недолюбленности, того самого не выданного козленочка, не устроенного праздника, недоданного внимания, у многих стоит очень остро.

Но.

Этот перенос отношений старшего сына с отцом (равно фарисеев с Богом) на свои отношения с родителями неверен. Это, как бы сказать, получается эмоциональный омоним.

Звучание эмоции и чувства вроде бы одно: ты мне не дал козленочка, любви, внимания. Но наполнение у этой эмоции и этого чувства у старшего сына из притчи и у тех, кто его жалеет, очень разное.

Старший сын – это фарисеи. Эти «бедные недолюбленные» в миг рассказывания притчи стоят вокруг Христа и зубами на Него щелкают, злобясь, что Он принимает грешников и ест с ними (Лк. 15:2). Они вовсе не о своей недолюбленности печалятся, они злятся, что любовь проявляется к другим, не достойным, и обвиняют Христа. Стоит помнить, что Иисус под старшим сыном имеет в виду именно их, и согласие со старшим сыном – согласие именно с их позицией.

Проблема старшего сына (фарисеев) вовсе не в недолюбленности Богом. Реальность вокруг Христа это отчетливо подчеркивает: фарисеи негодуют не потому, что им любви не хватает, а потому, что эта любовь проливается на тех, кто, по их мнению, ее совершенно недостоин – мытарей, блудниц и прочих нечистых по Закону грешников.

Основная «нота» их претензии – «зачем Ты с ними так добр?!», а не «почему Ты не добр с нами, почему мы Тебе не нужны?».

Это оскорбленность попрания своих «исключительных» прав на близость к Богу, а не вопль жаждущей любви души.

При этом, заметим, Христос хоть и говорит с фарисеями жестко и не гладит их по головке, все же говорит с ними. Ходит к ним в дома, обедает с ними и говорит-говорит-говорит, обличая, вразумляя, желая достучаться до этих старших сыновей, обиженных вниманием к младшим. Он любит их – любит, иначе бы не обращался к ним раз за разом. Любит и желает их возращения, как и отец из притчи хочет прихода старшего сына на пир.

Он их жалеет – даже при всей их неправоте: поэтому и старшего сына из притчи можно жалеть, а не отвергать. Но, жалея, не обвинять вместе с ним отца: жалеть можно (и нужно) и неправого. «Грех делает нас более несчастными, чем виновными», – говорит преп. Иоанн Кассиан.

Ну и «уравнивание» отца из притчи с земными родителями тоже неверно. Отец из притчи – по определению образ абсолютной Божественной любви, а не образ земного родителя, который в самом деле может совершить промашку там и здесь и от которого действительно можно ждать любви и не дождаться.

Мне кажется, мы никогда не можем всецело быть Блудным сыном или Старшим сыном.

Мы всегда и то и это одновременно. Нам всегда нужно и безусловное милосердие к нам самим, и хоть чуточку милосердия, любви и радости внутри нас самих по отношению к другим. К тем, кто приходит к Богу путем, который с нашей колокольни кажется слишком легким и незаслуженным. Или дурацким каким-то. «Неправильным». А Бога, видите ли, устраивает.

Как обычно, водораздел проходит внутри нас самих, не разделяя на младших и старших людей целиком, но разделяя наши сердца.

Святое самовольство

Нет у нас другого пути оправдаться в глазах Божьих, кроме одного – прощать и утешать друг друга, невзирая даже на то, что прощать грехи может только Бог и отпускать вины – тоже только Он.

И, призвав должников господина своего, каждого порознь, сказал первому: сколько ты должен господину моему?

Он сказал: сто мер масла. И сказал ему: возьми твою расписку и садись скорее, напиши: пятьдесят.

Потом другому сказал: а ты сколько должен? Он отвечал: сто мер пшеницы. И сказал ему: возьми твою расписку и напиши: восемьдесят.

И похвалил господин управителя неверного, что догадливо поступил; ибо сыны века сего догадливее сынов света в своем роде (Лк. 16:5–8).

Господи, это же так просто и хорошо.

Когда мы утешаем друг друга, когда снимаем друг с друга груз вины, когда от наших слов невыносимое становится выносимым – мы исполняем эту притчу Христову.

Думаю, исполняем ее куда чаще, чем нам кажется. Пусть даже, как в притче, исполняем с некоей корыстью: чтобы и нас, когда будет невмоготу, поддержали и не бросили наедине с неподъемным грузом. Но если от наших слов и утешений кому-то станет по-настоящему легче, Господь нас похвалит, невзирая на мотивы.

Невзирая на самовольство в облегчении чужой ноши. Невзирая на то, что этим мы предвосхищаем суд Божий. Невзирая даже на то, что долг Ему будет возвращен не в полной мере – не по тяжести греха будет терзание и искупление!

Господь осуждает тех, кто возлагает на людей бремя; а тех, кто снимает, пусть вопреки всякой человеческой правде, Он хвалит.

Потому что милосердие превыше справедливости, и правда Его не в том, чтобы уравнять на весах чашу грехов с чашей нашего искупления, а в том, чтобы не дать душе отчаяться и рухнуть под тяжестью совершенного. Душа Ему дороже возмещения за грех.

Но в утешении важно не перешагнуть грань, не превратить поддержку в попустительство, не довести человека до бесчувствия по отношению к своим грехам.

Управитель не говорит: «Возьми и порви свою расписку». Он убавляет долг до того предела, от которого должнику легче дышится, но не обращает долг в ничто. Так и мы: подбадривая угнетенного грехом человека, не должны обращать в ничто его грех – порвать все наши расписки, то есть полностью простить, может только сам Хозяин.

А мы пока можем поддержать. Ну да, грешен, конечно, грешен. Но все не так страшно, как тебе кажется, пусть не застят тебе свет бесконечные грехи.

Не бойся. Дыши.

Оправдание мытаря, оправдание фарисея

…два человека вошли в храм помолиться: один фарисей, а другой мытарь.

Фарисей, став, молился сам в себе так: Боже! благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь: пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю.

Мытарь же, стоя вдали, не смел даже поднять глаз на небо; но, ударяя себя в грудь, говорил: Боже! будь милостив ко мне грешнику!

Сказываю вам, что сей пошел оправданным в дом свой более, нежели тот: ибо всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится (Лк. 18:10–14).

Русский перевод довольно мягок: предполагается, что фарисей тоже оправдан, только мытарь больше. Оригинал резче: фарисей не оправдан, оправдан только мытарь. «Говорю вам: этот пришел в дом свой оправданным, а не тот» (перевод под ред. епископа Кассиана Безобразова). Если вдуматься, то и правда: нельзя быть «более» или «менее» оправданным, ты или оправдан, или нет.

Оба пришли в храм помолиться. Фарисей начинает молитву с благодарности Богу, и это замечательно, но выходит она у него криво. Скажи фарисей: «Благодарю Тебя, что я не грабитель, обидчик и прелюбодей», это было бы совершенно нормально: благодарю, что Ты избавил меня от греха, сам бы я не смог. Но слова «остальные люди» сразу все портят. Выходит, что он совсем не видит добра в других людях, они все для него – грабители, обидчики и прелюбодеи. Он ищет, за что бы осудить других.

Более того, его слова – как бы намек, что они с Богом на одной стороне, а все «прочие люди» на другой, и им не за что быть благодарными Богу. Этакая попытка «присвоить» Бога, отняв Его у других, грешных.

«А если, Боже, Ты не понял, о ком я, то вот Тебе конкретный пример» – вон тот мытарь. Осудить абстрактных людей плохо, но осудить конкретного человека, стоящего рядом с тобой, еще хуже: абстрактные люди не вызывают эмпатии, а этот, ближний твой, стоящий рядом, должен бы вызывать… но у тебя нет ни малейшего сочувствия ему!

«Пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю».

«Милости хочу, а не жертвы», – отвечает на такое Господь в Ветхом Завете, а в Евангелии Он более резок. Думаю, что: «Так и вы, когда исполните все повеленное вам, говорите: мы рабы ничего не стоящие, потому что сделали, что должны были сделать» (Лк. 17:10) – сказано в пику такому настрою: когда нечто выполняется не по любви, а по долгу, но при этом выставляется как собственная добровольная заслуга.

Вообще, на мой взгляд, в молитве вполне допустимо говорить что-то вроде: «Смотри, что у меня получилось!» – с желанием разделить с Ним радость и с благодарностью Ему. Но не в ключе: «Смотри, что у меня получилось и какой я молодец!» – когда за Богом оставляется единственная «функция» – подтвердить это самовосхваление. Молитва благодарности – это молитва любви; но именно любви в фарисее и нет, и в результате его благодарность превращается в самовосхваление.

Фарисей уходит неоправданным, потому что он и не просил об оправдании! Он просил подтвердить его праведность, и только. Он сам себе ставит подножку, оправдываясь перед Богом по Закону: за сделанные дела Закона к нему претензий и нет, его за них никто не осуждает. По ним он оправдан. Но не делами Закона спасаемся, а милостью Божьей, к которой воззвал мытарь и не воззвал фарисей.

Фарисей оправдывает сам себя, не оставляя места для оправдания Божьего, он свое мнение, свои помыслы о себе делает своим судьей и защитником. Мытарь же, напротив, своим честным самоосуждением это место расчищает: где наше раскаяние, туда может сойти Божья милость.

Фарисей, возвышая себя, унижен будет, потому что в конце концов очутится лицом к лицу с собой настоящим, тем, чьи грехи не замыть и не выкупить никакими делами Закона. Для него это будет унижением: он падет в собственных глазах.

Мытарь же, если сохранит покаянное настроение, будет возвышен: милость Божья не только покроет раны его души, но и поднимет, и обрадует.

Бог ищет спасти обоих: но установка «я хороший» в определенном смысле куда опаснее открытого греха. В открытом, сознаваемом грехе можно покаяться, а вот в установке «я хороший» – сложно, ох, сложно.

Иногда проще отвернуться от Бога, чем от прекрасного себя.

Две лепты – две минуты в сокровищницу

По-гречески «лепто» – «минута». Когда узнаешь это, история про бедную вдову, положившую в сокровищницу храма все, что у нее было, две лепты, начинает играть совсем новыми красками.

И сел Иисус против сокровищницы и смотрел, как народ кладет деньги в сокровищницу. Многие богатые клали много.

Придя же, одна бедная вдова положила две лепты, что составляет кодрант.

Подозвав учеников Своих, [Иисус] сказал им: истинно говорю вам, что эта бедная вдова положила больше всех, клавших в сокровищницу, ибо все клали от избытка своего, а она от скудости своей положила все, что имела, все пропитание свое (Мк. 12:41–44).

Иногда у нас есть всего две минуты, чтобы отдать их Богу – две минуты, которые мы могли бы потратить совершенно иначе: махом глотнуть чашку кофе, посидеть с закрытыми глазами, заглянуть одним глазком в соцсеть или просто постоять бездумно у окна. Что-то одно, конечно. Все пропитание наше, крошечный отдых, возможность побыть наедине с собой.

Для современного жителя большого города две минуты одиночества и тишины кажутся настоящей роскошью: дух перевести, слюну сглотнуть, хоть на краткое время уйти в себя и ощутить себя. Две минуты внешней и внутренней тишины. Две минуты между двумя неотложными делами, между требовательными «мама!», между тем, как нас в очередной раз выдернут в реальность. А реальность – это синоним огромной усталости и тревоги.

Две минуты. И мы можем пожертвовать их в сокровищницу храма: помолиться, коротко, но отдавая все наше время.

И нет, это совсем не мало, Он свидетель. Это – все наше пропитание.

О безумном богаче

И сказал им притчу: у одного богатого человека был хороший урожай в поле; и он рассуждал сам с собою: что мне делать? некуда мне собрать плодов моих?

И сказал: вот что сделаю: сломаю житницы мои и построю большие, и соберу туда весь хлеб мой и все добро мое, и скажу душе моей: душа! много добра лежит у тебя на многие годы: покойся, ешь, пей, веселись.

Но Бог сказал ему: безумный! в сию ночь душу твою возьмут у тебя; кому же достанется то, что ты заготовил? (Лк. 12:16–21)

Притча о безумном богаче рассказана Христом в контексте разговора о чисто материальных ценностях, но, мне кажется, ее можно приложить и к тем, кто пытается «богатеть» и «наполнить сокровищницы» духовно, чтобы затем спокойно почивать на лаврах.

Человек, уверенный, что его «духовные амбары» полны и ему можно расслабиться, рискует не меньше, чем банальный сребролюбец: Дух Божий не любит духа захомячивания и присваивания. Как только человек говорит себе, что достаточно духовен и над своими сокровищами сам властен, он сам обнажает свою нищету, незаметную для него самого.

Ибо ты говоришь: «я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды»; а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг (Откр. 3:17).

Здесь нужно уточнить, что само по себе собирание богатства не было грехом: богач не из-за того умирает, что позволил себе порадоваться полным амбарам. Его смерть – это не наказание! Просто пришло его время, а он к нему готов не был.

С духовными богатствами несколько иначе: именно мысль, что ты уже достаточно «духовно богат» и твои закрома набиты под завязку, обнажает твою невидимую для тебя духовную нищету.

И с этой стороны интересно взглянуть на тех, кто, по словам Христа, «блажен» – на нищих духом.

Духовная нищета, мне кажется, четкое (и довольно непростое) переживание, что у тебя ничего вечного нет, ты ничего не можешь своей волей насовсем удержать для себя. Дух точно вода, льющаяся через тебя, как сквозь пальцы или через сито. Ты не можешь схватить, удержать, ты – как нищий – никогда не можешь быть уверен, что и в следующий миг будет глоток, чтобы напиться. Есть только надежда, что тебе не дадут умереть от жажды. Ты, как нищий, живешь по милости Дающего. Что Он дает, то у тебя и есть, и больше ничего.

Жизнь в Его милости и есть Царствие Небесное.

При этом нищета духом не противоречит собиранию духовных сокровищ и обладанию ими. Христос об этом говорит:

«…собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут» (Мф. 6:20).

«…ибо где сокровище ваше, там и сердце ваше будет» (Лк. 12:34).

И так далее.

Любопытно, что в духовном смысле нищета не является антонимом обладания и богатства. Возможно, духовная нищета – это акцент на просьбе и принятии от Бога, нищий не в смысле «не имеющий», но «просящий».

Может быть, духовная нищета – понятие, подходящее только для этой жизни и ее текущих духовных нужд: у тебя есть то, что дает тебе Бог, и, как с манной, Он дает достаточно, но не для того, чтоб собирать впрок, являя недоверие, что завтра Он снова даст.

Устаревшая притча? О богаче и Лазаре

Притча о богаче и Лазаре – это очень странная притча. Она опровергается много веков всей церковной традицией, всей верой и всем упованием.

Некоторый человек был богат, одевался в порфиру и виссон и каждый день пиршествовал блистательно.

Был также некоторый нищий, именем Лазарь, который лежал у ворот его в струпьях и желал напитаться крошками, падающими со стола богача, и псы, приходя, лизали струпья его.

Умер нищий и отнесен был Ангелами на лоно Авраамово. Умер и богач, и похоронили его.

И в аде, будучи в муках, он поднял глаза свои, увидел вдали Авраама и Лазаря на лоне его и, возопив, сказал: отче Аврааме! умилосердись надо мною и пошли Лазаря, чтобы омочил конец перста своего в воде и прохладил язык мой, ибо я мучаюсь в пламени сем.

Но Авраам сказал: чадо! вспомни, что ты получил уже доброе твое в жизни твоей, а Лазарь – злое; ныне же он здесь утешается, а ты страдаешь; и сверх всего того между нами и вами утверждена великая пропасть, так что хотящие перейти отсюда к вам не могут, также и оттуда к нам не переходят.

Тогда сказал он: так прошу тебя, отче, пошли его в дом отца моего, ибо у меня пять братьев; пусть он засвидетельствует им, чтобы и они не пришли в это место мучения.

Авраам сказал ему: у них есть Моисей и пророки; пусть слушают их.

Он же сказал: нет, отче Аврааме, но если кто из мертвых придет к ним, покаются.

Тогда Авраам сказал ему: если Моисея и пророков не слушают, то если бы кто и из мертвых воскрес, не поверят (Лк. 16:19–31).

Против слов этой притчи свидетельствуют наши молитвы об умерших, вся наша вера, что можно облегчить их участь молитвой и поминовением на Литургиях, свидетельствуют рассказы – от народных преданий до патериков – о вызволении грешников из ада или, по крайней мере, облегчении их мук.

Например, в житии святителя Григория Великого есть эпизод, повествующий, как молитва и слезы святителя избавили душу императора Траяна от вечных мук, «обновили и крестили» ее, и язычник-император был изведен из ада.

Значит, нет больше пропасти, над которой не протянется рука милующего?

А как быть с верой в то, что Господь, сойдя в ад, вывел оттуда всех, страдавших в аду?

Да, благочестиво считать, что вывел Он лишь ветхозаветных праведников. К этому берегу мысль вообще прибивается часто: Господь пришел к праведникам, чтобы ради их праведности избавить их от мучений. Его заслуживают лишь праведники, это логично. Но все Евангелие нелогично, оно – о другом. О том, что Господь пришел к грешникам.

Неужели только праведникам проповедовал Он в Великую Субботу, будучи плотью во гробе, а всем существом Своим – с теми, кто так долго и безнадежно страдал без Него?

Неужели Он дошел только до лона Авраамова, и остались уголки ада, не разрушенные Его светом и голосом?

Разве лишь праведные, а не грешные имеют на Него упование?

Авраам из притчи в самом деле не мог ничего. Ни послать Лазаря, ни явиться сам. Он – один из ждущих.

Но пришел Тот, Кто может.

Может… «исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение, слепым прозрение, отпустить измученных на свободу» (Лк. 4:18).

Христова Церковь живет в другой реальности. Это не реальность Закона, это пространство Любви. Христос вообще неоднократно вслух «изымает» Своих из-под власти Закона. Сколько раз упрекают Его учеников, что они нарушают правила – столько раз Он отбивает все упреки, прикрывая апостолов Собой. Я здесь, а значит – им можно…

Тогда приходят к Нему ученики Иоанновы и говорят: почему мы и фарисеи постимся много, а Твои ученики не постятся?

И сказал им Иисус: могут ли печалиться сыны чертога брачного, пока с ними жених? Но придут дни, когда отнимется у них жених, и тогда будут поститься (Мф. 9:14, 15).

И мы, сочетаясь Церкви, вступаем в иную реальность. В ту, где милосердие превыше справедливости, а любовь превзойдет любую пропасть и коснется даже страдающего в аду.

Мы можем взглянуть на эту притчу, прижавшись к ногам Спасителя, как на то, что было… и минуло для нас.

Потому что Некто воскрес из мертвых – и мы поверили.

Долг, превзошедший жизнь

Посему Царство Небесное подобно царю, который захотел сосчитаться с рабами своими; когда начал он считаться, приведен был к нему некто, который должен был ему десять тысяч талантов; а как он не имел, чем заплатить, то государь его приказал продать его, и жену его, и детей, и все, что он имел, и заплатить; тогда раб тот пал, и, кланяясь ему, говорил: государь! потерпи на мне, и все тебе заплачу.

Государь, умилосердившись над рабом тем, отпустил его и долг простил ему.

Раб же тот, выйдя, нашел одного из товарищей своих, который должен был ему сто динариев, и, схватив его, душил, говоря: отдай мне, что должен.

Тогда товарищ его пал к ногам его, умолял его и говорил: потерпи на мне, и все отдам тебе.

Но тот не захотел, а пошел и посадил его в темницу, пока не отдаст долга.

Товарищи его, видев происшедшее, очень огорчились и, придя, рассказали государю своему все бывшее.

Тогда государь его призывает его и говорит: злой раб! весь долг тот я простил тебе, потому что ты упросил меня; не надлежало ли и тебе помиловать товарища твоего, как и я помиловал тебя?

И, разгневавшись, государь его отдал его истязателям, пока не отдаст ему всего долга.

Так и Отец Мой Небесный поступит с вами, если не простит каждый из вас от сердца своего брату своему согрешений его (Мф. 18:23–35).

Десять тысяч талантов – немыслимая сумма. Она превосходит не только стоимость всего имущества должника – она несусветно превосходит стоимость его самого как раба, и стоимость его жены, и его детей. Это долг, перед которым человек донельзя ничтожен, долг, который превосходит человека до полной размазанности: все отдай, имущество отдай, жизнь свою отдай, и жизнь жены, и жизнь детей – не выплатишь даже малой толики долга. Это синоним полной безнадеги: ты ничего не можешь, ты абсолютное ничто, ты раздавлен, бессилен, тебя, считай, попросту нет.

Стоимость раба по тем временам примерно 100–120 динариев. Один талант – приблизительно 6000 динариев. Вот и считайте.

И каким огромным, немыслимым должно быть отчаяние человека, который при этой гибельной математике падает в ноги царю и умоляет: «Потерпи на мне, я тебе все верну».

Да какое «потерпи»? Какое «верну»? Что, он царю еще одно царство завоюет? Все равно что пообещать луну с небес и все звезды. Это заведомая ложь, совершенно бессмысленное обещание, которого должник выполнить не сможет никогда.

А царь, видя его долг и слыша его отчаянную ложь, не только не гневается, но прощает. И ложь. И долг. Полностью. Просто так.

Просто потому, что это по человеческим меркам стоимость раба – 100 динариев. А по Его меркам, в Его милосердных глазах стоимость человека превосходит любые деньги. Человек – абсолютная ценность, перед которой ничто даже долг в десять тысяч талантов. Люди друг друга оценили в сто динариев, Он человека оценил непредставимо выше.

И мне совершенно непонятно, как после этой притчи можно говорить об искуплении грехов как внесении некой платы, например, чьими-то добрыми делами? Как можно говорить о юридической версии искупления?

Ведь царь не говорит: пусть твои богатые друзья скинутся от своего избытка и заплатят за тебя. Он даже не говорит: пусть Мой Сын, царский Сын, выплатит за тебя этот долг, ведь у Него заведомо есть эти таланты, Мы сочтемся между собой, а ты иди уж.

Нет. Он делает долг яко не бывший.

«Раб же, выйдя…»

Тут хочется грустно спросить: «Ну что ж ты дурной такой? Зачем ты уходишь? Куда ты пошел?»

Царь прощает долг полностью и всецело, прощает безусловно, не требуя никакой компенсации. Как же не откликнуться благодарностью на это прощение? Как вместе с огромным облегчением не почувствовать искреннее желание просто быть с Ним?

Не потому, что должен. А потому, что хочешь.

Куда ты пошел, что ищешь там, вовне? Какая может быть в принципе участь лучше, чем просто остаться с Ним, в благодарности сказав: «Господин! позволь мне быть с Тобой и служить Тебе ради Твоей доброты, потому что нет ничего и никого, кто более достоин был бы такого служения».

Лучшая из участей – просто остаться при таком Царе. Где обрящешь что-то прекраснее? Чья власть над тобой может быть выше и чище, милосерднее и благороднее? Чему лучше можешь посвятить жизнь, кому еще довериться всецело и без страха, после такого-то? Кого еще любить, как не явившего такую любовь и такое милосердие?

А он уходит. У него своя жизнь и свои цели. И никакой особой благодарности к царю не испытывает. Возможно, подспудно он все время думал, что достоин такой развязки, и милость воспринял не как незаслуженный дар.

Царь взглянул на него как на человека, как на душу живую, как на того, чье бытие превыше всех сокровищ. Царь увидел в нем ни много ни мало Свой образ. А он на царя смотрит вполне утилитарно: отвязался со своим долгом, и хорошо. Не накажет, вот и ладненько. Остался при своей семье и имуществе – замечательно. Живем.

А разве мало людей воспринимают спасение исключительно как не павшее на них наказание? Что такое для них «спастись»? Это «не попасть в ад». Ну, вот этот бывший должник не попал. Но разве он спасся? Даже не глядя в концовку – разве спасся?

Кончилось все так себе, потому что, не прочувствовав милость Царя в глубине души, не ощутив разрыв между тем, что его ждало, и тем, что ему дано, бывший должник смотрит на других людей не Его, а вполне человеческими грешными глазами.

Ты мне должен – изволь вернуть. Сто динариев, как раз стоимость раба. Тот человек, который ему должен, тоже, в общем, принадлежит ему всецело: расплатиться он может своей жизнью, своей свободой. И бывший должник своих рук не разжимает.

Ну и все. Не пошла ему впрок царская милость. Теперь все будет по справедливости: ты того в темницу, и тебя в темницу.

А могло быть совсем иначе. Если бы он не ушел от царя. Или не ушел хотя бы внутренне, решив повторить царскую милость в доступном ему масштабе: простить то, что может простить.

Если бы понял, что предать себя такому царю – лучший из возможных исходов.

О девяноста девяти овцах

Какое удивительное все же и «контринтуитивное» счастье, что Господь не уходит с девяноста девятью овечками! И не ждет терпеливо, пока беглянка сама одумается и Его нагонит или хоть покричит к Нему; и даже не зовет, стоя на месте, чтоб она прибрела откуда-то на звук Его голоса. Нет – все оставляет и идет за ней. Сам. Ничего от нее не ожидая и не требуя, без всяких условий спасения, просто потому что Сам не хочет нас терять.

Очень важно об этом помнить: Ему можно довериться. Он не зависит от наших усилий. Его шаг к нам всегда первый, и мы его не «покупаем».

Мы так привыкли, что без наших усилий ничего не бывает, и в нас сложно вмещается мысль, что мы дороги и любимы, даже когда сами ничего не можем. Что за нами пойдут просто так, по любви, бескорыстной и верной.

У Его любви нет опоздавших и отставших, нет брошенных, нет оставленных – тех, кто смотрит с тоской Ему, ушедшему, вслед.

Его не надо догонять, пока Он уходит все дальше и дальше с 99 счастливчиками.

Его не нужно умолять подождать, остро чувствуя, что не успеваешь, как ни старайся.

Он не оставит ни вставшего на месте, ни упавшего, не уйдет с другими, полными сил.

Он никуда не уйдет без тебя.

Притчи о рабах

У Иисуса есть две притчи «про рабов» с полностью противоположным смыслом. Что еще интереснее – обе в Евангелии от Луки.

И вы будьте подобны людям, ожидающим возвращения господина своего с брака, дабы, когда придет и постучит, тотчас отворить ему.

Блаженны рабы те, которых господин, придя, найдет бодрствующими; истинно говорю вам, он препояшется и посадит их, и, подходя, станет служить им (Лк. 12:36–37).

Кто из вас, имея раба пашущего или пасущего, по возвращении его с поля, скажет ему: пойди скорее, садись за стол?

Напротив, не скажет ли ему: приготовь мне поужинать и, подпоясавшись, служи мне, пока буду есть и пить, и потом ешь и пей сам?

Станет ли он благодарить раба сего за то, что он исполнил приказание? Не думаю.

Так и вы, когда исполните все повеленное вам, говорите: мы рабы ничего не стоящие, потому что сделали, что должны были сделать (Лк. 17:7–10).

Согласитесь, смысл ровно противоположный. Так на что ориентироваться?

Господь хочет воздать за верность. Но не просто щедрой наградой. Награда за искреннюю верность – даже звучит как-то не очень, как бы обессмысливая и уничижая бескорыстие. Вот тебе, дескать, плата за верность: столько она стоит, это твоя цена, мы в расчете.

Он делает иначе. С теми, кто Его дождался, обходится как с друзьями, как с близкими: сажает за стол и Сам служит им, заботясь о них.

Но при этом не хочет, чтоб мы Ему служили, «складывая» свои заслуги и подсчитывая, сколько именно мы «заработали» и что Он нам теперь за это должен.

Эта мысль настолько уничтожает любую искренность, любой живой порыв, что Он резко предостерегает против нее второй притчей: все, что вы делаете, считайте только минимально выполненными обязанностями. Вообще не думайте об этом, проще говоря.

Не высчитывайте себе цену сами. Не пытайтесь «соревноваться», кто больше сделал, кто меньше. И не думайте, что одолжили Бога до невозможности, это не так.

Тут некий парадокс: Бог может считать Себя нам обязанным, но мы Его обязанным считать не можем.

Его обязанность нам – это исключительно Его добрая воля.

На искреннюю службу ответить искренним дружеским порывом, сделать для нас даже больше, чем просто друг делает для друзей. Позаботиться так, как нам и не снилось.

Ждите, что Он позаботится – Он обещал, и Его слово верно. Но не думайте, что этим Он «расплачивается» с нами за наши заслуги: у нас нет перед Ним «объективных» заслуг.

Есть только Его желание заботиться о Своих верных и искренних.

Притча о работниках одиннадцатого часа

Ибо Царство Небесное подобно хозяину дома, который вышел рано поутру нанять работников в виноградник свой и, договорившись с работниками по динарию на день, послал их в виноградник свой; выйдя около третьего часа, он увидел других, стоящих на торжище праздно, и им сказал: идите и вы в виноградник мой, и что следовать будет, дам вам. Они пошли.

Опять выйдя около шестого и девятого часа, сделал то же.

Наконец, выйдя около одиннадцатого часа, он нашел других, стоящих праздно, и говорит им: что вы стоите здесь целый день праздно?

Они говорят ему: никто нас не нанял. Он говорит им: идите и вы в виноградник мой, и что следовать будет, получите.

Когда же наступил вечер, говорит господин виноградника управителю своему: позови работников и отдай им плату, начав с последних до первых.

И пришедшие около одиннадцатого часа получили по динарию.

Пришедшие же первыми думали, что они получат больше, но получили и они по динарию; и, получив, стали роптать на хозяина дома и говорили: эти последние работали один час, и ты сравнял их с нами, перенесшими тягость дня и зной.

Он же в ответ сказал одному из них: друг! я не обижаю тебя; не за динарий ли ты договорился со мною?

возьми свое и пойди; я же хочу дать этому последнему то же, что и тебе;

разве я не властен в своем делать, что хочу? или глаз твой завистлив оттого, что я добр?

Так будут последние первыми, и первые последними, ибо много званых, а мало избранных (Мф. 20:1–16).

Всегда меня цепляли эти слова: «Наконец, выйдя около одиннадцатого часа, он нашел других, стоящих праздно, и говорит им: что вы стоите здесь целый день праздно? Они говорят ему: никто нас не нанял. Он говорит им: идите и вы в виноградник мой, и что следовать будет, получите».

Праздно. Эти люди целый день простояли на торжище, на самом солнцепеке, праздно, то есть – бесполезно. Вокруг них ходили другие, занятые делом. Вокруг них выбирали других, а они стояли, никому не нужные. Час за часом, под палящим восточным солнцем, все отчетливее понимая, что время уходит, а работа не сделана, и им никто не заплатит. А самое главное – они никому не нужны. Никому до них нет дела, и это только их беда.

Мы не знаем, почему они оказались в таком положении, почему не вошли в число работников, которых Хозяин призывал в первом, третьем, шестом, девятом часу. Может быть, отчасти это был их собственный выбор: они не пошли за Ним, потому что сочли, что динарий – это слишком мало и можно, постояв и поторговавшись с другими, найти себе заработок побольше. Или думали, что работа в винограднике ниже их достоинства, и сейчас им предложат что-нибудь поприличнее. Или Он Сам им не нравился – и такое ведь тоже бывает. Или им казалось, что впереди еще много времени, успеется.

Но вот наступил вечер, и они вдруг поняли, что день прошел, ничего не сделано, денег нет, а впереди – темнота.

И кажется, что тебя, именно тебя не выбрали, бросили и забыли на этой базарной площади, потому что именно ты плох и негоден. Ты – ничтожество, ты зря прожил день, ты зря прожил жизнь. Ты плохой, ты, ты, ты…

Передать не могу, какой коктейль мне мерещится в душах этих людей: унижение и боль от своей невостребованности, запоздалые и бесполезные упреки своему легкомыслию и полная безнадега: впереди ночь, денег нет.

Если переложить слова притчи на жизнь, то мороз по коже дерет: жизнь прожита, а… вроде как и не было ее. Ничего за душой не нажито, время прошло праздно, ненапряжно, может быть, весело… но бессмысленно, и это уже не исправить. Ничего нельзя исправить, потому что какой же идиот возьмет себе работников на ночь глядя.

Но вот приходит Хозяин и все-таки уводит их в Свой виноградник.

Эта притча просто затоплена отчаянием и милосердием. Они, наверное, шли за ним, не веря своему счастью. Может быть, им было перед Ним стыдно: явно не первый раз они видели Его на торжище, только раньше не отзывались на зов. И, идя в виноградник, наверное, сомневались в исходе мероприятия: уж, конечно, за остаток дня много они там не сделают и свой динарий явно не заработают.

Идите в Мой виноградник, говорит Он, призывая их не только на работу, но и в укрытие от тоски и отчаяния своей неприкаянности и ненужности. Идите со Мной – вы Мне нужны.

Не просто бросает милостыню и уходит – нет, берет их к Себе.

«Когда же наступил вечер, говорит господин виноградника управителю своему: позови работников и отдай им плату, начав с последних до первых» (Мф. 20:8).

Вот тоже неожиданно. Почему бы не поступить логично и справедливо, наградив сперва тех, кто поработал больше?

Но Он заботится не только о том, чтоб последние не остались на опустевшем торжище, беззащитные перед наступающей ночью. Он не хочет дать им впасть в отчаяние, видя, как первые получают свою награду. Он защищает их от стыда и унижения, от страха не получить ничего или почти ничего. И от бесплодных сейчас угрызений совести. Защищает этих людей, вручая им заработок первым. Ему снова их жалко: как сжалился Он над ними на торжище, так жалеет и теперь. Не бойся, вот твоя награда, Я не поскаредничаю.

Никто не будет рядом с Ним униженным, никто да не подумает о себе «я ничего не стою в Его глазах».

Притча о талантах

Ибо Он поступит, как человек, который, отправляясь в чужую страну, призвал рабов своих и поручил им имение свое: и одному дал он пять талантов, другому два, иному один, каждому по его силе; и тотчас отправился.

Получивший пять талантов пошел, употребил их в дело и приобрел другие пять талантов;

точно так же и получивший два таланта приобрел другие два;

получивший же один талант пошел и закопал его в землю и скрыл серебро господина своего.

По долгом времени, приходит господин рабов тех и требует у них отчета.

И, подойдя, получивший пять талантов принес другие пять талантов и говорит: господин! пять талантов ты дал мне; вот, другие пять талантов я приобрел на них.

Господин его сказал ему: хорошо, добрый и верный раб! в малом ты был верен, над многим тебя поставлю; войди в радость господина твоего.

Подошел также и получивший два таланта и сказал: господин! два таланта ты дал мне; вот, другие два таланта я приобрел на них.

Господин его сказал ему: хорошо, добрый и верный раб! в малом ты был верен, над многим тебя поставлю; войди в радость господина твоего.

Подошел и получивший один талант и сказал: господин! я знал тебя, что ты человек жестокий, жнешь, где не сеял, и собираешь, где не рассыпа́л, и, убоявшись, пошел и скрыл талант твой в земле; вот тебе твое.

Господин же его сказал ему в ответ: лукавый раб и ленивый! ты знал, что я жну, где не сеял, и собираю, где не рассыпа́л;

посему надлежало тебе отдать серебро мое торгующим, и я, придя, получил бы мое с прибылью;

итак, возьмите у него талант и дайте имеющему десять талантов, ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то́, что́ имеет;

а негодного раба выбросьте во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов. Сказав сие, возгласил: кто имеет уши слышать, да слышит! (Мф. 25:14–30)

Притча о талантах порой становится камнем преткновения для людей, боящихся распорядиться своим даром как-то не так или ненароком, по незнанию, «зарыть талант» в землю и тем самым подставить себя под грозный суд Хозяина.

Для начала заметим, что здесь речь не о случайном даре, а о некоем поручении. При этом поручение дается не чужим людям, а рабам, то есть тем, кто служит господину, признает его власть и довольно долго его знает. Это осознанные отношения.

У Бога нет намерения нас подловить и как-нибудь так ловко подсунуть нам талант, чтоб мы его даже не заметили, а потом с нас за него спросить.

Он не подкладывает нам таланты тайком под подушку, чтоб потом неожиданно появиться и обличительно сказать: «Ага-а-а!»

Господин не выходит на улицу, раздавая таланты тем, кто про него ничего не слышал и с ним не знаком. Он призывает своих, дает поручение своим и требует со своих, а не с внешних. Я бы даже сказала, это чисто семейное дело, учитывая, что в иудейском обществе того времени раб по своим правам был не вещью, а кем-то вроде младшего ребенка в семье.

Талант – способность-поручение, которое Бог дает Своим верным. Тем, кто по определению Его. И Бог полагается на эту верность, полагается на желание верных послужить Ему и приумножить данное.

Ты – Его? Так будь готов показать это делом! Нельзя одновременно принадлежать Ему и уклоняться от собирания вместе с Ним. Нельзя быть Его и одновременно закрываться от Него, ставя на первое место свои интересы, которые Он «нарушает». Не выйдет сказать Ему: на Тебе Твое и отстань от меня. То есть выйти-то выйдет, но тем самым ты разрушаешь отношения «я – Твой».

Здесь взаимная ответственность. Ее даже, наверное, можно назвать синергией. Но в эти отношения с Ним надо еще войти и побыть в них прежде, чем тебе дадут некое поручение.

Это совсем не то, что ты едва появился на свет, а уже обязан, и храни тебя Бог не приумножить данный талант.

Ты узнай Его для начала.

Впадать в невроз на тему «а что, если я Его знаю и мне талант(ы) все-таки дали, а я все запорол? меня за это накажут?!» тоже не стоит. Текст не дает к этому никаких оснований.

Когда мы читаем эту притчу, то видим, что рабы с талантами делятся четко на две категории: первые – те, кто талант взял, пустил в дело и получил прибыток; вторые – те, кто талант взял, но в дело даже не пробовал пустить, а вернул Богу с мыслью «на Тебе Твое, отстань от меня».

Еще одна категория прямо-таки блистает своим отсутствием – мы не видим в этой притче рабов, которые взяли бы талант, что-то с ним делали и не преуспели бы. Иисус о таких даже не упоминает.

Хотя, как по нашим земным меркам, это должна быть самая многочисленная часть рабов. Далеко не все преуспевают в своих начинаниях, но и небольшая часть совсем уж сидит на диване ровно. Очень многие что-то пробуют, делают, стараются, но не имеют успеха и награды. Наоборот, очень огребают от своего проигрыша. Поэтому, наверное, многие, читая эту притчу, и мучаются на тему: я попробую, у меня не получится и меня накажут.

Тем не менее у Христа в притче таких просто нет. У Него все четко: или ты что-то делаешь и у тебя получается, или ты принципиально ничего не делаешь и у тебя, что логично, ничего не получается.

Напрашивается вывод: успех в деле «приумножения талантов» связан не с искусством, удачей или рассудительностью тех, кто их пытается приумножать. Он связан с одним-единственным – их желанием это сделать.

Любое стремление приумножить ведет к результату. Плод наших дел по умножению Его талантов – награда от Господа.

По сути, выходит, что старавшийся вознагражден Господом дважды: и самим результатом своих трудов, и еще потом Им лично.

Как это перекликается с притчей о работниках первого и одиннадцатого часа!

Да, даже если нам кажется, что ничего не получается и мы все провалили, это не так. Есть старание – значит, какой-то результат есть, и Он его принимает.

Не получить результат можно лишь одним образом – совершенно сознательно отказавшись что-то делать.

В другом месте Евангелия Христос говорит, что есть только два пути: или собирать с Ним, или расточать без Него. Вот те, кто приумножает таланты, те собирают с Ним. А кто отказался от всякого труда, те расточают. Но нет тех, кто старался бы собирать с Ним, но при этом расточил.

Наш «базовый» талант – это то, что мы в принципе христиане. «Не пустить его в оборот» и «закопать» можно только одним образом – совершенно никак не проявлять это в жизни. «Верить» так глубоко в душе, чтоб никто не заподозрил по нашим делам, что мы – христиане.

Дважды неразумные

Тогда подобно будет Царство Небесное десяти девам, которые, взяв светильники свои, вышли навстречу жениху.

Из них пять было мудрых и пять неразумных.

Неразумные, взяв светильники свои, не взяли с собою масла.

Мудрые же, вместе со светильниками своими, взяли масла в сосудах своих.

И как жених замедлил, то задремали все и уснули.

Но в полночь раздался крик: вот, жених идет, выходите навстречу ему.

Тогда встали все девы те и поправили светильники свои.

Неразумные же сказали мудрым: дайте нам вашего масла, потому что светильники наши гаснут.

А мудрые отвечали: чтобы не случилось недостатка и у нас и у вас, пойдите лучше к продающим и купите себе.

Когда же пошли они покупать, пришел жених, и готовые вошли с ним на брачный пир, и двери затворились; после приходят и прочие девы, и говорят: Господи! Господи! отвори нам.

Он же сказал им в ответ: истинно говорю вам: не знаю вас (Мф. 25:1–12).

Неразумие неразумных не только в том, что в их светильниках не оказалось масла. Вместо того чтобы всем вместе с мудрыми идти встречать Жениха, пусть даже с пустыми светильниками, то есть уповать на Его милость, – нигде, ну нигде же не сказано, что Он примет только тех, чей светильник полон! – неразумные УХОДЯТ от Жениха в полночную тьму. Где, конечно, не обретают никакого масла. Путь от Него – всегда во тьму и всегда бесплоден.

Лучше идти к Жениху, даже если в светильнике твоем нет масла, и просить Его, чтобы восполнил недостающее – чем отправляться в полночный путь, подальше от Него, в одиночество, чтобы как-то самому себе масла раздобыть.

Но бегство от Бога в надежде вернуться к Нему потом, как-то исправившись самостоятельно, – это путь усугубления, а не решения проблемы.

В Евангелии был персонаж, у которого елея в светильнике не было совсем, но он все-таки дерзнул на Его милость. «Верую, Господи, помоги моему неверию!» И Господь помог. Не знаю, насколько эта позиция поможет на последнем Суде; но даже там разумнее всего искренне возложить упование на Него, а не бежать от Него во тьму еще до того, как Он вынесет Свое решение.

И есть в этой притче и в поведении неразумных дев какое-то внутреннее сходство с тем, чтобы, не подходя подолгу к Чаше, «нарабатывать» себе достойное причастие. Убегать от Жениха, пока Он затворяется с верными в чертоге брачном.

Убегать – изгоняя самих себя.

Чему уподоблю Царствие Небесное?

Образы, которые предлагает Христос, говоря о Царствии Божьем, для Его слушателей выглядели чем-то очень привычным и совершенно бездуховным. Тесто с закваской. Сеятель с семенами. Торжище. Зерно, купец, поле, невод – банальные вещи, глядя на которые, казалось бы, простому человеку очень сложно вспомнить о Боге.

А Иисусу достаточно было бросить взгляд на… да на что угодно, чтоб это становилось образом Царства. Для Него все было образом Царства. Точнее, Он мог его увидеть во всем и все привести в пример.

Чем глубже мы любим, чем неотрывнее думаем, тем вернее наша мысль вернется к предмету нашей любви и размышлений, отразившись от чего угодно. Мы увидим любимые черты везде, и самые банальные вещи напомнят нам о нашей любви.

Как сильно Он любил, как много думал о Царствии, что видел его отражение везде, все мог с ним связать и показать так, что это делалось очевидно слушателям! Это так человечно… и так по-человечески близко и понятно: думать о чем-то много и видеть это везде. Он Человек, и Его мысли подобны нашим. Не предмет размышлений, конечно, а сама структура, логика их построения.

Каким-то краешком приоткрывается Его внутренний мир – Он не замкнут, не непроницаем, через Его слова можно не просто уяснить некую информацию, но и понять, какой Он, как и о чем Он думает. Самым краешком, конечно, но ведь и внутренний мир любого человека только так нам и доступен – очень и очень отчасти.

Как же трогает, как же притягивает к Нему эта Его человечность.

…Царство Небесное подобно закваске, которую женщина, взяв, положила в три меры муки, доколе не вскисло все… (Мф. 13:33)

…Царство Небесное подобно зерну горчичному, которое человек взял и посеял на поле своем, которое хотя меньше всех семян, но, когда вырастет, бывает больше всех злаков и становится деревом, так что прилетают птицы небесные и укрываются в ветвях его (Мф. 13:31–32).

Чему уподоблю Царство Небесное?

Уподоблю его зерну света, брошенному в самую длинную и темную ночь. И тьма не объяла его, но ростки света просветили ее, и тьма как свет.

Уподоблю Младенцу, родившемуся в глубокой ночи и ставшему Мужем, Чей свет объял тьму, и победил, и озарил, и тьма как свет.

И город не имеет нужды ни в солнце, ни в луне для освещения своего, ибо слава Божия осветила его, и светильник его – Агнец ((Откр. 21:23).

Ты Сам, Господь мой, – Царствие Небесное, приблизившееся к нам, входящее в нашу тьму, чтоб преобразить и просвятить.

Ты – зерно, брошенное в тьму нашего мира, и выросшее, и ставшее тем деревом, к которому прилетают укрыться и питаться Твои птицы.

Ты – свет, сокрытый до времени, но творящий Свое невидимо для глаз.

Последние дни на земле

Преображение – свет без пламени

По прошествии дней шести взял Иисус Петра, Иакова и Иоанна, брата его, и возвел их на гору высокую одних, и преобразился пред ними: и просияло лице Его, как солнце, одежды же Его сделались белыми, как свет.

И вот явились им Моисей и Илия, с Ним беседующие.

При сем Петр сказал Иисусу: Господи! хорошо нам здесь быть; если хочешь, сделаем здесь три кущи: Тебе одну, и Моисею одну, и одну Илии.

Когда он еще говорил, се, облако светлое осенило их; и се, глас из облака глаголющий: Сей есть Сын Мой Возлюбленный, в Котором Мое благоволение; Его слушайте.

И, услышав, ученики пали на лица свои и очень испугались. (Мф. 17:1–6).

До Голгофы осталось немного, но никто ничего не знает, никто пока не понимает. Смерть уже почти коснулась Христа, тень смертная легла на Его голову, но еще никто ничего, никто ничего…

Скоро обжигающая и изматывающая Страстная неделя, потемки Тайной вечери, ночь Гефсимании и тьма Голгофы. И Преображение перед чередой этих событий – чистое, спокойное, как золотисто-розовые лучи заката Его земной жизни.

Мне почему-то кажется, что случилось оно вечером. Не знаю почему. Может, потому что в разгар дня под тамошним солнцем на Фавор очень тяжело подниматься. А на закате сплелись бы воедино свет вечерний со светом невечерним.

Я очень люблю Преображение, этот праздник реальности и бытия, решительно разрывающий марево всего здешнего, ограниченного человеческими чувствами и восприятием, этот праздник истины и узнавания, узнавания не рассудком, не чувствами, а всем собой.

Тут-то и понимаешь, что истину возможно познать только собой всецело – одного разума или интуиции для этого недостаточно. Это то, от чего задыхается на Фаворе Петр, лепя несусветную чушь про шалаши; и как прекрасно, что это тоже вошло в Евангелие – эта потрясающая растерянность человека перед превосходящей его истиной, которую невозможно принять в себя и переварить, в которой можно только раствориться.

Конечно, на Фаворе преображается не Христос. Сила и слава, в которой увидели Его ученики, были с Ним всегда. Не Господь преображается-меняется, нет – глаза учеников ненадолго открываются, чтобы увидеть Его таким, каким должно видеть. В сияющей славе, ослепительной белизне, красоте, чистоте. Таким, каким через много-много лет увидит Христа апостол Иоанн, лицезрея видения Апокалипсиса.

Преображаются, скорее, ученики, на какие-то секунды получившие способность узреть этот свет, прикоснуться к истоку бытия. Это откровение их глазам, сердцам и душам. Они видят Христа в Его подлинной славе. Видят Христа-Победителя. И слышат при этом разговор Иисуса с Илией и Моисеем о скорых муках и смерти.

Слышат… но не понимают, не укладывается пока в них это знание. «Что значит – воскреснуть из мертвых?» – шепчутся они между собой, спускаясь с Фавора. Хотя вряд ли у этих слов в те времена было множество смыслов.

Мысль о смерти Учителя в них просто не вмещается; так, даже будучи подле Христа годами, можно жить в собственном уютном ненастоящем мирке. О Своей смерти Иисус говорит неоднократно, но даже на Тайной вечере они будут спорить о том, кто будет почитаться бо́льшим среди них. Только само Распятие взломает их сердца и головы. А пока что: «Как это – воскреснуть из мертвых?»

Конечно, никому не надо говорить. Преображение – событие, которое можно понять лишь из послепасхального будущего. Сейчас оно непонятно и необъяснимо. Захоти Петр, Иоанн, Иаков рассказать об этом оставшимся девяти, нарвались бы на сплошное недоумение. Хотя бы потому, что вряд ли сумели бы подобрать подходящие слова.

Лишь потом, увидев воскресшего Христа, они поймут, что было на Фаворе. Поймут, какого Христа они видели. Просиявшего до тьмы смертной. Прославленного до Креста. Воскресшего до смерти. Ибо для Него нет времени.

Преображение – маленькая Пасха, Воскресение до смерти, прорыв из здешнего бытия в подлинную и безусловную реальность. Ту, которая не искалечена грехом, в которой нет дыр зла и провалов небытия. Здесь начинается и отсюда берет исток всяческое бытие.

Именно поэтому Преображение одновременно невероятно просто и невероятно сложно для осознания. Преображение Христа на Фаворе настолько понятно, настолько очевидно, что сознание не может его охватить.

Невозможно так же, как невозможно прямо смотреть на солнце – в глазах чернеет. Раздробленная грехом душа не в состоянии воспринять Бога лицом к лицу. А раздробленный язык не в состоянии этого описать.

Свет Преображения нельзя по-хомячьи запихать в норку сознания. Ему можно лишь всецело предстоять. Нет таинственности, нет лабиринтов, нет иерархии, никакой эзотерики и семи покрывал тайн. Все просто: Бог есть, и источник жизни в Нем. Но принять это – все равно что стать лицом к лицу с Большим Взрывом.

Преображение – это обещание, которое уже исполнилось для Бога и вот-вот исполнится для нас; и преображенный Христос на пороге двух времен, которые для Него едины, беседует с Илией и Моисеем о том, как сбудется это обещание. Клялся Господь и не раскается.

Свет Преображения – сияние невиданной силы. Пока сдерживаемое, пока только залог: но еще немного, и оно зальет мир в пасхальное утро, станет воздухом, которым мы дышим, теплом, которым мы греемся, жизнью, которой мы живем.

Но Иисус, приступив, коснулся их и сказал: встаньте и не бойтесь.

Возведя же очи свои, они никого не увидели, кроме одного Иисуса (Мф. 17–7, 8).

Иисус не стоит спокойно над павшими на землю от страха апостолами, дожидаясь, пока они сами наберутся храбрости взглянуть на Него.

Если бы Он поступил так, то этим была бы подчеркнута непереходимая пропасть между ними: Его мир – мир горний, а им – лежать ниц и глаз не поднимать.

Но Он не ждет молча и даже не приказывает: «Вставайте!» – Он подходит, говорит «не бойтесь» и касается их. Забота и ободрение: не бойтесь, Я рядом, Я с вами.

Когда люди лежат на земле, их свысока не коснешься – надо наклониться, а то и опуститься с ними рядом.

«Я пришел послужить, а не чтоб Мне служили».

И, мне кажется, Его поведение – это еще одно доказательство Его богосыновства.

Он – Человек. И каким же нужно быть Человеком, чтоб в осиянии Божественной славы думать о состоянии душ апостолов, утешать их в естественном человеческом страхе перед непостижимой силой и славой Божьей?

Только Таким, Кто абсолютно причастен этой силе и славе.

И Кто Сам преображает эту силу и славу так, чтоб на нее можно было взглянуть без ветхозаветного страха предстояния Богу. Смотрите на Меня… и не бойтесь ничего.

Воскрешение Лазаря

Тогда Иисус сказал им прямо: Лазарь умер; и радуюсь за вас, что Меня не было там, дабы вы уверовали; но пойдем к нему (Ин. 11:14, 15).

Мария же, придя туда, где был Иисус, и увидев Его, пала к ногам Его и сказала Ему: Господи! если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой.

Иисус, когда увидел ее плачущую и пришедших с нею Иудеев плачущих, Сам восскорбел духом и возмутился и сказал: где вы положили его? Говорят Ему: Господи! пойди и посмотри.

Иисус прослезился.

Тогда Иудеи говорили: смотри, как Он любил его (Ин. 11:32–36).

Христос не ищет Своего. Узнав о смерти друга, Он… радуется, потому что Его ученики увидят славу Божью и уверуют. Радуется, потому что знает, что смерть подчинится Его голосу и отдаст Лазаря, и это вдохновит и укрепит Его учеников перед тяжелым испытанием.

А увидев рыдающих сестер и скорбящих вместе с ними людей, Он плачет. «Смотрите, как Он любил его…» Любил, конечно, и любит.

Порой спрашивают: отчего же Он плакал? Ведь Он знал, что сейчас воскресит Своего друга, значит, и плакать было не о чем. Может быть, в Его слезах какой-то нравоучительный смысл?

Да, Христос знал, что воскресит Лазаря, но ведь это не отменяло ни тяжелую болезнь, ни тяжелейший опыт смерти, ни страдание его сестер!

Иисус ничего этого не обесценивает. Не говорит, мол, подумаешь, Я сейчас все исправлю. Он разделяет человеческое горе здесь и сейчас. И Ему больно за них по-человечески, и по-человечески Он плачет, а не с желанием и из Собственных слез сделать для учеников наглядное пособие.

Иисус – живой Человек. И, как Человек, Он мог радоваться и плакать, тосковать, ужасаться и бояться, гневаться, сострадать, печалиться, удивляться, негодовать. Он живой. И у Него можно всему учиться, в том числе тому, как владеть эмоциями, а не давать им власть над собой.

Но Он вовсе не похож на бесчувственного робота, который ничего не чувствует, а только демонстрирует.

И заметим: Христос плачет о чужой боли. Не о Своей. О Себе и Своих муках Он не плачет даже в Гефсимании – скорбит смертельно, молится до кровавого пота, но не плачет. А уязвимость человека перед смертью и полная, невыносимая беззащитность перед болью потери ранит Его до слез. Пленники смерти стоят перед Ним: и тот, кто во гробе, и те, чьи сердца разрываются от невыносимой муки. И Он плачет, потому что ужас смерти в полной мере открыт Ему, Который всегда был с Отцом. Он знает, что смерть – это разрыв с Богом, до сих пор неисцеленный.

Смерть неестественна и страшна даже для нас, а ведь наша природа причастна смерти. Христос же был ей совершенно непричастен, насколько же яснее и четче видел ее уродство Единый Безгрешный!

И Он плачет, потому что разделяет каждую смертную разлуку, каждую скорбь у гроба.

Он победит, Он знает: еще несколько минут, и совершится величайшее чудо. Но сколько еще душ томится в шеоле, сколько слез было пролито на могилах, сколько боли, сколько горя знали люди до Его прихода.

Иисус говорит: отнимите камень. Сестра умершего, Марфа, говорит Ему: Господи! уже смердит; ибо четыре дня, как он во гробе (Ин. 11:39).

«Ты слишком поздно пришел».

«Поздно спасать!» – искушение, которому поддаешься по-разному: поздно спасать того – он так грешен, его уже не исправишь; поздно спасать этого – он смердит своими грехами к небу; слишком далеко зашел, слишком безнадежно пал; поздно спасать, жги, Господи, оставь их, Господи, и забудь за могильной плитой, Тебя ждут живые.

Но Сын Человеческий пришел взыскать и спасти погибшее. Самое мертвое – в Его глазах лишь уснувшее, потерянное для кого угодно, но не для Него.

«Он воззвал громким голосом: Лазарь! иди вон. И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами, и лице его обвязано было платком. Иисус говорит им: развяжите его, пусть идет» (Ин. 11:43, 44).

Пусть идет… «Дух Господень на Мне; ибо Он… послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение… отпустить измученных на свободу…» (Лк. 4:18)

«Развяжите его, пусть идет», – сказал Он, пришедший отпустить измученных на свободу и готовый заплатить за это любую цену.

Лазарь вышел. Гроб остался незавален. Шеол – пещера, пропахшая тлением – был открыт перед Ним. Сама смерть распахнулась перед Ним – открытая могила, напоминание, что и Его путь – туда.

Там, во тьме и тлении, ликующие крики, переходящие в крики ненависти, там – гниением пахнущее предательство того, кто еще не предал, и отречение того, кто еще не отрекся, там – душевная мука, кровавый пот, богооставленность, смерть.

Какой же стоял вокруг шум, какой галдеж, какие изумленные и радостные крики.

А Он стоял наедине со смертью. На пороге. С совершенным мужеством готовясь дать ей бой: войти, пройти насквозь и победить, покорить Себе.

Как очевидна перекличка этой субботы с будущей Субботой: сегодня Он выводит из гроба одного мертвого, а через неделю выведет из тьмы смертной всех пребывающих в ней, всех, потянувшихся к Нему, на Его голос.

И смерти прежней уже не будет: из темного мешка шеола она превратится в арку, сквозь которую выходишь на встречу с Богом.

Иосиф Каиафа

Тогда многие из Иудеев, пришедшие к Марии и увидевшие, что Он сотворил, уверовали в Него.

А некоторые из них пошли к фарисеям и сказали им, что сотворил Иисус.

Тогда первосвященники и фарисеи собрали совет и говорили: что нам делать? этот Человек многие чудеса творит.

Если оставим Его так, то все уверуют в Него, и придут римляне, и овладеют и местом нашим, и народом.

Один же из них, некто Каиафа, будучи на тот год первосвященником, сказал им: вы ничего не знаете и не подумаете, что лучше бы нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтоб весь народ погиб (Ин. 45:50).

Иосиф Каиафа – яркий и неординарный человек, талантливый политик. Пришел к первосвященству в тяжелые для страны дни, когда мятежи и стычки между римлянами и иудейскими националистами были нередки, римские прокураторы из-за этого озлоблены, народ раздражен, и требовалось немало ума и терпения, чтобы находить компромиссы в острых и опасных ситуациях. Ему это удается – причем удается так, что он не теряет ни авторитет в глазах народа, ни надежность в глазах прокуратора Валерия Гракха, который до этого (согласно «Древностям» Иосифа Флавия) за три года умудрился переназначить четырех первосвященников.

Валерия Гракха сменяет на этой должности Понтий Пилат. Он демонстрирует наплевательское отношение к иудейским святыням, и в результате в Иудее с новой силой вспыхивают восстания. Каиафе удается сохранить и собственное положение, и то хрупкое равновесие, которое Пилат едва не угробил.

И здесь начинается горькая история о том, как прекрасный политик и искренний патриот вытеснил в Каиафе священника.

На Христа Каиафа, надо думать, делает стойку очень быстро. Как ни крути, но Иисус – яркая Личность и внимания привлекает много. Привыкший отслеживать самозванцев, объявляющих себя «мессиями», Каиафа, безусловно, приглядывает и за Этим, новоявленным, но… Но стоит отметить, что довольно долго Иисусу со стороны Синедриона ничто не угрожает: все попытки Его убить или приструнить – исключительно инициатива на местах. Иисус проповедует и в Галилее, и в Иерусалиме, даже в Храме, порой даже с критическими высказываниями в адрес «коллег» Иосифа, но со стороны первосвященника никаких санкций не следует. Фарисеи и саддукеи злятся, но не более того. А ведь Каиафе стоило слово сказать… Не исключу – хотя это, разумеется, уже полностью из разряда домыслов – что Иисус чисто по-человечески интересовал Каиафу, тем более что Сам Он никогда не проявлял интереса к революции, восстанию и увенчиванию Себя царской короной. Отчего бы и нет? Иосиф умен, почему бы двум умным людям…

…да вот не сложилось. Иосиф умен, но он – умный политик и к 30-му году от Его Рождества уже, конечно, политик до мозга костей. Так что, когда Иисус становится в глазах политика опасен, решение принимается быстро. К черту человеческие чувства: опасности подвергается врученный Божьим промыслом Каиафе израильский народ! Этот Мессия сейчас или Сам согласится на упорно предлагаемую корону, или будет не в состоянии управлять окружившей Его толпой; вспыхнет восстание, воодушевленное видом этого вольного или невольного главаря из рода Давидова, и прокуратор с облегчением утопит страну в крови. Пострадают дети Божьи, пострадает страна. Нельзя этого допустить, никак нельзя!

«Пусть лучше один человек умрет за всех, чем из-за Него погибнут тысячи».

Среди своих Каиафа не скрывает, что притязания Христа на пророческий или еще повыше статус его не смущают. Точнее, просто не упоминает о том, что ему это хоть чем-то интересно. Каиафа даже не делает вид, что ситуация волнует его как первосвященника: неважно, творит Он там чудеса или не творит. Ни слова не звучит на том закрытом заседании и о богохульстве. Чистая политика. Ничего, как говорится, личного. Лучше бы там было личное – было бы человечнее.

Здесь, в этом болевом узле Евангельской истории, – урок всем нашим политикам и патриотам «от христианства». Грандиозная ошибка Каиафы в том, что за деревьями он не увидел леса, не смог поглядеть на Христа глазами первосвященника Божьего, не смог увидеть в Нем Того, Кто и дал ему, Иосифу, повеление хранить Его народ – хранить до Его прихода, в самый важный, судьбоносный миг истории Израиля.

Иосиф слишком политик, слишком реалист для своего священнического дара. Он проглядел Христа, не умея видеть целостно, не умея видеть в людях нечто иное и большее, чем материал для политической игры – опасный или полезный материал. Иисус оказался опасным. Каиафа послал Его на крест.

Мне кажется, это трагедия не только евангельская. Это подлинная трагедия человека, слишком хорошо вжившегося в свою социальную роль, но утерявшего дар духовный. Или не позволившего себе этим даром пользоваться.

Иисус на кресте простил Своим мучителям. Может быть, прощение касалось и того, кто так и не смог поднять глаза от политической карты страны. Кто свои незаурядные таланты и дарования не преобразил в духовные, а разменял целиком и полностью в мирских интересах.

Планерка у Каиафы

А «планерка» у Каиафы (Ин. 11:47–50) – ярчайшее подтверждение мысли, что чудеса никого ни в чем не убеждают. Более того, там, где стоит выбор между свершившимся чудом и грубой, нечудесной, но неприятной возможностью, внимание больше привлечет вторая.

«Что нам делать, этот Человек многие чудеса творит и за Ним люди идут?!» – «Да хрен с ними, с чудесами, нам сейчас римляне бошки пооткручивают, вот о чем думать надо!»

Чудеса Христовы важны для тех, кому важен Сам Христос. Тогда ими можно любоваться, как прекрасным проявлением Его характера, Его любви, как неотъемлемой частью Его Самого.

Чудеса важны тем, по отношению к кому они совершены. И то не всегда, тут пятьдесят на пятьдесят: слепорожденный, которому Христос вернул зрение, стойко исповедует Его, а исцеленный расслабленный совершенно спокойно «сдает» Его властям. Больше, конечно, по незнанию контекста – а откуда его знать человеку, 30 лет пролежавшему у купели, когда его парализовало, Каиафа еще под стол пешком ходил, – но сдал же. И Малх, которому отрубленное ухо на место приставили, тоже не защищать Его в Гефсимании начал, а выполнил приказ и отвел своего Целителя к начальникам.

А для людей, наблюдающих со стороны и равнодушных ко Христу, чудо точно не будет решающим фактором. Поэтому пусты все слова «сотвори чудо, и уверуем в Тебя». Так это не работает. На каждое чудо найдутся свои римляне, которые быстро вернут в реальность и отобьют охоту восхищаться и умиляться сверхъестественным.

Вход Господень в Иерусалим

На другой день множество народа, пришедшего на праздник, услышав, что Иисус идет в Иерусалим, взяли пальмовые ветви, вышли навстречу Ему и восклицали: осанна! благословен грядущий во имя Господне, Царь Израилев! (Ин. 12:12–13)

Странный, ох, какой же странный праздник – Вход Господень в Иерусалим. Устланная пальмовыми ветвями и одеждами царская дорога к смерти. Сам праздник, само торжество – как золотые распахнутые ворота в сумрак предсмертной тоски и тишины ближайших пяти дней.

Среди радостного хора, среди взлетающих к небесам «благословен грядый во имя Господне» – тишина, внутренняя напряженная тишина, вслушивающаяся в саму себя. Чем громче ликование, тем тягостнее давит на виски тишина.

И наше причастие в этот день – причастие смерти. Не душевной гибели, не осуждения, нет – причастие Его смерти. Обет быть рядом с Ним в эти страшные, мучительные дни, когда смерть близка и неотвратима, но пока вся – внутри Его сердца и мыслей, потому что разделить не с кем.

Так невыносимо смотреть, как Он, сидящий на ослике, оборачивается на иконе от ликующей толпы к Своим апостолам, к Своим пока-еще-двенадцати. Просто невыносимо больно от этого взгляда на тех, кто так близок и у кого Он – даже Он – ищет поддержки. А они ничего не понимают, когда Ему так нужно, чтобы понимали.

И невыносимо оттого, что эта дюжина так скоро перестанет быть дюжиной: пока еще двенадцать, но только на два дня.

Такой странный праздник, и странно в нем место христианина – одновременно в радостной толпе, с ветвями и осаннами встречающей Мессию, и следом за Ним, чуть более замкнутым, чем всегда. Следом за Ним, молча, потому что провожает Его на смерть.

С пальмовыми ветвями на иконе праздника только встречающие Христа люди – те, которые через несколько дней закричат: «Распни, распни Его!» Апостолы, верные, те, кто Его знает, идут за Ним без всяких веток.

Наше-то где место, Господи?..

Одновременно: скинуть плащ под копыта Его ослика и запахнуться в тот же плащ поплотнее, укутаться с головой, идти за Ним, ничего вокруг себя не видя.

Приложиться губами к Чаше после причастия – поцеловать Его на смерть. Приложиться, изнывая от глубинной тоски, но рядом, только бы с Тобой рядом.

Благословен грядый во имя Господне… Кончился день, весенние сумерки накрыли Иерусалим, разошлась толпа и стало наконец тихо. Тихо и темно. И в этой темноте, тишине, перед Тобой, усталым, можно же, можно, прильнув к Твоим ногам, прошептать Тебе единственное, что может дать моя душа идущему на смерть Спасителю: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешную.

Великий понедельник

Это день величайшей душевной муки.

Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся!

Крещением должен Я креститься; и как Я томлюсь, пока сие совершится! (Лк. 12:49, 50)

Эти слова были сказаны Иисусом давно; но это день такой душевной бури, что они звучат как будто все время, весь этот день, в каждом слове, в каждом поступке Христа.

Какой внутренней болью полно каждое Его сегодняшнее движение, каждое слово. Больно, больно: тронешь – и отзовется мукой. Все болит. Какое внутреннее возмущение, нежелание смерти. И Божественное, и человеческое Его естество сопротивляется и не хочет. Что были Тебе эти ночи, Господи, когда Ты в сумерках уходил из Иерусалима и шел на гору Елеонскую? Сколько их было – Гефсиманских ночей?

Христос не геройствует – смерть Ему нежеланна и тяжка. Он идет на смерть без драматических поз и гордо вскинутой головы, никому ничего не доказывая.

До чего тяжела, наверное, была Христу ночь на понедельник, проведенная в Вифании, у счастливых Марфы, Марии, Лазаря. Где-где, а в этом доме в ту ночь точно радовались от души, наверняка там толпилась целая куча народу – заходили, выходили, глядели на воскресшего Лазаря, прицокивали языком, воздевали руки, восклицали, таращились на Равви. Смех, разговоры, поздравления, музыка, шум, шум, шум…

Наверное, Ему хотелось тишины, покоя, отдыха перед мукой, может быть, молитвы; но Он пошел в дом друзей, чтобы провести последние часы рядом с ними, не лишать их радости побыть с Ним.

Наверное, сестры приготовили угощение, какое смогли, предлагали и Ему, и ученикам. Мог ли Он есть? Смог ли позавтракать в доме друзей с утра? Наверное, нет. От Вифании до Иерусалима совсем недалеко, но, выйдя утром в Город (пешком, пешком, вчерашний царский вход уже почти забыт), Иисус по пути взалкал. И немного надо-то было, чтобы зажевать голод, – пары смокв бы хватило, но именно их-то и не нашлось на пышно зеленеющей смоковнице.

…и увидев издали смоковницу, покрытую листьями, подошел: не найдет ли чего на ней? И, подойдя, не нашел ничего, кроме листьев; ибо не было время смокв.

И обратившись к ней, Он сказал: отныне да не вкусит никто плода от тебя вовек. И слышали это ученики Его.

И, вспомнив, Петр говорит Ему: Равви! посмотри, смоковница, которую Ты проклял, засохла (Мк. 11:12–14, 21).

Еще раз: Иисус не сказал ей – умри. Сказал: да не будет плода вовек. Вполне могла и дальше зеленеть бесплодно – почему бы и нет, пожалуйста.

Наверное, с этим и связано будущее удивление Петра: смотри, смоковница, которую Ты проклял, засохла. Подумаешь – что он, чудес не видел? Лазаря на его глазах воскресили! Наверное, он бы не изумился, если бы Иисус сказал: засохни, и та бы засохла. Но здесь иное: Господь не проклинает.

Пожалуй, это единственный раз, когда нам до конца показывают, что бывает, когда Господь соглашается с нашим желанием оставаться бесплодными. И то на примере дерева: слишком дорожит Христос каждой человеческой душой, чтобы показывать на живых людях. Пока Господь трясет нас за шкирку, требуя плода, мы живы. Как только отпускает руку и соглашается: живи бесплодно – смерть неизбежна.

Кстати, по одной из легенд, именно на иссхошей смоковнице повесился Иуда. Может быть, именно на этой. Дерево-самоубийца и ученик-самоубийца.

А Иисус уже забыл про голод: впереди Иерусалим, оскверненный торговцами Храм, последние слова людям. И до чего отчетливо Его одиночество, какая разница между Ним, с мукой смертной в сердце, с невысказанными, почти-что-высказанными словами на губах, – и Его апостолами, незнающими, непонимающими.

Смеются, поди. Спорят. Места в грядущем Царствии делят. Переругиваются беззлобно. У тех, кто рядом в эти дни, жизнь такая яркая и кипящая, плотная до осязаемости, набитая событиями, стремлениями, чаяниями, радостным предвкушением давно желанного: Учитель, Мессия и Господь наконец-то согласился на триумф, наконец-то услышал «осанна» и по пророчеству вошел в Свой город. Еще немного, еще чуть – и свершится, сбудется! Он – Царь, они – при Нем.

…а Его жизнь течет сквозь пальцы тонкой песчаной струйкой, она разрежена, как горный воздух; в ней уже не будет того, сего и этого… не будет уже и вкуса смокв, которых так неожиданно и недостижимо захотелось сегодня утром.

Долгий запах мира

Мария же, взяв фунт нардового чистого драгоценного мира, помазала ноги Иисуса и отерла волосами своими ноги Его; и дом наполнился благоуханием от мира (Ин. 12:3).

…оставьте ее; она сберегла это на день погребения Моего (Ин. 12:7).

В этот день смерть близка уже так, что ее можно почувствовать, и все так же неузнаваема, ибо ощущается – благоуханием. Он неразрывно связан со страшным следующим днем и перед ним так обманчиво-спокоен, так тих, так светел… так ароматен.

У мира стойкий аромат – капли, попавшие на одежду, остаются на ней запахом не один день; и долго после этого вечера, наверное, пахли миром волосы Марии.

Сегодня последний тихий вечер, когда обреченность смерти еще сосредоточена в сердце Христа, а желание Его убить – в замыслах иудейских властей. И между двумя этими замыслами смерти еще нет посредника. Посредник будет завтра. Страстная среда – перелом к смерти, открытый перелом. Сломается и еще одна жизнь, сломается, как потом сломаются шейные позвонки.

Еще впереди целый долгий вечер и целая долгая ночь, и только завтра закрутится колесо, закрутится так, что уже не остановить.

Но Он-то знает. Он-то знает, погруженный в Себя посреди пустейшего спора, что следующий день неразрывно свяжет два замысла, станет исполнением пророчеств. Он знает, что завтра все уже будет не так.

И Он внутренне готов к смерти, готов настолько, что именно этот тихий вечер называет днем Своего погребения.

Но пока… пока вечер в доме друзей и грусть, но окруженная теплом близких. Последний мирный закат за иерусалимскими крышами, розово-золотой, текущий в оконца дома, ложащийся на стены, на пол, теплый запах мира на весь дом – запах даже нескольких капель держится долго, долго, дольше, чем осталось самой жизни.

Бессмыслица предательства

Вошел же сатана в Иуду, прозванного Искариотом, одного из числа двенадцати, и он пошел, и говорил с первосвященниками и начальниками, как Его предать им.

Они обрадовались и согласились дать ему денег; и он обещал, и искал удобного времени, чтобы предать Его им не при народе (Лк. 22:3–6).

Тяжелейший день, перелом к смерти. Звон монет, как звон наконец-то спаянной цепи. Теперь между Христом и Его смертью есть посредник. Предатель.

Именно сегодня апостол, один из Двенадцати, своей же рукой расчертил свою жизнь на два дня вперед – и все, и смерть. И слова «пошел и предал» проступают кровью. А потом, об этом, правда, не написано, но так было – пришел и вернулся, и Иисус впервые взглянул на него и увидел – уже самоубийцу.

Предательство Христа – безусловно, духовное самоубийство. Точнее, его конечная точка, потому что была же и некая подготовка: замысел, размышления о выгоде… миг последнего решения, когда он встал и вышел, чтобы пойти и предать.

У предательства нет внятного человеческого объяснения. С точки зрения разума это абсолютно бессмысленный шаг в бездну. Иуда не получает ничего, а теряет совершенно все: смысл жизни и саму жизнь.

Именно так выглядит новозаветный ад. Не ветхозаветный шеол, из глубины которого ветхозаветные праведники взывают к Господу, и Тот приходит и разрушает, и выводит пленных на свободу, – а страшнейший ад души, не познавшей Божьей любви и губящей себя этим незнанием.

Каково же было Христу, пришедшему ад разрушить, пришедшему спасти и привлечь к Себе всех, видеть, как один из ближайших учеников, дорогой, родной Ему человек, топит себя с головой?

…ибо не враг поносит меня, – это я перенес бы; не ненавистник мой величается надо мною, – от него я укрылся бы; но ты, который был для меня то же, что я, друг мой и близкий мой, с которым мы разделяли искренние беседы и ходили вместе в дом Божий (Пс. 54:13–15).

Но зачем? Большей бессмыслицы нельзя и представить. Иуде осталось прожить чуть больше суток, проспать всего одну ночь – потому что ночь на пятницу он спать не будет. И все, и…

…Я написала об этом книгу. Я часами говорю об Иуде в эфире и на встречах. И о его мотивах тоже.

Но все равно ледяная дрожь пробирает меня, когда в стотысячный раз возвращаюсь мыслями к этому дню, ощущаю в ладони холод сребреника и снова и снова безотчетно повторяю один и тот же вопрос:

– Зачем ты их взял? Ну зачем?

Часто спрашивают:

«Что, если без Иуды не было бы распятия? А без распятия не было бы смерти и воскресения. Может быть, Иуда – то лицо, которому Христос настолько доверял, что отправил его сам. Поэтому Иуда – такой же обязательный участник мистерии, как и Христос. Не равный, нет. Но некий катализатор процесса».

Нет. Так рассуждать неверно, и вот почему.

Власти, задумавшие погубить Христа, прекрасно справились бы и без Иуды. Более того, у них был собственный план взять Христа после Пасхи, в спокойной обстановке после праздника. Приход Иуды поломал им планы, заставив действовать быстро и без подготовки. Не зря на суде они едва могут найти свидетелей против Христа – у них не было времени нормально обставить процесс.

Неверно считать, что Иуда был единственным и уникальным, кто мог указать Христа страже. Иисуса в ту пору каждая собака в Иерусалиме знала, Его мог указать – если уж возникла бы такая необходимость – любой мальчишка со двора Каиафы. Тем более что Христос никогда не прятался – по крайней мере, было широко известно, что Он часто бывает в доме Лазаря.

Но важнее другое.

Считать предательство обязательным элементом нашего спасения – значит утверждать, что Христос ради этого жертвует не только Собой, Своей жизнью, но и жизнью и душой своего ученика. Буквально кладет смертный грех и труп души в основу нашего спасения. Делает тяжелейший грех необходимой частью избавления от греха.

Даритель и хранитель жизни, сама Жизнь, Дающий свет и сам Свет, в Ком нет и тени тьмы. Спаситель и само спасение. И в подножии Его престола – вечная смерть и труп души? А за спинкой трона – ухмыляющийся дьявол?

Это и звучит чудовищно, и совершенно не похоже на Христа, да и просто выламывается из всякой логики: грех не может спасать от греха. И Иисус не станет обрекать на вечную гибель одного даже ради всех остальных: Он каждого любит, как всех остальных вместе взятых.

Тем более, если бы каким-то образом предательство Иуды все-таки было необходимо, Иисус не пытался бы отговорить его на Тайной вечере, раз за разом предупреждая и останавливая Своего предателя. Зачем же Ему подставлять Самому Себе подножку?

Предательство Иуды в свершившемся виде – исключительно личный злой выбор самого Иуды. Да, Ветхий Завет пророчествует о предательстве, но не описывает его в деталях: довести дело до того, до чего довел Иуда, было его решением. Можно было остановиться раньше. Можно было раньше раскаяться. В конце концов, предать Христа можно было даже мысленно, а потом покаяться перед Ним в этом – и так бы тоже могло сбыться пророчество.

Так что нет. Ни малейшего оправдания тому, что совершил Иуда, нет и быть не может. Страшный грех, худший грех в человеческой истории – на его совести… и только Христос мог после такого не отвернуться от человека.

Тайная вечеря

Если прошедший день – лезвием по глазам, то Четверг – такая полнота любви и печали, что на глазах слезы.

Вечеря Христова, Вечеря прощания, последняя трапеза с учениками; и какой глубокой грусти и ласки полно Его обращение к ним – «дети»… Вечеря, полная Его любви, всецелого желания спасти и уберечь и отдать тем, кого Он любит, всего Себя.

Им.

Нам.

Закат Его земного служения, перетекающий в глубочайшую ночь Гефсимании. И на этом льющемся в окна закате звучат Его слова о Крови и Плоти.

И когда они ели, Иисус взял хлеб и, благословив, преломил и, раздавая ученикам, сказал: приимите, ядите: сие есть Тело Мое.

И, взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из нее все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов (Мф. 26:26–28).

Заметьте, как звучат эти слова. Это слова Хозяина трапезы, Который Сам решает, кого желает видеть причащенным.

А желает видеть Он… всех.

Иисус не ставит чашу на стол, не кладет хлеб и не предлагает апостолам самостоятельно испытать свою совесть и сделать вывод, могут ли они приступить к причастию. Он не говорит им: подумайте и решите, а ты, Иуда, подумай дважды и не сиди нога на ногу – кто учил тебя манерам?

Нет. Он не делает различия между чистым и грешным. Он пренебрегает мерзким замыслом предательства, пренебрегает и греховной слабостью Петра, еще не очевидной ему. Складывается впечатление, что это Ему вообще не важно.

Христос ясно говорит: «Пейте от нее все».

Потому что Кровь льется во оставление грехов, а не в награду праведникам.

Потому что Его любовь не рассуждает и не судит.

И это любящее и властное «пейте от нее все» звучит на каждой Литургии. Это голос Хозяина трапезы, которому не стоит возражать: не мы здесь хозяева, а Он, и Ему решать. С Его точки зрения, для пришедших на Литургию – Вечерю – нет никаких препятствий причаститься. Любые препятствия (я не готов, я не достоин, я не вычитал правило, я то, се, пятое и десятое) строим мы сами, а Его воли на это нет.

Конечно, это не должно выливаться в равнодушие и безразличие. Он протягивает нам всего Себя – и разве можно без трепета любви протянуть руки в ответ? Но эти слова Христа – утешения и ободрения для тех, кто никак не решается, никак не может дерзнуть и подойти к Чаше и стоит в стороне, лишь глядя на причастников.

Если есть желание к Нему, если есть нужда в Нем, то чувство недостоинства и страха не должно побеждать, потому что Он Сам говорит: пейте все, без оговорок и без исключений.

Его воля – собрать всех в Себе, со всеми нашими слабостями и падениями, собрать воедино, соединить с Собой.

Для чего Господь устанавливает Таинство Евхаристии накануне Распятия? Ведь апостолам оно внешне никак не помогло: один предал, другой отрекся, все разбежались, и в конце концов никто не нашел в себе даже сил бодрствовать со Христом в Гефсимании.

Думаю, что Он, устанавливая таинство именно в тот вечер, хотел остаться с ними, и быть с ними, и сохранить их в Себе и Собой. «Поражу пастыря, и рассеются овцы», – цитирует Он печальное предсказание – и отдает им всего Себя, чтоб соединить в Себе, чтобы дать силы пережить кошмар грядущих часов.

Им будет больно, и Он не хочет оставлять их одних в этой боли. Не «улучшить» их Он сейчас стремится, а дать сил и уберечь, быть с ними в страшный для них час, приняв в Свои незримые объятия.

Он всегда отдает всего Себя, чтобы нас уберечь. И даже разбежавшись, даже потерявшись, они все равно остаются с Ним и в Нем. И возвращаются к Воскресшему, потому что после Тайной вечери они едины с Ним и между собой.

Точно такой же смысл несет причастие для всех нас: Он собирает нас всех в Себе, братая между собой, со всеми святыми и с Двенадцатью. От них и до нас – Он собирает нас в Себе, чтобы хранить и беречь Собой, заслоняя от последствий наших грехов и давая силы возвращаться к Нему раз за разом.

Возможно, лишь за гранью смерти мы по-настоящему узнаем, как причастие Ему спасает нас от последствий греха, потому что в причастии, соединяясь с нами, Он становится ближе нам, чем любой грех, и может заслонить Собой, не допустив погибель до нашей души.

Но уже сейчас мы можем ощутить единство нас с Ним и друг с другом, чтобы относиться друг к другу как к единому телу – Его Телу. Потому что от той Вечери сквозь все века в наших жилах течет одна и та же Кровь, пронизая и время, и пространство.

«Да не смущается сердце ваше; веруйте в Бога, и в Меня веруйте» (Ин. 14:1).

Мне особенно дороги и близки эти негромкие слова Христа на Тайной вечере. Я думаю о неярком свете и тенях Сионской горницы и тьме за окнами, о них, уже соединенных Его Кровью и Плотью, глядящих на Него, кто в испуге, кто в недоумении… о тепле дома, откуда так скоро придется выйти в весеннюю, еще зябковатую, страшную ночь. Дома, из которого так не хочется уходить…

Да не смущается…

Веруйте.

В Бога.

И Меня.

Одни и те же слова Он произносит, говоря про веру в Единого Творца и веру в Него, такого близкого и родного, сидящего тут, только что разделившего с учениками хлеб, и вино, и пасхальную трапезу. И после этого говорят, что Иисус считал Себя лишь пророком? Что Он был в Собственных глазах всего лишь одним из учителей Израиля, а Богосыновство – фантазии Его разгоряченных последователей?

Но эту фразу невозможно понимать двояко. Или Он утверждает здесь языческое многобожие: веруйте в Бога и в Меня, или говорит о несомненном единстве Отца и Сына. Таком единстве, что даже безусловному единобожнику не зазорно верить в Бога и в Него одновременно.

Да не смущается сердце ваше… Им было страшно? Да. И нам страшно, потому что за нашими окнами тоже мрак неизвестности. Тьма рождает ужас. Тяжело верить? Тяжело. Но Он знает эту тяжесть наших сердец, как знал тяжесть сердец Своих апостолов. И под защиту этих слов всегда можно прибежать, как под защиту отцовской ладони.

Так далеко, так давно они были сказаны. И так негромко. Но тьма веков отступает перед неярким светом тех окон, и уже не только лишь Двенадцать… (нет! уже Одиннадцать! как же больно это вспоминать!), но все мы сидим и лежим на устеленном коврами полу горницы, прижавшись друг к другу, и смотрим на Него, ловя каждое слово с Его уст.

Да не смущается сердце ваше; веруйте в Бога и в Меня веруйте.

Великая пятница

Гефсиманский сад

Придя же на место, сказал им: молитесь, чтобы не впасть в искушение.

И Сам отошел от них на вержение камня, и, преклонив колени, молился, говоря: Отче! о, если бы Ты благоволил пронести чашу сию мимо Меня! впрочем не Моя воля, но Твоя да будет.

Явился же Ему Ангел с небес и укреплял Его.

И, находясь в борении, прилежнее молился, и был пот Его, как капли крови, падающие на землю.

Встав от молитвы, Он пришел к ученикам, и нашел их спящими от печали и сказал им: что вы спите? встаньте и молитесь, чтобы не впасть в искушение (Лк. 22:40–46).

И сказал им: душа Моя скорбит смертельно; побудьте здесь и бодрствуйте (Мк. 14:34).

Душа Твоя скорбит смертельно.

От скорби Твоей смущается и возмущается моя душа, но что скажу Тебе? Спасись, избегни Креста? Защити Себя?

Но Ты, однажды запретивший Петру, хочешь не этого.

Ободрю ли, поддержу пустым словом в Твоей безмерной, как ночное небо Гефсимании, скорби?

Но Ты не захотел от учеников разговоров – Ты пожелал, чтоб они знали и были рядом, а Сам ушел в тишину сада.

Ты хочешь не слов.

Как принять Твою смертельную скорбь, как принять ее в себе, если все во мне бессильно перед ней и мучается этим бессилием, и сделать ничего нельзя – и нельзя не делать?

Принять ее как Твою волю, смириться, как перед Твоим твердым желанием. Ты пожелал, Господи, и этой тоски, и кровавого пота молитвы, потому что Твоя любовь крепче скорби, сильнее смерти.

Ты хочешь спасти нас – и мужественно принимаешь муку и плоти, и души, желая этого больше, чем Своего избавления.

Воля Твоя – спасти, и воля Твоя превозмогает человеческий страх; Ты принял его, как нашу слабость, Ты прожил его и победил – и теперь никто не одинок в предсмертной тоске. Даже здесь Ты не оставил нас, все принял и все исцелил.

Не двенадцать ли легионов ангелов готовы были уберечь Тебя? Но Ты пожелал спасти, а не спастись.

И одели Его в багряницу, и, сплетши терновый венец, возложили на Него; и начали приветствовать Его: радуйся, Царь Иудейский!

И били Его по голове тростью, и плевали на Него, и, становясь на колени, кланялись Ему.

Когда же насмеялись над Ним, сняли с Него багряницу, одели Его в собственные одежды Его и повели Его, чтобы распять Его (Мк. 15:17–20).

Он до дна выпил чашу худшего из унижений, прошел путь, которого постыдился бы любой преступник, умер на потеху толпе, выставленный напоказ, чтобы каждый желающий мог насладиться каждым мигом Его боли.

На все это Он пошел единственно ради власти прощать и спасать и избавлять от смерти. Власти снова и снова склоняться к нам, чтобы помочь нам подняться, омыть наши ноги, омыть наши раны, просветить и украсить нас.

И другой власти над нами Ему не нужно.

Ибо Христос для того и умер, и воскрес, и ожил, чтобы владычествовать и над мертвыми и над живыми (Рим. 14:9).

Его власть, безусловно, во благо тем, над кем Он властвует. Власть Иисус берет не для того, чтоб через нас самоутверждаться, не ради Себя и Своего величия – она для того, чтоб освобождать нас от всякой прочей власти: людской, греховной, смертной.

Чтоб человек был в благой воле Того, Кто его любит и желает ему жизни и спасения.

Распятие

На кресте

…Иисус же говорил: Отче! прости им, ибо не знают, что делают (Лк. 23:34).

Во Христе не только Бог прощает человека – «прощаются тебе грехи твои», но и человек прощает человека. Истинный Бог – Он отпускает грехи. Истинный человек, всецело человек – прощает зло, обращенное против Себя. Предательство, отречение, трусость друзей, неправедный суд, глумление, насмешки, избиение, казнь Он переживает как человек и прощает врагам Своим – как человек.

Кровавый пот Гефсиманской молитвы – цена смирения перед грядущим ужасом; но какова же цена человеческого прощения тех, чьими руками этот ужас воплощается?

Через душевную муку, через сердечную тоску, не с высоты Божественного величия, не умаляемого нашими грехами, а через боль и унижение до самой глубины. Приняв и понеся на Себе все свидетельства вражеской злобы, от поцелуя на щеке до гвоздей в запястья. Отрекаясь от любой возможности, да что там – от любой мысли об отмщении.

Прощает не тех, кто просит милости и признает Его Господом, а тех, кто в те часы это прощение не удостоил бы и плевка.

И заслоняет Своим прощением перед Отцом: прости им, Отче, ибо не ведают, что творят. Он не желает стать причиной адских мук – ничьих. Если Он осудит за то, что с Ним сделали, никто не устоит; но Он не осуждает. Он прощает, и уже прощенные вольны принять это прощение или им пренебречь.

Смерть

Было же около шестого часа дня, и сделалась тьма по всей земле до часа девятого: и померкло солнце, и завеса в храме раздралась по средине.

Иисус, возгласив громким голосом, сказал: Отче! в руки Твои предаю дух Мой. И, сие сказав, испустил дух (Лк. 23:44–46).

Сострадаем Сострадающему нам и смиряемся Его смирению.

Источник воды живой говорит: «Жажду», и сама с собой расстается на Кресте Жизнь. Во тьму тьмы спускается Свет, да не останется отныне вечной разлуки.

Пересохших губ не коснется вода, но под копьем изольется из-под сердца, омывая, очищая, крестя нас, заливая огонь и жажду ада.

Мы в ужасе и скорби стоим перед Его Крестом и Гробом, и от нестерпимой боли меркнет солнце и, как завеса, рвется сердце. Пятница – достижение всяческого предела и шаг за предел: человек разлучается с Богом, и стоящие у Креста не утешены и не ободрены.

Как страшна их первая ночь без Христа. Как плачут они во тьме: «Как же мы теперь без Тебя? Зачем нам сама жизнь?»

А Господь отвечает от гроба: свершилось, растерзаны узы смерти, отныне вы свободны. Радуйтесь о воле Отца, радуйтесь о мужестве Сына, радуйтесь о торжестве Духа, о Любви, победившей смерть.

Его свет и жизнь невидимо сияют тем, кто во смертной тьме не знал никакой надежды.

Ты вернешься, Победитель, ни минуты не бывший побежденным. Вернешься к нам, терзающимся, зовущим и живущим Тобой. Вернешься, чтобы утереть слезы, которые мы льем, пока Ты обнимаешь тех, к кому сейчас сошел.

Вернешься – и возрадуемся о Тебе.

Крепка, как смерть, любовь, сказано древним. А отныне скажут: смерть перед Любовью ничто.

Стоявшие у креста и гроба

…пришел Иосиф из Аримафеи, знаменитый член совета, который и сам ожидал Царствия Божия, осмелился войти к Пилату, и просил тела Иисусова.

Пилат удивился, что Он уже умер, и, призвав сотника, спросил его, давно ли умер?

И, узнав от сотника, отдал тело Иосифу.

Он, купив плащаницу и сняв Его, обвил плащаницею, и положил Его во гробе, который был высечен в скале, и привалил камень к двери гроба.

Мария же Магдалина и Мария Иосиева смотрели, где Его полагали.

По прошествии субботы Мария Магдалина и Мария Иаковлева и Саломия купили ароматы, чтобы идти помазать Его (Мк. 15:43–16:18).

В истории с женами-мироносицами и теми несколькими мужчинами у Креста и Гроба Христова поражает, насколько же им был нужен и дорог Он Сам.

Все кончено. Он убит. Прахом пошли три года жизни тех, кто ходил за Ним, прахом – их мечты, чаяния… даже не политические, не эгоистичные. Совершенно любые. Хотя политические и эгоистичные, конечно же, в первую очередь.

Но есть те, кто любил Его не за свои надежды и Его возможности. И даже не за Его слова, учение.

Просто Его Самого. Таким, какой Он был. Любили не Проповедника, Равви, Мессию, Царя, а Человека.

Не только Его слова, но Его голос, не только чудеса исцеления, но Его доброту.

Любили Его Самого.

Те, кто стоял у Креста и Гроба, пережили глубочайшее чувство жалости живого к мертвому. Сильного – к слабому, бессильному и все потерявшему.

Эта жалость – скорбное одеяние настоящей любви, не ищущей своего.

Вот Никодим, склонившийся над Телом. Что думает он, глядя на убитого мучительной смертью молодого Равви, с Которым некогда беседовал ночью о рождении от воды и Духа? Никодим немолод. Касаясь руками Его израненного тела, что он чувствует – не отеческую ли жалость к Тому, Кого слушал, на Кого смотрел той ночью? Боль настоящую, человеческую, от потери Того, Кто неожиданно оказался гораздо дороже, чем просто талантливый проповедник. Ты думал, что просто слушал Его той ночью, а ты Его полюбил.

То же и Иосиф из Аримафеи, «человек добрый и правдивый». «Член совета» – значит, не юноша. Он, как и другие, «ожидал Царства Божьего», о котором говорил Иисус. Он ждал Царствия, да и учеником был тайным, «страха ради иудейска», но именно этот немолодой уже, не очень храбрый человек любил Его превыше Его слов и обещаний Царствия.

Может быть, он понял это только сейчас, стоя над Ним.

Вот женщины, притихшие и скорбные. У них не было политических чаяний – даже в самых смелых мечтах никто из них не возомнил бы себя «министром» в земном царствии Мессии. Мужчины могли надеяться на многое и ожидать от «того самого» Мессии богатых земных даров. Они могли лелеять честолюбивые помыслы, но не женщины.

Зато женщины знают о Нем то, чего не знает ни один мужчина.

Есть тайны, которые были и остаются между Ним и женщинами.

Он защищал их. Говорил с ними как с равными, нимало не унижая перед мужчинами. В мире, где их слово не стоило ничего, Он доверял им говорить о Себе. Рядом с этим Человеком и они становились не придатками к мужчинам, а людьми во всей полноте.

Жаль, что самаряне не ходили на Пасху в Иерусалим. Иначе жен-мироносиц было бы на одну больше.

Женщины уязвимее мужчин и потому острее чувствуют доброту. Для них Христос был образом подлинного Мужчины – сильного, доброго, великодушного и благородного, нетерпимого ко всякому злу и всякой неправде, но снисходительного к человеку. Такого, каким Бог и задумал, и сотворил мужчину. Они чувствовали Его любовь и любили в ответ, не желая ничего, кроме одного – чтоб Он был.

Их любовь чиста и целомудренна: Христос таков, что невозможно быть с Ним рядом и искушаться греховными помыслами, Он не провоцирует на грех, а избавляет от него.

Иосиф, Никодим, Иоанн, мироносицы – их привело ко Кресту и Гробу то, что они разглядели в Нем Человека и полюбили Человека.

Не ради себя, а ради Него Самого.

Можно свергнуть царя, развенчать мессию, объявить лжепророком пророка и утерять к ним всякий интерес. Но человека, которого любишь, нельзя «расчеловечить». Даже если он осмеян, оплеван, избит и казнен.

«Зачем ты идешь за Ним?» – спрашивают порой христиан. «Зачем тебе Бог, что Он дает?»

«Самого Себя», – отвечают Никодим и Иосиф, Иоанн и мироносицы. Не «зачем», а «почему» – потому что это Он и больше ничего не надо, Тебя лишь, Господи.

Чистым саваном, драгоценными ароматами, новым гробом в саду скажут они Ему последнее «люблю», которое сойдет с Ним в смерть.

И выйдет с Ним в жизнь.

Свет сквозь слезы

…в субботу остались в покое по заповеди (Лук. 23:56).

Великая Суббота, день покоя. Апостолы и женщины в горестном оцепенении. Такой полубессмысленный, полубессознательный день, когда лежишь и не можешь ни встать, ни думать, наплакался до бессилия, до хрипоты, мир рухнул и разбился в осколки, и непонятно, как жить и зачем теперь вообще жить.

Невообразимо представить, что еще позавчера все было хорошо! Позавчера, в четверг, они радостно готовились к праздничному ужину и были полны самых радужных надежд… И вдруг… в единый миг… все рухнуло, и как страшно рухнуло!

И Тот, Кто был смыслом их жизни, сосредоточием всех упований, – схвачен, казнен позорной казнью и лежит теперь в гробу, мертвый и холодный.

Как же это невыносимо, как невыносимо-о-о…

Только простонет кто-нибудь в бессилии: «О-о-о…», подняв в никуда пустые от боли глаза – и снова падает головой на руки.

День безутешного покоя, день незримого света.

Еще никто из живущих не знает, но знают самые бессильные и беззащитные: знают мертвые. Шеол уже разрушен, и завеса между Богом и человеком навсегда разодрана. Больше нет безнадежного расставания с Богом в смерти, потому что и смерть Он подчинил Себе, чтобы отпустить измученных на свободу, Он – пришедший в мир пленных спасти.

День прозрачного света и неслышного нам вздоха облегчения.

На земле еще плач и стон, а там уже все свершилось: огонь небесный сошел в шеол, свет исполнил собой беспросветность, Бог там, где не было Бога, и бедные пленники уже прижимаются к ногам Спасителя, прячут лица в складках Его одежды, целуют Его руки.

Праведные и грешные, все видят Его свет, чувствуют тепло Его жизни, ко всем протянуты Его руки и каждого Он берет за руку, для всех звучит Его голос, зовущий, утешающий, прощающий, и Он обращается к каждому, никто не обойден, ни от кого не отведен Его взгляд.

Всем Он говорит: идите за Мной.

И властен вывести всех.

И грядущей ночью Христос вернется не как вызволенный от смерти спасенный Лазарь, а как Воин и Победитель смерти и ада, не оставивший им никого и ничего.

Христос воскрес

Ангел же, обратив речь к женщинам, сказал: не бойтесь, ибо знаю, что вы ищете Иисуса распятого;

Его нет здесь – Он воскрес, как сказал. Подойдите, посмотрите место, где лежал Господь, и пойдите скорее, скажите ученикам Его, что Он воскрес из мертвых и предваряет вас в Галилее; там Его увидите. Вот, я сказал вам.

И, выйдя поспешно из гроба, они со страхом и радостью великою побежали возвестить ученикам Его (Мк. 28:5–8).

Есть тайны, которые останутся тайнами навсегда. Мы не знаем, как совершилось величайшее чудо Воскресения Христова.

Может быть, Он вернулся к нам на раннем рассвете, в необыкновенно тихий полуутренний-полуночной час, когда уже уснули самые упрямые полуночники и еще не проснулись самые неугомонные жаворонки. Час тишины, час ожидания, час, который почти никто никогда не видит. Когда воздух полон серой рассветной хмари и все живое спит. И спала стража у костра при Его гробе, и спали ученики, и спал весь мир.

Все замерло, и только в саду, где был Он похоронен, дрожала утренняя роса на узких, серо-зеленых в рассветном полусвете листьях.

Чудо свершилось в тишине – слишком всеобъемлющее, слишком непостижимое, чтобы являть себя. Взошедшее солнце ослепительно озарило уже свершившееся Воскресение и уже спасенный мир.

Не стало во вселенной бездн, откуда не докричишься до Бога. Он сошел в ад и освободил пленников, отпустил измученных на свободу, спас не смевших и просить о спасении, избавил нас от вечной разлуки с Богом. Он Собой прикрыл нас от самого жуткого, что только может быть – от вечной разлуки с Богом. Теперь никто и никогда, кто любит Господа и хочет быть с Ним, не останется без Него. Он воскрес, и мы будем жить: Он так хочет. Мы не узнаем – по крайней мере, в этой жизни – тайны первых минут Воскресения, Его первого вздоха, первого взгляда из-под вновь открывшихся век, первого звука, коснувшегося Его слуха. Он не звал бодрствовать у Гроба ни учеников, ни даже Мать – никто, кроме Отца, не мог разделить с Сыном великую тайну восстания из мертвых.

Никто не бдел над Погребенным, ожидая Его назад. Никто не приветствовал Его в новой жизни.

Он Сам приходит к нам и приветствует: радуйтесь!

Не прикасайся ко мне…

А Мария стояла у гроба и плакала. И, когда плакала, наклонилась во гроб, и видит двух Ангелов, в белом одеянии сидящих, одного у главы и другого у ног, где лежало тело Иисуса.

И они говорят ей: жена! что ты плачешь? Говорит им: унесли Господа моего, и не знаю, где положили Его.

Сказав сие, обратилась назад и увидела Иисуса стоящего; но не узнала, что это Иисус.

Иисус говорит ей: жена! что ты плачешь? кого ищешь? Она, думая, что это садовник, говорит Ему: господин! если ты вынес Его, скажи мне, где ты положил Его, и я возьму Его.

Иисус говорит ей: Мария! Она, обратившись, говорит Ему: Раввуни! – что значит: Учитель!

Иисус говорит ей: не прикасайся ко Мне, ибо Я еще не восшел к Отцу Моему; а иди к братьям Моим и скажи им: восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему, и к Богу Моему и Богу вашему (Иоан. 20:11–17).

Возможно, под «восшествием к Отцу» здесь подразумевается молитва по Воскресении. Разговор с Отцом, первый после воскресения из мертвых.

Возможно, это было первое, что Иисус хотел сделать, восстав от гроба: Отец был первым, перед Кем Он хотел предстать живым.

Но Он видит плачущую Марию – и, сострадая ей, не заставляет мучиться ожиданием, обращается к ней и утешает ее.

Потому что Его милость к человеку превосходит все. В Евангелии есть примеры, когда Иисус поступает милосерднее и снисходительнее, чем даже Сам говорил, Его милость превосходит даже Его собственные предупреждения.

Но «запечатлеть» Его Воскресение все же должны не руки Марии, а молитва – прикосновение к Отцу.

Поэтому – не прикасайся ко Мне, Я еще не взошел к Отцу.

Молитва в Евангелии очень часто связана с восхождением: не раз упоминается, что для молитвы Христос поднимается на гору.

Чуть позже, явившись женщинам, Он уже не препятствует им прикоснуться к Себе.

Когда же шли они возвестить ученикам Его, и се Иисус встретил их и сказал: радуйтесь! И они, приступив, ухватились за ноги Его и поклонились Ему (Мат. 28:9).

А явившись Двенадцати, Он Сам уже предлагает Фоме коснуться Себя.

После восшествия к Отцу.

Господь мой и Бог мой

Говорили ему другие ученики: мы видели Господа. Он же сказал им: если не увижу на руках Его следа от гвоздей, и не вложу пальца моего в место гвоздей, и не вложу руки моей в бок Его, никак не поверю.

И через восемь дней снова были ученики в доме, и Фома с ними. Приходит Иисус, когда двери были затворены; и стал посредине и сказал: мир вам!

Затем говорит Фоме: дай палец твой сюда и посмотри на руки Мои, и дай руку твою и вложи в бок Мой, и не будь неверующим, но верующим.

Ответил Фома и сказал Ему: Господь мой и Бог мой! (Ин. 20:25–28).

Эта история – прекрасный пример, показывающий, что Христос не действует по шаблону. Никогда. Нет схемы, которую Он блюдет, общаясь с людьми, нет стандарта, под который всех желает пригладить. К каждому у Него свой подход, порой невообразимый с кем-то другим, но единственно возможный для этого человека.

Самое дерзкое требование звучит на страницах Евангелия – представляете, каким должен быть «смиряющий и благочестивый» ответ на это заявление? Что можно было бы возразить на такую дерзость?

Но Господь ему не противится, не смиряет Фому до зела, не отвергает: мол, не веришь, так не нужен ты Мне такой в апостолах. Наоборот, делает шаг ему навстречу и, явившись, говорит: смотри и верь. Коснись Моих ран и верь. Я хочу, чтоб ты был со Мной, а не без Меня.

Он не вгоняет человека в прокрустово ложе внешних условий. Не требует, чтобы Фома «правильно» себя вел или говорил какие-то «правильные» слова. Более того: идет навстречу всем его требованиям, не оскорбляясь тем, что от Него требуют таких «грубых» плотских доказательств.

Он знает Своего ученика, видит его тоску по Себе, слышит этот сердечный всхлип: мне нужно так, я по-другому не могу… И делает для него то, чего не сделал для тех, кто издевался у Распятия, требуя чуда: пусть сойдет с Креста, тогда уверуем в Него.

И похоже, что Фоме Его слов достаточно. Пальцы в раны вкладывать он уже не хочет: лишнее это, он и сам не знал, что лишнее, что это было уже от отчаяния.

А когда Он рядом, то не нужно никуда вкладывать пальцы. Взгляд на Него, звучание Его голоса – и Фома уже бросается к Нему с самым искренним и глубоким исповеданием: Господь мой и Бог мой!

А прежде этого эпизода, свидетельствующего о снисхождении Христа к немощи нашего неверия, был другой и тоже о Фоме.

Узнав, что Лазарь болен, Христос собирается идти к нему из Галилеи в Иудею. Апостолы отговаривают Учителя, и, в общем, отговаривают не без повода. «Ученики сказали Ему: Равви! давно ли Иудеи искали побить Тебя камнями, и Ты опять идешь туда?» (Ин.11:8)

Но Иисус, разумеется, отговоркам не поддается. А то, можно подумать, Он хоть раз поддавался.

«Тогда Иисус сказал им прямо: Лазарь умер; и радуюсь за вас, что Меня не было там, дабы вы уверовали; но пойдем к нему.

Тогда Фома, иначе называемый Близнец, сказал ученикам: пойдем и мы умрем с Ним» (Ин. 11:14–16).

Тут в переводе некоторое разночтение. Одни тексты пишут «с Ним» с большой буквы, подразумевая – со Христом, другие – с маленькой, мол, умрем и мы, как Лазарь. Греческий текст, не знающий разницы между заглавными и строчными буквами, позволяет переводить и так и эдак. В любом случае смысл остается схожим.

Фома, как и остальные пока-еще-Двенадцать, считает решение Христа самоубийственным. Но именно он ставит точку в этом споре: Учитель решил пойти на верную смерть – значит, и мы пойдем и умрем с Ним.

Или «с ним» – в таком прочтении скользит горьковатая ирония, мол, мало умереть Лазарю, давайте еще и мы вместе с ним, всей компанией, на миру-то и смерть красна.

Но ирония или не ирония, а идти-то надо.

Фома абсолютно верен даже в своем неверии. Он любит Христа поверх своих сомнений и представлений о том, как правильно. Он готов сделать за Ним шаг в смерть просто потому, что так хочет Учитель, а он – Его ученик. Даже не прося разъяснить предварительно смысл такого решения. Ничего не прося. Не удается переубедить? Что ж, так рассудил Учитель. Он идет на смерть – значит, мы идем с Ним. Точка. Не обсуждается.

Вот и по Воскресении Христа Фома упорствует: «Не поверю, пока не увижу Его». Но… но в неверии он снова верен: он пребывает вместе с остальными учениками, никуда от них не уходит. «После восьми дней опять были в доме ученики Его, и Фома с ними» (Ин. 20:26).

Не верю, но буду с вами, потому что люблю Его. Потому что лучше не верить и сомневаться рядом с вами, чем быть убежденным в Его смерти где-нибудь далеко от вас.

Лучше умереть вместе с Ним, внутренне не понимая такого решения, просто из любви к Нему, чем остаться жить без Него.

И за эту верность в неверии, за любовь в неверии, за внутренний, осознанный, очень волевой выбор жить вопреки своему неверию Христос и дает ему убедиться в абсолютной подлинности Своего Воскресения.

Прощение Петра

Когда же они обедали, Иисус говорит Симону Петру: Симон Ионин! любишь ли ты Меня больше, нежели они? Петр говорит Ему: так, Господи! Ты знаешь, что я люблю Тебя. Иисус говорит ему: паси агнцев Моих.

Еще говорит ему в другой раз: Симон Ионин! любишь ли ты Меня? Петр говорит Ему: так, Господи! Ты знаешь, что я люблю Тебя. Иисус говорит ему: паси овец Моих.

Говорит ему в третий раз: Симон Ионин! любишь ли ты Меня? Петр опечалился, что в третий раз спросил его: любишь ли Меня? и сказал Ему: Господи! Ты все знаешь; Ты знаешь, что я люблю Тебя. Иисус говорит ему: паси овец Моих (Ин. 21:15–17).

Довольно странный вопрос, вам не кажется?

Почему Петр должен судить о том, больше или не больше прочих апостолов он любит Христа?

И как должен звучать здесь правильный ответ – «да, Господи, люблю сильнее, чем они»? Или смиренно: «нет, Господи, люблю меньше, чем они, – они не отреклись, а я от Тебя отрекся»?

По-моему, в переводе на обычный язык (с языка разговора Господа с душой) вопрос звучит так: Петр, принял ли ты Мое прощение? Принял ли ты его по-настоящему, перестал ли корить и ненавидеть себя за то утро во дворе Каиафы, перестал ли закрываться от Меня и полюбил ли в ответ столь много, сколь велик прощенный тебе грех?

«Кому мало прощается, тот мало любит». А чем огромнее прощенный грех, тем сильнее ответная любовь.

Петр, ты принял Меня, принял Мою милость? Прощенный, любишь ли ты сильнее тех, кто не знал такого греха и такого прощения? Будешь теперь смотреть на Меня, а не на свой грех?

Ты – камень, и на камне сем создам Церковь Мою… не только на камне веры, но и на камне покаяния и Встречи в самой жестокой нужде.

В первый и второй раз, спрашивая о любви к Себе, Господь употребляет слово, соответствующее ее высокому, духовному пониманию (агапас Мэ?). А в третий – слово, означающее любовь дружескую, созвучное тому, как и Он Сам назвал своих учеников, – друзья (филеис Мэ?).

Петр же Ему все три раза отвечает «люблю» одним и тем же словом – фило.

Часто говорят, что первые два раза Иисус взыскует от Петра высокой, духовной любви, и лишь на третий раз, снисходя к его немощи, спрашивает о любви обычной, земной, дружеской. Но, возможно, здесь нет ни «принижения» дружеской любви перед высокой духовной, ни даже «снисхождения» к немощи Петра.

Возможно, это вопрос о духовной трезвости.

Любовь-агапэ, любовь высокая и духовная, невозможна без содействия Святого Духа. Любовь-агапэ – дар Духа.

Дружеская любовь душевна, это лучшее, что может чувствовать человек без содействующей благодати.

Дружеская любовь человечна в лучшем смысле этого слова. Причем к Себе Христос относит оба вида любви, а значит, они обе Им освящены и ни одна перед другой не принижена. Говоря про Себя, Он говорит и «агапо», и «фило». Чаще «агапо», но в Откровении во фразе «кого люблю, того наказую» стоит «фило».

Петр не «замахивается» на то, чего пока не имеет – и верно, не имеет, Дух еще не сошел на апостолов, это произойдет только через несколько недель.

А если бы «замахнулся» и согласился на «агапэ», это свидетельствовало бы о незнании себя, о желании взять на себя больше, чем можешь снести, как уже дважды брал и дважды не снес.

На пути в Эммаус

В тот же день двое из них шли в селение, отстоящее стадий на шестьдесят от Иерусалима, называемое Эммаус; и разговаривали между собою о всех сих событиях.

И когда они разговаривали и рассуждали между собою, и Сам Иисус, приблизившись, пошел с ними. Но глаза их были удержаны, так что они не узнали Его.

Он же сказал им: о чем это вы, идя, рассуждаете между собою, и отчего вы печальны? (Лук. 24:13–17).

Сегодня Иисус встречает учеников на пути в Эммаус и… разыгрывает их.

– Привет, чего грустим, о чем говорим?

– Ты, похоже, один не в курсе, что произошло в Иерусалиме.

– Да вы что, А ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?

Неподражаемо. Восхитительное чувство юмора, невозмутимость… и какая огромная сила, какое мужество: вот так подшучивать о Собственной смерти, изображая перед учениками несведущего провинциала.

Ни пафоса, ни трагизма – ничего подобного. Смерть не висит на Нем тягостным воспоминанием. Ни смерть, ни казнь.

Руки, небось, прикрывает рукавами – чтоб раны раньше времени не увидели. И с серьезным видом выслушивает подробности «происшедшего».

Удивительно, как сочетаются в Нем чувство собственного достоинства и полное отсутствие даже намека на пафос и напыщенность.

Он победил смерть. И улыбнулся.

Конечно, это не шутка ради шутки. Притворяясь несведущим, Господь дает ученикам возможность излить душу, а затем фраза за фразой объясняет им Писание, подводя их к тому, чтоб они наконец-то узнали Его за столом. Не ошарашивает их величайшим чудом и величайшей радостью сразу, а бережно готовит к этому их сердца и головы.

И, начав от Моисея, из всех пророков изъяснял им сказанное о Нем во всем Писании (Лук. 24:27).

Его жизнь, смерть и воскресение не висят в пустоте, как нечто случайное, они выводятся из пророчеств Ветхого Завета, и Он хочет, чтоб ученики видели эту преемственность.

Но, оглядываясь назад, они, скорее всего, разглядят в этой ситуации и ее забавную сторону. «Помнишь, как мы шли с Ним и Ему про Него рассказывали, а Он делал вид, что совершенно не в курсе?»

И засмеются смехом, который так нужен людям: счастливым облегченным смехом.

Вознесение Господне – праздник радости

И, когда благословлял их, стал отдаляться от них и возноситься на небо.

Они поклонились Ему и возвратились в Иерусалим с великою радостью.

И пребывали всегда в храме, прославляя и благословляя Бога. Аминь (Лк. 24:51–53).

Христос вознесся, и что же осталось у тех, кого Он утешил Своим воскресением и снова покинул?

Чисто по-человечески – грустен день прощания с Ним. Он был рядом во плоти. Его рук можно было коснуться, голос услышать, встретиться взглядом, увидеть улыбку… а теперь нельзя.

Память о Его голосе, о каждом прикосновении отныне станут бесценными жемчужинами, которые апостолы будут перебирать и раздавать уже своим ученикам.

Но… почему-то мне кажется, что, говоря друг другу «помнишь, а помнишь?», они ни разу не сказали этого с тоской потери. Нет. Они говорили о Нем с предвкушением встречи, с радостным ожиданием и нетерпением, и это предвкушение затмевало любую печаль о расставании.

«…Когда благословлял их, стал отдаляться от них и возноситься на небо. Они поклонились Ему и возвратились в Иерусалим с великою радостью» (Лук. 24:51, 52).

И эта радость, упомянутая в Евангелии, такая нелогичная, такая странная в миг разлуки, делает все очень достоверным. Нельзя придумать такую радость, потому что она не придумывается, не выводится из обычных человеческих чувств при расставании. Она неправильная, неестественна по нашим меркам – и именно поэтому достойна веры.

Он один мог вдохнуть в Своих учеников тепло такой радости, вдохновить их даже Своим уходом. Из смерти сотворить Воскресение, из Распятия, худшего человеческого деяния – спасение грешников, из разлуки – радость: так может только Он.

«Я вернулся, радуйтесь. Я ухожу, радуйтесь. Радуйтесь, потому что это делаю Я – и что бы Я ни делал, Я делаю это ради вас. Верьте Мне и радуйтесь».

«Так и вы теперь имеете печаль; но Я увижу вас опять, и возрадуется сердце ваше, и радости вашей никто не отнимет у вас…» (Ин. 16:22) – говорит Он ученикам на Тайной вечере.

Смотрите: Он не сказал: «Увидите Меня, и возрадуется сердце ваше…» Он говорит: «Я увижу вас, и вы обрадуетесь».

Он не просто причина, Он еще и источник нашей радости, ее даритель. Она рождается в нас от того, что делает Он. И Он защитник: никто не отнимет, ни внешние, ни мы сами.

О, Он знает, как легко мы лишаем себя радости, как просто ее теряем в сомнениях, недоверчивости, ощущении ее «неположенности» нам. Как часто сами себя бьем по руке, тянущей к губам чашу радости.

Но радости нашей никто не отнимет у нас, даже мы сами себя ее не лишим, Он не позволит.

Боже, дай быть сопричастником радости Твоих апостолов, которые вернулись в Иерусалим, не утирая слезы, а радуясь. И не просто, а великой радостью.

Нет, не опустела без Тебя земля, а наполнились Тобой небеса. Нет, Твой уход ничего не отнял, а исполнил мир радостью о том, что все сбылось – и все только начинается.

Нет, не печаль разлуки, а предвкушение встречи; и апостолы не глядят с тоской в небо, а радостно идут в город, чтобы служить Тебе.

Ты уходишь – и с Твоим уходом становишься ближе, еще ближе, чем сидя на закате у костра за рыбой и за медом. Потому что было это, а будет еще больше.

Ты не оставил, Ты вознесся и взял с Собой сердца и души, помыслы и надежды любящих Тебя. А где мы, если не там, где наши сердца и мысли, души и надежды?

Твой уход – это обещание Встречи, а что может быть радостнее такого обещания? Только сама Встреча.

Вместо заключения

Меня периодически упрекают: мол, от моих текстов создается ощущение, что грешить не страшно, каяться не обязательно, а Господь так милосерд, что закроет глаза абсолютно на все и пустит всех в Рай. Или даже насильно затащит. В общем, беспокоиться не о чем.

Вы не поверите, но я пишу именно о покаянии. Просто начинается оно не с того, чтоб признать себя страшным грешником и начать рефлексировать по этому поводу.

Покаяние начинается с Христа. С того, что мы вдруг видим Его, переводим на Него глаза, и это нас меняет. Именно взгляд на Него творит с нами нечто такое, от чего грех становится не просто очевиден, но и чужд, чужд порой до болезненности. Грех выцветает, когда мы, глядя на Его прекрасный образ, ощущая и осознавая Его любовь, чувствуем, что прежняя жизнь не совместима с этим, а терять это уже совсем не хочется.

Мы подлинно каемся, встретившись с Ним, пережив нечаянную и нежданную радость и милость этой встречи: оказывается, Господь любит нас даже во грехе и видит в нас хорошее, хотя мы сами про себя знаем много такого, что с Ним несовместимо.

И Он знает. Но не делает это преградой, а говорит: «Иди ко Мне». Это меняет, именно это! Рядом с Ним не останешься прежним, если увидел Его по-настоящему.

Так Закхей сперва увидел с дерева Христа и услышал совершенно неожиданные Его слова: «Я буду у тебя ужинать», а уже потом, полный счастья от близости к Нему, покаялся и пообещал возместить ущерб.

Господь не сказал ему: «Сперва вразумись, потом Я окажу тебе милость и сяду с тобой за стол». Иисус прекрасно знал, что без Него не будет вразумления, а если вдруг и будет, то без Его близости и поддержки оно попросту сломает человека.

Первое, что меняет нас, – взгляд на Него и осознание Его доброты, незаслуженной и нечаянной и при этом очень теплой и очень… бережной и неунизительной для нас.

И мне очень, очень важно хотя бы в каком-то приближении дать в своих текстах словесный портрет такого Христа. Чтоб при взгляде на Него сердце к Нему потянулось, и так родились ростки перемены-метанойи-покаяния. Ведь только рядом с Ним этот росток вырастет и даст плоды.

Но, скажут мне, вот Сам Иисус часто говорил грозно и гневно, нередко поминал геенну огненную и гнев Божий, а я этого совсем не делаю. Что же выйдет из такого попустительства? Совсем грешники распояшутся!

Но ведь это Иисус. Он мог делать и говорить все, что Ему было угодно, не боясь, что этим доведет людей до страха и отчаяния. Потому что это был Он Сам. С Его лицом, Его взглядом, Его голосом. Он был Собой, и для Его слушателей это было величайшим утешением и ободрением. Его доброта была очевидна, о ней не надо было говорить. А все мои тексты, вместе взятые, не стоят одного Его взгляда, улыбки, кивка.

Ему не нужно было объяснять, какой Он: для окружающих это было и так ясно. Иначе не толпились бы вокруг Него люди, матери не несли бы детей под благословение, а самые последние отпетые грешники, отбросы общества, поскорее убирались бы с Его дороги и не смели и глаз на Него поднять, не то что сесть с Ним за один стол.

И от Него можно выслушать все. Правда – все. Но только от Него. Не какие-то абстрактные угрозы и упреки, а слова Того, Кто уже проявил к тебе милость, участие, заботу. И Кто такой, что с Ним хочется быть: с Ним хорошо. Вот просто хорошо.

Поэтому мои тексты – про покаяние, про перемену. Слабая, почти бессильная попытка нарисовать словесный портрет Того, Кто краше всех сынов человеческих.

Чтоб увидели и захотели с Ним быть. И не боялись открыться и в покаянии довериться Ему, как не боялись этого ни мытари, ни блудницы.

Content

Дарья Валерьевна Сивашенкова
Господь мой и Бог мой. Евангельские чтения. В помощь открывшим Евангелие

Предисловие

Господь мой

Его характер

Красота

Доброта

Великодушие

Любовь

Любимое чудо

Прикосновения

Смех

Взгляд

Самоотверженность

Прощение

И слово стало плотью

Богородица

Иосиф

Рождество Иисуса Христа

Крещение

Выйди от меня

Покайтесь, ибо приблизилось Царствие Небесное

Первые апостолы

Апостол Андрей

Апостол Петр

Ирод

Герои Евангелия

Чудеса

Хочу, очистись

Кровоточивая преступница

Исцеление бесноватого

Исцеление слуги сотника

Исцеление одержимого отрока

Воскрешение сына вдовы

Приставшая к берегу лодка

О насыщении хлебами

Об исцелениях в субботу

Иисус и Хананеянка: история одной жестокости

Христос и чудеса

Дела и слова

Любовь к Богу и любовь к ближнему

Возлюби ближнего твоего…

А кто мой ближний?

Сын человеческий пришел не губить души человеческие, а спасать

Приидите ко мне все труждающиеся и обремененные

Возьми крест свой…

Кто потеряет душу свою ради меня, тот сбережет ее

Не мир, но меч: с кем воюет Христоc

Если вы будете прощать людям согрешения их…

Подвизайтесь войти сквозь тесные врата

Не надейтесь и не называйте

«Кто не со Мной, тот против Меня». Бесплодная смоковница

Придут дни, когда пожелаете видеть хотя один из дней Сына Человеческого, и не увидите…

Я пришел призвать не праведников, а грешников к покаянию

Горе вам, книжники и фарисеи

Кто внушил вам бежать от будущего гнева?

Не мешайте детям приходить ко Мне

Кто матерь Моя, кто братья Мои

Еще о его братьях

Кому отказал Христос?

О молитве «Отче наш»

Хула на Духа Святого

Страшный Суд: сбывшаяся сказка

Притчи

О блудном сыне

Покаяние без покаяния

Жалость и справедливость

Разговор во тьме

Святое самовольство

Оправдание мытаря, оправдание фарисея

Две лепты – две минуты в сокровищницу

О безумном богаче

Устаревшая притча? О богаче и Лазаре

Долг, превзошедший жизнь

О девяноста девяти овцах

Притчи о рабах

Притча о работниках одиннадцатого часа

Притча о талантах

Дважды неразумные

Чему уподоблю Царствие Небесное?

Последние дни на земле

Преображение – свет без пламени

Воскрешение Лазаря

Иосиф Каиафа

Планерка у Каиафы

Вход Господень в Иерусалим

Великий понедельник

Долгий запах мира

Бессмыслица предательства

Тайная вечеря

Великая пятница

Гефсиманский сад

Распятие

На кресте

Смерть

Стоявшие у креста и гроба

Свет сквозь слезы

Христос воскрес

Не прикасайся ко мне…

Господь мой и Бог мой

Прощение Петра

На пути в Эммаус

Вознесение Господне – праздник радости

Вместо заключения