Александр Степанов

Театр эллинского искусства

Новое литературное обозрение

Москва

2023

Редактор серии Г. Ельшевская

© А. Степанов, 2023

© Д. Черногаев, дизайн серии, 2023

© ООО «Новое литературное обозрение», 2023

* * *

Человек менее всего оказывается самим собой, говоря о собственной персоне. Позвольте ему надеть маску, и вы услышите от него истину.

Оскар Уайльд. Критик как художник

Принцип маски

Почему бы нам не поверить, хотя бы на полчаса, довольно поздней эллинской[1] легенде, что живопись и ваяние начались с любовного свидания?

Одной девушке было жалко расставаться со своим возлюбленным, и она сделала вот что: поставила его так, чтобы луна отбрасывала на стену его тень, и обвела эту тень углем. Юноша ушел, а тень осталась[2].

Это расставание дважды вспоминает в «Естественной истории» Плиний Старший. Начав рассказ об эллинской живописи, он утверждает, что все греки убеждены в ее происхождении из очертания человеческой тени[3]. А из рассказа о скульптуре узнаём подробности: молодая коринфянка запечатлела на стене профиль своего возлюбленного; ее отец, гончар Бутад, увидев контур, вылепил по нему глиняный рельеф, который «подверг обжигу вместе с прочими глиняными изделиями»[4].

Легенда о Бутаде и его дочери связывает живопись и скульптуру единым началом — линией. Где господствует линия, там границы отчетливы, изображение членораздельно. Значит, сочинители легенды высоко ценили в искусстве эти качества.

Две фазы различает легенда в рождении искусства. Первую можно назвать «простым подражанием природе»[5]. Яркий источник света (вопреки Плинию — конечно, луна, а не лампа); юноша с девушкой; уголек в ее руке, — и проблема сходства изображения с натурой решается как бы сама собой. Плиний не утверждает, что до этой девушки (потом ее стали звать Корой, а «кора» по-гречески и есть «девушка») никому не приходило в голову очертить тень близкого человека, чтобы абрис замещал его присутствие. Кора «впечатала» образ юноши в стену, как бы помогая ему «всегда удерживаться на ногах, иными словами — оставаться живым»[6].

Вторая фаза — рельефное воспроизведение облика ушедшего — была бы невозможна без технической сноровки, а главное — без творческого воображения отца Коры. Она лишь очертила силуэт. А линию волос, бровь и глаз, ноздрю и губы, скулу и ухо юноши Бутад лепил не с натуры.

Сострадание к дочери или творческое вдохновение, если не то и другое вместе, побудило горшечника совершить поступок, не похожий на действия на гончарном круге. Судя по тому, что коринфяне поместили рельеф Бутада в нимфеум, где он находился до разрушения города римлянами[7], эта вещь производила сильное впечатление.

От тени, пишет Плиний, эллинские художники перешли к монохромным силуэтам[8]. Случайно ли местом действия назван Коринф, мастера которого в течение полутора веков не имели равных в чернофигурной вазописи? Но меморативным назначением рельеф Бутада был ближе к рельефам надгробных стел. Вернулся ли возлюбленный Коры — неизвестно.

Получается, искусство родилось не из таких возвышенных побуждений, как служение богам, почитание героев, прославление царей, и не в заботе о благе полиса или вообще о чем-либо общественно полезном, а из любви дочери горшечника к юноше и из отцовского сочувствия ей. Мало того, что Бутад как ремесленник даже статуса гражданина не имел: в Коринфе он был чужаком, ибо происходил из Сикиона.

Итак, возникшая не ранее VI века до н. э. эллинская легенда отправляет нас в поисках начал живописи и скульптуры на самое дно общественной иерархии (ниже только рабы) и приписывает действующим лицам стремление правдиво запечатлеть облик отсутствующего человека.

Но существовали же задолго до описанного Плинием события антропоморфные фигурки на огромных погребальных амфорах и кратерах геометрического стиля? Схематичные, безликие, вовсе не похожие на человеческие тени, они изображают не только мифологических и эпических персонажей, но и людей, которые прощаются с умершим, вывозят его тело на некрополь и состязаются на колесницах в погребальных играх. Такие сосуды эллинам привычно было видеть на могилах предков. Но раз они верили (согласно Плинию) легенде о Бутаде, то, выходит, древнейшая вазопись не считалась у них искусством?

Причиной такого их отношения к собственным древностям могло бы стать желание заменить хотя бы видимостью достоверного знания неведение о том, кому и когда впервые понадобилось то, что они решили признать искусством. Надо было, смирясь с тем, что не боги горшки обжигают, приписать заслугу изобретения изобразительного искусства не Прометею и не Гермесу, а простому ремесленнику. Сочинить правдоподобную житейскую историю. И вот полисные умы, задолго до победы демоса над тиранией пробуждающиеся, используют загадку происхождения искусства, чтобы противопоставить старинным ритуальным сценам и схематичным художественным формам, которые удовлетворяли вкусам знати, нечто невиданное — портрет, то есть произведение самого «низкого» жанра, смысл которого сводится к узнаванию невыдуманной модели по ее изображению.

Другой причиной, не исключавшей первую, мог быть коринфский патриотизм. Едва заметные признаки того, что разнообразие лиц начинает хоть что-то значить для заказчиков и художников, появляются в чернофигурной вазописи, которая в Коринфе расцвела. А в середине VI столетия афиняне начинают успешно соперничать с коринфянами в этой технике и вскоре изобретают краснофигурную[9], в которой господствуют уже безраздельно. Настало для коринфян время правдами и неправдами отстаивать свое первенство в искусстве. Вот они и пускают в ход легенду, что именно благодаря им в живописи и скульптуре возник интерес к узнаваемым профилям лиц, а все, что делали мастера до изобретения Коры и Бутада — это, мол, не искусство.

Любовная страсть и отцовское сострадание обеспечили легенде такую популярность, что через сотни лет римский эрудит, кажется, уверен, что все греки убеждены в ее достоверности. Правда, у меня закрадывается подозрение: не потому ли Плиний счел легенду о Бутаде достойной включения в «Естественную историю», что римлянам трудно было бы признать произведениями искусства такие изображения людей, в которых не проявлялось внимания к лицам?

Изобразить человека легче, чем бога. Поскольку смертным видеть богов опасно, художнику, взявшемуся изобразить бога, приходится полагаться только на силу воображения. Казалось бы, после того как Гесиод и Гомер «установили для эллинов родословную богов, дали имена и прозвища, разделили между ними почести и круг деятельности и описали их образы»[10], проблема их изображения была существенно облегчена. Но ведь словесные описания не фиксируют конкретные черты.

Пиндар, «самый греческий из греческих поэтов»[11], так начинает около 465 года до н. э. оду на победу Алкимида Эгинского в борьбе среди мальчиков:

Есть племя людей,

Есть племя богов,

Дыхание в нас — от единой матери,

Но сила нам отпущена разная:

Человек — ничто,

А медное небо — незыблемая обитель

Во веки веков…[12]

Чем же должны отличаться изображения богов, если принять на веру, что их облик более или менее схож с людским, а силы неизмеримы? Атрибутами и надписями? Но разве можно такими знаками вызвать эмоциональный отклик, равносильный переживаниям людей, поющих и слушающих песни о бессмертных? Нет, зримый образ способен встать вровень со словесным только в силу особой выразительности, благодаря которой его воздействие становится не знаковым, а магическим.

«Человек есть мера всем вещам — существованию существующих и несуществованию несуществующих». Философам это изречение Протагора[13] интересно постановкой онтологической проблемы: возможно ли существование чего-либо вне признания этого существования человеком? Меня же, искусствоведа, мысль Протагора привлекает категорией меры. Протагор, хотел он того или нет, дал объяснение антропоцентризму эллинского искусства.

«О богах я не могу знать, есть ли они, нет ли их». Это зачин первой книги Протагора — «О богах»[14]. Но, сомневаясь в существовании богов, он, предполагаю я, вряд ли был против изображений богов в человеческих образах, потому что такая практика как нельзя лучше подтверждала его мысль о человеке как мере не только существующим, но и несуществующим вещам.

Софистический скепсис Протагора — возразят мне — не имеет ничего общего ни с мировоззрением его предшественников, ни с благочестием подавляющего большинства современников: «За такое начало афиняне изгнали его из города, а книги его сожгли на площади»[15]. Увы, это так. Но ведь изгнали Протагора за сомнение в существовании богов, а не за то, что он увидел в человеке меру всем вещам. Если бы именно эта мысль возмущала афинян, вряд ли они благоговели бы перед Гомером, боги которого так похожи на людей. Должно быть, гонители Протагора понимали, что, не избери поэты человеческой меры богам, было бы чрезвычайно трудно объяснять события, которые связывают воображаемую жизнь богов с действительной жизнью людей. Об этих событиях, вызванных вторжением богов в человеческие дела, повествует эпос. Роль же эпоса в формировании эллинской морали невозможно преувеличить.

Протагорова «мера всем вещам» помогает и нам понять, что избрать мерой богам человека вовсе не значит низводить богов до людей. Как раз наоборот: изображать бога по человеческой мере — значит возвышать человека, наделять его чертами божественного достоинства. Продолжение оды Пиндара гласит:

…Но нечто есть,

Возносящее и нас до небожителей, —

Будь то мощный дух,

Будь то сила естества, —

Хоть и неведомо нам, до какой межи

Начертан путь наш дневной и ночной

Роком.

Спустя сто тридцать лет Аристотель напишет:

Нет, не нужно [следовать] увещеваниям «человеку разуметь человеческое» и «смертному — смертное»; напротив, насколько возможно, надо возвышаться до бессмертия и делать все ради жизни, соответствующей наивысшему в самом себе; право, если по объему это малая часть, то по силе и ценности она все далеко превосходит[16].

Возвышаться до бессмертия — поясняет Нина Брагинская —

значит оставлять все смертное. Личное бессмертие здесь не предполагается: ум бессмертен, но не индивидуален; чем больше мы оставляем смертное, т. е. совпадаем с умом в нас, тем мы бессмертнее[17].

Чтобы изобразить бога, то есть, согласно Протагоровой логике, вознести до небожителя человека, надо пустить в ход такие средства выразительности, благодаря которым ни у кого из его современников не возникнет сомнения ни в духовной мощи, ни в жизненной силе изображенного бога. Может ли быть «мерой всем вещам» первый попавшийся на глаза эллин или им должен стать только некий придуманный эллин, не совпадающий ни с одним из настоящих?

Беру на себя смелость утверждать, что в жизни эллины видели друг друга так же, как видим друг друга мы: тела объемные, светотенью играющие и тень отбрасывающие, по мере удаления уменьшающиеся, принимающие любые мыслимые позы, по-разному движущиеся и жестикулирующие; лица — и невозмутимые, и подвижные, и молчащие, и говорящие, и смеющиеся, и плачущие. Однако в эллинском искусстве бросаются в глаза существенные отличия от жизненных впечатлений.

Широко распространено мнение, что эти отличия были вызваны не нежеланием древних убедительно имитировать то, что они видели в жизни, а их неспособностью достичь этой цели. Разве воины, «как будто живые» на щите Ахилла в «Илиаде»[18], не требовали от мастеров подражать Гефесту в умении создавать совершенные эквиваленты натуры? И не об этой ли же цели говорит анекдот Плиния Старшего о Зевксисе, который написал мальчика с гроздью в руках и огорчился, когда птицы слетелись ее клевать: «Виноград я написал лучше, чем мальчика, — ведь если бы я и в нем добился совершенства, птицы должны были бы бояться его»[19].

Эти примеры, якобы подтверждающие расхожее мнение о слабости имитационных навыков эллинских художников, вовсе не говорят в его пользу. Щит Ахилла — чудесное творение бога, которое никак не может служить образцом для подражания, ибо оно по самой своей сути должно оставаться навеки неподражаемым, чудесным. Чтобы ни у кого из смертных не возникало желания уподобиться Гефесту (боги не терпят посягательств на их прерогативы!), Гомер описал действия и события на щите, применив технику, названную Дмитрием Панченко «кинематографической»[20]: мы не только видим перемещения людей с места на место, но и — что удивительнее — слышим их пение![21] Тем и отличалось в глазах самих эллинов созданное богом чудо от изделия человека, что рукотворное не может быть ни живым, ни оживленным какими-либо магическими действиями[22].

Анекдот о Зевксисе высмеивает его недогадливость. Он ведь и на состязании с Паррасием (происходившем, скорее всего, в театре)[23] опростоволосился, приняв написанный соперником занавес за настоящий. Птицы обмануты изображением винограда, но испугаться написанного Зевксисом мальчика, как бы он ни старался, не смогли бы, потому что их невозможно обмануть неподвижным изображением того, что по природе подвижно. Скорее уж их испугает колышущее лохмотьями пугало. Будь Зевксис догадливее, он не стал бы себя укорять. Ведь он писал мальчика не для птиц, по природе не способных реагировать на изображения человека, а для людей.

Репутацию Зевксиса восстанавливает Сенека Старший, который приводит вариант анекдота: критическое замечание высказывает кто-то из зрителей, и тогда Зевксис стирает виноград, «оставив на картине то, что было лучше, а не то, что было похоже»[24]. Не надо думать, будто предпочтение «лучшему», а не «похожему», приписанное Зевксису римлянином — современником Августа, говорит об эстетике римлян, а не самих эллинов. Ведь и Аристотель в «Поэтике» пишет: «…в поэтическом произведении предпочтительнее невозможное, но убедительное, чем возможное, но неубедительное»[25]. Предпочтение «лучшего» «похожему» — именно то, что я противопоставляю распространенному мнению о копировании действительности как вожделенной цели эллинских художников.

Судя по рассказу Сенеки, мальчик, изображенный Зевксисом, был лучше любого живого мальчика, а изображенная гроздь всего лишь не отличалась от настоящей. Сбивающая с толку подделка действительности оказывается у эллинов высшим критерием художественного достоинства картины только в тех случаях, когда речь идет об изображении неодушевленных объектов — занавеса, ягод. Но если предметом изображения является человек, «лучшее» ценится выше «похожего». По-видимому, имя Зевксиса не сохранилось бы в памяти среди имен величайших художников Эллады, если бы эстетический мейнстрим зрителей V века до н. э. (а может быть, и более ранних времен) не совпадал с мнением Аристотеля, жившего двумя поколениями позднее этого живописца и считавшего, что

хотя и невозможно, чтобы существовали люди, подобные тем, каких рисовал Зевксид, это не единственный случай, когда написание в моем тексте не совпадает с тем, что в первоисточнике, но надо предпочесть лучше это невозможное, так как следует превосходить образец[26].

Под «образцом» тут надо понимать натуру.

Если утверждение Плиния, что греки охотно приняли легенду о сугубо имитационном истоке своего искусства — все-таки правда, то я не понимаю, как такое могло с ними случиться. Людей, которые на деле предпочитали в изображениях «лучшее» «похожему», а на словах признавали предопределенность искусства натуралистическим его происхождением, можно было бы упрекнуть в непоследовательности, вообще-то нам, грешным, свойственной, — иначе зачем бы тот же Аристотель учил их (и заодно нас) логике? Но это не очень надежный выход из положения. Приходится признать, что попытки заглянуть в душу эллина, стоящего перед произведением искусства, обречены оставаться более или менее увлекательными «играми в древних греков», ибо стать настоящими греками невозможно, не превратив окружающий нас мир в Древнюю Грецию.

Я думаю, эллинский двойной стандарт оценки изображения человека и неодушевленных предметов основывался на том, что в мире есть лишь один объект, который в наших наглядных представлениях может обладать идеальной формой, — человеческое тело. Не существует ни идеального занавеса, ни идеальной виноградной грозди, ни идеальной птицы или рыбы, ни идеальной коровы, ни идеальной лошади (хотя ее и пытался представить Дюрер), ни идеального дерева, ни идеальной горы или идеального моря. А вот идеальную человеческую фигуру удалось воплотить Поликлету: «Дорифор»! Как ни удивительно, поиски новых идеальных моделей мужской и женской фигур не прекращаются до сих пор. Не будь они актуальны, не имело бы смысла альтернативное им движение «бодипозитива».

В неспособности признать идеальным что-либо, кроме фигуры человека, мы — преемники эллинов. Почему? Может быть, в этом предрассудке надо видеть «обломок давней правды» о том, что величайшие из «всех вещей», мерой которым является человек, суть боги? Человеческая мера, положенная в основу художественного образа бога, должна быть совершеннее любого живого человека. Она должна быть наделена и «мощным духом», и «силой естества». Не в этом ли главная причина несходства древних изображений человека с живыми людьми и Зевксисова предпочтения «лучшему» перед «похожим»?

Не только изображение богов требовало от художников идеализирующего отвлечения от конкретных моделей. Когда жители Кротона заказали Зевксису изображение Елены Спартанской для посвящения в храм, «он осмотрел их девушек обнаженными и выбрал пять девушек, чтобы передать на картине то, что было самого прекрасного в каждой из них»[27]. Комбинаторный способ изображения прекрасного тела предполагает обостренную способность видеть красоту не в цельном облике человека, а в ладном сочетании частностей: «Красота Лайды была такова, что живописцы приходили к ней, чтобы срисовывать ее груди и соски»[28]. Надо думать, такого рода зарисовки служили заготовками для изображения божественной красоты, превосходящей любую живую модель.

Спустившись по иерархической лестнице ступенькой ниже — к изображению мальчика, — мы видим тот же прием. Поэт составляет его образ из наисовершенных частей тела, взятых у разных персонажей: пусть шея спорит с Адонисовой, грудь и руки будут заимствованы у Гермеса, бедра — у Полидевка[29]. Комбинаторное художественное воображение подыскивает наилучший образец для каждой части тела и, руководствуясь умозрительно установленными пропорциями, монтирует из них образ человека без телесных недостатков. При таком подходе изображения людей должны тяготеть к единообразию, что мы и видим, например, в архаических статуях юношей — куросах, о которых речь впереди.

Комбинаторным мышлением порождены и многочисленные химерические существа эллинской мифологии — все эти гарпии, сирены, грифоны, гиппокампы, тритоны, наяды, горгоны, кентавры, сатиры, силены, не говоря уж об уникумах: Ехидне, Лернейской гидре, Минотавре, Сфинксе, Химере. Кажется, они сошли с операционного стола хирурга, специализирующегося на всевозможных сочленениях частей человеческих, звериных, птичьих и рыбьих тел.

Комбинаторным способом построены на вазах геометрического стиля самые ранние в эллинском искусстве изображения людей. Но задолго до вазописной геометрики в Египте встречаются многочисленные рисунки и рельефы фигур, сконструированных из наиболее выразительных ракурсов частей человеческого тела и поэтому выглядящих не так, как видим друг друга мы и видели древние. А ко всему египетскому эллины относились со страстным интересом.

Торс с плечевым поясом там изображали анфас, потому что в таком ракурсе лучше всего проявляется жизненная сила человека. Но чтобы перемещения фигур и их взаимодействия укладывались в плоскости изображения, ноги рисовали сбоку, раздвинутыми в шаге, у мужчин более решительном, чем у женщин. Боковая проекция позволяла наилучшим образом показать механизм ног: бедра, колени, голени, щиколотки, стопы. Вопреки естественному шагу, при котором перенос тела вперед происходит благодаря отталкиванию стопы от земли, подъему пятки и сгибу колена, ноги часто изображались прямыми, как ножки циркуля, со стопами, прижатыми к земле. При таком шаге, парадоксально выражающем одновременно неподвижность и движение, тело насыщается силой земли. Талия — переход от ног к торсу — необыкновенно изящна, ибо это шарнир, обеспечивающий подвижность корпуса. Жестикуляция разнообразна, видны все пальцы. Лицо обращено в сторону выдвинутой ноги. Это придает фигуре целеустремленность. И словно исправляя несправедливость богов, снабдивших человека ушами, многократно превосходящими размер глаз, на профильный силуэт лица наносится огромное око, глядящее прямо на нас. Магической силой взгляда око побеждает ухо и выражает обширность окоема. В древнеегипетском искусстве эта схема выдержана тем последовательнее, чем выше статус изображенного персонажа. Человеческие силуэты на эллинских вазах геометрического стиля — ее вариант, впрочем, следующий прототипу отнюдь не рабски.

Идея Протагора о человеке как «мере всем вещам» навела меня на мысль, что эллинские художники использовали в своем творчестве принцип маски: согласно сюжету, они преображали человека в бога, в мифического героя, в эпического царя или придавали просто эллину черты, по которым мы сразу узнаём древнегреческую работу. На протяжении истории эллинского искусства субстратами этих перевоплощений являлись, по сути, всего лишь два существа — мужчина и женщина. Эллин потребовал бы уточнить: только не раб и не рабыня. Разумеется, я с ним согласился бы: свободный мужчина, свободная женщина.

Природа материальная повышалась до уровня природы несотворенной, — писал Винкельман, — и рука художника создавала существа, свободные от человеческих потребностей, фигуры, изображавшие человека высшего качества[30].

Легенда о Бутаде, поставившая во главу угла принцип следа, отпечатка объекта изображения, направлена против принципа маски, против его умышленной конструктивности. К счастью, действительность древнегреческого искусства, во всяком случае до эпохи эллинизма, не имела ничего общего с коринфской версией его натуралистического происхождения.

Используя слово «маска», я имею в виду не сокрытие лица и не создание двусмысленности, а практиковавшееся эллинами в магических ритуалах полное преображение, перерождение того, кто надел маску[31]. В этом нет ничего от маскарада. Читая у Эрика Доддса: «Дионис стал в VI в. богом театра потому, что долгое время был уже богом маскарада»[32], надо понимать, что «маскарад» в этой фразе — метафорический прием британского ученого, стремящегося избавить читателя от утомительной серьезности в рассуждении о происхождении греческого театра из ритуала.

Мы привыкли связывать слово «маска» с лицом. Но если видеть в эллинском изобразительном искусстве наследие магических ритуалов, то уместно вспомнить, что в так называемых нынешних «холодных» культурах не принято выделять лицо, как нечто противоположное телу. Магическая раскраска или татуировка покрывает тело человека с головы до пят. Роман Якобсон вспоминал:

Один миссионер укорял свою паству — африканцев — за то, что они ходят голые. «А как же ты сам? — отвечали те, указывая на его лицо. — Разве ты сам кое-где не голый?» — «Да, но это же лицо». — «А у нас повсюду лицо», — отвечали туземцы[33].

Не потому ли в эллинском искусстве так много наготы, что эллины, как те туземцы, могли бы сказать, что у них «повсюду лицо»? Итак, я распространяю принцип маски в эллинском искусстве на изображение всей фигуры, будь то бог, герой, царь или обыкновенный человек. Не я первый использую понятие «маска» так широко. Кеннет Кларк сравнил с античной театральной маской идущую от Поликлета схематизацию торса, благодаря которой расположение мышц настолько формализовано, что используется при конструировании лат[34].

Я вовсе не хочу сказать, что эллинский художник думал: «Последую-ка я принципу маски!» Полагаю, он очень хотел, чтобы в его произведении видели не маски, скажем, Зевса и Геры, а самих Зевса и Геру. Хотел, чтобы созданные им образы воспринимались не как условные личины, а со столь же глубокой верой в подлинность изображенного персонажа, какую внушают зрителю актеры, которые, играя на сцене не только лицом, но всем телом, ухитряются заставить зрителя на время спектакля забыть, что героя пьесы играет человек, быть может, отлично ему (зрителю) знакомый.

Гераклит, — писал Доддс, — имел дерзость критиковать то, что по сей день является основной чертой греческой народной религии — культ образов, который, как он заявлял, напоминает беседу с домом хозяина вместо беседы с самим хозяином[35].

Христиане будут бороться с подобным религиозным переживанием, как с идолопоклонством. Насмешки Гераклита над переносом древних магических практик на современные ему произведения искусства адресовались, конечно, не образованным или склонным к скепсису гражданам Эфеса. Он пытался вразумить большинство, не утратившее способности к непосредственному, не расщепленному на знак и значение, неаналитическому восприятию художественных произведений и тем упорнее державшееся этой привычки, чем убедительнее была ее критика. «Будь Гераклит афинянином, он наверняка навлек бы на себя обвинение в богохульстве»[36]. Раздражавший философа эффект, к которому стремились художники, гораздо ближе к магии первобытных ритуалов, из которых происходит театр, чем к маскарадному развлечению.

Отсюда название моей книги: «Театр эллинского искусства».

Необходимо уточнение. В отличие от всех (в том числе театральных) временных масок, которые за ненадобностью снимаются, открывая подлинный облик человека, маска в изобразительном искусстве, раз скрыв своего носителя, уже никогда его не отпустит. Он навсегда становится ею. Рождается иконографический тип.

Итак, любезный читатель, перед тобой книга об иконографии древнегреческих богов, героев и царей, а также об изображении тех сторон жизни эллинов, о которых можно составить наиболее полное представление по их вазописи и скульптуре.

БОГИ

Дионис

Сблизив на основании принципа маски эллинское изобразительное искусство с театральными зрелищами, я, конечно, начинаю посвященную богам главу с Диониса — бога масок, ибо истоком театра были дионисийские религиозно-культовые обряды.

Имя Диониса как бога вина, по-видимому, уже в XIII веке до н. э. было известно микенской знати[37]. После длительного забвения, вызванного «дорийским нашествием», то есть как бы после своей смерти (такой пробел в биографии как нельзя лучше подобает богу, воплощающему во всевозможных проявлениях диалектику жизни-через-смерть), Дионис на рубеже VIII и VII столетий до н. э. появляется откуда-то с востока мифическим скитальцем, учащим людей виноградарству и виноделию и время от времени выманивающим из гинекеев на дикие отроги Парнаса, Киферона, Олимпа толпы женщин, предающихся там исступленным ночным вакханалиям. Ходят слухи о все новых совершенных им чудесах, в простонародье растет вера в пришельца как в сына Зевса. Новая аристократия относится к нему презрительно или открыто враждебно. Печальный пример — Пенфей в «Вакханках» Еврипида. Однако культ реинкарнировавшегося Диониса утверждается медленно. В течение долгого времени не может быть и речи о строительстве ему храмов и о его культовых статуях или статуэтках.

Дионис — излюбленный персонаж вазописцев. Об одной из причин этого узнаём у Павсания. Описывая Афины, он сообщает, что Керамик, квартал гончаров в предместье города, получил «свое имя от героя Керама; …он был сыном Диониса и Ариадны»[38]. Дионисийскими мотивами чаще всего украшаются сосуды для симпосиев, участники которых являют реальную параллель мифическим вакханалиям. В пирах, зачастую завершающихся оргиями с гетерами, симпосиасты созерцают на амфорах, кратерах, киликах охудожествленное и как бы присваиваемое ими неистовство сатиров[39] — и убеждаются, что заразительная взрывная энергия свиты Диониса передается быстрой кистью вазописцев несравненно убедительнее, чем это было бы возможно в бронзе или камне.

Но на первых порах после его возвращения на родину гораздо важнее было приблизить незаконнорожденного сына Зевса к олимпийцам, нежели изображать его господином над собственным пьяным воинством. Самый подходящий для этого сюжет — свадьба Пелея и Фетиды, на которую собрались все боги. Сюжет этот по-дионисийски двусмыслен, одновременно и радостен, и заведомо печален, ибо Эрида на свадебном пире подкинула богиням яблоко раздора; последствием оказалась Троянская война, на которой Ахилл, рожденный в этом браке, погиб.

Около 565 года до н. э. афинский гончар Эрготим изготовил по заказу из Этрурии большой погребальный волютный кратер, и Клитий, «родоначальник настоящего чернофигурного стиля в Афинах»[40], опоясал его фризами с сюжетами, впрямую и косвенно касающимися Ахилла. Ныне кратер известен как «Ваза Франсуа» по имени человека, нашедшего его в 1844 году в гробнице знатного этруска (ил. 1). На самом широком фризе представлена процессия богов, навестивших Пелея наутро после первой ночи, проведенной в его доме Фетидой. Оставив, как положено, жену дома, Пелей вышел навстречу гостям. Дионис среди них — самое знаменитое из ранних его изображений[41].

Ил. 1. Эрготим-гончар и Клитий. Кратер («Ваза Франсуа»). 570–560 гг. до н. э. Выс. 66 см. Флоренция, Национальный археологический музей. № 4209

Ступая на полусогнутых ногах под весом амфоры, которую он несет на спине, бог вина — единственный в процессии, кто, распрямившись, не уместился бы на пятнадцатисантиметровом фризе. Усилия великана выражены натянутым подолом длинного хитона и неловкостью движений: левый локоть выставлен вперед вместе с левым коленом. Облик Диониса дик и страшен. Утопающее в густой растительности лицо обращено, вопреки широкому шагу, не к Пелею, а к тем, кто смотрит на вазу. В почти круглых глазах концентрически круглятся огромные радужки. Свисающая с плеч хламида, едва отличимая от фона, скрывает большую часть черного торса, вытянувшегося вверх, как доска, покрытая квадратной насечкой орнаментированного хитона. Перед нами бородатая маска на спрятанном под покрывалом столбе, какие известны по дионисийским обрядам, запечатленным на стамносах V века до н. э. Однако маска бросает на нас леденящий взгляд.

Вино из амфоры — свадебный подарок Диониса — прежде всего наполнит канфар для жертвенного возлияния, изображенный на жертвеннике под соединенными в приветствии руками Пелея и кентавра Хирона (будущего воспитателя Ахилла), от которых идет отвесно вниз подпись Клития. Амфору Дионис тоже подарит Фетиде. Не исключено, что это золотая амфора работы Гефеста из «Одиссеи», в которую «белые кости твои, Ахиллес»[42], сложат после сожжения трупа героя[43]. Будет исполнена просьба Патрокла, душа которого явилась спящему Ахиллу: «Пусть же и наши останки хранит в себе общая урна, — / Данная матерью милой тебе золотая амфора»[44].

Чем восприятие этой фигуры Диониса современниками Клития отличалось от нашего? Мне трудно допустить, что для них ничего не значил ни ее необычный размер, ни парадоксальное сочетание застылости и энергичного шага. Вместе с ручкой амфоры он сжимает в руке виноградную ветвь. Может быть, они видели в Клитиевом Дионисе воплощение важной для заказчиков идеи рождения вина через смерть гроздей винограда? Как бы то ни было, Дионис на «Вазе Франсуа» — не просто одна из ее двухсот семидесяти фигур, а персонаж, сильнее всех притягивающий к себе внимание. А ведь в этой процессии он отнюдь не среди олимпийцев. Для них он не вполне свой. Его отчужденность, подчеркнутая Клитием, как раз и придает ему гипнотическую притягательность.

Этот образ Диониса уникален. До нас не дошли какие-либо его реплики. Причиной, возможно, было то, что в течение недолгого времени, пока «Ваза Франсуа» не скрылась с глаз людских в этрусской гробнице, ее могли видеть лишь очень немногие вазописцы[45].

Ил. 2. Мастер Амазиса. Амфора. 540–535 гг. до н. э. Выс. 33 см. Париж, Национальная библиотека, Кабинет медалей. № 222

На сосудах, использовавшихся в ту пору на симпосиях, для Диониса характерна маска импозантного старика, как на реверсе амфоры из Парижа, расписанной около 535 года до н. э. афинским Мастером Амазиса (ил. 2). В профильном силуэте головы Диониса торчащий нос с далеко вытянутым кончиком, выпяченные, как клюв, губы очень высоко поднятого рта и изображенный анфас, по-египетски, чуть ли не выпадающий из орбиты гигантский круглый красный глаз с уголками по сторонам, — каждый орган чувств живет самостоятельной жизнью. Темя слегка приплюснуто, лоб низкий, переносица неглубокая. В этой маске мне видится нечто человеко-птичье. Эллины же, наверное, воспринимали ее как норму, резкой определенностью черт противопоставленную заурядным профилям обычных людей — скажем, очерченному на стене дочкой Бутада.

Из-под плющевого венка на лоб Диониса выбиваются завитки волос, с округлого затылка веером падают на плечо длинные локоны. От виска к подбородку и на грудь опускается острым клином борода с перемычкой усов. Даже если бы остальная часть фигуры не сохранилась, было бы ясно, что перед нами важная персона. Однако ничего пугающего в ней нет. Благодаря развороту торса и скрывающему талию длинному хитону силуэт целен, спокоен, статен. Не отрывая от земли длинные плоские стопы, Дионис делает шаг негнущимися ногами. Он стоит на земле крепко, как статуя. Жесты усиливают жизнеутверждающую мощь бога: левая рука резко согнута приветственным жестом, правой Дионис держит безупречно вертикально канфар размером вдвое больше его головы. Это атрибут отца виноделия.

Ил. 3. Эксекий. Килик. 540–530 гг. до н. э. Диаметр 30 см. Мюнхен, Государственные античные собрания. № 2044

Приплясывая, в обнимку, подскочили к Дионису две светлотелые менады с побегами плюща и подарками — живыми зайцем и олененком. Хотя Дионис не превосходит менад ростом, он — строгий, властный старик — бесспорный господин над этими молодыми женщинами с пружинистыми контурами тел, танцующими на цыпочках в разукрашенных одеждах так ладно, словно они единое существо. В творчестве Мастера Амасиса этот дионисийский сюжет — самый сдержанный: в нем нет неистового сладострастия, каким он наделял сатиров и нимф на других своих вакхических вазах. В главе об Афине я попытаюсь объяснить эту сценку, исходя из сюжета на аверсе амфоры.

Его соперник Эксекий создал килик, кораллово-красное дно которого целиком предоставил Дионису, блаженствующему в одиночестве (если не считать семи маленьких резвых дельфинов) на кораблике, не уступающем элегантностью венецианским гондолам (ил. 3). «Был вослед кораблю черноносому ветер попутный, / Парус вздувающий…»[46] Мир Диониса — круглое вогнутое «винно-чермное», как у Гомера, море. Ни неба, ни земли. В безбрежном мире, принадлежащем ему одному, Дионис улегся между надутым парусом и прогибом корпуса суденышка, как между створками раковины. Пронзительно-белый парус прочерчен черной мачтой, вокруг которой творится невероятное: тянется вверх и вырастает выше мачты лоза, ветви которой, гнущиеся под грузом семи великолепных гроздий, занимают место неба.

Лицо бога не сохранилось, но ясно, что оно было изображено в профиль. Виден клин бороды, принадлежащей мужу в летах, вероятно, того же типа, что на амфоре Мастера Амазиса. Эксекий, однако, превратил венок Диониса в подобие короны, вручил ему гигантский пурпурный ритон, обнажил и развернул почти фронтально его торс и занял полулежащей фигурой бога добрую половину вовсе не кораблика, как казалось на первый взгляд, а боевого корабля со вздернутым тараном, расписанным под хищную рыбу.

Так мог бы возлежать симпосиаст на пиршественном ложе — клине. В эллинском искусстве такая поза, впервые приданная Дионису Эксекием[47], характерна не для богов, а для пирующих героев[48].

Наш мореплаватель и в самом деле герой, только что принявший свой истинный солидный облик после совершенного им благодеяния. Эксекий иллюстрирует Гомеров гимн о Дионисе и разбойниках. Явившись на берегу тирренским пиратам в облике юного царевича, бог-оборотень своей красотой и роскошью плаща спровоцировал их схватить его и посадить на корабль, ибо они, по обыкновению, рассчитывали на богатый выкуп.

И совершаться пред ними чудесные начали вещи.

Сладкое прежде всего по судну быстроходному всюду

Вдруг зажурчало вино благовонное и амвросийный

Запах вокруг поднялся. Моряки в изумленье глядели.

Вмиг протянулись, за самый высокий цепляяся парус,

Лозы туда и сюда, и в обилии гроздья повисли…

Спасаясь от «льва дикоглазого», бросившегося на их предводителя, тиррены «всею гурьбой с корабля поскакали в священное море / И превратились в дельфинов»[49]. А ведь дельфины людям дружественны!

В архаической эллинской поэзии мореплавание — одна из метафор симпосия:

Когда отлетают от сердца

Бременящие заботы, —

Все мы вровень плывем по золотым морям

К обманчивому берегу,

И нищий тогда богат, а богач…

.

И набухают сердца,

Укрощенные виноградными стрелами…[50]

Пока симпосиаст не брал килик Эксекия в руки, он не видел ни больших глаз, нарисованных между ручками, ни сцен борьбы за тело павшего воина под ручками, потому что трапедза, на которой стояла чаша, — ниже клина. Плавание Диониса являлось симпосиасту дважды: сначала целиком на дне пустой чаши, затем по частям по мере ее опустошения. Глоток за глотком вино превращалось в море Диониса. Отклонение мачты корабля от оси между ручками килика ощущалось как качка. Волны олицетворялись дельфинами, упругость тел которых благодаря их выгнутости хорошо чувствовалась в вогнутости чаши. На глазах у сотрапезников сам килик становился глазастой маской пьющего, — не магически-ритуальной, а игровой, маскарадной, ведь из‐за нее выглядывало живое лицо.

Ил. 4. Дионис и Энопион. Скульптурная группа с фронтона храма Диониса. Ок. 510 г. до н. э. Известняк, 103 × 273 см. Корфу, Археологический музей

Инициированная заказчиками Эксекия героизация Диониса — важный этап в его непростом пути к Олимпу. Около 525 года до н. э. на западном фризе сокровищницы сифносцев в Дельфах его нет на собрании богов, несмотря на то что на северном фризе он сражается против гигантов наравне с олимпийцами. Как и на «Вазе Франсуа», Дионис здесь — могучий помощник небожителей. Более того — он удостоен изображения в теменосе Аполлона! И все-таки до вершины карьеры ему пока далеко.

На барельефных фризах сокровищницы сифносцев облик персонажей не очень сильно отличается от вазописных силуэтов. Иное дело — работа в высоком рельефе: скульптор может не заботиться о выразительности силуэта, и ему не приходится высекать на профиле циклопическое око. На скульптурной группе с фронтона небольшого храма Диониса, построенного на острове Корфу примерно в 510 году до н. э., бог вина не просто напоминает пирующего мужа, как на килике Эксекия, а возлежит на клине с юношей (ил. 4). В центре фронтона (увы, утраченном) происходило что-то отвлекшее их друг от друга и от вина — у Диониса в огромном ритоне, у его сотрапезника в килике. Перед ложем — трапедза, близ угла фронтона стоит волютный кратер величиной с «Вазу Франсуа». Жанровая сценка? Однако если бы это были обыкновенные симпосиасты, они не могли быть обнажены; кроме того, рядом с ними — невесть откуда взявшиеся львица и огромная собака с ошейником. Мифологическая тема скульптуры не ясна. Существует предположение, что юноша — сын Диониса Энопион (Винопийца) и что они забавляются, глядя, как пьяный Гефест пытается встать со своего клина, чтобы вернуться, по наущению Диониса, на Олимп[51].

Посетители местного археологического музея (но не древние — те были обречены созерцать фронтон снизу вверх) могут видеть лик Диониса почти анфас. Маска — та же, что на чернофигурных вазах афинских мастеров, — оживлена улыбкой. Я не могу удовлетвориться дежурной констатацией: вот, мол, перед вами знаменитая «архаическая улыбка» — маска аристократической атараксии, типичная для скульптур того времени… Приподнятые уголки губ, выпуклые щеки, прищур больших глаз Диониса, — все говорит, что он счастлив на этом пиру с юнцом, лицо которого тоже тронуто улыбкой, выражающей, однако, не счастье, а опьянение. Если бы создатель этой группы возразил мне, что он вовсе не думал ни о счастье Диониса, ни о затуманенном сознании юноши, а просто знал, что заказчики не примут статую без улыбки, я удивился бы его ответу.

Тем временем чернофигурная техника вазописи почти полностью вытесняется краснофигурной. Дионису и его разгоряченной свите красный цвет, ассоциирующийся с цветом воодушевляющего напитка, — к лицу, как никому иному из божественных персонажей эллинской вазописи. Красные силуэты легко насыщаются движением тонких черных линий, наносимых кистью, и ритм этих линий воспринимается как выражение жизненного тонуса самих действующих лиц, более высокого, чем на чернофигурных вазах, на которых детали приходилось процарапывать по твердому лаку металлическим острием. Фон краснофигурных ваз — цвет ночи, в которой разыгрываются вакханалии; черный фон — мир без преград, в котором вакхантам море по колено.

Ил. 5. Мастер Клеофрада. Амфора. Ок. 490 г. до н. э. Выс. 56 см. Мюнхен, Государственные античные собрания. № 2344

Ил. 6. Мастер Амазиса. Амфора. Ок. 530 г. до н. э. Выс. 38 см. Вюрцбург, Музей Мартина ван Вагнера. № L 265

Этот новый дух превосходно выразил Мастер Клеофрада — афинянин, около 490 года до н. э. изобразивший вакханалию на амфоре, находящейся в Мюнхене. На ее крутых боках — Дионис, три сатира и четыре менады; мужские фигуры перемежаются с женскими. Главный на аверсе — Дионис с опорожненным канфаром и лозой (ил. 5); главный на реверсе — играющий на авлосе сатир с подъятым фаллосом. О чем думали симпосиасты, глядя на эту амфору?

Может быть, прежде всего о музыке, которой подвластен Дионис? Сам по себе мотив не нов. На чернофигурной амфоре Мастера Амазиса в Вюрцбурге Дионис, забыв о подобающем пожилому божеству достоинстве, подскакивает в такт игре сатира-авлетиста, будто наученный менадами с парижской амфоры, чтобы успеть подставить канфар под струю, которая хлынет из бурдюка, приготовленного другим сатиром, перехватывающим взгляд симпосиастов: вы только посмотрите на нашего предводителя (ил. 6)! Менад нет ни в этой сценке, ни на противоположной стороне — там сатиры давят виноград.

Но на амфоре Мастера Клеофрада движение Диониса под музыку, доносящуюся с противоположной ее стороны, — не подпрыгивание старца, которому не пристало подражать своей разнузданной свите, а вдохновенное широкое плавное телесное устремление в просторных полупрозрачных одеждах, не сдерживающих бога, а, наоборот, выражающих его своеволие.

Симпосиасты могли затеять спор: Дионис и его антипод-авлетист — антагонисты? или возбужденный менадами музыкант, глядящий в упор с амфоры, alter ego Диониса? Мне кажется, что менады — те, что по сторонам от музыканта запрокинули головы в экстатическом самозабвении, и еще две, бойко танцующие, к которым довольно робко пристают сатиры, отрицают и антагонистическую, и диалектическую версии взаимоотношений Диониса с вошедшим в раж авлетистом. В вакханалии Дионисом становятся все.

У Мастера Клеофрада он телом и лицом совершенно иной, чем во времена Мастера Амазиса и Эксекия. Теперь его облик, скомбинированный из привлекательных черт, взятых порознь у афинских граждан, воплощает «мощный дух и силу естества». Прямой, не слишком выступающий вперед нос без переносицы продолжает линию лба. Глаз, хотя и показанный, как прежде, анфас, принял изящную ланцетовидную форму; радужка сместилась вперед, к уголку между веками, благодаря чему взгляд не брошен вовне, а имеет некую цель внутри сюжета. Бровь непринужденно приподнялась. Губы — два чувственных лепестка. Лоб стал выше, темя — более выпуклым. Борода (по-прежнему клином), усы и шевелюра, сплошь черные, перестали казаться поседевшими, как было на чернофигурных вазах из‐за процарапанных прядей.

Мастер Клеофрада не был изобретателем этой гуманизированной маски, ставшей настолько общераспространенной, что, не зная сюжетов и атрибутов, невозможно отличить одного пронзительно-черноволосого бородача от других. Уже на краснофигурных вазах, появившихся за четверть века до него, видно, как разглаживаются, выправляются черты, просветляются лики персонажей, не исключая и Диониса. И хотя на килике в Археологическом музее Тарквиний, расписанном афинянином Ольтосом около 510 года до н. э., Дионис, в сопровождении компании поднимающийся на квадригу, все еще удален на реверс и тем самым противопоставлен собравшейся на аверсе семье олимпийцев (ил. 7), гуманизированная маска Диониса — симптом того, что Доддс назвал «введением дионисийского культа в гражданскую религию»[52]. Успешно завершилась героическая фаза легитимации Диониса, начало которой запечатлел Эксекий, и вот у Мастера Клеофрада Дионис уже готов к тому, чтобы, согласно Аполлодору, подняться на небо (наверное, мифологу II века н. э. неловко было указать точнее: на Олимп)[53].

Ил. 7. Ольтос. Килик. Ок. 510 г. до н. э. Тарквинии, Национальный Археологический музей. № L 2008.1.1

Ил. 8. Макрон. Килик. Ок. 480 г. до н. э. Бохум, Художественное собрание Рурского университета. № S 1062

Первый олимпийский апофеоз Диониса не заставил себя ждать. На главной стороне килика из художественного собрания Университета Рура, расписанного около 480 года до н. э. афинянином Макроном, Дионис вальяжно восседает на богато украшенном складном стуле между старшими богами — Зевсом и Посейдоном, как и он, сидящими (ил. 8). На реверсе тоже три восседающих божества, но все трое — дети Зевса: Арес между Аполлоном и Афродитой. Получается антитеза Дионис/Арес, в которой Дионису вручен не только более высокий статус, но и роль миротворца космического масштаба: ведь это он устроил возвращение на Олимп Гефеста после ссоры божественного кузнеца с Герой![54] Не извращают ли Макрон и его заказчик природу Диониса, усаживая его среди олимпийцев вместо того, чтобы по-прежнему изображать его на земле во главе вакханалий? Не думаю. Дионису с его изумительной способностью внушать людям любые видения, любые психические состояния вовсе нет нужды спускаться к смертным, чтобы регулярно, в положенное ритуалом время, доводить их толпы до экстаза и катарсического изнеможения. Когда он сочтет нужным, они будут уверены, что он с ними.

Ил. 9. Макрон. Килик (фрагмент). 490–480 гг. до н. э. Афины, Национальный музей Акрополя. № 2.325 (Isler-Kerényi C. Dionysos in Classical Athens. An Understanding through Images. Leiden, Boston. 2015. P.101, Fig. 51)

Макрон, между прочим, первым[55] изобразил и Диониса-младенца: на черепке вотивного килика, найденном на афинском Акрополе, сохранилась фигурка ребенка с пропорциями взрослого, в хитоне до пят и ветвью винограда в руке, сидящего, свесив ножки, на руках у Зевса (ил. 9). Будто затрудняясь в пропорциях лица Диониса, впервые изображаемого без бороды, Макрон удлинил подбородок малыша. У других вазописцев младенец-Дионис, выглядящий, как взрослый человечек, может и миниатюрный канфар держать. Естественные пропорции детского тела будут приняты вазописцами не ранее середины V века.

Ил. 10. Фидий. Гермес и Дионис. Блок IV восточного фриза Парфенона. 443–437 гг. до н. э. Мрамор. Лондон, Британский музей. № 1816,0610.18

Универсальная маска, воплощавшая «мощный дух и силу естества» афинских мужей, продержалась в вазописи три четверти века. Пиндар творил в ту эпоху. И вдруг, начиная примерно с 420‐х годов до н. э., на вазах появился совершенно другой Дионис — молодой безбородый атлет, обнаженный по пояс или полностью.

Первый импульс этой метаморфозе дал Фидий, в 432 году до н. э. завершивший скульптурное убранство Парфенона. В Британском музее есть два Фидиевых Диониса — с зофора и с восточного фронтона Парфенона. На зофоре, законченном немного раньше, Дионис, прекрасный обнаженный торс которого виден анфас, сидит, по-братски опершись на спину полунагого Гермеса (ил. 10). Вознестись на зофор главного храма Афин — честь для Диониса гораздо более высокая, чем оказаться на Макроновом килике. Атрибуты обоих богов утрачены, головы сохранились лишь в самых общих чертах. Не зная, что перед нами храмовый рельеф, можно было бы принять их за атлетов, ждущих выхода на арену. Кажется, Дионис здесь еще бородат, поэтому в паре с Гермесом выглядит старше.

Но при взгляде на фронтонного Диониса бытовых ассоциаций уже не возникает (ил. 11). Молодой обнаженный бог расположился на скале в позе бодрствующего покоя — облокотясь о нее левой рукой и непринужденно отклонив назад могучий корпус. К великому событию — рождению Афины из головы Зевса — он обращен спиной и безучастен к охватившему богов волнению. Рядом с резкими, дробящими свет и тень складками хитона Персефоны и перед страстными головами поднимающихся коней Гелиоса его нагое тело — средоточие тишины. Дионис наблюдает появление Солнца над горизонтом, как ритуал, хотя и несравненно более важный, чем появление на свет его сестры, но не вызывающий у него никаких чувств, кроме спокойного удовлетворения тем, что всё в мире совершается, как должно. Без малейшего пафоса он поднимает канфар[56]: да будет так! Первым из богов он встречает зарю нового дня.

Ил. 11. Фидий. Дионис. Фигура с восточного фронтона Парфенона. 438–432 гг. до н. э. Мрамор. Лондон, Британский музей. № 1816,0610.93

В равнодушии ко всему, что может волновать людей и богов, Фидиев Дионис подобен (я хотел было сказать «самой Природе», но такое сравнение эллины вряд ли одобрили бы) самому Космосу. Гарант же космического порядка — Зевс, отец Диониса. Вот почему Фидий дал Дионису молодость вместо прежнего почтенного облика[57]. Вспомним, что и в Гомеровом гимне бог вина являлся в облике юноши.

Глядя на него, я невольно вспоминаю Диониса в концепции Фридриха Ницше, воспользовавшегося обобщенным представлением об этом эллинском боге и о его определяющей роли в рождении жанра трагедии, чтобы сделать Диониса, насколько я понимаю, своего рода олицетворением Шопенгауэровой Природы, фундаментальным свойством которой является рационально непознаваемая Воля. Но вряд ли Ницше имел в виду именно Диониса с фронтона Парфенона: ведь эта фигура идентифицирована недавно[58]. Если какие-нибудь эллинские изображения Диониса и повлияли на размышления философа, то, думаю, это были вазописные образы.

Судя по высказываниям древних о Фидии, они высоко ценили его способность превращать человеческое в божественное. В самом деле: что, как не Протагорову «меру всем вещам» он перевоплотил в этот грандиозный образ?

Но здесь надо сделать важную оговорку. Такое представление о его искусстве могло возникнуть только на основании впечатлений от хорошо видимых скульптур. Посмотрите на копию статуи Диониса, вставленную в надлежащее место близ левого угла фронтона, — и вы поймете, что мое описание не имеет ничего общего с впечатлениями, которыми вынуждены были довольствоваться древние из‐за большой высоты храма и расположения скульптуры в углублении тимпана. Большее, что они видели, — некую фигуру, о которой человек сведущий мог сказать неофиту: тот, чьи ноги ты видишь, — Дионис. Обескураживающее несовпадение впечатлений от скульптуры на положенном ей месте и от нее же как самостоятельного произведения, хорошо экспонированного в музее, — неизбежно. Если бы я хотел реконструировать восприятие Фидиева Диониса самими эллинами, надо было придерживаться первого из этих вариантов. Но я предпочел передать свободное от претензий на аутентичность субъективное переживание. Думаю, что для описания и понимания судьбы Диониса в эллинском искусстве такой подход плодотворнее.

Ил. 12. Агригентский Мастер. Кратер. Ок. 430 г. до н. э. Рим, Национальный музей этрусского искусства (Вилла Джулиа). № 846 (Isler-Kerényi C. Dionysos in Classical Athens. An Understanding through Images. Leiden, Boston. 2015. P. 75, Fig. 38)

Ил. 13. Мастер Диноса. Динос. Ок. 415 г. до н. э. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. № F 2402

В вазописи обнаженный Дионис впервые появился тоже около 430 года до н. э. на аверсе кратера, расписанного Агригентским Мастером и находящегося ныне на вилле Джулиа в Риме, но там Дионис по-прежнему зрелый муж (ил. 12). Эта роспись — удачная (по времени не первая)[59] попытка показать, что дело происходит ночью: перед отяжелевшим от вина бородатым Дионисом, откинувшим хитон на руку с тирсом и опирающимся на плечо сатиренка, играющего на авлосе, тихо идет, освещая путь двумя факелами, менада. Мы смотрим ей вослед. Черный фон здесь — не указание на темноту, а сама темнота.

Вскоре после 420 года до н. э. молодой безбородый Дионис-«сын» совершенно вытесняет из вазописи Диониса-«отца». Тон задает Мастер Диноса, афинянин. На аверсе берлинского диноса, который он украсил около 415 года до н. э., Дионис возлежит, обнаженный по пояс, на подушках клина, как симпосиаст (ил. 13). Однако здесь он не один из равных, а единственный. Тирс у него не просто атрибут, но символ власти, на голове диадема из пышной ленты и листьев, похожих, скорее, не на плющ, но на лавр, а ведь это атрибут Аполлона! Пристроившийся у него в ногах сатир ублажает его игрой не на авлосе, в который он дудел бы себе в вакханалии, а на арфе. По сторонам менады, элегантные, как придворные дамы, ждут, когда их властелин, внимающий звукам струн, соблаговолит принять еду и вино, а убеленные сединами сатиры и не думают о харассменте; симметричным расположением и жестами они подтверждают главенство молодого бога. Только взглянув на динос с противоположной стороны, вы обнаружите вереницу сатиров и менад, танцующих под звуки авлоса и бубна.

Ил. 14. Ужин в саду. Рельеф из ниневийского дворца Ашшурбанипала Ок. 640 г. до н. э. Гипс. Выс. 58 см. Лондон, Британский музей. № 124920

Ил. 15. Круг Мастера Пронома. Кратер. Мадрид, Национальный археологический музей. № 11011

Лишь молодостью и позой напоминает этот Дионис изваянного Фидием для фронтона Парфенона. Все остальное служит тому, чтобы, глядя на сосуд, афинский симпосиаст мог вообразить себя в замкнутом мире комфорта, лени, неги, изысканных чувственных удовольствий, напоминающем ассирийский «Ужин в саду» из ниневийского дворца Ашшурбанипала (ил. 14). В годы изнурительной для Афин Пелопоннесской войны заказчики ждали от искусства не подтверждения высоких ценностей Периклова века, а эстетических компенсаций утраченного «мощного духа и силы естества». Выполняя эту задачу, вазописцы, начиная с Мастера Диноса, могли бы на словах считаться наследниками Фидиева гения, на деле же использовали созданный им образ Диониса для украшения вечеринок афинских богатеев роскошными сосудами совершенно не в духе шедевров Фидия. Художники обустраивали приятную для глаз вещественную среду, в которой можно было хотя бы на несколько часов забыть о военных неудачах, обнищании демоса и чуме.

На берлинском диносе складки полуспущенной драпировки Диониса кажутся попыткой воспроизвести манеру Фидия: они похожи на зарисовку рельефа статуи, но без светотени. Торс Диониса, нарисованный как бы случайно брошенными короткими линиями, выглядит не структурно-определенным, а дышащим, мягким. Это не атлет и не путник, а сибарит. Из этого не следует, что Мастеру Диноса и вазописцам ближайшего поколения не хватает мастерства. Зыбкость их линий — преднамеренная. Их рисунок не экспромт, а имитация экспромта как эквивалента безответственной свободы.

Мало того, что лицо Диониса стало очень молодым, — оно теперь не столь мужественно, как прежде. Чуть вздернутый изящный нос с едва намеченной ноздрей, пухлые губы приоткрытого рта, поднятого так высоко, что усам не нашлось бы места, прекрасный глаз с поволокой, округлый подбородок, кудри, вьющиеся над высоким лбом и на висках и ниспадающие по сторонам полной шеи на грудь, — эти черты сближают нового Диониса с его братом-Аполлоном, который в это время тоже становится ювенильным и андрогинным. На рубеже V–IV веков до н. э. способ рисовать, как бы ощупывая объемы, приводит к первым изображениям лица Диониса в три четверти — например, на мадридском кратере, расписанном художником, работавшим под влиянием Мастера Пронома (ил. 15).

В вазописи IV века до н. э. Дионис был самым популярным из олимпийских богов. Дионисийский репертуар обогащается новыми сюжетами: то на ложе или на троне рядом с Дионисом появляется любвеобильная красавица Ариадна (ил. 16); то он верхом на сказочной двурогой белой пантере величиной с лошадь устремляется в бой с Гигантами (ил. 17); то, действуя тирсом, как оружием, прекращает распрю между Афиной и Посейдоном за землю Аттики (ил. 18); то, облаченный в роскошное длинное платье, едет на триумфальной колеснице, запряженной парой пантер (ил. 19), а то и просто стоит, увенчанный диадемой и совсем голый, подбоченясь и опершись на высокий тирс (ил. 20), как бронзовый эллинистический царь в римском Палаццо Массимо. Любви, радости, мирного счастья он излучает тем больше, чем меньше их в жизни афинян.

Ил. 16. Мастер Пронома. Кратер. Ок. 400 г. до н. э. Выс. 75 см. Аверс. Неаполь, Национальный археологический музей. № 81673

Ил. 17. Мастерская Мастера Пронома. Гидрия. Ок. 400 г. до н. э. Пелла. Археологический музей. № 80514 (Isler-Kerényi C. Dionysos in Classical Athens. An Understanding through Images. Leiden, Boston. 2015. P. 181, Fig. 96)

Ил. 18. Мастер Свадебной Процессии. Гидрия. 360–350 гг. до н. э. Государственный Эрмитаж. P 1872.130

Ил. 19. Кратер. 350–340 гг. до н. э. Цюрих. Археологическое собрание университета. № 3926. (Isler-Kerényi C. Dionysos in Classical Athens. An Understanding through Images. Leiden, Boston. 2015. P. 227, Fig. 117a)

Ил. 20. Последователь Мастера Мидия. Гидрия. Ок. 400 г. до н. э. Карлсруэ. Музей земли Баден. № 259

Аполлон

Посейдон, вызвав Аполлона на поединок, слышит в ответ:

О, колебатель земли, ты бы счел меня верно безумным,

Если б я вздумал с тобой из‐за смертнорожденных сражаться,

Из-за людей злополучных, похожих на слабые листья:

Ныне цветут они силой, питаясь плодами земными,

Завтра лежат бездыханны. Не лучше ли нам поскорее

Грозную битву покинуть — и пусть они сами воюют![60]

Можно ли яснее выразить высокомерное отношение к людям, которым наделило Аполлона воображение эллинов?

Зачем им такой бог? — Для утешительной уверенности, что в Зевсовом мировом порядке, смысл которого им непонятен, существует инстанция, от события к событию иносказательно сообщающая Зевсову волю, тем самым избавляя их от неопределенности и тревоги. Инстанция эта — оракул в Дельфах, во главе которого Зевс поставил Аполлона, своего любимого сына. Сколь ни замкнут каждый полис в своей обыденной жизни и политических интересах, авторитет знамений дельфийского оракула не знает границ.

Дельфы — «пуп земли», указанный самим Зевсом. Над омфалом — камнем, установленным в этой точке, — эллины возвели свой первый храм, посвятив его Аполлону. Все остальные их храмы повторяют схему этого, окруженного колоннами.

Из знаменитых высказываний «Семи мудрецов», высеченных в VI веке до н. э. на стене дельфийского храма, две заповеди особенно ярко выражают Аполлонову этику и мудрость: «Познай себя самого» и «Ничего слишком». Они взаимосвязаны. «Познай себя самого» нужно понимать «не психологически и не экзистенциально-философски в духе Сократа, а антропологически: познай, что ты не бог»[61]. Поймите свой удел смертнорожденных, «делайте то, что Отец говорит вам, и будете защищены завтра»[62]. «Ничего слишком» — защита от индивидуалистического прорыва установленных границ, от святотатственного устремления выше предела, установленного богами людям[63]. Аполлон «возвращает человека к себе самому, и в этом коренится его веселость», — писал Фридрих Юнгер. Я понимаю «веселость» Аполлона иначе: он ставит человека на место, ибо неуместное смехотворно. Аполлон не только идеолог Зевса — «он гневается на нарушителя границ, страшит и губит презирающего меру»[64].

Мне кажется, что критики эллинской религии с точки зрения морали не придают должного значения границе между мерой и безмерным, на страже которой стоял Аполлон. Упрекая эллинских богов в аморальном воздействии на людей, они вольно или невольно исходят из убеждения, что религиозный человек в своем нравственном выборе должен руководствоваться верой в бога — носителя высшей нравственности. В христианстве этот принцип оправдан человечностью Христа. Но антропоморфность эллинских богов не должна закрывать от нас тот факт, что они внечеловечны. Боги «воспринимаются в человеческой форме, но их божественность отличается от человечности в одном страшноватом аспекте. Для этих вневременных, бессмертных существ обычные люди — словно мухи для резвящихся детей»[65]. Поэтому эллины не могли подражать богам. Подражание богу — страшное кощунство, решительно пресекавшееся «сребролуким», «далекоразящим» сыном Зевса. Поскольку область аморального была замкнута миром богов, эллинам не оставалось ничего другого, как, не преступая человеческую меру, держаться в границах общественной морали. Они знали, что Аполлон — «самый суровый, строгий и неумолимый из всех, тот, кто дерзость тотчас наказывает смертью»[66].

Гимн к Аполлону Делосскому начинается так:

Вспомню — забыть не смогу — о метателе стрел Аполлоне.

По́ дому Зевса пройдет он — все боги и те затрепещут.

С кресел своих повскакавши, стоят они в страхе, когда он

Ближе подступит и лук свой блестящий натягивать станет[67].

Почему же мстительный, коварный, беспощадный бог, способный на добро к людям (например, на прекращение им же насланного мора, как в «Илиаде») только в ответ на их страстные мольбы и непомерные пожертвования, — почему в классическом эллинском искусстве Аполлон прекраснее всех небожителей? Разве не подошла бы ему маска какого-нибудь чудища наподобие Тифона? Возможно, таким бы его и представляли в какой-то другой религии, где не мыслили богов в человеческих обличьях. Эллины же не могли допустить в «чертог Зевеса» чудовищное.

Ил. 21. Святилище Аполлона в Амиклах. Реконструкция Э. Фихтера

Ни малейших признаков заигрывания со смертными не было в колоссальной статуе Аполлона, стоявшей на холме в его святилище в получасе ходьбы на юг от Спарты — в Амиклах (ил. 21)[68]. Видевшему этот ксоан Павсанию было ясно, что в отличие построек, которыми в VI веке до н. э. Бафикл окружил его основание,

это творение… очень древнее и сделанное без всякого искусства. Если не считать того, что эта статуя имеет лицо, ступни ног и кисти рук, то все остальное подобно бронзовой колонне. На голове статуи шлем, в руках — копье и лук. Пьедестал этой статуи представляет форму жертвенника и говорят, что в нем был похоронен Гиакинф и что во время праздника Гиакинфий еще до жертвоприношения Аполлону они приносят жертвы, как герою, этому Гиакинфу[69].

Будь Павсаний спартанцем, он выразился бы короче: вместо «без всякого искусства» сказал бы: «Статуя лаконична». Почему же она, как уверяет Павсаний, была для лакедемонян «самой славной и замечательной»?[70] Я думаю, спартанцы, построившие государство, напоминающее военный лагерь, видели в Амиклах именно то, что хотели видеть, — чистейшее воплощение дисциплинирующей мощи Аполлона. Будь моя воля, я назвал бы это произведение «На страже законов Ликурга» — законов, санкционированных Дельфами.

Ил. 22. Аполлон, Лето и Артемида. Ок. 700 г. до н. э. Дерево, бронза, выс. статуи Аполлона 80 см. Гераклион, Археологический музей. № 2445–2447

Гиакинфии — главный спартанский праздник, справлявшийся ежегодно в течение трех дней. Первый посвящался Гиакинфу. На следующий день устраивалось шествие из Спарты в Амиклы, и участники праздника останавливались в святилище в палатках в ожидании главного события — инициации юношей. Надо представить этот обряд у подножия четырнадцатиметрового деревянного истукана, обитого листами позолоченной бронзы (техника, известная по статуэткам Аполлона, Лето и Артемиды из храма Аполлона в Дреросе на Крите (ил. 22)) и вооруженного как гоплит и лучник, вместе взятые. Только издали статую можно было охватить единым взглядом. Стоило приблизиться — и ее верх казался принадлежащим небу, низ — земле. Посредничество Аполлона между Зевсом и людьми становилось очевидным.

Надо помнить, как помнили, разумеется, участники инициации, что Аполлон — убийца прекрасного юного Гиакинфа (Гиацинта): «Что же касается ветра Зефира и того, что будто Гиакинф был убит Аполлоном нечаянно, и сказания о гиацинте, то, может быть, все это было и иначе…» — писал Павсаний[71]. Надо вообразить исполинский древний ксоан не таким, каким изображают его на реконструкциях, а в новом хитоне, вытканном женщинами к очередным Гиакинфиям[72], под ветром, вздувающим покров, собирающим змеящиеся, трепещущие складки, разглаживающим их по столпообразному телу, — чтобы ощутить священный ужас, который участники обряда, чтобы стать мужчинами, должны были пережить и все-таки преодолеть под копьем оживающего идола.

Ил. 23. «Мелосский» кратер. 650–640 гг. до н. э. Выс. 97 см. Афины, Национальный археологический музей. № A 911

Разумеется, классическим своим обликом Аполлон обязан не спартанской милитаристской эстетике, а общеэллинской интуиции, которая в характере этого бога жуткому противопоставила прекрасное. Уже у Гомера Аполлон, прекратив мор среди ахейцев, услаждает пирующих богов игрой на кифаре, с семью струнами которой обходится не хуже, чем на земле с тетивой лука, и его Музы поют «чередой, сладкогласно»[73].

На монументальном надгробном ориентализирующем «мелосском» кратере из Археологического музея в Афинах Аполлон на квадриге с крылатыми конями приближается к приветствующей его Артемиде — хозяйке Делоса, где родила их Лето (ил. 23). Встреча происходит под небом, усыпанным разнообразными светилами. Мы видим Аполлона сбоку. Он стоит на колеснице, немного выпятив живот. Хитон и хламида скрывают тело. Профиль смуглого лица, глядящий в нашу сторону гигантским отрешенным глазом, сводится, по сути, к клину носа, начинающегося прямо от корней волос и нависающего над острыми клинышками разомкнутых губ и почти отсутствующим подбородком, из которого торчит жидкая бородка. Черные волосы на голове, перехваченные лентой, лежат гладко и густой волной спускаются на шею. Кифара «на локте»[74], в правой руке плектр: видимо, бог поет пеан, и ему подпевает дуэт бледнолицых спутниц — скорее всего, гиперборейских дев, с которыми он прилетел на родной остров[75].

Ил. 24. Аполлон на квадриге. Метопа храма С в Селинунте. Ок. 520 г. до н. э. Известняк. Выс. 147 см. Палермо, Региональный археологический музей

Мелосский Аполлон очень далек от Бельведерского. Он не стар, но и не юн, хотя выглядит гораздо моложе архаического Диониса. Телесной красотой не прельщает. И все-таки некоторые представленные на этой вазе особенности его снисходительных явлений человеческому воображению станут характерными на все времена. Помпа прежде всего: крылатая квадрига и вокальный дуэт с аккомпанементом на встрече с сестрой! Аполлон настолько дорожит торжественностью своих появлений, что на скульптурных украшениях храмов поздней архаики — например, на метопе храма С в Селинунте (ил. 24) и на восточном фронтоне храма Аполлона в Дельфах — скульпторы (очевидно, по требованию заказчиков) отваживались изображать квадригу в труднейшем ракурсе спереди, жертвуя визуальной доступностью самого Аполлона (в Селинунте — и Артемиды), оказывавшегося полускрытым за лошадьми, лишь бы достичь впечатления божественного blowup. На «мелосском» кратере благодаря сюжету встречи с Артемидой изображение подчинено поверхности вазы — иначе, быть может, мы и здесь наблюдали бы торжественный наезд на нас Аполлоновой четверки. Вторая постоянная особенность, запечатленная мелосским вазописцем, — господствующая при богоявлении гармония: божественный музыкант перекинул поводья через кифару, как если бы умные кони, не чуя рук хозяина, управлялись чудесной музыкой. И, наконец, — девы вокруг Аполлона, обладающего всеми достоинствами комбинаторного облика: где вы найдете столь выдающийся нос? где на вас глянет столь вдохновенный глаз? где вы увидите такую черноту волос?

Аполлон столь же бог скульпторов, сколь Дионис бог вазописцев, ибо культ Аполлона гораздо раньше, чем культ Диониса, потребовал изготовления множества статуй для посвященных ему храмов, а ведь в скульптуре телесное выражается нагляднее, чем в силуэтных рисунках на вазах. Вместе с тем Аполлон не связан так тесно с культурой симпосиев, как Дионис.

Обсуждая сложение классического образа Аполлона, нельзя упустить из виду крупные мраморные, позднее и бронзовые статуи, называемые куросами (юношами), — стоящие мужские фигуры, отличительными особенностями которых являются совершенная нагота, молодость, отсутствие бороды, огромные выпуклые миндалевидные глаза, тщательно уложенные пряди длинных волос, опущенные вдоль тела руки с пальцами, сжатыми в кулаки, выдвинутая вперед нога (как правило, левая) и плотно прижатые к основанию стопы. Куросы появились на рубеже VII–VI веков до н. э. благодаря знакомству эллинов с египетскими статуями.

Ныне ученые не считают куросов культовыми статуями богов (ибо боги показывают свои атрибуты и не шагают вперед) и видят в них дары святилищам или надгробные памятники. Юность и сила важнее портретного сходства — как непохоже это на Бутадову имитацию натуры, при том, что курос на некрополе и рельефный портрет возлюбленного Коры создавались, по сути, с одним и тем же намерением — в память об ушедших людях!

Ил. 25. Курос из Аттики. 590–580 гг. до н. э. Мрамор, выс. 195 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен. № 32.11.1

Джон Бордман так описывает надгробного аттического куроса начала VI века до н. э. из Музея Метрополитен (ил. 25):

Спиралевидные ушные раковины и прическа буклями со стилизованным узлом повязки; легкие углубления и выпуклости торса, шеи и жилистых ног; лопатки, кисти рук, запястья, локти, коленные чашечки, — каждая деталь нью-йоркского куроса выполнена, как самостоятельная вещь. Анатомически они неправдоподобны, зато абсолютно убедительны благодаря ясности форм и сочетаний, данных в строго фронтальной проекции, которая по замыслу художника представляет всего человека. Но их органическую взаимосвязь еще предстоит понять, и сумма частей производит впечатление величественности не столько в силу действительного единства, сколько благодаря едва уловимому намеку на жизнь, сообщаемому позой и размером фигуры, еще не вполне независимой от каменного параллелепипеда, из которого она высечена[76].

Как видите, о комбинаторном построении человеческих фигур в эллинском искусстве думаю не я один. Но я чувствую в куросах не «едва уловимый намек на жизнь», а мощный жизненный импульс, и уверен, что это переживание возникает (и возникало в древности) как раз благодаря тому, что показалось Бордману неполным пониманием органической взаимосвязи частей тела. В обыденном опыте органическая взаимосвязь была видна эллинам не хуже, чем нам: иначе они не знали бы, как воспитать хорошего атлета, танцора, воина, и не умели бы восхищаться их телами. В том, что представляется Бордману «неполным пониманием», я вижу намеренное отвлечение скульптора от обыденных впечатлений. Будучи включены в обряды культовых пожертвований или почитания умерших, куросы не должны были выглядеть обыденно, как не были обыденными ритуальные действия людей и их переживания.

Прямой симметричный корпус куроса, прижатые к бокам руки, голова, поддержанная на стройной шее расширяющейся к плечам прической, и этот взор, в котором нет никакого интереса к чему-либо определенному, что могло бы попасть в поле зрения, и который не воспринимает впечатления, а, напротив, работает, как двойной прожектор, заставляя вспомнить до сих пор живые поверья в возможность «сглаза», — все это характеризует куроса как существо не от мира сего. Он вертикален. Он, как и Аполлон в Амиклах, — посредник, ось, струна, натянутая между землей и небом, и в этом смысле космичен. Но вместо того чтобы стоять, как аршин проглотив, на сомкнутых стопах, он выставил ногу — левую, как свойственно нам, когда мы начинаем идти, и как маршируют солдаты: левой, левой, левой… С точки зрения тех, кто, как Бордман, вменяет эллинским мастерам стремление подражать естественному облику движущихся людей, шаг куроса должен был заставить скульптора ввести асимметрию в положение таза, торса, плеч, головы куроса и даже придать практическую целесообразность его взгляду. Но курос словно не знает, что его ноги раздвинуты. Прикройте ладонью статую ниже ее кулаков — получите впечатление неподвижной фигуры. А теперь отведите ладонь — почувствуете напряжение из‐за несоответствия идеальной вертикальности корпуса раздвинутым ногам куроса и движению вперед по горизонтали. При этом стопы, прижатые к основанию, снова возвращают вас к впечатлению, что курос неподвижно-вертикален и даже более устойчив благодаря разведенным точкам опоры. Вот это напряжение и переживается мной (уверен, что многими), как жизненный импульс, исходящий изнутри самого куроса и возрастающий тем более, чем крепче самообладание мраморного человека, не дающего этому импульсу поставить под сомнение его ритуальное предназначение, его космическую вертикальность. Для меня куросы — сама жизнь, а не сомнительная попытка ее изображения. «Аз есмь», — аристократически-высокомерно утверждает курос.

Удивительно ли, что еще сто лет тому назад большинство историков искусства называли куросов аполлонами? Но в их ошибке была поэтическая правда, ибо эллин, идеализированный в облике куроса, действительно приближен к небожителям. Хотя куросы — не «аполлоны», они делают важный шаг к воплощению Аполлоновой калокагатии. Чтобы получился Аполлон, оставалось вручить им атрибуты (которые получатся прочнее в бронзовых отливках, допускающих сколь угодно сложные формы, чем в хрупком мраморе) и сомкнуть им стопы.

Клитий в истории убийства Троила, представленной на четвертом сверху ярусе «Вазы Франсуа» (ил. 26), выдает свое знакомство с куросами. Аполлон, которого мы обнаруживаем под левой ручкой кратера, — единственный из богов, не скрывающий своего тела. Хотя, как и на «мелосской» амфоре, он еще носит бородку и выглядит даже постарше мелосского кифареда, тот в сравнении с этим поджарым мускулистым атлетом по-варварски мягкотел и мешковат. Небольшая голова на мощной шее слегка подалась вперед одновременно со взмахом левой руки и, как у куросов, решительным шагом левой ноги; волосы, поддержанные повязкой, откинулись на спину тонкими волнистыми прядями. Фигура излучает патетическую энергию, поэтому единственный глаз, по-прежнему изображенный анфас, смотрит, кажется, не на нас, а вперед. Даже если бы от «Вазы Франсуа» сохранилась только фигура Аполлона, его жестикуляция воспринималась бы как момент повествования, хотя бы и неясного смысла, потому что жест — всегда связь с окружающим миром. Аполлон проклинает Ахилла, совершившего убийство в его святилище. У стен Трои он направит в пятку Ахилла стрелу Париса.

Ил. 26. Эрготим-гончар и Клитий. Кратер («Ваза Франсуа»). 570–560 гг. до н. э. Выс. 66 см. Флоренция, Национальный археологический музей. № 4209

Что изменилось бы, сделай Клитий толчковой ногой Аполлона не правую, а левую ногу? Выдвинувшись вперед, правое бедро скрыло бы пенис бога и вынудило бы художника процарапать по силуэту нижний контур ягодицы и бедра. Было бы унижено мужское достоинство Аполлона. Исчезло бы впечатление чуть ли не скульптурной слитности его фигуры.

А если бы Клитий придал Аполлону перекрестность («хиастичность») движений ног и рук непринужденно идущего человека? Тогда правая рука, выдвинувшись вперед одновременно с левой ногой, пересекла бы грудь бога и повлекла бы поворот корпуса против часовой стрелки. Мы видели бы не мощный торс, а бок. Слишком дорогой ценой — внушительностью общего впечатления — заплатил бы художник за правдоподобие шага.

Если мои объяснения неестественности движений Аполлоновой фигуры удовлетворительны, придется признать, что отклонения от обычной, естественной кинетики суть художественные приемы, благодаря которым Клитий достиг нужного впечатления, а вовсе не признаки его беспомощности в изображении ходьбы. Логика построения фигуры Аполлона на «Вазе Франсуа» будет господствовать в эллинском искусстве чуть ли еще не целое столетие, причем не только в шагающих, но и в бегущих фигурах. Далее я не буду сосредоточиваться на этой логике специально. Просто запомним, что в изображениях фигур, движущихся слева направо, — а такое движение всегда выглядит активнее противоположного — эллинские художники на протяжении долгого периода намеренно делали толчковой правую ногу фигуры и отказывались от хиастичности движений ног и рук. Вместе с левой ногой выдвигалась вперед левая рука, вместе с правой ногой оставалась позади правая рука. Такое движение скорее похоже на энергичный выпад, чем на спокойное преодоление пространства. Жизненный тонус таких фигур выше обыкновенной нормы.

Бронзового Аполлона из Пирея — на данный момент самую древнюю (примерно в 530–520 годах до н. э.[77]) отлитую методом утраченного воска статую в рост человека (ил. 27) — считали до недавнего времени культовым изображением. Думали, что в левой руке у него был лук, в правой — жертвенный фиал[78]. Ныне доказано, что Аполлон стоял на двухколесной колеснице, запряженной четверкой, что он держал правой рукой поводья (перестав их сжимать, как это делают на финише и нынешние жокеи), левой — хлыст, и что по левую руку от него стоял на биге кто-то еще — возможно, Нике. Идентификация с Аполлоном не опровергается: если бы статуя, как «Дельфийский возница», изображала победителя в ристаниях, на персонаже из Пирея непременно был бы длинный хитон; кроме того, у него типично аполлоновская прическа. Стало быть, статуя эта не культовая, а чье-то пожертвование некоему храму[79]. Что это произведение не аттическое, было ясно и прежде; Бордман указывает на Делос[80]. Единственное, в чем я позволю себе усомниться, — в идентификации исчезнувшей спутницы Аполлона: скорее, это была Артемида, как на селинунтской метопе.

Ил. 27. Аполлон из Пирея. 530–520 гг. до н. э. Бронза, выс. 192 см. Пирей, Археологический музей

Бронза — материал, уводящий нас от предположений о якобы имитационной сути эллинского искусства еще дальше, чем живопись и мраморная (обычно раскрашенная) скульптура. Бронзовый силуэт почти всегда темнее фона, и светотень на поверхности гораздо контрастнее, чем на мраморе. Блики от источников освещения подвижны, как и сами эти источники. Бронзовая фигура, кажется, живет неспокойной внутренней жизнью. Ее магия — не только миметическая, но и энергийная. К тому же в моем воображении бронзовая статуя ассоциируется с огненным процессом ее отливки. Думаю, в воображении греков она вызывала ощущение телесного «жара» — источника мужской активности[81].

Установленная учеными идентификация Аполлона из Пирея как возницы не стала для меня открытием, потому что взглядом, сосредоточенным на полусогнутых руках, он выражает действие, требующее умения, а не просто способность что-то держать. Хотя его стопы плотно прижаты к основанию и корпус, несмотря на немного раздвинутые в шаге ноги, остается симметричным, в его фигуре вместо монументальности куроса чувствуется энергия роста, направленная, как у дерева, снизу вверх. Аполлон как бы приподнял самого себя на уровень поводьев. Так и должно быть, потому что под ним не твердая земля, а короб биги.

Когда глядишь на куросов, видишь прежде всего особенности их тел. Глядя на «Аполлона Пирейского», видишь в первую очередь особенное действие тела, само же тело воспринимается не как нечто просто присутствующее, а как субъект действия. Действенность, а не только прекрасная форма войдет потом в идею классического Аполлона. Каков же в данном случае этот субъект?

В отличие от куросов, он не требует от смотрящих ритуального и, значит, унифицирующего и объединяющего людей настроения. Он и сам индивидуален: высокий выпуклый лоб, прямой решительный нос, привычное для нас, но необычное для архаических физиономий расстояние между носом и ртом, чувственная нижняя губа, изящный подбородок. По тщательно выверенным пропорциям, изысканности контуров, плавности мускулатуры плотного сильного торса, похожего на кирасу, по мощи ляжек и выпуклости ягодиц (выпуклый зад и маленький пенис — телесная манифестация аристократического совершенства, которую можно видеть в изобилии на аттических чернофигурных вазах[82]) видно, что скульптор хотел, чтобы Аполлоном любовались, притом не только спереди. Смещение с ритуального восприятия на эстетическое способствует тому, чтобы эту статую воспринимали не «мы», а отдельные зрительские «я».

Ил. 28. «Аполлон Ликейский». Римская копия ок. 150 г. с бронзового оригинала работы Праксителя. Мрамор, выс. 216 см. Париж, Лувр. № Ma 928

Думаю, художники превращали Аполлона в наглядный образец телесного совершенства не только благодаря общему для эллинских богов антропоморфизму, но и потому, что Зевс возложил на него контроль над пайдейей — системой воспитания и образования юношества, не односторонне-милитаристской, как в Спарте, а нацеленной на гармоничное развитие граждан полиса.

Кому перед началом уроков молятся эллинские мальчики, лет до четырнадцати учащиеся читать, писать, считать, играть на кифаре и петь? Своим покровителям: Аполлону и Музам, облик которых знаком им по статуям. Аполлон не оставляет без внимания и поступивших в гимнасии юношей лет шестнадцати — восемнадцати. В Афинах при храме Аполлона Ликейского откроет знаменитый гимнасий Исократ, вслед за ним Аристотель начнет преподавать в своем еще более знаменитом Ликее при том же храме. Существует тип скульптурного изображения Аполлона, восходящий к утраченной бронзовой статуе, созданной для Ликея Праксителем, — «Аполлон Ликейский» (ил. 28).

Как показала Бабетта Бабич, восприятие позднеархаических и классических обнаженных бронзовых мужских фигур едва ли было «незаинтересованным удовольствием», которое Кант считал условием восприятия прекрасного. Их воздействие — не только эстетическое, но и этическое, аналогичное пайдейе[83]. Глядя на изваяние Аполлона, эллин на самого себя смотрел как бы его глазами, осознавал непреодолимую дистанцию между собой и богом, но, не испытывая столь важного для христиан смирения[84], однако и без глупой заносчивости мог вспомнить Пиндара: «Но нечто есть, / Возносящее и нас до небожителей», — твердо зная, что это «нечто» — от бога.

Божественный куратор пайдейи самим своим видом должен восхищать каждого мальчика, отрока, юношу как эйдос мужской доблести — арете. Но было бы безумием являться своим подопечным в обличье, наводящем трепет даже на богов. Результат был бы губителен, как явление Зевса несчастной Семеле. Эллины разрешали проблему облика Аполлона благодаря умению различать свойства явлений «по природе» и «по положению». Для бога, ужасного «по природе», создается «по положению» в пайдейе гуманизированная маска калос кагатос — «прекраснохорошего».

Слово калос означает не просто приятную, а прекрасную внешность. Но чтобы выразить эйдос арете, выношенный греческим обществом к началу VI века до н. э., необходимо к калос добавить безупречный (то есть соответствующий общественной морали) стиль жизни, обозначаемый словом кагатос. Эллины были убеждены, что калос и кагатос нераздельны: внешняя красота «принимается и почитается как видимое проявление всей целиком личности и ее идеальной ценности». Но случаются отклонения от естественного положения вещей, и всякий, кто губит свою арете каким-либо низким поступком, «порочит свою прекрасную внешность»[85]. Послушайте Симонида:

Трудно стать человеком, который хорош —

Безупречен, как квадрат,

И рукою, и ногою, и мыслью…[86]

Чтобы мужская доблесть, сконцентрированная в образе Аполлона, не вызывала у мальчиков безнадежного чувства собственного ничтожества, его облик должен быть двойственным. Казалось бы, Аполлону надо быть подобным зрелому мужу, наставнику-эрасту в пору акме, то есть выглядеть мужчиной лет тридцати — сорока, каков он на «мелосской» амфоре или на «Вазе Франсуа». Но такой облик слишком резко противопоставляет эраста воспитаннику-эромену. Эйдос арете, воплощенный в образе Аполлона, должен пленять очарованием юности. Поэтому лучше всего изображать Аполлона таким, чтобы, по словам Винкельмана, «сила зрелых лет» сочеталась в нем с «нежностью форм прекраснейшей весны юности»[87]. Предпочтительный возраст — лет двадцать пять; в наше время таковы молодые преподаватели и офицеры. Важно и то, что в таком возрасте Аполлон вполне годится в сыновья Зевсу-Отцу, воображаемый вечный возраст которого не должен достигать старческой поры — по эллинским представлениям, шестидесяти лет. Но чтобы и двадцатипятилетний Аполлон не казался мальчикам слишком взрослым, его изображают длинноволосым, с прической подростка, еще не достигшего статуса эфеба, то есть восемнадцати лет. Начиная с «Илиады», Аполлона называют «не стригущим волос»[88].

Ил. 29. Мастер Талейда. Ойнохойя. Ок. 520 г. до н. э. Выс. 22 см. Париж, Лувр. № F 341

Ил. 30. Аттическая Гидрия. 450–440 гг. до н. э. Выс. 48 см. Лондон, Британский музей. № 1873,0820.355

На вазах поздней архаики часто встречается борьба Аполлона с Гераклом за дельфийский треножник. Аполлодор рассказывает, что Геракл пришел в Дельфы, чтобы спросить, как избавиться ему от тяжкой болезни. «Когда Пифия отказалась дать ему ответ, он хотел разграбить храм и, унеся треножник, устроить собственное прорицалище. С Гераклом вступил в борьбу бог Аполлон, но Зевс метнул между ними свой перун», и они помирились[89]. Сохранилось двести двадцать три вазы с этим сюжетом. Аллегорический его смысл — удержание Дельфийским оракулом политического влияния в эллинском мире[90]. Художников же воодушевляла возможность изобразить конфликт могучих сыновей Зевса. Появившись на вазах около 540 года до н. э. (в скульптуре, возможно, во второй четверти VI века[91]), сюжет достигает пика популярности к началу следующего столетия, но после завершения Греко-персидских войн встречается редко.

Прыткость, проявленную в погоне за Гераклом на луврской чернофигурной ойнохойе аттического Мастера Талейда (ил. 29), Аполлон сможет превзойти, разве что попытавшись овладеть Дафной (ил. 30). За похитителем треножника он летит в прыжке, высоко задрав левую ногу и резко вытянув вперед левую руку с зажатыми в ней луком и стрелами, тогда как правые рука и нога остаются позади. Египетский разворот торса анфас настолько убедительно выражает рывок плечевого пояса, что пренебрежение естественным хиазмом ног и рук не только не препятствует бегу, но, как ни удивительно, ускоряет его. Здесь всё — бег. Аполлон бежит ногами, бежит руками, бежит даже профилем лица, ожесточенным, как у Людвига Витгенштейна, вооруженного пресловутой кочергой (даром что Геракл на Карла Поппера не похож)[92] — со стиснутым ртом, острым безбородым подбородком и бешеным глазом под прямой бровью; он бежит даже своим колчаном, откинувшимся горизонтально, так что правая рука, разжатые пальцы которой оказались на уровне стрел, заставляет подумать: как же досадно Аполлону, что он не может вот так откинуть назад руку после выпущенной без промаха стрелы! Этот образ прекрасно вписывался в насмешливую атмосферу симпосия, но с дидактической точки зрения его вряд ли признавали безупречным, ибо не пристало гордому блюстителю Зевсова порядка так суетиться.

Ил. 31. Мадридский Мастер. Гидрия. Ок. 520 г. до н. э. Выс. 45 см. Мадрид, Национальный археологический музей. № 10913

Ил. 32. Мастер Андокида (краснофигурная роспись тулова вызы) и Лисиппид (чернофигурный венчик). Амфора. Ок. 530 г. до н. э. Выс. 58 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен. Инв. 63.11.6

Ил. 33. Финтий. Амфора. 520–510 г. до н. э. Тарквинии, Национальный Археологический музей. № RC 6843

Ил. 34. Берлинский Мастер. Амфора. Ок. 500 г. до н. э. Выс. 52 см. Вюрцбург, Музей Мартина фон Вагнера. № L 500

У Мадридского Мастера (ил. 31), Мастера Андокида (ил. 32), Финтия (ил. 33) и других художников черно- и краснофигурных ваз последней четверти VI века до н. э. мы видим Аполлона и Геракла в рукопашной схватке. Этот мотив позволял вазописцам сыграть на контрасте между легким движением руки юного Аполлона и страшным напряжением Геракла, которому, однако, осилить противника не удается.

В начале следующего века соперничавшим между собой Берлинскому Мастеру и Мастеру Клеофрада такое решение, по-видимому, казалось слишком грубым. Они разводят Аполлона и Геракла по разным сторонам сосудов. На вюрцбургской амфоре Берлинского Мастера хламида бога роскошным занавесом свисает с вооруженной луком левой руки, обнажив играющее мускулатурой тело (ил. 34). Широко, пружинисто шагая по невидимой земле, Аполлон восстанавливает равновесие. Он без колчана, но со стрелой в отведенной назад правой руке. Благодаря намеренному пренебрежению хиазмом движение Аполлона порывисто — и все-таки трудно догадаться, что в этот момент он переживает величайшую угрозу для Зевсова порядка в эллинской ойкумене. Красивое юное лицо говорит об этом больше, чем тело. Узкий глаз и выставленный подбородок, над которым выпячена нижняя губа с опущенным уголком рта, — маска надменного бешенства.

Ил. 35. Берлинский Мастер. Гидрия. Ок. 490 г. до н. э. Выс. 59 см. Ватикан, Григорианский Этрусский музей. № 16568

Корректна ли моя физиогномика? — сомневаюсь я. И успокаиваю себя: не может быть, чтобы Берлинский Мастер не имел в виду ничего подобного. Ведь на расписанной им немного позднее ватиканской гидрии Аполлон с совсем другим лицом, коротконосым, с очень пухлым подбородком, сидит, излучая мальчишеское счастье, на сказочном летательном аппарате — треножнике, распростершим лебединые крылья, — и беспечно болтает ногами над космической бездной (ил. 35). Ударив по струнам кифары, он радуется дельфинам, которые синхронно ныряют в воду. Это редкостный сюжет: полет Аполлона между Дельфами и Гиперборейской страной (родиной Лето), где, по одному из мифов, он проводит каждую зиму, поручив заботу об оракуле Дионису.

Ил. 36. Мастер Клеофрада. Амфора. 490–480 гг. до н. э. Выс. 47 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен. № 13.233

Ил. 37. Мастер Пистоксена (Берлинский Мастер? Онесим?). Килик. Ок. 470 г. до н. э. Диаметр 18 см. Дельфы, Археологический музей. № 8140

У Мастера Клеофрада на нью-йоркской амфоре конфликт между грабителем и потерпевшим смягчен (ил. 36). Нарядный Аполлон жестом руки предостерегает Геракла от скверного поступка — а тот остановился на противоположной стороне амфоры, растерянно уставившись на треножник, словно не понимая, как эта вещь оказалась в его руке. По логике, угадываемой в фигуре Аполлона на «Вазе Франсуа», при движении справа налево толчковой ногой становится левая. Будь бог обнажен, мы увидели бы, что корпус плавно, без разделяющих линий, переходит в бедро. Благодаря тому, что Мастер Клеофрада изобразил ноги и руки Аполлона хиастически, фигура бога не выглядит угрожающе. Он дает Гераклу шанс одуматься.

Симпосиасты весело обсуждают метаморфозы строгого бога. На донце маленького белофонного килика в дельфийском музее, расписанного около 470 года до н. э. Мастером Пистоксена (Берлинским Мастером? Онесимом?), по мере опустошения сначала появлялась черная птица, за ней лавровые листья венка на чьей-то голове, еще глоток — и одновременно с фиалом, из которого струится жертвенное вино, возникало лицо жертвователя, столь прелестное, что я по незнанию и невнимательности (а мог бы заметить пушок на щеке) долгое время принимал Аполлона — а это он! — за кифаристку (ил. 37). Это лицо невозможно совместить с культурологическим и искусствоведческим мифом о бездушии лиц в классическом искусстве Древней Греции. Вспомните Шпенглера:

Идеальный тип лица этого искусства, который, несомненно, не был народным типом, как это сразу же доказывает более поздняя натуралистическая портретная пластика, возник из суммы сплошных отрицаний индивидуального и исторического, стало быть, из сведения черт лица к чисто евклидовскому элементу[93].

По-моему, вазописец дельфийского килика не подчинял ни индивидуальность, ни мимическую изменчивость лица Аполлона «чисто евклидовскому элементу». Нос, без переносицы продолжающий линию лба, высоко поднятый рот, тяжеловатый округлый подбородок, — этот универсальный тип утверждался в вазописи с переходом от черно- к краснофигурной технике. Однако, не изменяя идеалу калокагатии, вазописец дельфийского килика делает лицо Аполлона запоминающимся благодаря простодушной улыбке. Он заставляет бога улыбнуться, во-первых, линией рта, во-вторых, просветом между бровью и глазом, нарисованным ниже, чем требовалось бы серьезным выражением, и — что восхищает меня более всего — едва заметной тончайшей черточкой, уверенно брошенной близ уголка рта.

О черной птице симпосиасты спорили: голубь? галка? А может быть, вещий ворон Аполлона, рассказавший хозяину об измене Корониды, за что был превращен из белого в черного, — и тогда Аполлон улыбается не вести, в которой ничего хорошего нет, а остроумию вазописца, сделавшего превращение ворона заметным благодаря белому фону?

Ил. 38. Мастер Брисеиды. Килик. Ок. 470 г. до н. э. Диаметр 32 см. Париж, Лувр. № G 151

Ил. 39. Мастер Ниобид. Кратер из Орвьето. Ок. 460–450 гг. до н. э. Реверс. Выс. 54 см. Париж, Лувр. № G 341

Когда эллинские мастера изображают Аполлона вместе с его сестрой, богиней охоты Артемидой, единственный постоянный атрибут которой — лук, они не хотят, чтобы луков было два, и вручают Аполлону кифару, как на «мелосской» амфоре, или расцветший жезл, как на луврском килике афинского Мастера Брисеиды, который около 470 года до н. э. с беспардонной насмешливостью противопоставил дурашливо-самоуверенный отроческий профиль Аполлона унылой физиономии его сестры, годящейся ему в матери (ил. 38).

Есть, однако, нечасто встречающийся в эллинском искусстве сюжет, в котором брат и сестра вооружены луками и охотятся вдвоем — только не на дичь, а на людей. В 450‐х годах до н. э. афинский вазописец, названный Мастером Ниобид, изобразил на реверсе кратера, ныне хранящегося в Лувре, как дети Лето расстреливают девочек и мальчиков фиванской царицы Ниобы (ил. 39).

Не буду обсуждать главное новшество Мастера Ниобид: он представил место действия, разместив фигуры на разных уровнях и частично скрыв тела убитых за холмиками, которые иначе сливались бы с черным фоном и были незаметны. Этот прием применен и на лицевой стороне кратера, где можно узнать Геракла и Афину среди непоименованных героев.

Зачем кому-то понадобился роскошный кратер с чудовищной сценой на реверсе? Я не могу представить его в атмосфере симпосия. Поскольку один из вариантов разгадки сцены на аверсе — сошествие Геракла в Аид, общей темой обоих сюжетов могла быть смерть. Не заказали ли этруски найденный в Орвьето кратер для поминальных трапез?

Но даже допустив это шаткое предположение, я поражаюсь самообладанию вазописца, который наделил идеальной красотой бога-убийцу, перестрелявшего всех семерых мальчиков (уничтожение девочек взяла на себя Артемида). Кажется, такую выдержку мог проявить только художник, убежденный в соразмерности кары, постигшей Ниобу за оскорбление Лето: у тебя только двое детей, а у меня четырнадцать, и все прекраснее твоих.

Обнаженный Аполлон, широко шагнув вперед с натянутым луком, находится в центре. Так же, как на амфоре Берлинского Мастера, хламида сброшена на левую руку. Но вместо того чтобы изобразить профиль фигуры с торсом, развернутым к нам, Мастер Ниобид создал впечатление, что Аполлон на ходу ловит на прицел жертву, убегающую в сторону — за выпуклость кратера, — поэтому его торс поворачивается от нас. Получился непрерывный переход от ближних частей фигуры к удаленным. Очевидно, Мастер Ниобид очень хотел, чтобы мощное тело бога казалось по-скульптурному рельефным. Но оттого, что вазописная техника не знает градаций светотени, торс Аполлона состоит из отдельных плотно пригнанных кусков, напоминая черепаховый панцирь, знакомый музыкальному убийце детей по резонаторам его кифар. Впрочем, в столь жестокой сцене преувеличенная жесткость плоти не кажется недопустимой. Глаз Аполлона изображен не анфас, а сбоку: линии век расходятся к выпуклой радужке, подведенной при наклоненной голове под верхнее веко, над которым прочерчена нахмуренная бровь. Благодаря этому прекрасный мужественный профиль Аполлона приобрел азартную сосредоточенность на поставленной цели: прикончить всех до единого. Безупречная координация взгляда и жестов не оставляет сомнения, что дело будет доведено до конца.

Еще никогда вазописный образ Аполлона не был настолько близок к его статуям, создававшимся в то же время. Что же плохого в том, что в различных видах искусства утверждается единый стиль? Плохо, на мой взгляд, то, что, подпав под влияние скульпторов, вазописцы начинают пренебрегать особенностями своего искусства. Помните, как Фидий подчинил своему влиянию художественную волю вазописцев, изображавших Диониса? По кратеру Ниобид видно, что нарастающее влияние скульптуры в аполлонических сюжетах не было таким резким, но началось раньше. Оно выразилось не только в подражании скульптурной калокагатии Аполлона, но и — что имело более важные, критические для вазописи последствия — в имитации пространственной глубины, то есть измерения, перпендикулярного к поверхности сосуда. Не считаясь с выпуклостью тела вазы, художник начинает тяготеть к иллюзорному преодолению ее телесности, не хочет подчиняться ее тектонике. Если в прежние времена роспись украшала вазу, диктовавшую художнику свои условия, то настанет пора, когда художник будет использовать вазу для таких изображений, которые, будучи увеличены, могли бы быть картинами, висящими на стене.

Судя по множеству копий и реплик больших свободно стоящих статуй, более или менее современных кратеру Ниобид, у заказчиков и скульпторов того времени Аполлон был главным персонажем. Но оригиналы утрачены. Зато неплохо сохранилась колоссальная (под три метра высотой) статуя Аполлона в центре западного фронтона храма Зевса в Олимпии, построенного в 470–456 годах до н. э.

Ил. 40. Аполлон. Западный фронтон храма Зевса в Олимпии. Ок. 460 г. до н. э. Мрамор, выс. 280 см. Олимпия, Археологический музей.

Изображена схватка фессалийского племени лапифов с кентаврами на свадьбе царя лапифов Пиритоя и Гипподамии.

Пиритой, справляя свадьбу с Гипподамией, пригласил на пиршество кентавров, как родственников невесты. Не привыкшие к вину кентавры быстро опьянели, напившись от жадности сверх меры, и, когда привезли невесту, они попытались совершить над ней насилие. Но Пиритой вместе с Тесеем вооружились и вступили в сражение с кентаврами, —

читаем у Аполлодора. Кентавры, многих потерявшие в схватке, бежали из Фессалии[94].

На вазах, как и в скульптуре, сражение лапифов с кентаврами изображали очень часто, однако Аполлон появился в этом сюжете только однажды — на храме Зевса[95] (ил. 40). Что он здесь делает? Вопрос кажется риторическим, ибо ответ напрашивается сам собой. «Аполлон порицает звериное неистовство кентавров», — утверждал Кеннет Кларк[96]. Аполлон, учредитель закона и порядка, противостоит вместе с героями-лапифами разнузданной похоти кентавров, — полагает Джон Бордман[97]. Аполлон воодушевляет лапифов на проявление атлетической доблести, считает Джудит Барринджер[98]. Однако если идея фронтонной композиции действительно была такова, она выражена неудачно, ибо непосредственное впечатление не убеждает, что персонаж в центре — сторонник лапифов.

На мой взгляд, исходная причина появления Аполлона в кентавромахии — художественно-композиционная. В этом мифе нет главного персонажа, которого можно было бы сообразно его значению выделить ростом и вставить в середину фронтона. Его надо придумать, привлечь в кентавромахию извне. Приступим к отбору кандидатов. В пандан Зевсу, стоящему в центре восточного фронтона, здесь тоже должен стоять бог. Не может ли им быть божественный покровитель Пиритоя или Тесея? Первый мог надеяться на помощь прадеда-Ареса, второй — на помощь отца-Посейдона. Но, вспомнив Ареса, которого ранил под Троей Диомед, и Посейдона, предложившего Аполлону схватиться в единоборстве за ахейцев и троян, я понимаю, что эти персонажи не способны составить Зевсу достойную пару, потому что в воинственном азарте они легко опускаются до слишком человеческого. Прихожу к выводу, что наилучший кандидат — Аполлон. Он не имеет персонального отношения к кентавромахии? Тем лучше, потому что смысл его существования заключается не в сочувствии или содействии смертным, а в поддержании Зевсова мирового порядка.

Задача нашего скульптора — вставить Аполлона в яростную схватку, используя ее накал в качестве контрастного фона для демонстрации его божественной сущности, известной по ответу Посейдону в XXI песне «Илиады»: он слишком презирает людей, чтобы поощрять их в чем бы то ни было. В кентавромахии (лучше сказать — над кентавромахией) он присутствует только затем, чтобы не пришлось и на этот фронтон ставить статую Зевса, волею которого совершается все. Зевс замещен Аполлоном не для помощи лапифам или кентаврам, а лишь для подтверждения свершающегося: побеждают лапифы? — да будет так! В этом подтверждении нет ни морального смысла, ни политической аллегории.

Эту задачу скульптор решил замечательно. Аполлонова сущность воплощена здесь полнее, яснее, чем на кратере Ниобид. Конечно, Мастера Ниобид сюжет вынудил представить Аполлона мстителем и тем самым низвести бога на уровень человеческих аффектов и поступков, но я уверен, что при необходимости у нашего скульптора хватило бы мастерства, чтобы вовлечь Аполлона в драку лапифов с кентаврами. Но нет! Высокое достоинство олимпийской статуи в том и состоит, что автору удалось представить Аполлона стоящим над схваткой, но силой Зевса способным сделать ее исход любым.

Жесткой прямизной торса Аполлон укрепляет конструкцию фронтона. Крепить храм Отца для него неизмеримо важнее земных неурядиц. Торс не знает, что правая рука вытянута под прямым углом, как если бы Аполлон был статуей с таким вот беспричинным жестом, поставленной на ось фронтона до того, как тимпан заполнили лапифы и кентавры. Однако несмотря на спокойствие прекрасного тела и безмятежность ни на кого не глядящего лица, просто подтверждающего волеизъявительный жест, Аполлон все-таки не изваяние в покоях Пиритоя. Что он не идол, вокруг которого люди дерутся с кентаврами, убеждает непринужденная постановка ног.

Что же значит его жест? Я думаю опять-таки, что смысл жеста, прежде всего, композиционный. Надо, чтобы фигура Аполлона, сыновьим рефреном отзывающаяся на фигуру Отца, вместе с тем отличалась меньшей самодостаточностью. Зевс излучает волю просто своим присутствием, опустив руки, Аполлон же подхватывает, распространяет его волю. Однако контраст между надменной, почти статуарной величавостью Аполлона и кипящим вокруг него ожесточением столь остр, что его фигура воспринимается как олицетворение ясного рассудка, свойственного (хотелось бы думать) людям, а не полуживотным. И вот интерпретаторы порождают морализирующие концепции его роли в кентавромахии.

Ил. 41. «Аполлон Четсвортский». 470–460 гг. до н. э. Бронза, выс. 31 см. Лондон, Британский музей. № 1958,0418.1

Аполлон стоял на высоте шестнадцати метров над землей. Поэтому у посетителей древней Олимпии не было возможности видеть изваяние во всех подробностях. Дальше всего было его лицо. Но мы-то хорошо видим этот ясный гладкий симметричный лик под плотной шапочкой слегка волнистых волос, аккуратно завитых по краю спиральками, — лицо молодого аркадского пастуха, не осложненное ни чувствами, ни мыслями, ни жизненным опытом.

Интересно сравнить эту голову с того же времени бронзовой головой «Аполлона Четсвортского» из Британского музея, найденной на Кипре (ил. 41). Четсвортская голова настолько превосходит олимпийскую излучением жизненной энергии, а лучше сказать — телесного «жара» мужественности, что по контрасту с ней может показаться, будто мастер, работавший в Олимпии, решил заранее проиллюстрировать мысль Шпенглера о господстве «евклидовского элемента». И наоборот, благодаря контрасту с олимпийским блюстителем Зевсова всемирного порядка остро воспринимаешь самобытный характер «Аполлона Четсвортского». Он не пастушок, а гражданин мира, знающий толк в жизни.

Его овевает ветер. Он движется вперед, хотя от статуи сохранилась только голова. Олимпийский Аполлон — наднебесный, вокруг него нет атмосферы, которую ему пришлось бы преодолевать, а этот — морской бог эллинских колонистов, цивилизующих Средиземноморье. Он устремлен к далеким берегам ойкумены. Исходные импульсы моих фантазий — и его открытый лоб, и пряди, напоминающие струи, и их завитки, бурлящие позади лица и шеи, и словно мокрая, поблескивающая при моем перемещении поверхность лица. Жаркая бронза охлаждается брызгами воображаемых волн. Далеким колониям он несет не Зевсов закон, всемирный и неумолимый, а просвещенное правление. Об этом я догадываюсь по деликатности его подбородка и мягкости щек, играющих выпуклостями вокруг небольшого чувственного рта. Частично сохранились ресницы, а глаза, наверное, были инкрустированы, и эта обычная для античных скульпторов, работавших в бронзе, попытка придать лицу завораживающую жизненность оборачивалась, напротив, омертвением самого живого, что есть в лице, — взгляда. К счастью, «Четсвортский Аполлон», как и большинство известных нам бронзовых скульптур, инкрустации лишился. Проемы его глаз — окна души.

Как преображается Аполлон, когда он свободен от архитектонической ответственности, возложенной на него создателями храма Зевса в Олимпии, можно судить по «Аполлону Тибрскому» — римской мраморной копии утраченного бронзового оригинала, обычно приписываемого окружению Фидия, иногда даже ему самому (ил. 42). Может быть, статуя была создана для Марафонского мемориала, воздвигнутого афинянами в Дельфах в благодарность Аполлону за великую победу над персами.

Ил. 42. «Аполлон Тибрский». Римская копия ок. 150 г. н. э. с бронзового оригинала работы мастера из круга Фидия. Мрамор, выс. 204 см. Рим, Национальный музей в Палаццо Массимо. № 608

Кеннет Кларк считал, что эта статуя передает стиль Фидия «таким, каким мы его знаем по фризу Парфенона», что «Аполлон Тибрский» грациозен

и все еще сохраняет черты иератической фронтальности, сознательно сохраненной, дабы подчеркнуть его божественную отчужденность. Прямые, квадратные плечи будто находятся в другой плоскости; безмятежный, мечтательный взгляд направлен вниз; проступающие сквозь натянутую кожу мышцы выдают напряженность торса, —

писал Кларк. Этих свойств «Аполлона Тибрского» оказалось для Кларка достаточно, чтобы заключить:

Если бы Винкельману была известна эта статуя, а не «Аполлон Бельведерский», его проницательность и прекрасный литературный дар позволили бы ему отдать предпочтение ее скульптурным качествам. «Аполлон Тибрский» достоин «создателя богов», титул, каким наградили Фидия в античной литературе.

Я не готов с первого же взгляда поддерживать столь высокую оценку этой статуи, хотя согласен с мнением Кларка о работе копииста: «Хотя это копия с бронзы, она… должно быть, сделана превосходным греческим ремесленником»[99].

Долговязая фигура «Аполлона Тибрского» не внушает уверенности, что этот юноша хорошо справляется со своим слишком быстрым ростом. Маленькое, почти детское чуть скуластое лицо с довольно острым подбородком и действительно безмятежным взглядом само по себе очаровательно, но принадлежит существу, возраст которого на несколько лет отстает от высоты фигуры. Меня не удовлетворяет и воображаемое поведение Аполлона. Допустим, он собрался принять позу «иератической фронтальности» — но что-то слева вдруг отвлекло его, хотя в его левой руке вряд ли могло быть что-либо другое, чем собственный лук. Наклон и поворот головы непонятен, «иератическая фронтальность» забыта, и я испытываю недоумение: что же дальше? Торс Аполлона с несколько выпяченным животом не напряжен, а, наоборот, расслаблен, что не подобает богу, реакции которого на импульсы Зевсовой воли должны быть стремительны и точны. Ничто здесь не напоминает мне стиль фриза Парфенона. Возникает вопрос: какую же роль предназначил Фидий (если это был он) для «Аполлона Тибрского»? Явно не ту, что исполнял Аполлон на фронтоне храма Зевса.

Все преображается, стоит лишь отойти чуть в сторону, особенно при взгляде слева. Выступ колена, перегиб в пояснице, отведенные назад плечи и, что важнее всего, голова, опущенная с поворотом к плечу вслед взгляду вниз, — по телу Аполлона проходит медленная волна. Я воспринимаю ее как звучание: громкость то нарастает, то убывает, и наконец происходит погружение в тишину. Замечательна асимметрия глаз Аполлона, которая опять-таки лучше видна, когда смотришь сбоку: левый глаз раскрыт шире правого, бровь над ним изогнута круче. Благодаря этому у меня, переводящего взгляд с одного его глаза на другой и обратно, возникает ощущение его тихой жизни.

Ил. 43. Мастер Эвменид. Кратер. 380–370 гг. до н. э. Выс. 49 см. Париж, Лувр. № Cp 710

Ил. 44. Мастер Хоэфор. Несторис. 350–340 гг. до н. э. Выс. 53 см. Гарвардский художественный музей. № 1960.367

Статуи Марафонского мемориала стояли на пьедестале под открытым небом. К ним не подходили спереди, как в музее, а шли мимо от одной к другой. Глядя в музее на «Аполлона Тибрского» сбоку, мы воспроизводим преимущественный ракурс его восприятия в Дельфах. Если эта статуя и не имела отношения к Марафонскому мемориалу, она была бы там весьма уместна. Бронзовый темный силуэт отвергал ассоциации с богатством, чувственной прелестью, праздничностью, которые обычно вызывают светлые мраморные фигуры. В темноте же бронза тревожно жила бликами от источников света. В боковом ракурсе становилось осмысленным то, что вызывало недоумение при взгляде спереди: юноша приостановился, как если бы в его голове мелькнуло воспоминание, которое он должен прояснить для самого себя. Протекающая по его телу волна — мерцание памяти о ста девяноста двух жизнях, отданных за свободу Эллады на Марафонском поле.

К концу V века до н. э. тенденция к превращению произведений искусства в источники чисто чувственного удовольствия, проявившаяся в вазописных изображениях Диониса, распространилась и на образы Аполлона. На луврском кратере Мастера Эвменид (ил. 43) и гарвардском несторисе Мастера Хоэфор (ил. 44), изобразивших Ореста в Дельфах, большеглазый Аполлон, чей роскошный полупрозрачный гиматий предлагает проследить линию бедра, настолько женоподобен, что оба художника (как впоследствии на суде над Фриной осмелится Гиперид, сорвавший одежду с ее груди) обнажили его торс, чтобы уверить нас: перед нами мужчина.

Ил. 45. «Аполлон Потос». Римская копия I–II вв. н. э. с оригинала работы Скопаса. Мрамор, выс. 181 см. Рим, Капитолийские музеи. № MC 649

Постепенно эта тенденция охватывает и скульптурные изображения Аполлона, хотя и не доходя до таких крайностей. Аполлон все моложе, нежнее, милее.

В Капитолийском музее находится римская копия мраморной статуи «Аполлон Потос», изваянной Скопасом около 360 года до н. э. (ил. 45). Томясь от безответной любви, бог перебирает струны кифары. Будь на его месте Эрато — в той же позе, с кифарой и благопристойно одетая, — было бы ясно, что это аллегория любовной поэзии. Восхищение, наверное, вызывали бы, скорее, мастерски изваянные одежды Эрато, чем она сама. Но сбросивший одежды кифаред гораздо интереснее. Голова страдальца запрокинута так, что лица почти не видно: он целиком в переживаниях. Внизу же — юное, гибкое, беззащитно голое тело с грациозно скрещенными стройными ногами, умеющее, как писал Диодор (объясняя происхождение имени Эрато), «становиться желанным для страсти и любви»[100]. Скопас представил Аполлона одновременно субъектом и объектом желания, желающим и желанным. Аполлоном овладел Потос — любовная тоска по отсутствующей возлюбленной или возлюбленному, зрителем же овладевает Гимерос — любовное томление по тому, кого видишь, к кому можешь прикоснуться. «Услышишь ли глазами голос мой?»[101], — обращается Аполлон к зрителю.

Ил. 46. Аполлон «Савроктон». Копия 2‐й четв. I в. н. э. с бронзового оригинала работы Праксителя. Мрамор, выс. 167 см. Париж, Лувр. № Ma 441

Можно ли уйти дальше от Аполлона в Амиклах, чем сделал это Скопас? Оказывается, можно.

Около 350–340 годов до н. э. Пракситель отливает в бронзе упомянутую Плинием Старшим статую «юного Аполлона, подстерегающего вблизи со стрелой подползающую ящерицу, которого называют Сауроктонос»[102]. Из нескольких римских мраморных копий выбираю луврскую (ил. 46)[103].

Мальчику попалась на глаза занятная зверушка. Крадучись, он сделал полшага и замер. Замерла и ящерица. Я думаю, что, глядя на эту статую, мог бы вспомнить себя в таком вот возрасте, свои первые шаги в познании природы Аристотель. Всепоглощающее любопытство и никакой метафизики.

По сравнению с «Савроктоном» даже «Аполлон Потос» Скопаса взросл телом и душой, и это вносит в его существование уныние, которого быть не может у Праксителева прелестного мальчика. Он, как и эта ящерица, — природа, не отягощенная рефлексией. Пракситель поместил ящерицу вертикально, чтобы обострить контраст двух природ — низшей и высшей.

При чем тут Аполлон? При том, что не настало еще время, чтобы осмелиться представить публике столь непритязательный сюжет — мальчика, просто смотрящего на ящерицу (не мне одному вспоминается «Мальчик, укушенный ящерицей» Караваджо[104]). И вот Пракситель вкладывает в приподнятую руку мальчика стрелу, подбрасывая зрителю ассоциацию с мифом, в котором Аполлон трех лет от роду расстрелял то ли сотней, то ли тысячей стрел чудовищного Пифона, дабы учредить Дельфийское прорицалище. Мальчик превращается в «савроктона» — «убийцу ящериц». Однако Пракситель и не пытается хоть как-то завуалировать семантическую условность. Мышцы мальчишеского тела ничуть не напряжены, жест нерешителен, и разве кто-нибудь держал бы острие так изящно согнутыми пальцами, собираясь пригвоздить ящерицу? Если вместо непосредственного созерцания статуи память и уклоняется к подвигу Аполлона, то глазам и сердцу не до того.

Представить божество в образе прекрасного мальчика, красавца-мужчины, прекрасной женщины, не занятых ничем примечательным, ничем таким, что позволяло бы мгновенно, без раздумий и надписи, увидеть в статуе божество, — ноу-хау Праксителя, открывшего новую страницу эллинского искусства. Таков его «Гермес с младенцем Дионисом», приостановившийся, чтобы позабавиться младенцем, потянувшимся к виноградной грозди. Такова «Артемида из Габий», которую зритель видит застегивающей фибулу на плече. Таков «Отдыхающий сатир» — юноша, представленный Праксителем под маской сатира по той же причине, по которой мальчик с ящерицей стал «Аполлоном Савроктоном»: создание статуи прекрасного юноши было бы слабо мотивировано, если бы она не отсылала воображение зрителей к мифу. Таков и берлинский «Сатир, наливающий вино» из ойнохойи в фиал, будто сатирам свойственно, как людям, совершать жертвенные возлияния.

Ил. 47. «Аполлон Бельведерский». Реплика 120–140 гг. с бронзового оригинала работы Леохара ок. 330–320 гг. до н. э. Мрамор, выс. 224 см. Ватикан, Музей Пио-Клементино. № 1015

Снижая жанр репрезентации божества, Пракситель освобождает божественные образы от власти мифа, выводит их из-под власти культа, отбрасывает словесную оболочку и предлагает созерцать статую просто как произведение искусства. Она утрачивает прикладное назначение, а тот, кто впервые так ее созерцает, первым в истории искусства (не только эллинского) становится в полном смысле слова зрителем или вуайером обыденной жизни божества и ценителем искусности скульптора. Все это Пракситель делает, чтобы открыть своим современникам (и нам) самодостаточную телесную красоту, не служащую никакой пользе, никакой цели, никакой идее, — если не считать идеей само это намерение Праксителя.

Такие намерения невозможно приписывать придворному скульптору царя Филиппа II Македонского (отца Александра Великого) афинянину Леохару, предполагаемому автору несохранившегося бронзового изваяния, созданного около 330–320 года до н. э., репликой которого считают «Аполлона Бельведерского» (ил. 47).

Своим уникальным положением в культуре Запада эта статуя обязана Иоганну-Иоахиму Винкельману, который поместил ее описание в «Истории искусства древности» — священном завете любителей, ценителей, знатоков эллинского искусства. Винкельман начинает решительным утверждением:

Статуя Аполлона есть высший идеал искусства между всеми произведениями, сохранившимися от древности[105].

Однако даже непререкаемого авторитета знатока античного искусства, которым заслуженно пользовался Винкельман, было бы недостаточно, чтобы «Аполлон Бельведерский» стал общепризнанным шедевром. Сыграло свою роль то, что именно увидел Винкельман в ватиканской статуе, и то, когда он создал свой экфрасис (на немецком «История искусства древности» вышла в 1764 году, на французском — два года спустя). «Он преследовал Пифона, впервые употребил против него свой лук, своей могучей поступью настиг его и поразил», — писал Винкельман. С тех пор стало общим местом отношение к «Аполлону Бельведерскому» как к олицетворению победы светлого разумного начала над силами тьмы. Причастность этой статуи и ее Винкельманова описания к идеологии Просвещения хорошо видна в свете критики просветительского проекта, развернутой Хоркхаймером и Адорно. Просвещение, считали они, «преследовало цель избавить людей от страха и сделать их господами». Основной миф просвещения — «антропоморфизм, проекция субъективного на природу». Просвещение распознаёт себя в мифах: все мифологические фигуры редуцируются к субъекту, и «миф превращается в просвещение». Богоподобие человека — «в его взгляде повелителя»[106].

Сказанного достаточно, чтобы понять, что для просвещенных европейцев «Аполлон Бельведерский» с его сияющей наготой и повелительным взором напрашивался на роль иконы Просвещения как в конкретно-историческом, так и в символическом смысле.

Однако экфрасис Винкельмана таков, что можно подумать, будто он имел в виду не одну, а две разные статуи.

Вот одна из них: художник создал Аполлона вполне по своему идеалу и взял для этого лишь столько материала, сколько нужно было для осуществления его цели и видимого ее выражения; поза Аполлона выражает величие; он мужествен, строение его членов гордое; его красота возвышается над вещественной природой; в нем нет ничего смертного; не кровь и нервы горячат и двигают это тело, но небесная одухотворенность; поступь — могучая; возвышенный взор величественно раскрытых глаз устремлен в бесконечность; на гордом лбу витает блаженный покой.

Это почти дословные цитаты. Сосредоточившись только на них безотносительно описываемого ими предмета, легко вообразить статую в духе неоклассицизма, апостолом которого по праву считается Винкельман. Но узнáете ли вы этого Аполлона по другим фрагментам того же экфрасиса, которые я сейчас приведу?

Вечная весна, как в счастливом элизии, облекает его обаятельную мужественность, соединенную с красотой юности, и играет мягкой нежностью на гордом строении его членов; его тело — горячее и подвижное; взор выражает удовлетворение, очи полны сладости, как у Муз, которые ищут его для объятия; на губах отражается презрение, а сдерживаемое неудовольствие вздымает ноздри; его рот внушает страсть, а мягкие волосы, как струящиеся завитки лозы, которые колеблет легкий ветерок, кажется, перевязаны на затылке Грациями.

Не правда ли, теперь перед нами совершенно другое существо? Чувственность юного горячего и подвижного тела, живость мимики, мягкость контура волос, — всё это словно из искусства рококо.

Было бы ошибкой обвинять Винкельмана в недостаточной взыскательности вкуса. Развитый художественный вкус не совместим с догматизмом, и автор «Истории искусства древности» вовсе не был догматиком. Его восприятие красоты было гибким, чувствительным к нюансам художественной формы. Вопреки декларативным заявлениям, в непосредственном созерцании произведений искусства он проявлял благодарную отзывчивость к различным модальностям красоты. Это отличает его от большинства нынешних историков искусства, вооруженных твердыми критериями «расцвета» и «упадка» эллинского искусства, введенными, по иронии судьбы, самим Винкельманом.

Спустя две тысячи лет после создания «Аполлона Бельведерского» его рокайльно-классицистическая красота оказалась близка изысканному искусству эпохи Людовика XV. Идеи Просвещения распространялись «философами», как называли во Франции Вольтера, Руссо, Дидро, в рокайльных аристократических салонах. Мне кажется, что «Аполлону Бельведерскому» больше подошел бы не зал Бельведера, а салон парижского отеля Субиз. Должно быть, эта статуя восхищала в равной степени как новаторов-неоклассицистов, так и консерваторов-рокайлистов. Оказавшись образцовым воплощением не только просветительского пафоса, но и противоречивых художественных вкусов века Просвещения, «Аполлон Бельведерский» вознесся на вершину европейской иерархии художественных ценностей.

Удивительно ли, что стоило возникнуть романтической оппозиции Просвещению, как появились насмешки над бельведерским Аполлоном? Гегель, например, сочувственно повторил высказывание некоего англичанина о Винкельмановом кумире из либеральной лондонской Morning Chronicle от 26 июля 1825 года: «театральный щеголь»[107]. Очевидно, «Аполлон Бельведерский» воспринимался как лейбл Просвещения как самими просветителями, так и их противниками.

Об устойчивом иммунитете английской либеральной мысли против магии мраморного бога из Бельведера говорит суровое суждение Кеннета Кларка:

Вероятно, ни в одном другом известном произведении замысел и исполнение не разделены столь мучительно, а поскольку мы думаем, что они должны быть неразделимы, чтобы придать искусству новую жизнь, — можно считать статую из Ватикана мертвой, —

писал Кеннет Кларк[108].

Я же, напротив, вижу в произведении Леохара (если автором бронзового оригинала был он) неукоснительное следование замыслу. Приведу несколько доводов, дополняющих наблюдения Винкельмана, который, как мы помним, прежде всего заметил, что скульптор, следуя своему идеалу, использовал ровно столько средств выражения, сколько было нужно для осуществления цели.

Обратите внимание на сложный разомкнутый силуэт «Аполлона Бельведерского». Это было бы плохим решением для статуи, которая предназначалась бы, допустим, для Марафонского мемориала. Но перед Леохаром стояла другая задача: создать образ Аполлона деятельного. Поэтому свободное существование фигуры в обширном пространстве — решение правильное независимо от того, нравится или не нравится кому-то разомкнутая, открытая скульптурная форма.

Но сделать Аполлона деятельным, как «Аполлон Пирейский» или как Аполлон на кратере Ниобид, то есть показать его сосредоточенность на цели и сноровку, значило бы слишком очеловечить бога, приземлить его. Поэтому цель, которую поражает стрела, только подразумевается, и мерой расстояния до нее является брошенный вдаль взгляд бога.

Однако глядеть вдаль можно по-разному. Аполлон в Амиклах глядит вдаль, но взглянуть в другом направлении не способен. Остроумие Леохара — в том, что его статуя живет в двух перпендикулярных направлениях. Аполлон идет вперед. Особенно хорошо это видно сбоку: необходим шаг левой ноги. Но только что он выпустил стрелу в направлении, поперечном к собственному движению. Это образ абсолютного превосходства: бог поражает цель, не прицелившись, походя, как бы между прочим. Стрела вылетела словно сама собой, как если бы оружием Аполлона был не лук (какое счастье, что мы видим Аполлона без этого орудия!), а взор.

В романтической и модернистской эстетике такая легкость воспринимается как неадекватное изображение ситуации, заставившей бога применить оружие. Но, на мой взгляд, неадекватна как раз критика ватиканского Аполлона с такой позиции, потому что она не учитывает существенного для эллинов различия между героями и богами. Это различие прекрасно понимал Ницше. Проклятие Героя в том, что «он несет на себе ярмо, берет все на себя, не умеет себя разнуздать, не знает легкости», — писал Делёз о персонажах философии Ницше[109]. Удел Героя — демонстрировать высшую человеческую доблесть. Но «Аполлон Бельведерский» (подчеркиваю, не Аполлон эллинской мифологии, а образ, созданный Леохаром) не высший человек, не Герой, а сверхчеловек, Бог.

Ил. 48. «Диана Версальская». Реплика 120–140 гг. с бронзового оригинала работы Леохара (?). Мрамор, выс. 211 см. Лувр, Галерея Кариатид. № Ma 589

Поэтому он легок. Это проявляется не только в пренебрежительном отношении к цели выстрела, но и в том, что он словно не чувствует веса своего тела. Этот эффект хорошо объяснил Хогарт: помимо того, что ноги Аполлона непропорционально длинны, иллюзорно облегчая торс, его драпировка, скинутая на руку,

помогает сохранить общий вид в границах пирамиды, которая, будучи перевернута основанием вверх, является более естественной и благородной формой для отдельной фигуры, чем когда основание ее находится внизу[110].

Итак, оценивая «Аполлона Бельведерского» по столь важному для Кларка критерию неразделимости замысла и исполнения, я вижу не разрыв, а, наоборот, полное подчинение исполнения замыслу. Работа Леохара чрезвычайно рассудочна.

Используя несколько раз слово «цель», я не спешил уточнить, в кого выстрелил Аполлон. А ведь уверенность Винкельмана, что Аполлон поразил Пифона, необоснованна. В мифе Пифона убил трехлетний стреловержец.

На мой взгляд, понять цель выстрела «Аполлона Бельведерского» помогает изваяние его сестры — «Диана Версальская».

Кеннет Кларк писал:

«Диана» из Версальского музея представляется мне копией работы того же автора; она настолько напоминает «Аполлона» по стилю и духу, что, вполне возможно, бронзовые оригиналы являлись парными. Высота «Аполлона» 224 см, а высота «Дианы» 211 см (ил. 48)[111].

В настоящее время предположение, что «Диана Версальская» — реплика бронзовой статуи Леохара, превратилось почти в уверенность[112].

Это наводит на печальные мысли. Конечно, маленький олень, скачущий у ног Дианы, — ее атрибут как охотницы. Но сопровождая Диану, когда та в паре с братом, выпустившим стрелу, тоже готовится стрелять (фрагмент лука виден в левой руке), олень наводит меня на догадку, что не на лесную дичь охотится в этот момент богиня. Она тянется за стрелой в колчане, как Артемида на луврском кратере Мастера Ниобид. Все идет к тому, что меткая стрела ее брата настигла не Пифона, а одного из мальчиков Ниобы.

Почему Винкельман был уверен, что ватиканский Аполлон убивает Пифона? Разве он не мог допустить, что статуя представляет другой миф? Теоретически мог, но этому воспрепятствовало очарование художественной формы и прекраснодушная убежденность в неразделимости красоты и добра.

Будучи убежден, что «вся мифология соткана была из аллегорий»[113], Винкельман призывал мыслить аллегорически и современных художников. Он различал das Schöne (прекрасное) и die Schönheit (красоту), полагая, что красота есть чувственно воспринимаемый результат творчества, прекрасное же шире красоты, ибо относится к воспитанию и является высшей целью искусства; распространяясь «на все, что задумывается, набрасывается и выполняется»[114]. Думая, что аллегорическое восприятие произведения искусства непременно побуждает нас восходить от красоты произведения к прекрасному, к идеалу, Винкельман не мог не увидеть в «Аполлоне Бельведерском» воплощенный идеал разума и духовной свободы.

Но он не ошибся, восприняв «Аполлона Бельведерского» как статую изначально аллегорическую. В IV веке до н. э., пишет Вальтер Буркерт,

последовал прорыв персонификаций в культ: все больше и больше воздвигалось статуй, алтарей, даже храмов для таких фигур, как Эйрене, «Мир», Гомонойя, «Согласие», не могло обойтись, понятное дело, и без Демократии[115].

Вместе с «Дианой Версальской» «Аполлон Бельведерский» аллегорически представлял незыблемость Зевсовой справедливости, в рамках которой «первичным злом», «грехом, возмездием за который является смерть», считался гибрис (ὕβρις) — человеческое «высокомерие в словах, поступках и даже мыслях»[116].

С этой точки зрения некорректно рассматривать жестокость возмездия, настигшего Ниобу с ее детьми, психологически. Это урок правосудия: Аполлон ставит человека на место, определенное ему Зевсом. Через полтысячи лет после Аполлона в Амиклах этот бог, несмотря на очеловечивание облика, оставался, в сущности, все таким же ревностным исполнителем Зевсовой воли.

Художественное преимущество «Аполлона Бельведерского» над Аполлоном на кратере Ниобид в том, что он вершит возмездие отстраненно, без азарта. Этому впечатлению способствует холодная красота бога. Божественной красотой компенсирована бесчеловечность сюжета.

Гермес

О происхождении кифары Аполлона поется в Гомеровом гимне «К Гермесу». Почему ее придумал не сам Аполлон, еще до встречи с Гермесом полюбивший исполняемые Музами «пышно цветущие песни и страстных флейт переливы»? Наверное, потому, что эллинам нужен был бог, который поощрял бы их импровизационную предприимчивость с таким же азартом, с каким Аполлон обеспечивал соблюдение Зевсова миропорядка, пусть и понимаемого им односторонне, поскольку мудрость Зевса не исчерпывалась волеизъявлениями, доверяемыми им Дельфийскому оракулу. На Олимпе, куда Аполлон привел на Зевсов суд младенца-Гермеса, угнавшего его священных коров, воришка, наврав Зевсу с три короба, «глазом хитро подмигнул Громовержцу» — и Зевс расхохотался: «как хорошо и искусно насчет он коров отпирался». Гермесу велено вернуть стадо — и только. Ни слова упрека![117]

Гермес изготовил кифару, как только вышел «из недр материнских». Это чудо внушало слушателям гимна смелую иллюзию, что великим изобретателям не нужен ни жизненный, ни профессиональный опыт. Нужен врожденный дар. Но что толку в изобретении, если оно не работает? Гимн рассказывает подробно, из чего и как Гермес «милую эту утеху своими сготовил руками», — дело для белоручки-Аполлона немыслимое, отчего он и называет малыша-Гермеса «трудолюбцем». Окружая этот эпитет другими — «скоторез», «искусник», «товарищ пирушки», — Аполлон не очень-то старается скрыть брезгливость аристократа к ручной работе[118].

Когда рапсод, поющий гимн, аккомпанируя себе на кифаре, доходит до этого места, души ремесленников и музыкантов ликуют, предвкушая, как хитроумное дитя будет наставлять заносчивого старшего брата, которому в единственный раз в его бессмертной жизни приходится учиться:

Если же неуч

Грубо за струны рукою неопытной примется дергать,

Будет и впредь у него дребезжать она плохо и жалко.

Аполлон в сложном положении. Высокомерие тает, когда Гермес, встав по его левую руку, словно побуждая его (впрочем, безуспешно) навсегда сменить лук на кифару, воспевает прелестным голосом «вечноживущих богов» и «темную землю», восславляет свою вдохновительницу Мнемосину, «следом и прочих богов по порядку, когда кто родился».

Музыка преображает Аполлона:

Что за искусство? Откуда забвенье забот с ним приходит?

Как научиться ему? Три вещи дает оно сразу:

Светлую радостность духа, любовь и сон благодатный.

Стреловержец заговорил о любви? В завершение гимна

клятву в союзе и дружбе принес Аполлон дальнострельный —

В том, что милее не будет ему ни один из бессмертных, —

Ни человек, от Кронида рожденный, ни бог[119].

Пытаясь вообразить, на кого из олимпийских богов более всего хотел бы быть похож обыкновенный эллин, я не нахожу соперников Гермесу — «радостнодушному» и твердому духом, хитроумному и «исполненному каверз и уловок», «изворотливому ловкачу» и «доке», проныре и «быкокраду», «в двери подглядчику», «ночному соглядатаю» и «продувному плуту», «вожатому сновидений» и даже «разбойнику». Никто из олимпийцев не заслужил такой симпатии эллинов. И он отвечает взаимностью: «Милый Гермес! ты охотно вступаешь со смертными в дружбу / И помогать им умеешь, когда лишь душа пожелает», — обращается к нему Зевс, посылая его в помощь Приаму, чтобы тот незаметно проник к Ахиллу и выкупил тело Гектора[120].

Впрочем, когда по заданию Зевса Гермес является к прикованному Прометею, чтобы выведать тайну о свержении, грозящем верховному владыке, он обращается к страдающему человеколюбцу без малейшего сочувствия и упоминает людей презрительно: «С тобой, богов предавший, осчастлививший / Людишек, говорю я. Вор огня, с тобой»[121]. Вальтер Буркерт так объясняет бессердечность Гермеса: он

изобретает огонь и приспособления для его получения, и кроме того — жертву, очевидно, ту самую «жертву двенадцати богам», как она впоследствии засвидетельствована в Олимпии. Это все делает Гермеса конкурентом хитрому Прометею, принесшему огонь людям[122].

В ту пору, когда сочинен был гимн «К Гермесу», в аттической чернофигурной вазописи появился большеголовый человечек в очень коротком подпоясанном хитоне, торопливо шагающий или бегущий между парой огромных сфинг или сирен, уставившихся на него отнюдь не всегда дружелюбно. Его силуэт — торс анфас, остальное в профиль — нарушал египетскую схему энергично выставленной рукой, длинным тонким жезлом с парой переплетающихся наверху змей, переброшенной через плечо шкурой, концы которой свисали между ног, и коленными чашечками, вставленными в сгибы ног наподобие клинышков. Волнистые волосы, перевязанные лентой, пучком спускались на спину. На некоторых вазах он оборачивался, словно в упрек оставшемуся позади чудовищу: «Не видишь, что ли, как я спешу?» Весь его облик внушал бодрящую мысль о неутомимой деятельности «на пороге как бы двойного бытия» и о бесстрашии перед лицом гибельных для человека порождений комбинаторного эллинского воображения.

В аттической вазописи того времени очень редко встречаются изображения олимпийских богов, которые не сражались бы с чудовищами. Решительное предпочтение, отдаваемое этой тематике, было вызвано острыми конфликтами: экологическими — с природой, политическими — с соперниками за первенство в эллинском мире. Гермес — исключение. Именно он стал первым олимпийцем, появившимся на вазах не в героико-эпических сюжетах, а сам по себе, каким мы видим его, например, на ольпе, расписанной в манере аттического Мастера Горгон в Британском музее, — «в возрасте самом отрадном, с пушком на лице миловидном» (ил. 49)[123]. Единственный атрибут, благодаря которому видно, что перед нами не мальчик, обреченный на растерзание сфингами, а могущественный бог, — керикейон (кадуцей). Сфинги ничем ему не угрожают, потому что физический контакт между ними и Гермесом невозможен. Эти символы смерти утверждают его роль Психопомпа — провожатого душ из мира живых в Аид и (будь на то воля Зевса) обратно. Большинство ваз такого рода найдено на аттических некрополях, где их использовали для возлияний во время погребальных церемоний и оставляли в могилах. Но, поскольку судьбу ваз определяли не вазописцы, а покупатели, их находят и в святилищах среди подношений по обету. К середине VI века до н. э. вазы с такими «геральдическими» изображениями Гермеса вышли из обихода[124].

Ил. 49. Манера Мастера Горгон. Ольпа из Нолы. 600–580 гг. до н. э. Выс. 26 см. Лондон, Британский музей. № 1867,0508.1010

Ил. 50. Софил. Динос. 580–570 гг. до н. э. Выс. 29 см (вместе с подставкой 72 см). Лондон, Британский музей. № 1971,1101.1

Несколько остепенившимся Гермес впервые предстает около 580–570 годов до н. э. на диносе в Британском музее, расписанном Софилом — первым из афинских гончаров и вазописцев, чье имя, собственноручно на этой вазе начертанное, до нас дошло. На верхнем ярусе, отданном изобретенному в Аттике сюжету (знакомому нам по «Вазе Франсуа», созданной десятилетием позднее) — процессии олимпийцев, направляющихся к дому Пелея и Фетиды, — Гермес правит квадригой Аполлона (ил. 50). Софил вывел его на первый план, но он не заслоняет хозяина квадриги, беззаботно перебирающего плектром струны кифары. Гермес стоит, натянув поводья и держа наготове хлыст. Оба принадлежат к остроносой породе чернофигурных мужчин с огромным круглым глазом без зрачка — этаким моноклем, прикрепленным к щеке горизонтальными засечками. Удивительная слепота рядом с белокожими Музами, стреляющими черными бусинками миндалевидных глаз! В остальном Гермес и Аполлон друг с другом не схожи. Гермес не соблюдает олимпийский дресс-код: его хитон настолько короток, что, кажется, неугомонный бог и в этой процессии готов сорваться с колесницы, чтобы поспешить кому-то на помощь и обвести другого вокруг пальца. А этот огромный цветок на ляжке! Аполлон же выглядит импозантно в длинном царском хитоне, сверху до пояса белом, ниже до колен черном, внизу снова белом. Благодаря этим белым пятнам их фигуры не сливаются. У Гермеса на голове шапка-петас — Аполлон едет с непокрытой головой. У первого острая, как кинжал, бородка и сомкнутые губы — второй безбород и, кажется, поет. Спортсмен рядом с артистом.

Ил. 51. Мастер Килления. «Тирренская» амфора. 570–550 гг. до н. э. Выс. 44 см. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. № 1704

Юмор Софила, выдержанный в духе гимна «К Гермесу», пришелся по вкусу заказчикам и вазописцам. Свидетельством служит «Рождение Афины», представленное Мастером Килления на аверсе «тирренской» амфоры, найденной в Черветери и ныне находящейся в Берлине (ил. 51). Не считая крошечной фигурки Афины, вылетевшей из головы Зевса, здесь присутствуют девять богов, сгруппированных по трое. Зевс — в центре средней триады. Острота момента прекрасно передана возбуждением в левой триаде: Гефест с длинным двулезвийным топором на плече проносится между беседовавшими Дионисом и Гермесом, озираясь, будто совершил отцеубийство. Замыкающий сцену Дионис видит, что Зевс жив; он успокоительно благообразен, как на парижской амфоре Мастера Амазиса, которая появится на свет лет тридцать спустя. Но изображение Гермеса говорит об отсутствии иконографического канона. Воображение вазописца открыто для эксперимента, и он использует эту возможность, чтобы позабавить зрителя. Кажется, Гермес не прочь быть вальяжным, как его младший собеседник, — но не тут-то было. Приходится резко откинуться в пояснице, чтобы не быть задетым топором Гефеста. Живот выпячен, зад выпукло круглится, и весь коричневатый силуэт Гермеса в длинном хитоне, испещренном черными крапинками и оранжевыми звездочками, приобретает нечто не подобающее уважающему себя богу. Петас путника, перекинутая через руку хламида и похожий на изящную трость керикейон усиливают пародийный эффект. Все действующие лица на амфоре Мастера Килления снабжены именами, но Гермес на особом счету: между ним и обихаживающей Зевса акушеркой Илифией идет по вертикали реплика от первого лица: «Я Гермес Киллений», которая и дала условное имя вазописцу. Можно ли придумать что-либо менее уместное в момент рождения Афины, чем, стоя к Зевсу задом, сообщать тем, кто на тебя взглянул, что ты родился на аркадской горе Киллена? Это звучит, как «я тоже от Зевса». Эффект уморительный. Даже если Мастер Килления не вспоминал об особой миссии, которую Зевс доверил только Гермесу, — уносить детишек, рожденных его земными возлюбленными, подальше от Геры, — заказчики «тирренской» амфоры вряд ли могли об этом забыть. Положение Гермеса в этой сцене приобретало комический оттенок, быть может, и не подразумевавшийся вазописцем: не придется ли и с этой, только что появившейся на свет, но хорошо вооруженной малышкой, от «бескрайнего крика» которой дрогнули Небо и мать Земля[125], мчаться куда-то вдаль?

Ил. 52. Мастер Уитта. Амфора. 560–550 гг. до н. э. Выс. 40 см. Париж, Лувр. № F 31

Став к середине VI века до н. э. узнаваемым с первого взгляда, Гермес, хотя и не молодой, но стройный и поджарый, с круглым глазом на птичьем профиле, петасом на голове, керикейоном в руке и в сапожках с длинными изогнутыми язычками, то и дело оказывается по долгу олимпийской службы в нетривиальных ситуациях, в которых демонстрирует не обязательную для других богов (кроме вестницы-Ириды) подвижность и находчивость. Зевс велит ему проводить на Иду трех богинь, каждая из которых считает себя прекраснейшей, чтобы юный Парис, сын Приама, по троянскому обычаю проходящий там пастушескую практику, разрешил их спор, возникший на свадебном пиршестве Пелея и Фетиды. Принять решение самостоятельно Зевс не решается, опасаясь навлечь на себя ненависть проигравших соперниц.

Судя по обширной, охватывающей не только античное, но и новоевропейское искусство, иконографии Суда Париса, многим приходили в голову вопросы: зачем всемогущим богиням провожатый? неужели они не смогли бы найти путь на Иду? и не совершил ли Парис свой выбор во сне, навеянном Гермесовым керикейоном? Но мне кажется, что при обсуждении Суда Париса на аверсе луврской амфоры, расписанной около 550 года до н. э. афинянином Мастером Уитта (ил. 52), не менее интересны два других вопроса: почему позади Гермеса только две богини, и почему Парис убегает?

Гермес все с тем же клювоподобным носом, но уже со зрачком в глазу, в обтягивающем хитоне, обнажающем под меандровой тесьмой могучие бедра, и со свисающей с плеча шкурой, внушает нечто Парису, тыча вверх указательным пальцем. Его жест повторяют богини, ступающие за вожатым мелкими шажками в длинных, до пят, узких юбках. Обе держат венки. В эту эпоху в изображениях Суда Париса обычно первой идет за Гермесом Гера, а последней Афродита. Надо думать, ее-то и нет в композиции Мастера Уитта. Венки суть знаки даров, которыми соперницы пытались подкупить суждение неблагодарного юнца. Надписи рядом с персонажами — бессмысленный набор букв, пародирующий информацию, обычно сопровождающую мифические и эпические сюжеты[126]. Дошедшие до нас литературные источники не сообщают о бегстве Париса. Если это не досадная утрата какого-то текста, перед нами плод воображения вазописца или его заказчика, решивших придать сцене комический характер: Парис признал прекраснейшей Афродиту, она тотчас скрылась, и он, возбужденный ее обещанием, уже спешит за Еленой.

Каков бывал Гермес, выполняя филантропическую[127], а точнее «куротропическую»[128] миссию, показал около 510 года до н. э. неизвестный аттический вазописец на аверсе чернофигурной мюнхенской амфоры из группы ваз с крапчатым пояском в нижней части тулова. Гермес летит, прижав к груди, судя по надписи, маленького Геракла (ил. 53). На реверсе — мудрый кентавр Хирон. Значит, к нему на воспитание и несет Гермес мальчика.

Ил. 53. Аттическая амфора. Ок. 510 г. до н. э. Выс. 25 см. Мюнхен, Государственные античные собрания. № 1615A

Массивное тело и сложный силуэт Гермеса тяжелы, если сравнить его с Аполлоном, догоняющим Геракла на луврской ойнохойе Мастера Талейда. Аполлон там бежит, на каждом шагу отталкиваясь от земли, — Гермес же на лету вращает мощными согнутыми окрыленными ногами, как ветряная мельница. Ему не надо опускаться на землю, пока он не найдет Хирона. Это не бег, а бесконечной длины прыжок, полет. Поэтому внизу нет земли, наверху же петас вторгается в орнаментальный поясок, пущенный по плечикам амфоры. Вообще в эллинской архаике такой тип бега характерен, скорее, для фантастических существ — гарпий, горгон, сфинг, — чем для атлетов. Вазописец понимал, что тяжелая масса летящего Гермеса яснее скажет о его сверхчеловеческой силе, чем нечто изящно парящее. Поэтому складки хламиды Гермеса не развеваются, а свисают вниз, как если бы бог взлетал вертикально. Наклоном керикейона обозначена равнодействующая двух сил: сила вертикального подъема и сила горизонтального полета. Красный цвет на полях петаса, на хитоне и хламиде, на бороде Гермеса, на пламенных крылышках его волшебных сапожек усиливают ощущение горячего движения.

Восходящий наклон керикейона подхвачен и рукой, обнимающей Геракла, и плечевым поясом Гермеса, и расположением голов их обоих. Но почему Гермес оглядывается, как оглядывались Гефест в сцене рождения Афины и Парис в сцене суда? Не лучше ли было бы обратить лицо бога к Гераклу, сблизить их? — Нет, это было бы хуже. Мастер развернул торс Гермеса вширь не из бездумной приверженности архаическим схемам, а затем, чтобы и силу его показать, и фигурку Геракла нарисовать без ракурсного искажения, которого было бы не избежать, будь вся фигура бога представлена в профиль. И вот Гермес отворачивается от Геракла. Старший, глядящий вниз, на землю, от которой он оттолкнулся, противопоставлен младшему, глядящему в небо, к которому он еще никогда не был так близок и на котором он через много лет сподобится бессмертия.

В сравнении с чернофигурной техникой вазописи краснофигурная, наделяющая изображаемые тела и вещи теплом вынутой из печи терракоты (это воображаемое тепло ощущается глазами), равносильна изображению самих тел и вещей, а не их теней. Линии на красных силуэтах не отделяют одну часть тел от другой, а воспринимаются, как мнимо подвижные границы взаимодействия частей. Прикосновения кончика кисти к силуэту оживляют его, потому что кистью движет рука художника. По-разному разбавляя лак, вазописец может разнообразить цвет линий от черного до золотистого. Открывающиеся возможности меняют его отношение ко всему изображаемому. Красные силуэты наполняются плотью. Изменяются и лица персонажей, и их тела. Становится особенно интересно изображать тела обнаженные, усложнять их ракурсы, соревноваться в иллюзорных эффектах со скульпторами — но ни в коем случае не вводя светотень, которая разрушала бы ясность и чистоту пятен цвета на вазе. Сохраняется дисциплина тонкого линейного рисунка, выработанная в чернофигурной технике. Там, где не нужна заливка, вазописцы не соблазняются возможностью широкого мазка.

Около 500 года до н. э. аттический Мастер Сосия расписал килик, ныне находящийся в Берлине, на внешней стороне которого изобразил апофеоз Геракла — его посмертное введение в сонм олимпийцев (ил. 54). Богов, сидящих или мелкими шажками семенящих друг за другом справа налево, встречают, сидя на троне, Зевс с Герой. Ближе к концу вереницы узнаём Гермеса. Его лицо — чистый образчик породы прекрасных чернобородых афинян, немногим ранее созданной воображением пионеров краснофигурной техники. Тело же его обнажено! Эта вольность, выделяющая его среди всех персонажей многофигурной сцены, подчеркнута тем, что с плеч бога свисает хламида, которой он мог бы укрыться. Хламида напоминает о пеленке, в которую Гермес-младенец то кутался, то сбрасывал ее на локоть, из‐за чего Аполлон язвительно назвал его «пеленочником»[129]. Пах и бедро соединены черной линией, а коленный сустав тщательно вырисован едва видимыми касаниями кисти.

Ил. 54. Мастер Сосия. Килик. Ок. 500 г. до н. э. Диаметр 32 см. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. № F 2278

Шапка-невидимка, помогающая выполнять секретные поручения Зевса, здесь отсутствует, ибо на торжественном приеме она ни к чему, но с керикейоном как знаком своего божественного статуса Гермес не расстается. Он выступает в роли Криофора, то есть «несущего барана». Греки называли криофором всякого, кто нес жертвенного ягненка. Это слово стало эпитетом Гермеса после того, как в неистощимом своем гуманизме он отвратил от жителей Танагры, в Беотии, «моровую язву, обнеся вокруг их стен барана на плечах», — рассказывает Павсаний и добавляет: «Так и до сих пор на празднике Гермеса тот юноша, который будет признан самым красивым по внешности, обходит городскую стену с ягненком на плечах»[130]. Это говорит кое-что о красоте сына Майи, не правда ли? Через несколько столетий в христианском искусстве прекрасный юноша, несущий овцу, станет изображением Доброго Пастыря.

Ил. 55. Берлинский Мастер. Амфора. 500–490 гг. до н. э. Выс. 69 см. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. № 2160

Гермес обернулся, как на аттической чернофигурной амфоре из Мюнхена, где он несет маленького Геракла. Как и там, это вызвано желанием вазописца показать драгоценную ношу бога без ракурсного искажения. Кроме того, этим приемом Мастер Сосия объединяет участников шествия: Гермес отозвался на прикосновение идущей следом Артемиды.

Вскоре Берлинский Мастер, расписывая большую амфору, благодаря которой он получил свое условное имя (эта амфора — в Берлине), включил Гермеса в композицию столь неожиданную, что сэр Джон Бизли, а за ним и другие знатоки не находят ей лучшего объяснения, чем считать ее фрагментом, взятым из некой многофигурной сцены, якобы существовавшей в замысле Мастера (ил. 55)[131]. Он совместил на аверсе три фигуры так, будто не хватило бы места расположить их рядом друг с другом: наш взгляд упирается в сатира, заслоняющего лань, а из‐за лани выступает силуэт Гермеса. Они собрались вместе не на окаймляющей всю вазу непрерывной линии земли, а на постаменте, столь коротком, что, кажется, его малый размер и заставил их воспользоваться им, как островком. На реверсе на таком же островке стоит сатир. Орнаментированные постаменты вместо сплошной линии под ногами персонажей вообще характерны для манеры Берлинского Мастера.

Предположение о фрагментарном происхождении троицы на аверсе не кажется мне убедительным. Оно не только вменяет Берлинскому Мастеру довольно причудливый способ достижения композиционного единства — качества, которым его работы отмечены в высшей степени, — но и крепко привязывают его творческое воображение к архаической традиции фризообразных, в принципе плоскостных размещений фигур. А я думаю, ему было интересно создавать подобия трехмерных пластических форм, к которым подтолкнула художников краснофигурная революция в вазописи.

Вообрази, что ты зашел слева, а еще лучше справа, — говорит он. — Что увидишь? Тела в другом ракурсе и промежутки, то есть скульптурную группу[132].

Слегка потупившийся Гермес снова, как на самых древних вазах, молод, с чистым юношеским подбородком, без усов и бакенбард. На голове крылатый петас, под хламидой короткий хитон, на ногах крылатые сапожки. Шагнув вперед, он широко развел руки, словно удерживая равновесие. В левой, протянутой вперед, — керикейон и металлический (без перегородок между ручками и туловом сосуда) канфар, а в отставленной назад правой — почти опрокинутая ойнохойя. Похоже на только что сделанный выстрел из лука, но «выстрелило» здесь выпитое вино. Лань, грациозно переступая копытцами, тянется к канфару. Сатир же, которому естественная обнаженность позволяет демонстрировать аполлонически безупречное телосложение, стоит спокойно. Мелко завитые, как и у Гермеса, увитые плющом волосы аккуратно уложены. Склонив голову в сторону, противоположную наклону Гермеса, он прислушивается острым ухом к звуку лиры[133], по струнам которой только что провел плектром. Рука Гермеса с ойнохойей, рука сатира с плектром, смирно свисающий хвост сатира, — каскад как бы покачивающихся форм. Группа живет.

Но что за прихоть: вручить сатиру Гермесово изобретение, а Гермесу — атрибуты дионисийской вакханалии, при том, что и сатир на реверсе отнюдь не в хмельном упоении выбирает между вином (в канфаре, который он удерживает на горизонтальной ладони) и музыкой (которой может зазвучать лира)? До недавнего времени исследователи, вслед за Бизли, предполагали, что воображаемой многофигурной сценой, из которой Берлинский Мастер якобы выделил группу на аверсе, был дионисийский праздник-комос, на котором опьяневший Гефест принял решение вернуться на Олимп. По-моему, ничего свойственного разгулу комастов, здесь нет. Недавно Мэри Мур обратила внимание на то, что Гермес был отцом сатиров от Ифтимы — дочери Икария. Не видим ли мы на этой амфоре игровой обмен ролями между отцом и сыновьями? Гермес на время расслабляется, подражая своим вольным сыновьям, а те — тоже ненадолго — становятся послушными мальчиками?[134] Молодость Гермеса не должна нас смущать: боги не стареют! Симпосиастам такая шутка пришлась бы по вкусу.

Быстро к ногам привязал он нетленную пару сандалий,

Дивных на вид, золотых, что носили его и над морем,

И над землей беспредельной легко как дыхание ветра.

Взял и волшебный он посох, которым умел по желанью

Сон наводить на глаза или спящих будить во мгновенье.

Взяв этот посох, помчался могучий Аргусоубийца.

Это Гермес отправляется на помощь Приаму[135]. Его неуемная подвижность — черта натуры, в принципе неудобная для скульпторов. Тяжелые твердые материалы, с которыми они имеют дело, гасят темп.

Вовсе не в угоду скульпторам в Элладе с глубокой древности существовал тип изображения совершенно неподвижного Гермеса как хтонического божества плодородия:

Статуя же Гермеса, которого местные жители почитают особенно, представляет прямо поднятый мужской половой орган, поставленный на пьедестале, —

читаем у Павсания о земляках Гермеса — килленийцах[136]. Этот аркадский Гермес превратился в Аттике в каменный четырехгранный столб с эрегированным фаллосом и бородатой мужской головой. «Такой монумент назывался просто „Гермес“ — только через перевод этого слова на латынь утвердилась форма женского рода, „герма“»[137]. Поздний профанированный миф объяснял итифаллический облик герм похотливостью Гермеса: он, дескать, возбудился при виде Персефоны[138]. Однако вероятнее, что изначально подъятый член гермы символизировал творящую силу природы, ее вечное воскресение после зимнего умирания. Гермы ставили на перекрестках дорог, на межевых границах, у ворот. Олицетворяемая ими мужская сила должна была останавливать всякого, кто посягал на нерушимость границ. К концу VI века до н. э. «почти возле каждого дома в Афинах стоял свой „Гермес“»[139], подтверждая мужскую потенцию домохозяина и защищая семью от зла, исходящего извне[140]. Высотой эти защитники были в человеческий рост или пониже. Изображения праздничных жертвоприношений гермам, совершаемых частными лицами, встречаются на вазах[141].

После того как в 477 году до н. э. Кимон с разрешения афинян поставил гермы в честь уничтожения во Фракии города Эйона вместе с персидским гарнизоном (это была первая не оборонительная, а наступательная военная кампания афинян против персов), Гермес Эйон стал символом рождения Афинского морского союза, его гегемонии среди греческих государств, символом самой афинской демократии, а также покровителем купцов и моряков. Часть Агоры — центра общественной жизни афинян — стали называть площадью Гермов из‐за множества стоявших там герм; некоторые были поставлены купцами по обету их покровителю-Гермесу, другие в память о чьих-то личных политических успехах[142].

Те, кто идет по направлению к стое, которую называют Пестрой по картинам, находящимся в ней, встречают медного Гермеса, так называемого Агорея (Покровителя рынков), а рядом ворота, —

сообщал Павсаний[143].

Гермы выполняли и воспитательную функцию: на них писали стихи в форме дельфийских изречений. Гермес, как и Аполлон, стал покровителем гимнасиев[144]. На него возложили обязанность бога красноречия. Сократ в «Кратиле» Платона рассуждает об имени Гермеса:

Это имя, видимо, имеет отношение к слову: он толкователь воли богов — герменевт и вестник, он и вороват, и ловок в речах, он же покровитель рынка, а все эти занятия связаны с властью слова[145].

Виртуозно развиваемая Сократом фантастическая этимология имени Гермеса столь увлекательна, что в 1631 году, когда Алессандро Альгарди реставрировал для кардинала Людовико Людовизи мраморную статую Гермеса, найденную у Тибуртинских ворот Рима, он не придал должного значения потупленному взору и сомкнутым губам бога, который, очевидно, предпочитает безмолвствовать, и наделил восстановленную им правую руку Гермеса ораторским жестом. А ведь жесты очень важны в понимании мотивов человеческого поведения. Неудивительно, что за статуей надолго закрепилось имя «Меркурий-оратор».

Речь идет о «Гермесе Людовизи» в Палаццо Альтемпс (ил. 56) — мраморной копии рубежа I–II веков с утраченного бронзового оригинала, который большинство знатоков приписывают молодому Фидию, а некоторые Мирону[146]. Возможно, это была самая ранняя статуя молодого безбородого Гермеса.

Ил. 56. «Гермес Людовизи». Копия 2‐й пол. I в. бронзового оригинала работы Фидия или Мирона 450–440 гг. до н. э. Мрамор, выс. без базы 166 см. Рим, Национальный музей Палаццо Альтемпс. № 8624

Ил. 57. Клеомен Афинский. Марцелл. Ок. 20 г. до н. э. Мрамор, выс. 180 см. Париж, Лувр. № Ma 1207

Он стоит спокойно и непринужденно, опираясь на левую ногу и немного отставив в сторону правую, не отрывая ее от земли. Крепкое обнаженное тело. Бороздкой, очерчивающей пах, подчеркнута граница между ногами и торсом — несущей и несомой частями телесной конструкции. Обобщенный рельеф торса — то, что французы называют la cuirasse esthétique («эстетическая кираса»). По контрасту с выпуклой, как при глубоком вдохе, грудью и прямыми плечами, наклон головы и потупленный взгляд кажутся выражением некоего чувства, удержавшего Гермеса на месте. Замкнувшись в себе, он всем своим видом взывает к тишине и покою. Не замечая, что хламида сползает с левого плеча, он держит в опущенной руке керикейон. Правая же, наверное, была поднята несколько выше и согнута сильнее, чем получилось у Альгарди. Кисть едва не касалась головы, как у луврской мраморной статуи, подписанной скульптором I века до н. э. Клеоменом Афинским и долго считавшейся памятником Германику, теперь же идентифицируемой с Марцеллом, племянником Августа (ил. 57). Луврская статуя, правая рука которой была изначально цела, восходит к тому же бронзовому оригиналу. Правый контур «Гермеса Людовизи» свободен, тогда как левый нагружен весом тела и тяжестью хламиды. Кажется, чем выше поднимется правая рука, тем ниже опустится левая. Мы вовлечены в это движение от легкости к тяжести, от свободного состояния к стесненному. Когда переводишь взгляд с мелких плотных завитков волос к гладкому чистому лбу Гермеса, его лицо кажется безмятежным. Вглядываемся внимательнее — видим нахмуренные брови и угрюмое упорство в очертаниях рта с выпяченной нижней губой. Ему есть о чем печалиться: бронзовый оригинал был частью памятника тысяче афинских гоплитов, погибших в 447 году до н. э. в ущелье близ Коронеи, где подстерегли их беотийцы.

Эта статуя изображает Гермеса в роли Психопомпа.

Вызвал души мужей женихов, Одиссеем убитых,

Бог Гермес килленийский. В руках золотой и прекрасный

Жезл держал он, которым глаза усыпляет у смертных,

Если захочет, других же, заснувших, от сна пробуждает.

Двинув им, души повел он, и с писком они полетели.

Так же, как в темном пространстве пещеры летучие мыши

Носятся с писком, когда с каменистого свода, где густо

Все теснятся они, одна упадет вдруг на землю, —

С писком таким же и души неслись. Их вел за собою

Темным и затхлым путем Гермес, исцеленье несущий.

Мчались они мимо струй океанских, скалы левкадийской,

Мимо ворот Гелиоса и мимо страны сновидений.

Вскоре рой их достиг асфодельного луга, который

Душам — призракам смертных уставших — обителью служит.

Ил. 58. Мастер Сабурова. Белофонный лекиф. Ок. 440 г. до н. э. Афины, Национальный археологический музей. № 1926

Ил. 59. Мастер Персефоны. Кратер. Ок. 440 г. до н. э. Выс. 41 см. Музей Метрополитен. № 28.57.23

Это зачин завершающей песни «Одиссеи»[147]. Наверное, так Гермес вел в Аид и души погибших в сражениях. Но люди умирают не только в дни катастроф, и происходит это одновременно в разных местах. По-видимому, роль Психопомпа не предполагала физического присутствия Гермеса на пути каждой души к берегу Стикса. И не верится, чтобы Харон поодиночке перевозил души в подземное царство мертвых. Когда мы видим Психопомпа на вазах и на рельефах рядом с умершим (которого изображали живым), это значит, что он (как и Харон) блюдет предустановленный порядок посмертного бытия душ.

В те годы, когда был поставлен памятник погибшим при Коронее, Мастер Сабурова написал на белофонном лекифе Гермеса, манящего за собой покойницу (ил. 58), а Мастер Персефоны изобразил на колоколообразном кратере сцену возвращения на землю Персефоны с участием Гермеса (ил. 59).

Сюжет Мастера Сабурова характерен для цилиндрических белофонных лекифов, ибо эти стройные сосуды чаще всего использовались в погребальных обрядах[148]. Диаметр лекифа невелик, поэтому, глядя на умершую, я не могу видеть причалившего с другой стороны Харона, а обратившись к нему, не вижу ее. Возникает впечатление, что они не видны друг другу, зато оба видят Гермеса, потому что в паре с ним я вижу каждого из них. Так сама композиция делает Гермеса посредником, вожатым, Психопомпом. Умершая ему улыбается, как если бы он развеял ее сомнение в том, что все свершается так, как и должно быть. Гермеса мы видим спереди. Он не стар, хотя и бородат, в петасе с широкими полями, сложен скорее изящно, чем атлетически, в правой руке держит керикейон. Темно-коричневая хламида, с этой стороны распахнутая, слева скрывает тело, широко простираясь вслед левой руке, протянутой к женщине. Повернув к ней голову и тем самым позволив нам любоваться безукоризненно-греческим профилем, он встречает ее улыбку бесстрастным взором. Кисть его руки наполовину вошла в силуэт ее гиматия, такого же траурно-темного, как его хламида. Сейчас он сомкнет пальцы на ее запястье. Его левая стопа обращена к нам, правая поворачивается к Харону. Значит, он подведет умершую к челну, следуя округлости лекифа. Вокруг парят крохотные, похожие на насекомых крылатые человечки — eidola. Противоречивость представлений эллинов о смерти не позволяет понять, кто они такие. Возможно, это образы посмертного существования людей — их превращения в тени. Если так, то умерших ждет не невообразимое ничто, а хотя бы вот такое бесплотное бытие, — едва слышным писком утешают эллинов крохотные eidola[149].

Весенние возвращения Персефоны на землю не описаны в эллинской литературе достаточно подробно, чтобы дать повествовательную канву Мастеру Персефоны, когда ему заказали роспись кратера (ныне в Музее Метрополитен) на эту тему. Полагаясь на чисто визуальное воображение, не вдохновлялся ли он при этом зрелищами ночных празднеств, устраивавшихся в честь прихода весны?[150] Как с изображением опьяневшего Диониса на колонном кратере Агригентского Мастера, так и здесь черный фон — не изображение темноты, а сама темнота. Нетрудно вообразить, что мы, как и те, для кого была изготовлена эта ваза, видим действующих лиц только благодаря отсветам красного пламени факелов Гекаты — «дочери темнолонной Ночи», как назвал ее Вакхилид[151].

Гермес, молодой и безбородый, но не столь сильный, как тот, что из собрания Людовизи, стоит, как манекен в витрине, демонстрируя петас с широкими полями-крылышками и просторную хламиду, из-под которой высовывается хитон, не достигающий середины бедра. В противоположность женским персонажам — поднимающейся из расселины Персефоне, ее «служанке и спутнице» Гекате[152], спешащей осветить ей путь к матери, и самой Деметре, сохраняющей подобающую богине сдержанность с помощью вертикально утвержденного жезла, — Гермес бездействует. Удивительно, что не только его фигура, но и лицо изображены анфас. В эллинском искусстве такой ракурс лица чаще всего говорит если не о смерти, то о пониженном жизненном тонусе персонажа.

Необычность изображения Гермеса на этом кратере наводит меня на шаткое предположение, которое я все же осмеливаюсь высказать. Только что выполнив миссию Психопомпа — Персефоне остался шаг вверх, чтобы броситься в объятия Деметры, — он застыл на границе между Аидом и землей. Увидеть в нем участника события можно разве что по слегка отклоненному в сторону Гекаты керикейону. Скорее он похож на герму, на межевой столб, на который смотрят спереди, а не сбоку (в противном случае смотрящий оказывается нарушителем границы, стоя одной ногой левее, другой правее черты). Вот я и думаю: не потому ли у него невероятно длинный подбородок, что мысль о герме — а гермы всегда бородаты — заставила Мастера Персефоны непроизвольно нарушить нормальные пропорции безбородого лица? Нечто подобное мы уже видели у младенца-Диониса на осколке килика с афинского Акрополя, расписанного Макроном.

Ил. 60. «Гермес, Эвридика, Орфей». Копия 40 г. до н. э. с оригинала работы Алкамена (?). Мрамор, 118 × 100 см. Неаполь, Национальный археологический музей. № 6727

Вывод души из Аида и ее возвращение в царство мертвых — эти противоположные функции Психопомпа — объединены историей о неудавшейся попытке Орфея вернуть к жизни Эвридику. Алкамену, последователю Фидия, приписывают небольшой мраморный барельеф, украшавший, по-видимому, некий хорегический или надгробный памятник на афинской Агоре, копия которого, датируемая около 40 года до н. э., находится в Национальном археологическом музее Неаполя (ил. 60).

Вдохновленный этим произведением, Райнер Мария Рильке написал стихотворение «Орфей. Эвридика. Гермес»[153] — по мнению Иосифа Бродского, самое значительное поэтическое произведение ХX века. Печальную и мужественную мысль об обманчивости надежд на возрождение утраченного счастья Рильке как новый Орфей выразил, описав Эвридику на неаполитанском барельефе.

Ил. 61. Скопас. Барельеф колонны храма Артемиды в Эфесе. Ок. 340 г. до н. э. Мрамор, выс. 182 см. Лондон, Британский музей. № 1872,0803.9

Хотя супруги слегка касаются друг друга, покрывало на голове Эвридики и прямо ниспадающие складки хитона выглядят преградами между их лицами и телами. Она кладет руку на плечо Орфея, как слепая, нащупавшая словно бы незнакомое ей существо, и, узнав Орфея, мягко отсылает его прочь. Через мгновение ее правая стопа найдет твердую опору, и Эвридика последует вспять — за Гермесом.

Не подражая Алкамену буквально, Рильке обособил Орфея от идущих позади Гермеса с Эвридикой. Благодаря этому оправдывается несдержанность Орфея, не уверенного, не отстают ли от него двое других, да и идут ли они вообще.

Образ же Гермеса в начале стихотворения составлен из общих черт, свойственных ему в эллинском искусстве:

Вот он идет, бог странствий и вестей,

Торчит колпак над светлыми глазами,

Мелькает посох тонкий перед ним,

Бьют крылья по суставам быстрых ног,

Ее ведет он левою рукою.

Однако в самом конце стихотворения Гермес становится именно таким, каков он у Алкамена:

…внезапно бог

Остановил ее движеньем резким

И горько произнес: «Он обернулся» (курсив мой. — А. С.).

Последнее, что видит Орфей, —

Как на полоску бледную дороги

Вступил с печальным взглядом бог-посланец,

Чтобы в молчанье тень сопровождать…[154] (курсив мой. — А. С.).

Как выразил Алкамен горечь и печаль Гермеса, при том, что изобразил его, как сказал бы Гомер, «в возрасте самом отрадном»?[155]

Бог отшатнулся, изумленный тем, что Орфей загубил почти удавшееся воскрешение жены. Откинутый на спину петас, замершая в неопределенном сгибе правая рука, а главное — укоризненный взгляд, брошенный на Орфея, — все говорит о неожиданности горькой ошибки.

И в этот момент роль Гермеса раздваивается. Он обязан вернуть Эвридику в глубь преисподней — и он это делает, властно налагая руку на ее предплечье. Но остротой восприятия печальной нелепости поступка Орфея Гермес принимает на себя и другую роль — человеческую. Он переживает их прощальный момент, как всякий неравнодушный человек, который видел бы их со стороны. Гермес олицетворяет каждого из нас, с горечью осознающих, что иного решения судьбы Эвридики и Орфея не могло быть.

В таинственном сюжете мраморного барельефа, высеченного Скопасом около 340 года до н. э. на нижнем барабане колонны храма Артемиды в Эфесе, Гермес представлен совсем юным, обнаженным, приостановившимся между двумя женскими фигурами (ил. 61). Заложив за спину левую руку с повисшей на ней хламидой (не вызван ли этот жест желанием ограничить выпуклость барельефа?), Гермес, приоткрыв рот, словно сообщая кому-то важную весть, взволнованно смотрит вверх, куда, кажется, указывает и стоящая перед ним женщина. Петас Гермеса откинут на спину, в правой руке он держит керикейон.

Ил. 62. Пракситель. Гермес с младенцем Дионисом. Ок. 340 г. до н. э. Мрамор, выс. вместе с реставрированной рукой Гермеса 228 см. Олимпия, Археологический музей

Что место действия — Аид, ясно по фигуре обнаженного мальчика с огромными крыльями и мечом, печально глядящего на женщину, которая стоит между ним и Гермесом. Это Танатос, бог смерти. Жест Танатоса можно понимать как веление следовать за ним[156]. Но я думаю, Танатосу грустно, потому что он вынужден отпустить ее из загробного мира вместе с Гермесом[157]. Может быть, эта женщина — Алкеста? Тогда среди неузнанных фигур барельефа должен был находиться Геракл — победитель Танатоса.

В 1877 году немецкий археолог Эрнст Курциус нашел в руинах разрушенного землетрясением олимпийского храма Геры статую из паросского мрамора, которую идентифицировал с упомянутой Павсанием[158] работой Праксителя «Гермес с младенцем Дионисом» (ил. 62). Но чуть ли не с момента открытия статуи среди ученых возникли сомнения в ее атрибуции. Соображения сомневавшихся противоречат друг другу и едины лишь в одном — в недоверии Павсанию. Дискуссия сопровождается потерей интереса к художественному достоинству самой статуи[159].

На мой взгляд, кем бы ни было создано это произведение, и независимо от того, оригинал это или копия, перед нами безусловный шедевр художественного гения эпохи, когда искусство стало гуманизирующим фактором во все более сложной действительности. Пожалуй, уже тогда, любуясь этой статуей, можно было бы понадеяться, что «красота спасет мир».

От нее веет блаженной аурой средиземноморского летнего дня. Гермес, скинув хламиду, так что чувствуется ласкающая его тело прохлада, забавляет маленького мальчика чем-то, что было у него в поднятой правой руке. Свобода! О поручении Зевса отнести младенца подальше от Геры на воспитание к Ино и Афаманту напоминают разве что неснятые сандалии Гермеса, «что носили его и над морем, / И над землей беспредельной легко как дыхание ветра»[160], и его задумчивый взгляд, как бы и видящий Диониса, и скользящий вдаль.

К чему еще мог бы так настойчиво тянуться Дионис, как не к чудесной игрушке — зрелой виноградной грозди?[161] Братья по Зевсовой крови играют в тени лозы, иначе откуда бы этой грозди взяться? — Но ведь нет тут никакой грозди, — возразите вы. Согласен, нет. И все-таки логика композиции столь ясна, что не только эта утраченная деталь, но и не изображенные обстоятельства сюжета отчетливо вырисовываются в воображении[162].

В отличие от эфесского Психопомпа Гермес Праксителя — муж во цвете лет. Однако он не столь крепок, как тот юноша. Скорее, он изнежен и гибок[163]. Ибо тема Праксителя — нежность и нега. Его не вдохновляет телесное совершенство атлетов, потому что совершенство само по себе бесчувственно. Его волнует двойственная чувственность человеческого тела — способность чувствовать и пробуждать чувственность в других. И не было лучшего повода для поиска пластического эквивалента этой способности, чем заказ на изображение Гермеса вместе с доверенным его заботам младенцем. Закончив работу, Пракситель попросил Никия, искуснейшего современного живописца, тонировать тела Гермеса и Диониса энкаустической краской телесного цвета. Поверхность мрамора стала теплой и в тонких слоях пронизанной светом. Однако чрезвычайная тщательность исполнения защитила статую от натуралистичности: чуть ли не глазурованно-фарфоровый блеск полированного мрамора превращает фигуру Гермеса в предмет роскоши, не имеющий подобий в живой натуре и предназначенный, разумеется, только для размещения в интерьере.

Ил. 63. «Эйрена и Плутос». Римская копия с бронзового оригинала работы Кефисодота Старшего ок. 380 г. до н. э. Мрамор, выс. 201 см. Мюнхен, Глиптотека. № 219

Имеет смысл сравнить статую Праксителя с «Эйреной и Плутосом» — римской мраморной копией статуи, отлитой в бронзе его отцом Кефисодотом Старшим и установленной около 374 года до н. э. на афинской агоре по случаю заключения мира со Спартой (ил. 63).

Композиционная схема идентична. Тем острее различия. Эйрене (Мир) — мать Плутоса (Богатства). Но наклон ее лица к младенцу выражает не столько материнскую любовь, сколько родственность аллегорически выраженных понятий. В их политэкономической взаимосвязи чувствам не место. Я не упрекаю Кефисодота. Он безукоризненно выполнил заказ государственной важности, с которым Пракситель вряд ли справился бы столь успешно. Но, с другой стороны, Кефисодот вряд ли сумел бы дать зрителю почувствовать непринужденность взаимоотношений двух братьев, старший из которых, поддразнивая младенца, сам вовлекается в игру. Чуть приоткрыв мягкие губы женственно изящного рта, он задумчиво, как бы краем глаза, наблюдает, как ведет себя маленький бессловесный человечек (изображенный, кстати, в более верных младенческих пропорциях, чем Плутос), в котором пробуждается бог вина. Игра очеловечивает обоих. «Эйрена с Плутосом» предлагают нам воображаемую роль афинских граждан, ответственных за благополучие родного полиса. Перед «Гермесом с младенцем Дионисом» мы — случайные свидетели ни к чему нас не обязывающей интимной сценки. Свобода Гермеса становится нашей свободой.

Сколь ни многообразны были роли Гермеса, дать ему новую роль — человечную, как никакая другая, — удалось Лисиппу. Чем различаются деяния бога и героя? Бог творит чудеса, которые происходят как бы сами собой, не требуя от него никаких усилий, потому что он, этот бог, и олицетворяет возможность таких чудес. Герой же творит чудо, преодолевая ограниченность своих возможностей, то есть совершая подвиг.

Когда в 1977 году на раскопках древней Перги в Анталье нашли мраморную статую стройного обнаженного молодого человека, который, надевая сандалию на правую ногу, наступил на черепаху, стало ясно, что эта фигура, к тому времени известная по многим репликам (но без черепахи) — Гермес, а не атлет, в чем ранее были убеждены многие исследователи. Их заблуждение оправданно: Лисипп настолько преуспел в изображении бога как человека, что им не верилось даже в недвусмысленное свидетельство Христодора Коптского, который в начале VI века видел в константинопольском гимнасии Зевксиппа одну из реплик этой статуи, восходивших к бронзовому оригиналу Лисиппа:

Там был Гермес с золотым жезлом. Он, стоя, застегивал правой рукой ремни своей крылатой сандалии, намереваясь устремиться вперед. Быстрая правая нога была согнута в колене, и он, опершись на нее левой рукой, обращал лицо к небу, как бы выслушивая повеление своего владыки и отца[164].

Ил. 64. «Гермес, надевающий сандалию». Римская копия II в. с бронзового оригинала работы Лисиппа. Мрамор, выс. без базы 154 см. Копенгаген, Новая глиптотека Карлсберга. № 2798

Из вариантов «Гермеса, надевающего сандалию» лучше других сохранилась статуя, найденная в 1769 году на вилле Адриана в Тиволи и ныне находящаяся в Новой глиптотеке Карлсберга в Копенгагене (ил. 64).

Как Поликлет в свое время подвел опору под локоть бронзовой «Раненой амазонки» не для прочности изваяния, а чтобы показать, что силы покидают воительницу, так Лисипп подводит скалу под приподнятую ногу Гермеса, чтобы ему было сподручнее затянуть ремешок сандалии. Эта деталь, в своей естественности вроде бы не заслуживающая внимания, — знак того, что бог не всемогущ: как любой смертный, он не пренебрегает подвернувшимся удобством. Ему приходится нагнуться — и Лисипп вводит вторую деталь, столь же естественную и потому якобы незначительную: левая рука Гермеса, утяжеленная, как часто у него бывает, сброшенной на предплечье хламидой, ложится на поднятое колено. Вместо того чтобы молодцевато подбочениться и тем самым показать, что ему ничего не стоит выполнить любое поручение Зевса, Гермес опирается на колено всей тяжестью корпуса. Кисть свободно свисает, будто ему опостылела обязанность держать керикейон. Важно, что голова копенгагенского Гермеса принадлежит этой статуе, а не приставлена от другой, как, например, в луврской реплике. И теперь сравните неплотно сомкнутые губы и упругие завитки волос Гермеса из Олимпии — с ловящим воздух ртом и разметанными прядями Гермеса копенгагенского, и вы увидите в его лице смятение и героическую готовность выполнять поручения своего владыки во что бы то ни стало. Его воля раздваивается между обязанностью и свободой. Бог становится героем, как человек, проявивший, по Пиндару, «мощный дух и силу естества».

«Четвероногие все да пребудут под властью Гермеса!» — восклицает Аполлон в завершении Гомерова гимна, славящего его младшего брата[165]. С незапамятных времен и вплоть до позднего эллинизма Гермесу в его заботе о приплоде скота составляла пару Афродита, ответственная за осуществление сексуальных желаний.

Когда Гермес и Афродита вступают в союз, это выглядит скорее естественным взаимодополнением, нежели чем-то, вызывающим напряжение: фигура — олицетворение фаллоса и обнаженная богиня. Общие культы Гермеса и Афродиты засвидетельствованы неоднократно, — читаем у Буркерта. — Гермес и Афродита могут даже прямо сливаться в едином образе двуполого «Гермафродита»; плодом фантазии древних мифографов является на свет эксперимент эллинистического искусства ваяния[166].

Когда Гефесту удалось поймать в наитончайшую сеть прелюбодейку-Афродиту с Аресом и олимпийцы с удовольствием глазеют на это зрелище, Аполлон обращается не к кому иному, как к Гермесу:

Ну-ка, скажи, сын Зевса, Гермес, Благодавец, Вожатый!

Не пожелал ли бы ты, даже крепкой окутанный сетью,

Здесь на постели лежать с золотой Афродитою рядом?

Аргоубийца-вожатый тотчас Аполлону ответил:

«Если бы это случилось, о царь Аполлон дальнострельный, —

Пусть бы опутан я был хоть бы втрое крепчайшею сетью, —

Пусть бы хоть все на меня вы глядели богини и боги, —

Только бы мне тут лежать с золотой Афродитою рядом!»

Так он сказал. Поднялся меж богами бессмертными хохот[167].

Ил. 65. Мастер Эростазии. Кратер. Сер. IV в. до н. э. Афины, Национальный археологический музей. № 1105

Они воспринимают ответ Гермеса как намек на его общеизвестную интимную связь с богиней любви.

На кратере аттического Мастера Эростазии мы видим крупным планом их обоих (ил. 65). Эростазией называется любовное гадание путем взвешивания на весах Эрота (любви к кому-то) и Антэрота (ответной любви). Здесь гадает Афродита. Статная, ослепительно белокожая, круглощекая, склонившая увенчанную диадемой голову, в белом хитоне до пят и опущенном на талию красном гиматии, она делает шаг вправо, навстречу Гермесу, протянув руку с весами, на которых перевешивает Эрот. Гермес же, весь красный, подбоченясь и пританцовывая, едва ли с нею не сталкивается. Мы видим жесткий профиль под белым петасом, резко взметнувшимся над черным курчавым затылком, взгляд в упор на Афродиту и могучую спину бога, которой мог бы позавидовать и Геракл Фарнезе. Хламида непонятно как клубится перед ним. Выставленная вперед левая рука резко согнута — распрямив ее, он смог бы обнять Афродиту за шею. Оба изображены в трехчетвертном ракурсе справа — значит, глядящему на кратер предложено встать на сторону Гермеса. Нет сомнения, что он тут господин положения.

Афродита

Посетив остров Киферу, нам известный скорее по знаменитому «Паломничеству на остров Кифера» Антуана Ватто, чем по собственным впечатлениям, Павсаний записал:

Храм Афродиты Урании (Небесной) считается самым священным, и из всех существующих храмов Афродиты у эллинов он самый древний. Статуя же самой богини — деревянная и представляет ее вооруженной[168].

Храмовое деревянное изображение вооруженной Афродиты Павсанию довелось видеть и на материке, в Спарте[169]. Есть сведения, что культ Афродиты с копьем существовал на ее родном Кипре[170].

Меня эти сообщения озадачивают. Ведь у Гомера Диомед, от «безжалостной меди» которого Афродита пыталась спасти Энея, настиг ее в толпе сражающихся, «ибо он знал хорошо, что бессильная это богиня, / Не из числа тех богинь, что мужами в бою управляют, / Не как Афина Паллада», и поразил копьем в ладонь, восклицая:

Прочь, о, Зевесова дочь, от войны и жестоких сражений!

Или с тебя не довольно, что слабых ты жен обольщаешь?

Если же в битву сюда ты вернешься, то сильно, надеюсь,

Станешь бояться войны, где б о ней ни заслышала после[171].

Афина осмеивает явившуюся на Олимп раненую богиню, а Зевс со снисходительной улыбкой увещевает Афродиту:

Не на тебя, моя дочка, возложено бранное дело!

Лучше устраивай браки, что славные будят желанья:

Бурный Арей и Афина заботиться будут о битвах[172].

Энея спас Аполлон. Но что было бы с Диомедом, прояви он такое бесстрашие перед лицом копьеносной кипро-киферо-спартанской Урании?

Возникает впечатление, что Гомер хотел бы разоружить Афродиту Уранию, рождение которой из спермы Урана и выход на берег Кипра описал Гесиод[173], и заменить ее на Олимпе двумя дочерями Зевса: девой-воительницей Афиной и обольстительницей «слабых жен», устроительницей браков Афродитой Пандемос. Отношения между ними неприязненные. В IV Гомеровом гимне сиятельноокая Афина названа первой из трех богинь, которых «увлечь Афродита не в силах»[174].

Мыслимо ли, чтобы Париса свела с Еленой Спартанской копьеносная Урания? Вопрос риторический. Чтобы запустить сюжет Троянской войны, нужна была такая Афродита, которая в Спарте выступит сводней, а под Троей будет обращена в бегство смертным.

Однако художественный вымысел и религиозная жизнь — не одно и то же. В действительности эллины поклонялись обеим Афродитам, функции которых были четко разделены: Урания отвечала за однополую любовь, а Пандемос за гетеросексуальную. На спартанских монетах еще и в III веке до н. э. Афродита — в шлеме, с копьем и луком. Стало быть, Урания. Но у жившего в то время Леонида Тарентского есть эпиграмма «Афродита в Спарте»:

Молвил однажды Киприде Еврот[175]: «Одевайся в доспехи

Или из Спарты уйди! — бредит наш город войной».

Но, усмехнувшись, сказала она: «Как была безоружной,

Так и останусь, а жить все-таки в Спарте хочу».

Нет у Киприды доспехов; бесстыдники лишь утверждают,

Не знатоки, будто здесь ходит богиня в броне[176].

Этой его эпиграмме противоречит другая — наверное, тоже о спартанской Афродите:

Это оружье Ареса зачем, Киферея, надела?

Тяжкое это зачем бремя бесцельно несешь?

Бросил оружье Арес, тебя увидавши нагою.

Если уж бог побежден, что ж ты воюешь с людьми?[177]

Надо полагать, вооруженная Афродита Урания, деревянное изображение которой стояло на первом этаже ее храма в Спарте, в красоте не нуждалась. Поэтических описаний ее облика не сохранилось. Да и существовали ли таковые? Однако Павсания удивила архитектура этого храма:

Из всех храмов, какие я знаю, только один этот имеет второй этаж, и этот этаж посвящен Морфо (Дающей красоту): это прозвище Афродиты[178].

Морфо — Афродита Пандемос.

Какова Дающая красоту Афродита в эллинской поэзии от Гомера до Сафо?

Из-под гнутых ресниц бросает она светлый взор, ланиты ярко сияют, улыбка нежна. Любит она улыбки и смех, и сама смеется сладко. Шея ее прекрасна, руки белы, ноги стройны. Красота ее нетленна. Она многозлатная, фиалковенчанная, благая, блаженная. Любезна мужам, «раз от члена мужского родилась»[179], «искусная в хитрых ковах»[180], она пробуждает сладкое вожделение. Складки ее благовонного покрова блестят; в ее цветном узорном поясе «любовь, и желанья, и сладкие сердцу беседы, / В нем и соблазн речей, ослеплявший порою и мудрых»[181]. Она «пестрая троном». На золотой колеснице ее мчит над землей «воробушков милых стая»[182]. Травы вырастают под ее стопой. Послушно идут за нею дикие звери, и стоит ей весело глянуть на них, как они расходятся парами «по логам тенистым»[183].

В течение долгого времени ни в вазописи, ни в скульптуре не предпринималось даже попыток создать эквивалент поэтического образа Афродиты. Эллины довольствовались ее условными изображениями. Тацит сообщает, что в весьма почитаемом храме Афродиты в Пафосе на Кипре, близ места ее выхода из моря, стоял идол, который «не имеет человеческого облика, а напоминает мету на ристалищах — круглый внизу и постепенно сужающийся кверху. Почему он такой — неизвестно»[184].

Ил. 66. «Мелосская» амфора. Сер. VII в. до н. э. Парос, Национальный археологический музей. № B 2652

Самые ранние дошедшие до нас зримые образы Афродиты — на вазах в Суде Париса. Впервые о состязании богинь в красоте, происшедшем на горе Иде, коротко, как о событии заведомо общеизвестном, упомянул Гомер в начале последней песни «Илиады»: ненависть Геры и Афины к Трое, Приаму и троянцам он объяснил унижением, испытанным этими небожительницами, когда Парис отдал предпочтение Афродите, «польстившей в нем пагубной страсти»[185] к женской красоте.

Художникам не повезло: едва ли найдется сюжет, менее пригодный для прославления ее несравненной красоты. Ведь ни одна из представших перед Парисом богинь не уверена ни в том, что она краше других, ни в способности молоденького пастушка по достоинству оценить их прелести. Иначе они не старались бы расположить его к себе заманчивыми посулами. Поэтому на Суде Париса Гера, Афина и Афродита должны быть почти неотличимы одна от другой[186].

До появления краснофигурной вазописи художники варьировали схему, которую мы видим уже на древнейшей вазе с изображением Суда Париса — большой «мелосской» амфоре середины VII века до н. э. из Археологического музея на острове Парос (ил. 66). Фигуры богинь показаны в профиль. Прельстительные особенности телесного рельефа скрыты длинными, по щиколотку, одеждами, орнамент которых неодинаков. Благодаря беглости рисунка профили лиц не трафаретны. У будущей победительницы конкурса лицо более вытянутое, чем у соперниц, а большего различия и не требовалось. Стопы, выглядывающие из-под волнующихся подолов, создают впечатление, что богини семенят друг за дружкой вслед Гермесу. Но если присмотреться, видно, что вазописец разместил их так, чтобы они, представ перед Парисом, не заслонили друг друга. Каждая гипнотизирует нас огромным миндалевидным оком. Понятно, взоры их устремлены к Парису, но невозможно отрешиться от ощущения, что смотрящий на вазу разделяет роль судьи с троянским царевичем. Ближе всех к Парису Гера, за нею Афина. Оттого, что победительница-Афродита замыкает мнимое шествие, суд приобретает длительность.

В каждом таком изображении Суда Париса мы видим не чью-то особенную красоту, а представление вазописца о женщинах вообще. В разных местных традициях Афродита выглядит неодинаково. Но невозможно узнать в этих образах богиню любви эллинской архаической поэзии, как не похожи они и на Афродиту в искусстве высокой, поздней классики и эллинизма.

Время от времени вазописцы вносят в традиционную схему изменения[187]. С переходом к чернофигурной технике вариаций стало больше. Афинские художники, изображавшие Суд Париса, начиная с середины 570‐х годов до н. э.[188], понемногу приближали зримый облик богинь к поэтическим описаниям благодаря тонкости линий, очерчивающих глаза, брови, губы, извивы ушных раковин, а также белизне лиц, рук, стоп, передающей в окружении черного, терракотового, пурпурного тонов сияющую свежесть женской кожи. Пример — Суд Париса у аттического Мастера Качелей на реверсе амфоры примерно 530 года до н. э. из Музея Метрополитен (ил. 67). Ближе к концу VI века в Суде Париса на аттическом свадебном лебете в парижском Пти-Пале Афродита волнующимся контуром высокой груди, очень тонкой талии и нарочито выпуклого зада противопоставлена широкой фигуре богини-девственницы, недружелюбно к ней обернувшейся и вызывающе выставившей локоть (ил. 68).

Ил. 67. Мастер Качелей. Амфора. Ок. 530 г. до н. э. Выс. 37, 5 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен. № 98.8.11

Ил. 68. Аттический свадебный лебет. Париж, Пти-Пале. Кон. VI в. до н. э.

Вполне самостоятельная жизнь началась у Афродиты на краснофигурных вазах, причем не ранее изгнания персов. Само имя Афродиты Пандемос (Всенародная) характеризовало ее как олицетворение воли, сплачивающей демос. Неудивительно, что в Афинах Павсанию рассказывали, будто поклонение Афродите Пандемос ввел Тесей, «когда он свел всех афинян из сельских демов в один город»[189].

Около 460 года до н. э. аттический Мастер Пентесилеи изобразил Суд Париса на белофонной пиксиде из Музея Метрополитен (ил. 69). Ее высота — двенадцать сантиметров, не считая крышки. Фигуры персонажей величиной с палец (их здесь семь) разделены значительными интервалами. Воспользовавшись тем, что видеть одновременно всех трех божественных соперниц невозможно, мастер сосредоточился на конфликте между ними.

Ил. 69. Мастер Пентесилеи. Пиксида. Ок. 465–460 гг. до н. э. Выс. без крышки 12 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен. № 07.286.36

Лица по-прежнему чисто профильные. Но глаз теперь — не типовой зрительный аппарат внушительной величины, закрепленный безразлично на чьей скуле и глядящий с вазы только вовне. Глаз стал средоточием персонального эмоционального состояния.

Суд свершился. Профиль Геры, отвернувшейся от Гермеса с Парисом, неспокоен: выпуклый лоб, заметная впадинка переносицы, вздернутый нос. Широко раскрытый глаз и поднятая бровь в сочетании с обмякшими губами выражают недоумение. Заговорщицкий наклон головы к Афине говорит об упрямом нежелании оставить оскорбление неотмщенным.

Профиль Афины — недавней ее соперницы, но отныне союзницы против общего врага — вытянутый, с решительной прямой линией лба и носа, нервной ноздрей и выпяченным острым подбородком — принадлежит скорее юноше, чем деве. Вся в красном, прямая, как вертикальное копье в ее правой руке, она смотрит вдаль. Оглядывая пиксиду кругом, обнаруживаем, что взгляд Афины направлен на кудлатого бородача, стоящего, опершись на посох, на противоположной стороне сосуда. Кто этот путник-созерцатель, глядящий вверх, как бы читая надпись «красавец» над Парисом? Приам? Зевс? Для Приама молод, для Зевса недостаточно величав, но я все-таки принимаю его за Приама. Афине грезится конец ненавистной Трои.

Перед Афродитой оказываешься, сместившись влево и оставив Афину на периферии поля зрения. Можно подумать, богине любви дела нет до соперниц, охваченных жаждой мести. Однако приглядевшись, замечаешь, что, протягивая чашу милому своему крылатому сыну, отроку Эроту, принесшему ей триумфальную повязку, она, наклонив голову, глядит поверх него. Как и побежденные, она сосредоточена на своей победе. Грубоватый чувственный профиль с тяжелым округлым подбородком, выпяченной нижней губой, чуть вздернутым кончиком носа и прищуром обращенной к себе самой улыбки полон самодовольства. Она поправляет краешек гиматия — и под многоскладчатым тонким хитоном выступает холмик груди. Белизна ее одежд противопоставлена красным и красно-белым одеяниям соперниц.

Пиксида — вещица женского, гинекейного мира. Четыре из семи фигур — мужские (Гермес, Парис, Приам, Эрот), но миром здесь правят богини. Только Приама Мастер Пентесилеи наделил способностью созерцать происходящее со стороны и рефлексировать независимо от воли этих владычиц. Трое остальных — несмышленый пухлый пастушок, растерянный большеголовый вестник богов и очаровательный отрок, ловящий каждый жест матери, — им покорны.

Описывая нью-йоркскую пиксиду Мастера Пентесилеи, я не забывал, что в исследованиях эллинского искусства господствует убеждение, что у тогдашних художников не было побуждений изображать действующих лиц во всем разнообразии душевной жизни, свойственном, начиная с Возрождения, образу человека в искусстве Запада. Не высмеял ли бы меня аттический художник, ознакомься он с моими характеристиками персонажей и попытками угадать мотивы их поведения? Понял бы он, о чем, собственно, я пишу?

Допустим, ничто из замеченного мной в Суде Париса работы Мастера Пентесилеи, не имело для него значения. Почему, в таком случае, каждое действующее лицо представлено так, что ему невозможно приписать мотивы, которые противоречили бы его роли в этом мифе?

Убеждение в бездушии художественных образов эллинских богов и героев сформировалось у исследователей статуарной пластики, которая, начиная с Винкельмана, считается главным вкладом эллинов в мировое искусство. Я не намерен менять приоритеты. Но вазопись и скульптура — разные искусства, идет ли речь о круге заказчиков, о назначении произведения, о степени ответственности мастеров, о технике работы или о ее стоимости. Эстетические нормы и дозволенные границы выразительности в столь различных искусствах не могли быть одинаковыми. Вазописец был свободнее скульптора, даже если последний работал над рельефом.

В римском Палаццо Альтемпс стоит среди Sala del Trono Ludovisi так называемый «Трон Людовизи», напоминающий очень широкое мраморное кресло, спинка и боковые стороны которого украшены снаружи рельефами[190]. Непонятного предназначения сооружение, созданное около 460 года до н. э., найдено при раскопках храма Афродиты в Эпизефирских Локрах — городе ионийских колонистов на калабрийском побережье Ионического моря.

На спинке «трона» представлен выход Афродиты Урании на берег Кипра (ил. 70). Ей помогают две хариты. Киприда, приподняв голову, обернулась вправо. Строгий властный профиль — почти прямая, без переносицы, линия лба и носа, немного напряженная бровь, чуть прищуренный, как при всматривании вдаль, глаз, надменный полный подбородок — смягчен едва заметной улыбкой мягких губ. Чувствуется сдержанное ликование богини, горделиво озирающей мир, в котором она будет властвовать над всяким живым существом. Слегка волнистые, расчесанные на прямой пробор и перехваченные лентой волосы, тяжелой массой свисая с затылка и мелкими прядями струясь вдоль щеки и шеи, перекинуты через плечо. Мокрый прозрачно-тонкий хитон, прилипнув к телу, очерчивает складками-струйками небольшие груди богини и живот так, что взгляд, скользя по этим бороздкам, приникает к ее телу еще плотнее, чем если бы оно было нагим. Хариты держат перед богиней покров, крупные складки которого, провисающие ниже ее пояса, воспринимаются по контрасту с бесчисленными струящимися складочками полупрозрачных одежд, как волны, возбужденные движением Афродиты. Руки богини, руки и бедра харит, расходясь V-образно, создают энергию подъема.

Ил. 70. «Рождение Афродиты» (спинка «Трона Людовизи»). Ок. 460 г. до н. э. Мрамор, 89 × 142 см. Рим, Национальный музей Палаццо Альтемпс. № 8570

На стороне «трона» по правую руку от Афродиты сидит на мягких подушках прелестная нагая девушка, задумчиво играющая на авлосе, — первое в эллинской скульптуре довольно крупное изображение обнаженной женской фигуры[191]. На противоположной стороне сидит перед высокой курильницей красивая молодая женщина, плотно закутанная в гиматий. Кому воскуряет она фимиам? Если бы «трон» был создан в любом другом полисе южного побережья Великой Греции, он непременно был бы посвящен Гере, ибо полисы эти были ахейские и Гера была их главной богиней. Рельеф на «спинке» изображал бы возрождение Геры Парфенос из вод Канатоса близ Тиринфа[192], и женщина перед курильницей умилостивляла бы ее. Однако в ионийских Локрах более всех богинь чтили Афродиту, доверив ей такое множество ролей, какого она не знала ни в одном другом полисе эллинского мира. Она покровительствовала морякам, путникам и тем самым коммерческой активности, была повелительницей зверей, воительницей, охраняла брак, но заботилась и о гетерах[193]. Стало быть, фимиам предназначен для нее. Я думаю, фигуры на сторонах «трона» олицетворяют модусы женской жизни, подвластные Афродите Пандемос[194].

Ил. 71. Фидий. Афродита. Фигура с восточного фронтона Парфенона. 438–432 гг. до н. э. Мрамор, 123 × 233 см. Лондон, Британский музей. № 1816,0610.97

Ионийская Афродита Урания на «Троне Людовизи» живет сильными человеческими чувствами — радостью открытия мира, предвкушением власти.

Афродита Фидия на восточном фронтоне Парфенона человеческих чувств не знает (ил. 71). И вовсе не потому, что нам неизвестно, каково было ее лицо. Каково бы оно ни было, эта богиня не могла стать чувствительным существом, потому что это означало бы попытку личностного, частного начала оспорить величие ландшафта задрапированного тела[195], — попытку никчемную, ибо ландшафт этот столь грандиозен, что невозможно видеть в нем всего лишь телесное воплощение некой индивидуальности. Тело этой богини существует само по себе, никому не принадлежа. Скорее уж я бы назвал утраченное лицо Фидиевой Афродиты частью ее тела.

В композиции фронтона Афродита — пара Дионису. Оба безучастны к рождению Афины. Бог вина подъятием канфара приветствует восходящее Солнце, а богиня любви обращена к заходящей Луне. Они замыкают время в круг в циклическую вечность. Благодаря им включено в вечность и рождение Афины.

При том, что Афродита симметрична Дионису, в ее протяженной фигуре нет пробуждающейся готовности к движению, ощутимой в Дионисе. Кончается ночь — время, для нее не менее деятельное, чем день, — и она затихла, прильнув к сидящей у ее ложа матери-Дионы.

Представьте ее обнаженной. Вместо богини увидите просто женское тело, может быть, чересчур вытянутых пропорций. Женщина превращается в богиню благодаря созданной Фидием панораме тканых покровов. Угадываемое под складками тканей тело — выпуклое русло могучего и стремительного мраморного потока, внезапного, как весенний паводок. Уже обнажив правое плечо Афродиты, хитон, омыв ее груди, обрушивается вниз, взвихривается бурунами над животом, струится по нему гладко, но между бедер, где сталкиваются обвивающие ноги складки гиматия, высоко вздымается, чтобы, успокаиваясь, омывать колени и голени — всё ниже, всё дальше…

Ил. 72. «Афродита Брáзза» («Афродита с черепахой»). Позднеэллинистическая копия статуи работы Фидия. Мрамор, выс. 158 см. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. № 1459

Божественная грандиозность Афродиты Фидия — в совмещении телесной неги и бешеного потока складок тканей, этой пластической метафоры всепобеждающей силы страсти, ею внушаемой. Было бы смешно равнять этот образ со сводней Париса и Елены из «Киприй» или жалкой защитницей Энея из «Илиады». Хотя на фронтоне Парфенона номинально она дочь Зевса, Фидий создал образ богини любви, возвышающийся над противоположностью Афродиты Урании и Афродиты Пандемос. Британский музей, где хранятся скульптуры фронтонов Парфенона, допускает другую, не лишенную правдоподобия, идентификацию фигур: перед нами Таласса — первобытное олицетворение Моря, прильнувшего к Гее-Земле[196]. Вспоминается метафора Винкельмана: «Морская глубина вечно спокойна, как бы ни бушевала поверхность»[197].

На афинской Агоре Павсаний видел в храме Афродиты Урании ее статую, которая «была сделана из паросского мрамора и была творением Фидия»[198]. Считается, что наилучшее представление о ней дает «Афродита Брáзза» — копия позднеэллинистического времени, находящаяся в Берлине (ил. 72). Ее другое имя — «Афродита с черепахой»[199]. Сюжет тот же, что на главном рельефе «Трона Людовизи»: выход Урании на Кипр. Берег тут — черепаха.

Если я скажу, что она похожа на колонну, ставшую женской фигурой, в вашей памяти возникнут ее современницы — кариатиды Эрехтейона. Этого я и хочу. Хорошо видные со всех сторон отвесные складки хитона, за которыми скрыта голень опорной правой ноги — каннелированный ствол, из которого «Афродита Брáзза» вырастает. Заставив Киприду ступить левой ногой на черепаху — опору шаткую, — Фидий вывел ее из равновесия, но лишь затем, чтобы дать ей в левую руку прочную опору — вертикально поставленное копье. Этим приемом он создал впечатление самодостаточности богини: Урании не нужны хариты. Опора на копье сместила плечи, стан изогнулся. Гиматий, утяжеляющий нижнюю часть корпуса крупными складками, — аллюзия на волнение, поднятое выходом Киприды из моря. Под складками хитона хорошо виден упругий контур правого бедра, вливающийся в S-образный изгиб фигуры, благодаря которому она, преодолевая тяжесть гиматия, растет вверх. Я воспринимаю «Афродиту Брáзза» как Уранию торжествующую.

Одежды Фидиевых Афродит — не столько подражание материальным свойствам одежд, сколько оркестровка телесной мелодии от тонко нюансированной до очень брутальной. От позы, жеста, воображаемого движения богини складки одежд зависят лишь отчасти. Укрупняя и измельчая их, направляя, сдерживая, соединяя, пересекая, усиливая, ослабляя, скручивая, рассеивая их пучки и потоки, Фидий подражал не рукотворным вещам, а самой Природе. Ибо, рискну предположить, в его представлении Афродита была богиней, удерживающей в целостности Космос, только благодаря ей не распадающийся на враждующие стихии.

Обсуждая роль драпировок на Фидиевых изображениях Афродиты, мы не должны упускать из виду грозившую любой эллинской скульптуре опасность переноса ее качеств на свойства изображаемого персонажа. Будь Фидиевы изображения Афродиты нагими, они из‐за столь распространенного отношения к изображению богини как к самой богине утратили бы космическое могущество и превратились бы, чего доброго, в ню, которые одним нравились бы больше, другим меньше, и в которых каждый смог бы усмотреть какое-нибудь несовершенство.

Не для того ли аттические скульпторы почти до самого конца V века до н. э. изображали Афродиту одетой, чтобы защитить ее тело от упреков? Пока у них не появилось представление об идеале женского тела, пока это представление не стало общеприемлемой нормой, они направляли творческое воображение не на божественную ее сущность, а на то, как бы она выглядела и вела себя, будучи смертной женщиной в рамках господствующей морали, которая определялась мужскими убеждениями о том, что ей приличествует.

Об этих убеждениях мы узнаём из эллинской словесности. Когда в «Истории» Геродота тщеславный царь персов Кандавл предлагает верному телохранителю увидеть красоту обнаженной царицы, тот пытается уклониться: «Ведь женщины вместе с одеждой совлекают с себя и стыд!»[200] Ксенофонт вспоминает: однажды Сократ посетил Феодоту, заинтригованный слухами, «что красота ее выше всякого описания и что живописцы приходят к ней писать с нее, и она показывает им себя настолько, насколько дозволяет приличие». Описывая ее роскошный наряд[201] (по-гречески «космос»), Ксенофонт, кажется, исподволь наводит читателя на мысль, что наряд женщины — приманка: утаивая телесные недостатки, он усиливает очарование гетеры и пробуждает в мужчине вожделение; стало быть, женщину делает одежда[202]. Эту же мысль проводит и рапсод, воспевший в IV Гомеровом гимне Афродиту: чтобы Анхиз возжелал ее, выдавшую себя за фригийскую царевну, она одевается так, что для описания ее наряда понадобилось шесть стихов (85–90) и еще четыре (162–165) о том, как Анхиз ее раздевает, но ни слова не сказано, какою он ее увидел, сопрягаясь с ней в любви. Неудивительно, что под морализирующим мужским взглядом богиня любви отличалась от Геры, Афины и других богинь, главным образом, одеждой, а также атрибутами и деталями облика.

Как же на фоне этой традиции понять первый в крупной скульптуре шаг к обнажению Афродиты и тем самым к решительному ее противопоставлению другим богиням, сделанный около 410 года до н. э. афинянином Каллимахом?

В феминистском дискурсе принято видеть в освобождении Афродиты от одежд знак утраты ею самодостаточности, симптом ее унижения, превращения в объект мужского сексуального желания и удовлетворения[203]. Наверное, я рассуждал бы схожим образом, если бы был уверен, что привычная испокон веку морализирующая аналогия между богиней и женщиной по-прежнему сохраняла силу во всех областях художественного творчества около 400 года до н. э. и позже, когда скульпторы стали изображать Афродиту все более обнаженной. Но я не могу принять этот взгляд, потому что мне кажется, что на протяжении двух-трех поколений, отделявших первый в своем роде эксперимент Каллимаха от совершенно нагой «Афродиты Книдской», в воззрениях афинян происходило что-то такое, что вывело Афродиту Пандемос за рамки житейски оправданной моральной аналогии с обыкновенной женщиной.

Перемена отношения к ней не состоялась бы, если после блистательного Периклова периода не разразилась в последней трети V века до н. э. война против Спарты, закончившаяся поражением Афин и повлекшая за собой распад «конгломерата традиций»[204]. В афинском обществе возникла острая потребность в спасительном божественном вмешательстве, и никто из бессмертных олимпийцев не смог бы помочь афинянам лучше Афродиты Пандемос. Ведь Pandemos —

буквально, та, которая охватывает «весь народ», являясь тем связующим началом и той силой взаимного притяжения, без которой не может существовать и никакое государство[205].

Государственно-культовый статус Афродиты возвысился необыкновенно. И, надо сказать, не впустую, ибо надежда афинян на ее помощь в восстановлении демократических институтов оправдалась. Это подтверждается многочисленными находками благодарственных надписей Афродите от имени полисных органов управления, начиная с IV века до н. э.[206]

Общественный кризис открыл афинянам глаза на то, что рукотворная красота, создаваемая художниками, может, хотя бы эпизодически и ненадолго, вновь и вновь компенсировать утрату удачи, душевного спокойствия и оптимизма. Сравните Парфенон с Эрехтейоном, который они начали строить во время передышки в Пелопоннесской войне. Какое изящество! Какая женственность чувствуется в этом храмике! Трудно поверить, что портик кариатид сооружен в самую страшную для афинян пору незадолго до военного краха. Будь тогда среди них Достоевский, он бы сказал, что красота спасет мир. Чувственно явленная красота становилась мольбой о спасении[207].

Могла ли Афродита в столь изменившемся мире оставаться телесно прекраснейшей только в силу предания, то есть только на словах, умозрительно, в воображении, не требуя репрезентации «голой истины» о красоте своего тела? Конечно, не могла, потому что ни мифический, ни эпический образ телесного совершенства не могут быть столь же всеобще-наглядными, как крупная статуя. Одно дело знать, что Афродита всех прекрасней, и восхвалять те или иные ее черты. Совсем другое — дать тысячам глаз возможность созерцать совершенство ее тела. Скрывать его нарядом значило бы кощунственно ограничивать силу благодати Афродиты. И вот ее «космосом» становится ее тело, а не наряд. Статуя нагой Афродиты — художественный знак богоявления.

Феминистки правы лишь отчасти, воображая в моральном своем негодовании, что, заказывая и создавая статуи прекрасной обнаженной Афродиты, мужчины конструировали женское тело для сублимации либидо. Так будет обстоять дело лет на пятьсот позднее, когда отношение самих эллинов и римлян к богине любви будет обмирщено настолько, что в ее изображении станут видеть художественный образ сексапильной женщины, так или иначе реагирующей на воображаемую ситуацию и не защищенной от харассмента со стороны эротически перевозбужденных мужчин. Но если бы желание превратить богиню в виртуальный объект сексуального влечения было свойственно эллинам в V–IV веках до н. э., то областью искусства, в которой мы видели бы самые ранние и притом массовые вторжения изображений нагой Афродиты, была бы не крупная круглая скульптура, а вазопись — этот аккомпанемент сатировских развлечений симпосиастов. В действительности ничего подобного не наблюдается. Вазописцы, выполняя частные заказы для мужских компаний, объединенных не проблемами государственного культа, а интимными дружескими узами и развлечениями с гетерами, за редкими и нерешительными исключениями[208] оставались верны традиции изображения одетой Афродиты.

Освобождение Афродиты от одежд ради раскрытия ее совершенной красоты не могло состояться прежде, чем Поликлет разработал канон мужской фигуры. Грандиозность его новшества заключалась, на мой взгляд, не столько даже в установленной им системе пропорций (через несколько десятилетий они перестанут нравиться), сколько в том, что, связав пропорциями все части мужского тела, то есть исходя из его автономного существования, Поликлет открыл возможность смотреть на мужское тело как на живую органическую целостность, а не как на агрегат, составленный из частей, каждая из которых могла быть позаимствована, как наилучшая, у какого-то человека, при том, что человек этот в целом мог быть далеко не хорош собою.

Не думаю, что в пандан «Канону» Поликлета существовала какая-то не дошедшая до нас система пропорций идеального женского тела. Для обнаженной Афродиты важно, в первую очередь, не соотношение точных величин, а то, что после «Дорифора» скульпторы и на женское тело смогли смотреть как на целостно-живое.

Воплотить в скульптуре красоту богини любви значило возвысить тело женщины до божественного совершенства. Не в меньшей степени, чем образы мужских божеств, ее образ надо было наделить воспетыми Пиндаром «мощным духом» и «силой естества» — разумеется, в женских модификациях этих доблестей.

В женском варианте «мощный дух» — способность внушать любовное вдохновение, скажем, выраженное Мимнермом в первой из песен к флейтистке Нанно:

Без золотой Афродиты какая нам жизнь или радость?

Я бы хотел умереть, раз перестанут манить

Тайные встречи меня, и объятья, и страстное ложе[209].

А «сила естества» женщины — ее способность вынашивать и вскармливать детей, то есть быть матерью. Вспоминая, что эллины считали вазы существами женского рода, я, надеюсь, не слишком уклонюсь от истины, если скажу, что статуи нагой Афродиты суть сосуды, содержащие безупречно выверенную (каждым скульптором по-своему) пропорцию эротики и материнской надежности.

Меня не смущает, что эти рассуждения о художественном раскрытии красоты Афродиты не согласуются с тем, как представлено прекрасное в «Пире» Платона, — как раз в ту эпоху, когда образ нагой Афродиты приобретал все большее значение в общественной жизни афинян.

Вот каким путем нужно идти в любви, — говорила Диотима, — начав с отдельных проявлений прекрасного, надо все время, словно бы по ступенькам, подниматься ради самого прекрасного вверх — от одного прекрасного тела к двум, от двух — ко всем, а затем от прекрасных тел к прекрасным нравам, а от прекрасных нравов к прекрасным учениям, пока не поднимешься от этих учений к тому, которое и есть учение о самом прекрасном, и не познаешь наконец, что же это — прекрасное. И в созерцании прекрасного самого по себе, дорогой Сократ… только и может жить человек, его увидевший. Ведь увидев его, ты не сравнишь его ни со златотканой одеждой, ни с красивыми мальчиками и юношами, при виде которых ты теперь приходишь в восторг…

Диотима убеждает Сократа, что истинную добродетель, а с ней любовь богов и бессмертие постигает только тот, кому

довелось увидеть прекрасное само по себе прозрачным, чистым, беспримесным, не обремененным человеческой плотью, красками и всяким другим бренным взором… во всем его единообразии[210].

У платонического постижения прекрасного, заключающегося в подмене прекрасного идеей прекрасного, не было шансов стать основанием религиозного переживания афинян и государственного культа Афродиты.

Полагают, что Каллимах, старший современник Платона, был автором ныне утраченной бронзовой статуи, которой вдохновлялся Аркесилай, в середине I века до н. э. работавший над мраморным изваянием Венеры-Прародительницы (Venus Genetrix) для Форума Цезаря[211]. Судя по множеству дошедших до нас мраморных реплик статуи Каллимаха, в древности она едва ли не соперничала популярностью с «Афродитой Книдской» Праксителя. Лучшей репликой считают луврскую «Афродиту Фрежюс» (ил. 73), названую так по ошибочно идентифицированному месту находки на Лазурном берегу. На самом деле ее нашли в Неаполе[212].

Ил. 73. «Афродита Фрежюс». Реплика I в. до н. э. — I в. н. э. бронзового оргинала работы Каллимаха. Мрамор, выс. 164 см. Париж, Лувр. № Ma 525

Часто встречается утверждение, что статуи типа Venus Genetrix восходят к прототипу, который имел в виду Плиний Старший, когда, упомянув Алкамена, сообщил:

За городскими стенами [Афин. — А. С.] находится его знаменитая статуя Венеры, которая называется Αφροδίτη εν κήποις [Афродита в Садах. — А. С.], — говорят, что в завершение руку к ней приложил сам Фидий[213].

Об этом же произведении писал Павсаний: статуя Афродиты работы Алкамена, находящаяся в «местечке, которое называют „Садами“», — «одна из немногих, заслуживающих внимания»[214]. И у Псевдо-Лукиана один из персонажей называет Афродиту Алкамена, «что „в садах“», самым прекрасным его произведением[215]. Ныне доказано, что прототип Venus Genetrix и созданная Алкаменом около 420 года до н. э. «Афродита в Садах» — вещи разные. О последней можно судить по «Афродите у колонны» (ил. 74), гораздо менее популярной, чем Venus Genetrix.

Ил. 74. «Афродита у колонны». Римская копия 25–50 гг. н. э. с оригинала работы Алкамена. Мрамор, выс. 149 см. Париж, Лувр. № Ma 414

В зале Лувра невысокая (164 сантиметра) «Афродита Фрежюс» стоит на плоской плите, поэтому кажется, что богиня глядит вниз. Я думаю, не таков был замысел Каллимаха. Должно быть, Афродита возвышалась на пьедестале, чтобы каждый, кто подойдет к ней, был облагодетельствован чуть заметной улыбкой склоненного к нему лица.

Непринужденным поворотом изящной головы к оголившемуся левому плечу она предлагает задержать внимание на двух округлостях: яблоке в левой руке и открытой левой груди. Правой рукой она приподняла край гиматия, чтобы набросить его не на голову, как утверждает большинство авторов, а на грудь. Этот жест заставляет остро почувствовать драгоценность момента.

До этого произведения не существовало статуи, которая так активно обращалась бы к вам и так властно и ясно определяла бы вашу роль. Вы Парис, только что вручивший ей приз. Четыре мотива внушают вам это переживание: взгляд Афродиты вам в глаза; принятое ею яблоко; грудь, оголенная в доказательство превосходства над соперницами; гиматий, который сию минуту ее укроет. Яблоко становится эквивалентом подношения богине. Стало быть, перед этой статуей вы вправе надеяться на воздаяние.

Афродита решила щедро отблагодарить вас: задержав над плечом гиматий, она великодушно позволяет насладиться созерцанием ее мощного прекрасно сложенного тела: прямыми плечами, небольшими крепкими широко поставленными грудями, объемистым торсом с высокой талией, слегка выпуклым животом, холмиком лобка и длинными стройными ногами. Благодаря тому, что безрукавный ионический хитон Афродиты не подпоясан, созерцание «задрапированной наготы»[216] не встречает препятствий, воздвигавшихся на наших глазах Фидием, захваченным космическим величием богини. Хитон Каллимаховой Афродиты, прилипнув к телу, как бы исчезает, оставляя лишь тонкие выступающие линии, живо обрисовывающие прельстительные формы. В нижней части фигуры благодаря контрасту с крупными вертикальными складками гиматия возникает впечатление, что богиня высвобождается из тяжелой материальной оболочки[217].

Мне кажется важным, что первый шаг к обнажению Афродиты сделал скульптор, работавший преимущественно в бронзе — материале, далеком от имитации внешнего вида человеческого тела, зато более энергийном, чем мрамор. Чтобы приблизиться к впечатлению, производимому оригиналом Каллимаха, вообразим игру бликов и теней на бронзовых выпуклостях и углублениях. Виртуозно изображенная мокрая ткань охлаждала разгоряченную плоть. Такие ощущения живее сколь угодно правдоподобной раскраски, которой статуя подверглась бы, будь высечена из мрамора.

Каллимах — автор бронзовых рельефов с разнузданно пляшущими менадами, чьи покровы кажутся воздушными вихрями, возбужденными их гибкими телами. Одна из них склоненной головой, обнаженной левой грудью и взметнувшимся над спиной гиматием напоминает «Афродиту Фрежюс» (ил. 75).

Ил. 75. Танцующая менада. Неоаттическая реплика 27–14 гг. до н. э. бронзового оригинала работы Каллимаха. Мрамор, выс. 143 см. Рим, Капитолийские музеи. № Scu 1094

Что в это время происходило с Афродитой на краснофигурных вазах?

Желания видеть на них обнаженную Афродиту не заметно. Фигуры на вазах не могут равняться со статуями силой воздействия на зрителя не только из‐за небольшого размера и плоскостности, но и из‐за отношения к ним как всего лишь к украшениям предметов быта. Но у этих фигурок есть свое преимущество — красота и динамичность линий. Главный же источник линейного богатства — одежды.

Почти до самого конца V века до н. э. художники конструировали фигуры, нанося на поверхность вазы размашистые протяженные прямые и слегка изогнутые упругие линии. Тела просвечивали сквозь строгий, ясный, энергичный рисунок драпировок. Извивы прядей и локонов волос и края волнующихся одежд служили контрастными украшениями хорошо продуманной жесткой линейной схемы.

Но в последней четверти V века до н. э. художники, начиная с Мастера Диноса[218], изменили стиль вазописи. Самым талантливым и смелым новатором был афинский Мастер Мидия. Его рисунок выглядит как экспромт: как если бы он не проецировал на поверхность вазы заранее сочиненную схему, а ощупывал непрерывно движущиеся тела и драпировки и на ходу передавал свои ощущения недлинными, то и дело прерывающимися извилистыми линиями.

Ил. 76. Мастер Мидия. «Гидрия Гамильтона». Ок. 420–400 гг. до н. э. Выс. 52 см. Лондон, Британский музей. № 1772,0320.30.+

Общепризнанный шедевр Мастера Мидия — так называемая «Гидрия Гамильтона» в Британском музее (ил. 76). Винкельман видел ее в Неаполе в коллекции английского посланника сэра Уильяма Гамильтона и, несомненно, помнил ее, когда писал своему другу Йоханнесу Видевельту, что на прекраснейших вазах этой коллекции — «лучший и самый красивый рисунок в мире; только увидев его, можно получить представление о великолепии живописи древних»[219].

На верхнем поясе гидрии изображены Полидевк и Кастор, похищающие дочерей Левкиппа, которые были в тот момент невестами их родичей Идаса и Линкея. Полидевк уносится на квадриге влево со своей пленницей Фебой. Кастор, которого квадрига ждет, схватил Гилаейру и вот-вот умчится с нею вправо. Между колесницами Диоскуров (то есть Зевсовых юношей) виден стоящий на постаменте на некотором отдалении, лицом к нам, ксоан — грубый, вероятно, деревянный идол какой-то богини. На сайте Британского музея ее имя поставлено под вопрос: Хриса? В правой руке ксоана — фиал, левая, согнутая в локте, обращена вперед ладонью с растопыренными пальцами. Этот жест — «фаскелома» — выражает крайнее недовольство чьим-то действием, вплоть до проклятия тому, кто его совершил[220]. Так как оскорбленные Идас и Линкей были сыновьями мессенского царя, столь горячее, оживившее статую возмущение поступком Диоскуров могла испытывать только богиня, истово почитаемая в Мессении, — скорее Артемида[221], нежели Афина[222]. Как бы то ни было, косвенным адресатом возмущения бессмертной девственницы является виновница торжества Диоскуров — Афродита, центральная фигура на «Гидрии Гамильтона» как в композиционном отношении, так и в смысловом. Ибо что заставило Диоскуров похитить чужих невест, если не страсть?

Афродита сидит близ украшенного ионическими волютами и овами жертвенника, на котором заметны пятна крови: по-видимому, Диоскуры принесли жертву богине, чья поддержка придала им решимости. В ее величаво-свободной позе, в рисунке складок и сброшенного на бедра хитона чувствуется дыхание Фидиевых богов: роскошное тело пребывает в неге, а у тканей своя жизнь.

Ткани эти, как бы переведенные Мастером Мидия из мраморного Фидиевого рельефа в линейный рисунок, становятся легкими как воздух, вернее, как струи воздуха, разгоряченные телом и ставшие видимыми. Прежде никому не удавалось изобразить воздух, окутывающий тело. Благодаря воздушной оболочке и само тело впервые ощущается как плоть, излучающая тепло. Вместе с тем бесчисленные воздушные струйки превращаются на наших глазах в тонкую материю, в сравнении с которой лицо Афродиты, шея, верх груди и обнаженные по локоть руки, кажется, светятся белизной, вопреки тому факту, что весь ее силуэт — терракотового цвета.

Нападение Кастора на Гилаейру заставило Афродиту обернуться. Поэтому ее торс выше пояса мы видим анфас, и правая грудь даже немного не поспевает за поворотом торса. Оттого, что голова богини отведена к правому плечу, возникает впечатление, что она не ожидала столь бурных последствий внушенной ею страсти. Удивление передано и движениями ее полных гибких рук. Грациозный жест правой руки, эффектно выделяющейся на черном фоне, выдает инстинктивную заботу о прическе — весьма сложном сооружении. Левая, завершая поворот тела бессознательным поиском опоры, указывает на жертвенник, на котором Диоскуры обеспечили себе одобрение Афродиты, и одновременно на побег лавра (?) — предвестье будущей героической славы Зевсовых юношей.

Единственная тривиальность в облике Афродиты на этой вазе — ее лицо. Вроде бы это ионийский идеал, знакомый нам по «Трону Людовизи», созданному полувеком раньше: та же прямая линия лба и носа, тот же прямой пробор надо лбом. Но Мастер Мидия безбожно вульгаризировал богиню: не нос, а острый носик; не губы, а пара выпяченных лепестков; не нежная округлость подбородка, а резкая выпуклость на толстой короткой шее; не взор, а огромный глаз, не способный ни на чем сосредоточиться; не прядь к пряди, а кудряшки. Эта физиономия — ровно ничего не выражающий, но общепонятный лик сказочной «писаной красавицы».

Укорененная в давней традиции привычка видеть Афродиту одетой может вызывать у вазописцев иронию. Взгляните на рождение Афродиты Урании, изображенное около 370 года до н. э. на аттической пелике из музея в Фессалониках (ил. 77). В космической ночи поднялось из океана ярчайшее свечение, принявшее форму гигантской раковины-гребешка, и Гермес с Посейдоном, будто заранее занявшие места, чтобы засвидетельствовать божественность происходящего, а также прилетевший Эрот увидели выглянувшую из‐за верхней кромки раковины Киприду, сияющую белизной тела. Терракотовый цвет фигур свидетелей, волн у их ног и рыбки, вынырнувшей из-под ног Посейдона одновременно с Афродитой, воспринимается, как отблеск огня в ночи. Изумительный ноктюрн! Без света Любви люди были бы слепы. Любовь же, осветив мир, сделала зримыми его формы, разомкнула их жизнь, безлюбовно замкнутую на себя, открыла их для совместного существования и для людей. Афродита как свет — эта тема наводит на мысль о Любви как силе, без которой невозможно распознавание форм, пребывавших в изначально хаотической беспредельности. В самый раз вспомнить, что у пифагорейцев и элеатов, а позднее у Платона и его последователей беспредельное, сокрытое, непознаваемое отождествлялось с ложью и злом[223]. Но я не исключаю, что в росписи фессалоникийской пелики Афродита намеренно представлена анти-платонически как могущественная соперница Эрота, ибо не ей, а ему приписывала платоническая традиция роль создателя формы всего сущего из неясной расплывчатой бесформенности[224].

Ил. 77. Аттическая пелика. Ок. 370 г. до н. э. Фессалоники, Археологический музей. № Salonica 685

И вот, вопреки грандиозности темы, художник настаивает на том, что Афродита Урания выходит из волн морских одетой. Облаченная в хитон, она приподнимает над правым плечом краешек гиматия, как замужняя женщина; этот статус подтвержден и тем, что ее волосы убраны в платок.

Ил. 78. Лекиф. Ок. 350 г. до н. э. Выс. 18 см (шейка отбита). Таранто, Национальный Археологический музей. № 4530

Ил. 79. Оборотная сторона зеркала. Ок. 350 г. до н. э. Бронза, позолота, диаметр 19 см. Париж, Лувр. ID: 1001350

Консервативное отношение к Афродите просто как к женщине могло приобретать и юмористический оттенок. Вот пузатый апулийский лекиф середины IV века до н. э., хранящийся в Таранто (ил. 78). Пышногрудую красавицу, непринужденно откинувшуюся на изящном сиденье и кормящую обеими грудями сразу двух младенцев, тогда как еще четверо ждут своей очереди, можно было бы принять за многодетную мать в богатом (судя по ее наряду, украшениям и двум недурно одетым служанкам) доме, если бы младенцы не были с крылышками, не порхали бы в воздухе и не были все одного возраста, а служанка, доставившая сундучок с младенцами, не держала бы в руках лебедя. Разумеется, счастливая мама — Афродита, младенцы — эроты, а хорошенькие служанки — хариты. При взгляде на античную богиню любви, окруженную резвыми мальчуганами, вспоминается иконография христианского Милосердия, ставшая, начиная с XIV века, популярной в итальянском искусстве.

Но на такой дорогой вещи, как бронзовое позолоченное зеркало, юмору не место. На обороте зеркала середины IV века до н. э., хранящегося в Лувре (ил. 79), изображена обнаженная Афродита. По сути, это резцовая гравюра, выполненная с виртуозным мастерством, предполагающим холодный контроль каждого движения, каждого нажима резца на бронзовую поверхность. Однако этот рисунок настолько чувственен, что, кажется, когда мастер резал твердым металлом металл податливый, он как бы овладевал телом, которое переносил из воображения на бронзовый круг. Я не думал бы так, если бы гравер ввел штриховку, которая механически-повторными движениями передавала бы светотень. Ведь светотень — не само тело, а то, что тело отнимает у света. Но в этой гравюре нет светотени, нет и механических движений. Каждым движением резца запечатлена та или иная черта телесного облика Афродиты.

Купание — деликатный предлог для показа ее наготы. Сбросив одежду на камень и подхватив Эрота, но еще не осмеливаясь снять с камня руку, она осторожно ступает в невидимую нам воду у нижней точки круга. Фигура, видимая в три четверти, — вытянутая, ноги фантастически длинные, таз и торс узкие, живот по-мужски мускулистый, груди налитые и безупречно округлые, плечи прямые и широкие, голова, повернутая почти в чистый профиль, небольшая, с волнистыми, растрепанными на ветру волосами. В этих формах и пропорциях, которые прямо-таки напрашиваются на то, чтобы их обладательница продефилировала на показе haute couture недавнего прошлого, когда мы еще не знали, что такое body-positivity, линейный инстинкт художника господствует над пластическим.

Тонкое чувство линии проявил гравер в том, как сделал гибким контур правого бедра Афродиты тканью, выбившейся из-под ягодицы, как повторил линию ее левого плеча очерком крылышка Эрота и, особенно, в том, как показал, что Афродита, подхватив неуемного своего сына в воздухе, не прижала его к себе, благодаря чему ладно волнуются контуры их тел, разделенные узким зазором.

Ил. 80. «Венера Колонна». Позднеэллинистическая копия «Афродиты Книдской» Праксителя, датируемой ок. 340 г. до н. э. Мрамор, выс. 204 см. Ватикан, музей Пио-Клементино. № 812

Я сосредоточиваю внимание на этих деталях, чтобы отвести от художника упрек в анатомической ошибке, который вам, может быть, придет в голову, если вы попробуете в воображении объединить бедро и голень левой ноги Афродиты: где же быть колену? Это не ошибка, а намеренное нарушение, благодаря которому художник убедительно передал осторожность шага богини. А о том, что это было для него очень важно, говорит трогательная подробность: чтобы каменистое дно не ранило нежные ступни Афродиты, он обул ее в коралловые тапочки. Снова, как на изображении рождения Афродиты на фессалоникийской пелике и в сценке кормления ею эротов, бросается в глаза непосредственное сочетание божественного и человечески-житейского. Этим подтверждается исходная моя идея: в эллинском искусстве божество — ролевая маска человека.

И вот мы перед «Афродитой Книдской», вернее, перед лучшей из ее многочисленных копий — мраморной статуей, которую князь Филиппо III Джузеппе Колонна подарил в 1783 году римскому папе Пию VI. Обычно ее называют «Венерой Колонна» (ил. 80).

Без тени сомнения Плиний Старший писал в «Естественной истории»:

Самое выдающееся не только из произведений Праксителя, а во всем мире, это Венера, — чтобы увидеть ее, многие отправлялись в Книд[225]. Он создал их две и продавал одновременно, вторую — в одетом виде, которую по этой причине предпочли кóсцы, имевшие право выбора, сочтя это строгим и целомудренным, хотя он продавал ее по той же цене. Отвергнутую купили книдцы, но слава ее неизмеримо выше. Впоследствии ее хотел приобрести у книдцев царь Никомед, обещая оплатить весь их государственный долг, который был огромным. Они предпочли все претерпеть, и не напрасно. Этой статуей Пракситель прославил Книд. Эдикула ее вся открыта, чтобы отовсюду видно было изображение богини, созданное, как считают, под покровительством ее самой. И с какой бы стороны ни смотреть — восхищение не уменьшается. Рассказывают, что кто-то, охваченный любовью к ней, спрятавшись однажды ночью, прильнул к изображению, и о его страсти свидетельствует пятно[226].

Плиний лишь косвенно дает понять, что Пракситель изобразил богиню обнаженной, — а ведь именно это более всего прославило «Афродиту Книдскую». Статуя, созданная Праксителем около 340 года до н. э., не сохранилась. Книдцы почитали ее как Афродиту Эвплойю — покровительницу счастливого мореплавания. Сделана она была, вероятно, из пентелийского мрамора: в отличие от паросского, в нем иногда обнаруживаются пятна, что могло дать повод для эротических фантазий анонимных информаторов Плиния, а потом Псевдо-Лукиана[227].

Надежных сведений о том, как выглядело святилище Афродиты Эвплойи, нет. Наверное, оно находилось на одном из высоких мест города. Предполагают, что статуя не менее двухсот лет стояла в небольшой, открытой спереди прямоугольной эдикуле, типичной для восточно-греческих святилищ того времени[228]. Следовательно, в тот период осмотреть статую со всех сторон было невозможно. Архитектурное обрамление подталкивало смотрящего встать на оси симметрии проема эдикулы.

В 1969–1972 годах в Книде были обнаружены руины ротонды, восемнадцать колонн которой были расставлены по окружности диаметром двенадцать метров[229]. Усмотреть в этом сооружении эдикулу «Афродиты Книдской», упомянутую Плинием, было тем более соблазнительно, что его размеры совпали с ротондой на вилле Адриана в Тиволи, в которой стояла копия этой статуи. Возобновив раскопки через двадцать лет, археологи уточнили, что эта ротонда, построенная во II веке до н. э., не была сквозной. Внутри находилась огражденная сплошными стенами целла, достаточно вместительная, чтобы можно было обойти статую, если бы таковая там стояла[230]. Однако уверенности, что это и было святилище Афродиты Эвплойи, до сих пор нет, так как найденная археологами ротонда не совпадает с описаниями у античных авторов.

Нет античных статуй, равных «Афродите Книдской» по количеству копий и реплик. Однако ученые не располагают ни копиями, ни письменными упоминаниями о ней, которые датировались бы ранее второй половины II века до н. э. Ее «открыли» в эпоху позднего эллинизма, когда к статуе обнаженной Афродиты стали относиться как к объекту эротического влечения и виртуального сексуального наслаждения, то есть как к изображению женщины, прикрывающей причинное место от смущения, либо, напротив, кокетничающей с вуайерами[231]. Такое понимание, воспринятое и римлянами, сделало «Афродиту Книдскую» жертвой воображаемых, если не реальных посягательств, с удовольствием описанных Псевдо-Лукианом и сравнительно недавно увлеченно обсуждавшихся Мишелем Фуко[232]. «Открытие» «Афродиты Книдской» сопровождалось шквалом эпиграмм и скульптурных воспроизведений. Муссировались сведения (за давностью времени неопределенные), что моделью Афродиты служила знаменитая красотой афинская гетера Фрина — любовница Праксителя[233]. И уже не богиню, а гетеру, раздевшуюся перед купанием, стали видеть в его статуе[234]. Многим и ныне такой взгляд кажется естественным. Должен признаться, я и сам не без усилия пришел к убеждению, что этот взгляд не имеет ничего общего ни с намерениями Праксителя, ни с адекватным восприятием этой статуи его современниками.

Давайте исходить из того, что Пракситель, не зная заранее, купят ли у него кóсцы статую нагой Афродиты, думал не об украшении какого-нибудь публичного или частного пространства, а о культовом образе богини, и что именно в таком качестве она очень понравилась книдцам, которые ее приобрели и установили в святилище. Относиться к ней, как к чуть ли не портретному изображению сексапильной смертной женщины, было бы кощунством, которое грозило бы Книду — крупному торговому городу и военному порту — потерей благополучия, экономическим и политическим крахом. Неудивительно, что от первых двух веков ее существования не сохранилось никаких свидетельств: ведь в качестве изображения Эвплойи она была сугубо местной святыней.

Итак, приблизиться к адекватному пониманию шедевра Праксителя можно, лишь исходя из тезиса о государственно-культовом статусе этой статуи. Первым делом надо ясно представить отличия Афродиты от других олимпийских богинь. Но о какой Афродите речь — о Гомеровой или Гесиодовой? Кóсцы предпочли одетую, то есть Гомерову Афродиту Пандемос — ту, что выиграла суд Париса. Книдцам же досталась нагая. Книд был основан лакедемонянами, и жители Книда считали себя потомками спартанцев; в Спарте же, помнится, издревле высоко чтили Афродиту Уранию. Поэтому, когда кóсцы забрали задрапированную Афродиту, жители Книда, я думаю, были счастливы, признав в отвергнутой кóсцами Афродите морскую богиню — Гесиодову Уранию, как нельзя лучше пригодную для культа Эвплойи.

Ее родная стихия — море. Пракситель не просто осмелился изобразить ее нагой — он обязан был это сделать! Ее нагота не мотив рассказа о купании, а важнейший ее атрибут. Гидрия у ног — атрибут водной стихии[235]. О том же и драпировка — самый подвижный мотив статуи, который мне кажется метафорой каскада (технически же вместе с гидрией и подставкой драпировка поддерживает на весу левую руку богини). В пользу такого умозаключения говорят три обстоятельства. Во-первых, метафорическое использование драпировок знакомо нам по «Трону Людовизи». Во-вторых, в капитолийском и медицейском изводах «Афродиты Книдской» (на которых богиня прикрывает не только лоно, но и грудь) вместо гидрии и драпировки видим непосредственное указание на морскую стихию — Эрота на дельфине. В-третьих, ни в одном из древних текстов, в которых упомянута эта статуя (а их девятнадцать), не сказано, что Афродита изображена во время купания[236]. Морская богиня вовсе не собирается войти в воду. Не столь нужны ей очистительные омовения, как Афине и Артемиде, блюдущим свою девственность, и Гере, раз в году ее восстанавливающей. Афродите девственность ни к чему.

Но как объяснить жест правой руки, провоцирующий эротические фантазии зрителей? Будем держаться исходного тезиса: перед нами культовая статуя. Видеть в наготе богини тему ее морального самосознания значило бы низвести ее на уровень человеческого общежития, потому что из всех живых существ только люди наделены осознанием наготы как социального феномена. Хотя божества в мифах предстают нашему воображению и одетыми, и обнаженными, было бы наивно приписывать им рефлексию по поводу наготы как состояния, противоположного одетости, которая принималась бы ими в качестве их собственной социальной нормы со всеми вытекающими для них психическими последствиями: стыдом, смущением, униженностью, оскорбленностью и проч.

Проблема осознания наготы и возникновения стыда глубоко продумана в иудейском Ветхом завете. До вкушения плода познания от дерева добра и зла прародители «были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились». Но после грехопадения «открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания»[237]. По-моему, изваянная Праксителем Афродита Урания так же не знает, что она нагая, как Ева до грехопадения. И так же, как Ева, не знает она стыда. Вот почему положение правой руки не надо понимать как выражение смущения, стыда и вообще какой бы то ни было дискомфортной психической реакции на присутствие перед нею воображаемых или реальных зрителей или вуайеров. Этот жест — символическое указание на власть Афродиты над размножением всего живого.

Строго говоря, это даже не жест. Встаньте в ее позу и немного отведите в сторону левую руку — ваш плечевой пояс слегка повернется, и вслед за опущенным правым плечом сама собой качнется влево, чуть согнувшись в локте, свободная правая рука. Пракситель остановил воображаемое движение Афродиты в тот момент, когда ее кисть остановилась в этой точке. Ему удалось пластически выразить божественно-безгрешное бесстыдство богини любви. Безмятежная в своей наготе, она явилась символом любви как благотворной космической силы. Рассуждая о ней по аналогии с Евой, рискну сказать, что положение ее руки эквивалентно напутствию иудейского Бога: «Плодитесь и размножайтесь»[238]. Оно никому не адресовано персонально, будучи представлено, как закон всего живого. Но как деликатно звучит фундаментальный закон природы, когда смотришь на книдскую Афродиту!

Если «Дорифор» — образец мужественности, то «Афродита Книдская» — эссенция женской мягкой силы[239]. Но я не согласен с авторами, которые считают статую Праксителя «концом Аполлона» (ибо, по их мнению, «зримая идеализация — мужская форма искусства»)[240] или сексуальным вырождением мужского канона, «скучным умерщвлением атлетического мужчины-победителя»[241]. В самодостаточном покое Афродиты, в плавном волнении контуров и мягких переходах телесных объемов, в грациозном наклоне корпуса и головы, в гибких руках и сомкнутых бедрах, в легкости, с какой все ее тело отзывается на движение левой руки, я вижу не вырождение мужских (якобы единственно возможных) идеальных форм, а равноценный канон женского телесного совершенства.

Кеннет Кларк писал:

«Афродита» из Палаццо Колонна, чья поза довольно убедительна, имеет чужую голову, водруженную на негнущуюся шею, и моделировка ее лишена чувственности, как у большинства заурядных садовых скульптур. Это особенно губительно для работ Праксителя, находившего, как мы видели, почти болезненное наслаждение в утонченности фактуры[242].

Мне кажется, Кларк был слишком безапелляционен в своем эстетизме. Пракситель, предвидя, что на открытом воздухе поверхность статуи под воздействием атмосферы рано или поздно огрубеет, хитроумно использовал контрасты между тремя воображаемыми зрителем субстанциями, которые он включил в композицию «Афродиты Книдской». Гидрия и драпировка рукотворны, не одушевлены и холодны, однако керамический сосуд обладает абстрактной яйцевидной формой, тогда как ткань подвижна, мягка, бесформенна. По контрасту с этим натюрмортом мрамор, изображающий живое нагое тело, представляется нам уже не мрамором, а поверхностью теплой, податливой, способной менять очертания и расположение членов, не утрачивая, однако, ритмически сложной, ласкающей взор формы, которая, в принципе, симметрична, но уклоняется от навязчивой демонстрации своей симметрии ради эффекта непринужденной подвижности и жизненности. Контраст этих качеств с рукотворными частями композиции столь остр, что даже отсутствие у «Венеры Колонна» утонченной фактуры, которая могла бы выдержать сравнение с изумительной фактурой Праксителева «Гермеса», не лишает копию «Афродиты Книдской» чувственности. Ведь чувственность изображения зависит не только от оптических и тактильных ощущений, но и от воображения зрителя. И Пракситель дал нашей чувственности очень богатый материал.

Завершая обсуждение «Афродиты Книдской», я хочу коснуться роли Фрины, если она действительно была натурщицей Праксителя, когда он работал над этой статуей. Попробуем опять-таки встать на точку зрения скульптора. В творческом труде пойэсис предшествует мимесису и руководит им. Почему его осенила мысль ваять Афродиту именно с Фрины? Я думаю, просьба жителей острова Кос изваять для их святилища статую Афродиты не застала Праксителя врасплох, потому что прежде ему уже являлся в воображении образ женщины богоравной красоты, — и Фрина показалась ему ближе к этому прообразу, чем другие известные ему красавицы. Если бы он решил, что ближе к идеалу Лайда или Кратина, он, наверное, сожалел бы, что она недоступна ему в качестве натурщицы. И разве мы можем быть уверены, что «Афродита Книдская» — копия фигуры Фрины без Праксителевых поправок? Догадываюсь, что Фрина была избыточно чувственным и оттого лишь смутным земным образом, сквозь который просвечивал ему прообраз Афродиты. Его статуя — идеализирующее отклонение от живой модели.

Однако Фрину обвинили в кощунстве. Сама по себе возможность такого обвинения убеждает в том, что образ божества не принято было создавать, портретируя конкретного человека. Но почему обвинение пало на подругу неосторожного Праксителя, а не на него самого? Конечно, главный мотив — месть отвергнутого Фриной обвинителя. Но думаю, если кому-то вздумалось бы обвинить в кощунстве Праксителя, он в глазах присяжных был бы неуязвим, ибо облик натурщицы послужил ему лишь несовершенным черновиком небесной красоты Афродиты. Фрина же в их представлениях совершила недопустимое — осмелилась взять на себя роль богини. Это дозволялось актерам в театре (ими могли быть только мужчины) и жрицам в некоторых праздничных процессиях. Но опасение присяжных навлечь на Афины гнев Афродиты, возмущенной дерзостью гетеры, сменилось суеверным страхом перед служительницей богини любви, охватившим их, когда защищавший ее Гиперид, отчаявшись разжалобить их речами и стенаниями, «вывел Фрину на видное место, разодрал на ней хитон и обнажил ее грудь»[243]. Тут уж они признали, что обладательница столь красивого тела никак не может быть преступницей!

Чтобы статуи обнаженной Афродиты вошли в светскую жизнь, эллинской элите надо было благодаря завоеваниям Александра разбогатеть, проникнуться вкусом к восточной роскоши и захотеть искусства, услаждающего чувства. В середине III века до н. э. в Никомедии — бывшей малоазийской колонии афинян[244], незадолго до того с пышностью отстроенной царем Вифинии Никомедом I (возможно, тем самым, который хотел приобрести Книдскую Афродиту), — появился Дойдалс, скульптор, осмелившийся изобразить в бронзе нагую Афродиту, присевшую на корточки.

Ил. 81. «Афродита на корточках». Римская копия II в. с бронзовой статуи Дойдалса. Мрамор, выс. 77 см. Париж, № Ma 53

Статуя, представленная ныне многочисленными мраморными репликами, не сохранилась. Они сильно отличаются друг друга жестами богини, и в одних есть малыш-Эрот, а в других его нет. Если Эрот был в оригинале, можно утверждать, что Дойдалс изобразил именно Афродиту, а не умывающуюся нимфу. Тогда ее жесты можно воспринимать как выражение внезапности появления Эрота в момент, когда она предпочла бы остаться одна. Но, может быть, его присутствие означало, что сама Афродита влюбилась, допустим, в Анхиза. В таком случае она готовит себя к встрече с возлюбленным.

Эрота нет в реплике императорских времен, перевезенной в Лувр из королевского собрания в Версале (ил. 81). Благодаря удачной реставрации по ней можно представить творение Дойдалса без утрат. А отсутствие Эрота помогает отвлечься от повествовательного мотива и сосредоточиться на собственно пластических достоинствах скульптуры, которые дали основание Кларку включить «Венеру на корточках» в круг произведений, чьи авторы видели в изображении наготы самоцель. Он обосновывал свое решение тем, что «во все эпохи, когда тело было предметом искусства, художники чувствовали, что его можно облечь в форму, которая хороша сама по себе»[245]. Идея Кларка предполагает, что пластические мотивы могут создаваться художником в расчете на впечатления будущего зрителя.

Однако в изображениях наготы пластическая форма вряд ли может быть хороша сама по себе, если непривлекательно тело, в эту форму облеченное. Афродита Дойдалса — красавица. Она изящна и сильна. Нежная грудь и гибкая талия девушки на удивление ладно сочетаются с мощным тазом и крутыми бедрами зрелой женщины.

Однако, чтобы форма стала хороша сама по себе, телесных достоинств было бы недостаточно. Ведь художник мог продемонстрировать их тупо — допустим, поставив Афродиту по стойке «смирно». Но Дойдалс придал богине позу, так редко встречавшуюся в изображениях мужчин[246], что уже саму эту позу можно считать женским атрибутом. Согнутая в талии фигура сжата в овал, который сладострастному зрителю хочется разомкнуть, чтобы любоваться видом всего тела, — и вот этот полный плоти овал Дойдалс ставит на цыпочки. В бронзовом оригинале не было подпорки под опущенным коленом; зритель восхищался ловкостью Афродиты и изумлялся равновесию статуи. Но и поза на корточках — далеко не все, чем этот скульптор увлекает зрителя. Он поворачивает верхнюю часть торса Афродиты влево, усиливая движение грациозными жестами рук. Левая, закрывающая грудь и указывающая на контур спины, и правая, закинутая за плечо, велят нам глядеть туда — то есть обходить статую справа налево.

Среди скульптур, которые я до сих пор рассмотрел в этой книге, «Афродита на корточках» — первая, поощряющая круговой осмотр. Не так-то легко определить, какой ракурс здесь главный. Силуэт лучше всего, когда смотришь в лицо Афродите. Этот ракурс говорит как будто о том, что ее фигура произошла из рельефа. Но, повинуясь указаниям ее рук, обходишь ее сзади — и неожиданно обнаруживаешь в ней близкое родство с другой репликой — обезглавленной и вовсе не грациозной, попавшей в Лувр из собрания Боргезе (ил. 82), для описания которой мне не найти лучших слов, чем у Кларка:

Пластическая цельность ее грушевидного туловища… являет собой совершенный символ плодовитости, чувства земного притяжения, она подобна зрелому плоду, который не может скрыть за своей формой весну чувственной энергии[247].

Ил. 82. «Афродита на корточках». Римская копия II в. с бронзовой статуи Дойдалса. Мрамор, выс. 71 см. Париж, Лувр. № Ma 5

Воображаю бронзовый оригинал «Венеры на корточках», отражающийся в зеркале ее родной стихии посреди бассейна-имплювия какого-нибудь роскошного дома, скажем, на эллинистическом Делосе. Афродита Дойдалса — не женщина под маской богини, а такая женщина, которая, будучи вознесена скульптором до телесного совершенства богини, хочет, чтобы ее приняли за женщину, и в этом обмане преуспевает. Это не снижение образа богини, а игра в снижение, использующая склонность олимпийских божеств к одурачиванию смертных, которым опасно видеть богов в их истинном облике.

28 декабря 1913 года преображенная стихия Афродиты — ливень — размыл верхний слой земли на раскопе итальянских археологов среди развалин Кирены и вернул к бытию статую богини любви, о которой Кларк писал: «Она по манере исполнения тоньше, чем любая другая „Афродита“, дошедшая от античности»[248]. Речь идет о статуе Афродиты Анадиомены («Выходящей из моря»), которая некогда услаждала взоры публики, слонявшейся по скульптурной галерее киренских терм Траяна (ил. 83)[249]. «Афродита Киренская» — замечательный образец пикантно-чувственного александрийского искусства той поры, когда средиземноморский мир начал слишком уж по-мужски вожделеть к «Афродите Книдской».

Ил. 83. «Афродита Киренская». Ок. 100 г. до н. э. Мрамор, выс. 149 см. Триполи, Археологический музей

У «Афродиты Киренской», высеченной из паросского мрамора теплого оттенка и слегка прозрачного, нет головы и рук. Но по лучше сохранившимся, хоть и не столь совершенным аналогам ясно, что скульптор представил Анадиомену в тот момент, когда она остановилась, чтобы выжать воду из волос, приподнятых немного выше плеч. Это инстинктивное движение — отличный предлог для скульптора, намеренного продемонстрировать ничем не прикрытое тело богини и вместе с тем сыграть на контрасте отполированного до блеска, словно мокрого тела и самого подвижного, бесформенного, что есть во внешности человека — волос. От этого тело «Афродиты Киренской», пока оно не потеряло голову, казалось еще нежнее, чем нынче.

Силуэт фигуры благодаря такой позе приобретает отдаленное сходство с деревом: он как бы вырастает вверх и распускается наверху кроной рук, головы, волос. Такая фигура, кажется, не чувствует собственной тяжести. Чтобы внушить зрителю это впечатление, скульптор не должен был придавать статуе деликатный, снисходительный к миру наклон «Афродиты Книдской». Киренская Анадиомена держится очень прямо — и в этой прямоте чувствуется молодой вызов. Живущая моментом и нам желая жить так же, она великодушно предлагает бродить глазами и воображением «по сладким садам Киренской Афродиты», как пел хор в эпиникии Пиндара последнему наследственному царю Кирены[250].

В сравнении с каноном «Афродиты Книдской» в строении тела киренской Анадиомены заметна тонкая неправильность. Плечи у нее широкие, груди — налитые чаши, и бедра соответствуют этой стати, однако грудная клетка над талией не развита и вытянута, как если бы Афродита, следуя эллинистической моде, постоянно сжимала ее, подпоясываясь очень высоко и туго[251]. В удлинении торса, придающем ему гибкость, Кларк видел симптом восточного влияния[252].

Обезглавленность и безрукость «Афродиты Киренской» наводит на размышления о смысле и ценности скульптур, дошедших до нас с утратами, часто очень значительными. Утраты изымают скульптуру из связей с окружавшим ее мифическим или эпическим контекстом, из повествования, из причинно-следственных последовательностей и семантических отношений, в которых изображенному персонажу принадлежала роль, привязанная к определенному моменту некоего сюжета. Торс без головы или голова без торса — явно не то, что хотел создать скульптор. Однако нельзя сказать, что он не стремился выразить в частях целого те или иные божественные, героические, царственные или просто человеческие свойства. Поэтому в восприятии сохранившихся фрагментов на первый план выходит вневременная, беспричинная и отвлеченная от конкретных указаний на что-либо иное связь между изображением только тела или только головы — и нашим представлением о человеческой природе вообще. В освобожденных от нарративной обусловленности фрагментах оказываются воплощены те или иные свойства этоса: благородство, красота, мужественность, нежность, подвижность, ум, сила, слабость, суровость, чувственность, юность и т. д.

Ил. 84. Александр Антиохийский. «Венера Милосская». 150–125 гг. до н. э. Мрамор, выс. 204 см. Париж, Лувр. № Ma 399

Сами эллины слишком высоко ценили цельность, завершенность во всем, чего касался их творческий гений, чтобы развить свойственную нам способность придавать такой смысл фрагментам скульптур и ценить их настолько, что мы и думать не хотим о восстановлении жестоко изуродованных античных произведений. Судя по тому, с какой свободой реставрировали античные статуи не только в XVI–XVII, но еще и в XVIII веке, Винкельман был первым, в ком обнаружился дар восхищения фрагментом: появилось поразительное «Описание бельведерского торса в Риме».

Влиятельность Винкельмана в мире знатоков и коллекционеров эллинского искусства невозможно переоценить. Поэтому в большой мере его заслугой надо считать, что полвека спустя после его смерти, в 1821 году, когда в Лувр привезли статую Афродиты с острова Мелос, ни у кого уже не было желания приделывать ей руки (ил. 84).

Но нельзя поставить предел любопытству, питающему фантазию археологов и историков искусства! «Венеру Милосскую»

представляли положившей левую руку на плечо Марса или Тесея. Ее изображали с зеркалом, яблоком или лавровым венком, иногда опирающейся левой рукой на подпорку. Изображали даже в виде матери с младенцем на руках. Влиятельная теория рубежа веков [XX–XXI вв. — А. С.] трактует ее не как Венеру, а как Победу, поддерживающую щит на левом бедре и записывающую на нем имена героев. Другая представляет ее любующейся своим отражением в щите, как в зеркале, —

иронизирует сторонница новейшей гипотезы, чтобы мы, отвергнув эти пустые, по ее мнению, догадки, вообразили в левой руке Афродиты кудель, в правой веретено. А вот и обоснование:

В древнегреческом обществе эта поза была знакома женщинам до боли. Нечто новое возникает из аморфной массы… Женщины создают нить, как бы ниоткуда рожая детей. Уместная метафора богини любви и воспроизведения рода! Впрочем, греки связывали прядение и с сексом: на вазах есть изображения проституток, прядущих шерсть, чтобы не терять попусту время в ожидании клиентов[253].

Как видим, приумножение попыток угадать положение рук «Венеры Милосской» может привести и к анекдотическому результату. Но нет полной уверенности даже в том, кто, собственно, она. Может быть, Артемида — но где тогда лук? Или Данаида — но где амфора? Или это Амфитрита, которой поклонялись мелосцы?

Меня эта неопределенность не огорчает, потому что открывает путь к «Венере Милосской» как воплощению свойств божественности. Взглянув на нее впервые, не удивляешься, что французы, предусмотрительно удалив свидетельство о ее авторе — Александре из Антиохии, работавшем в начале I века до н. э.[254], — в течение более семидесяти лет уверяли себя и весь мир, что Лувр обладает чистейшим образцом высокой классики V века до н. э., — столь внушительны ее «благородная простота и спокойное величие». Думаю, Винкельман присоединился бы к этому мнению.

Но в 1893 году Адольф Фуртвенглер осмелился заявить (и ныне его мнение никем не оспаривается), что «Венера Милосская» была создана между 150 и 50 годами до н. э. Статуя более чем двухметровой высоты, высеченная из двух глыб паросского мрамора, соединенных по верхнему краю драпировки, стояла в экседре общественного гимнасия небольшого городка Мелос на одноименном острове, будучи вотивным даром гимнасиарха. Фуртвенглер предложил глубоко продуманную реконструкцию ее рук. У Афродиты в левой руке, опиравшейся на прямоугольный столбик, было яблоко (отбитая кисть с яблоком была изначально найдена рядом); правой же рукой она касалась левого бедра, чтобы не дать сползти гиматию[255].

Семантика «Венеры Милосской» объединяла космическую возвышенность Афродиты Урании, пафос Анадиомены (драпировка — метафора моря) и привлекательность Афродиты Пандемос, ибо яблоко — это и реминисценция ее победы на Суде Париса, и обещание награды победителям гимнасических состязаний (ибо яблоко — эллинский символ победы вообще)[256], и созвучие с Мелосом (ибо яблоко по-гречески — «мелон»). В искусстве V–IV веков до н. э. такой пастиш был бы немыслим. Да и поза богини слишком сложна для Фидия или Праксителя. И все-таки антиохийский скульптор (или его заказчик?), очевидно, ориентировался на классическое наследие. Фуртвенглер предполагал, что тело «Венеры Милосской» вдохновлено стилем Скопаса, а драпировка подражает стилю Фидиевых фигур на фронтонах Парфенона[257]. Вообще ретроспективно облагороженная дидактика была характерна для воспитательных программ эллинистических общественных гимнасиев[258].

Убедительно реконструировав жесты Афродиты, Фуртвенглер нашел их композиционно настолько не согласованными между собой и дисгармоничными, что об отсутствии ее рук, писал он, сожалеешь меньше, чем при первом впечатлении[259]. А ведь в его реконструкции жесты Афродиты — самые сдержанные среди всех перечисленных выше версий. Следуя мысли Фуртвенглера, начинаешь понимать, что «благородная простота и спокойное величие» присущи «Венере Милосской» как раз благодаря утрате рук.

При том, что ее стан слегка наклонен вперед, как у «Афродиты Книдской», лицо богини и ее взор обращены вдаль, словно она не чувствует наклона, вызванного положением рук, которые скульптор нашел чем занять. Если бы мы видели статую неповрежденной, возникал бы диссонанс между отвлеченным от всего мирского взглядом богини и ее вполне человеческими действиями. Благодаря утрате рук мы не знаем о неудаче скульптора и почти перестаем осознавать, что статуя искалечена.

Лучше смотреть на нее немного справа, откуда чаще всего ее снимают знающие толк фотографы. Поднимаясь от опорной ноги, грандиозная упругая дуга голени, бедра, паха толкает тело вверх, но, достигнув подреберья, контур вдруг отклоняется в противоположную сторону, и равновесие фигуры восстанавливается. Это отклонение побуждает интересующихся искусством патологоанатомов диагностировать искривление позвоночника у модели[260], не озадачиваясь вопросом, нужна ли была скульптору такая модель, если он, как в XVIII веке Уильям Хогарт, просто считал красивой S-образную линию. Энергия этого изгиба идет от противоборства ног. Тогда как опорная, правая нога Афродиты толкает тело влево, левая, ступив на небольшое возвышение, отталкивает его в противоположном направлении. Снизу вверх мощная фигура постепенно поворачивается, так что ось пробора волос отстоит от оси опорной стопы на половину прямого угла. Статуя не просто возвышается — она ввинчивается в пространство под сводом зала.

Я не воспринимаю «Венеру Милосскую» как символ божественного превосходства над смертными. Лишь выставленное колено служит преградой мечтательным посягательствам зрителей. Сочетание силы и беззащитности — удивительная особенность «Венеры Милосской», возвышающая ее над большинством великих статуй древности. Ибо это сочетание направляет нашу мысль к свойству более существенному, чем только олимпийская сила или только трогательная беззащитность обнаженного тела. Перед нами воплощение гордого духа. Мне кажется, гордый дух «Венеры Милосской» — главное, что уловил в ней Делакруа, создавший свою «реконструкцию» в виде Свободы, ведущей народ.

И я понимаю Кеннета Кларка, назвавшего «Венеру Милосскую» «последним великим произведением античной Греции»[261].

Афина

Рассказывают, что Афина после ее рождения воспитывалась у Тритона[262], у которого была дочь Паллада. Так как обе они[263] занимались воинскими упражнениями, они однажды вступили в состязание друг с другом. Когда Паллада собиралась нанести удар, Зевс, испугавшись за свою дочь, протянул перед ней Эгиду. Паллада с опаской стала ее разглядывать и в это время пала жертвой удара, нанесенного ей Афиной. Афина чрезвычайно огорчилась этим и изготовила статую, похожую на Палладу, и надела этой статуе на грудь ту самую Эгиду, которой она испугалась. Эту статую Афина поставила рядом со статуей Зевса и оказывала ей почитание. Позднее, когда Электра[264], подвергаясь насилию, прибегнула к защите этого Палладия, Зевс низверг Палладий вместе с Ате[265] на землю Илиона, —

читаем у Аполлодора[266].

Внук Зевса Ил, основав Илион, взмолился деду,

чтобы тот явил ему некое знамение. На следующий день он увидел лежащий перед палаткой Палладий, который упал с неба. Этот Палладий величиной с три локтя представлял собой фигуру, стоящую на сомкнутых ногах. В правой руке фигура держала копье, а в левой — прялку и веретено. (…) Ил воздвиг для Палладия храм и стал его почитать[267].

Речь идет о деревянном идоле — ксоане. Начиная с Ила, для всех, кто видел этот ксоан или слышал о нем, он был изображением самой Афины, а не ее погибшей сестры, чье имя перешло на Афину-Палладу[268]. Подробности описания заставляют вообразить не мифический, а настоящий идол. Древнегреческий локоть составлял, в нынешних мерах, 46,3 сантиметра. Стало быть, Палладий был высотой около 140 сантиметров. Надев на его грудь Эгиду — принадлежавшую Зевсу волшебную непробиваемую накидку из козьей шкуры — Афина создала своего рода протоассамбляж.

В рассказе Аполлодора она одарена многосторонне. Собственноручно изготавливает ксоан, ставит его на подобающее место, покровительствует ткачихам. В этом качестве ее назовут Эрганой (Рукодельницей). Она же и защитница тех, кому покровительствует. Поэтому она Промахос (Передовой боец). Но и этих доблестей недостаточно: низвергнув Палладий на землю Трои, Зевс тем самым поручил ей попечительство над полисом. Она стала Полиадой.

На одиннадцатом году осады Илиона, продолжал Аполлодор, эллинам стало известно, что пока Палладий находится в стенах города, взять его невозможно. Тогда Одиссей, ночью пробравшись в Трою, с помощью узнавшей его Елены выкрал Палладий[269]. Не послужило ли похищение Елены лишь поводом для похода эллинов на Трою, тогда как причиной было желание во что бы то ни стало овладеть Палладием как залогом неприступности Спарты или Микен? Потом ряд полисов — прежде всего Афины и Аргос — утверждали, что Палладий хранится у них[270]. Если верить афинянам, их царь Демофонт, отняв Палладий у аргосского царя Диомеда[271], поставил его, как главную святыню города, в святилище Афины и Посейдона, которое в годы Пелопоннесской войны приобрело облик Эрехтейона.

Любострастие Афродиты, авантюризм Гермеса, вдохновенность Аполлона, экстатичность Диониса, неистовство Ареса, необузданность Посейдона, ревность Геры — все эти крайности Афине чужды. Казалось бы, из богов ближе всех к ней Гефест, помогший ей «из отчего темени вырваться»[272]. В середине V века до н. э. над афинской агорой воздвигли для них совместный храм, в наос которого поставили их статуи работы Алкамена. Оба они рукодельники. Но Гефест тяжко трудится над металлом, требующим огня, Афина же работает без огня с легкими материалами — деревом, пряжей, глиной. Гефест при попытке ею овладеть внушает ей омерзение. Технической смекалкой она могла бы с ним поспорить: к ее компетенции относятся техника укрощения коней и сооружения колесниц, изобретение узды и сбруи, она же строит первый гребной корабль[273]; но флейту — единственное свое мусически-бесполезное изобретение — она отбрасывает с отвращением. В сравнении с Аполлоном, которого хочется назвать по-кантовски богом «чистого разума» и «способности суждения», Афина — богиня «практического разума», непричастная поэзии и не участвующая ни в гимнастическом, ни в мусическом воспитании юношества. Гесиод называет ее «добычницей»[274]. Она помогает героям — Гераклу, Тесею, Персею, Беллерофонту, Одиссею, Кадму, Эдипу — и олицетворяет «практичную организаторскую мудрость»[275] и налаженную стабильность, поддерживает благоденствие полиса и его внешнеполитический престиж.

Когда эллинские цари устремились под Трою, их домашне-дворцовая Афина Эргана — Полиада последовала за ними, чтобы, став Афиной Промахос, добиться гибели Трои. В этой роли она благодаря Гомеру проявила себя так ярко, что трудно представить ее с прялкой и веретеном. В изображениях независимо от сюжетов она будет сохранять воинственный вид вплоть до конца античного мира. Однако на поле брани Афина, в противоположность Аресу, внушает воинам не кровожадность, а силу, стойкость, собранность. Даже бранное дело для нее — ремесло, в котором воин обязан быть мастером.

Но кончается война — и Афина ограничивается эпизодической, не похожей на исполняемый долг помощью своим протеже. Как она относится, например, к Одиссею? Дмитрий Панченко замечает:

Афина едва ли не за руку водит Одиссея по Итаке, но ее нет рядом с ним ни в пещере Полифема, ни в стране лестригонов, ни в проливе между Сциллой и Харибдой, ни на пути в царство мертвых, ни когда он, выбиваясь из сил, еле доплывает до берега[276].

Ил. 85. Бронзовая монета 260–268 гг. с изображением статуи Афины работы Гитиада (740–720 гг. до н. э.). Лондон, Британский музей (Boardman J. Greek Sculpture. The Archaic Period. N. Y. and Toronto, 1978. P. 76, Fig. 125)

Пока Одиссея преследует Посейдон, она не рискует вступиться за него. Уж не расплачивается ли Афина злоключениями героя за свою победу над Посейдоном в споре за обладание Аттикой? Горестно звучит воспоминание Одиссея, когда Афина является ему на Итаке, «образ принявши стройной, прекрасной жены, искусной в прекрасных работах»: «…ты мне была благосклонна / Раньше, когда мы, ахейцев сыны, воевали под Троей»[277].

А под конец V века до н. э. Афина, несмотря на воздвигнутый над Палладием изумительный Эрехтейон, не стала спасать свой город от краха в Пелопоннесской войне, чем и было вызвано, на мой взгляд, возвышение Афродиты Пандемос в государственном культе афинян.

В Спарте милитарный уклон в изображениях Афины без атрибутов «жены, искусной в прекрасных работах» преобладал еще до Гомера. Павсаний сообщает, что Гитиад сделал там «храм и статую Афины — и то и другое — из меди». Надо думать, этот умелец облицевал храм и статую бронзовыми пластинами с вычеканенными на них мифологическими сюжетами. Павсаний приводит их перечень, в котором упомянуто рождение Афины из головы Зевса[278]. Творчество Гитиада датируют весьма приблизительно временем Первой Мессенской войны: 740–720 годами до н. э. По лондонской бронзовой монете императора Галлиена (ил. 85) можно понять идею Гитиада: столпообразная туго подпоясанная фигура в шлеме с высоким гребнем и в хитоне, каскадом складок облегающем сомкнутые ноги, смотрит вправо, держа в поднятой правой руке копье, в левой щит. Эта фигура похожа на Палладий, которому вместо прялки и веретена Эрганы вручен щит Промахос. Ни в одном поэтическом источнике Афина со щитом не появляется[279].

Ил. 86. Статуэтка Афины из Гортины. Нач. VII в. до н. э. Терракота, выс. 45 см. Гераклион, Археологический музей. № 18502

Одно из древнейших объемных изображений Афины можно увидеть на Крите в Археологическом музее Гераклиона. Глиняная статуэтка высотой 36 сантиметров вылеплена в начале VII века до н. э. (ил. 86). Большеголовая и широкоплечая, с маленькими, широко поставленными грудями и узкой талией, перехваченной широким поясом, Афина твердо стоит на скрывающей короткие ноги колоколообразной юбке, изготовленной, по давней критской традиции, на гончарном круге. В правой руке у нее было выставленное вперед копье, на левой висел щит. Почему бы не представить ее шагнувшей вперед, как подобает бойцу? Ныне отсутствующие копье и щит существовали отдельно, так что Афину можно было вооружить и разоружить, как настоящего воина. Самая запоминающаяся деталь — шлем с очень высоким гребнем и изысканным рельефным украшением, повторяющим очертание надбровных дуг. Он тоже вылеплен отдельно, его можно снять, обнажив парик, свисающий по-египетски на плечи и спину богини, и снова надеть. Шлем, сам по себе великолепный, очень к лицу Афине с ее огромными выпученными глазами в обрамлении век, прямым коротким носом, выпяченными губами крупного, резко прочерченного рта и мощным подбородком. Защитница полиса? Скорее, богиня войны!

Ил. 87. Афина Промахос. Ок. 580–560 гг. до н. э. Бронза, выс. 14 см. Коллекция Джорджа Ортиса. № 126

Гомер, описывая боевое облачение Афины, дольше всего задерживает взгляд на прикрепленной к Эгиде голове Медузы, благо созерцал ее в воображении, а не наяву, — иначе он превратился бы в гиперреалистическое каменное изображение самого себя:

Плечи покрыла богиня бахромистой Зевса Эгидой,

Страшной, которую ужас всегда и везде окружает:

В ней и Раздор, в ней Погоня, что кровь леденит, в ней и Сила,

В ней голова находилась Горгоны, чудовища злого,

Страшная, грозная, чудо Эгидодержавного Зевса[280].

Наверное, «бахромистая» — эвфемизм змеиных волос Медузы, извивающихся по краям Эгиды. В вазописи лик Медузы всегда показывали анфас, чтобы не забывалась способность ее взгляда превращать в камень встретившихся с ней взглядом мужчин.

По Эгиде Афину узнаю́т мгновенно. Тем не менее она долго не появлялась в скульптурных изображениях богини: извивающихся змей трудно вырезать из дерева, а глиняные были бы хрупки. Древнейшее известное ныне изображение Афины с Эгидой — бронзовая статуэтка из коллекции Джорджа Ортиса (ил. 87). Коренастая фигурка высотой четырнадцать сантиметров отлита в Селинунте около 570 года до н. э. каким-то дорийцем или привезена туда из Пелопоннеса[281]. Судя по тому, что задняя сторона почти не обработана, это культовое изображение, стоявшее близ какой-то стенки. Мастер сосредоточил внимание на верхней части плоскогрудой фигурки, прикрывавшейся спереди щитом, ныне отсутствующим. Несоразмерно большая голова на толстой шее приподнята. Над шлемом некогда поднимался высокий гребень. Эгида откинута на спину. Копье направлено на нас, но огромные глаза богини под широко раскинутыми бровями глядят в разные стороны. У Афины сомнамбулический вид, словно она заворожена шелестом змеек, шевелящихся над ее покатыми плечами, как язычки пламени. Крохотная Афина Промахос излучает магическую энергию. Но нижняя часть фигурки в длинном хитоне, достигающем спереди подъема стоп, свидетельствует о родстве с Палладием. «Мощный дух»? — да! Им компенсируется физическое ничтожество маленького идола.

Ил. 88. Софил. Динос. 580–570 гг. до н. э. Выс. 29 см (вместе с подставкой 72 см). Лондон, Британский музей. № 1971,1101.1

Вазописцы на первых порах включают Афину в сюжеты, в которых она не выглядит воинственно. Чаще всего это Суд Париса, где, как видно, например, по «мелосской» амфоре середины VII века до н. э. с Пароса (ил. 66, с. 134), она отличается от соперниц только орнаментом хитона.

В процессии олимпийцев на рассмотренном мной выше лондонском диносе Софила (ил. 88) Афина — возница Артемиды, чья фигура частично ее заслоняет. Рядом с роскошно одетой, вооруженной луком сестрой Аполлона она выглядит скромно. Но, судя по широкой улыбке на светлом лице, Афину это не смущает. Ведь не дикая охотница, а она, сноровистая Эргана-Рукодельница, изобрела и колесницу, и упряжь!

В боевом облачении Афина входит в аттическую вазопись при Писистрате. Толчком к этому стал перформанс, который он устроил для афинян в 556 году до н. э. Высокую пригожую осанистую женщину по имени Фия в полном вооружении поставили на повозку и ввезли в город, крича на улицах: «Афиняне! Примите благосклонно Писистрата, которого сама Афина почитает превыше всех людей и возвращается теперь из изгнания в свой акрополь!» «В городе все верили, что эта женщина действительно богиня, молились смертному существу и приняли Писистрата», — с изумлением рассказывает Геродот[282]. Примечательно, что Фию поставили на повозку. Она выглядела, как живое изваяние!

С 546 года до н. э., когда Писистрат окончательно утвердился на Акрополе, он старался придать культу Афины как покровительницы города государственный статус. На Акрополе он построил для Афины Полиады (вернее, перестроил с бóльшим великолепием) крупнейший в полисе храм — Гекатомпедон; учредил Панафинейские празднества; стал чеканить монету с изображением головы Афины в профиль на аверсе и ее атрибута — совы — на реверсе. Благодаря поощряемому Писистратом тиражированию списков «Илиады» и «Одиссеи» в воображении афинян, включая скульпторов и живописцев, Гомеров образ Афины Промахос вытеснил ее мирную ипостась:

…Любит она, как и Арес, военное дело,

Яростный воинов крик, городов разрушенье и войны[283].

Около 535 года до н. э. Мастер Амазиса написал на аверсе подписной чернофигурной амфоры, реверс которой с Дионисом и менадами я уже рассматривал (ил. 2, с. 30), Афину лицом к лицу с Посейдоном. Это не мирный разговор, а спор за владычество над Аттикой. Даже не зная мифа, глянув на вазу, можно догадаться, что Аттика достанется Афине. Покровительница Афин обращена вправо, тем самым заставляя Посейдона занять оборону. Силуэт верхней части ее фигуры излучает взрывную энергию благодаря контрастам: сияющая белизна кожи и черные извивы встревоженных змеек Эгиды, нежные линии изящного профиля и рук Афины и резкий контур ее аттического шлема. Глухой черный силуэт Посейдона, напротив, выражает лишь пассивное сопротивление. Копье Афины наклонено вперед — трезубец Посейдона вертикален, и только необходимость удерживать эту тонкую границу заставляет его выставить вперед правую руку, левая же утопает в черном силуэте. Упругие волны контура, очерчивающего Афину сзади от щиколотки до пояса, питают энергией верхнюю часть ее фигуры, тогда как в прямых чертах Посейдонова контура есть жесткость, но нет напора. Завершая спор богов, Мастер Амазиса вместо щита вооружает Афину жестом отторжения — «фаскеломой». Этот жест не был бы столь энергичным, если бы вазописец представил фигуру Афины в профиль, а не в трехчетвертном ракурсе.

Изображение на этой вазе мифологического события, столь важного для афинофильской политики Писистрата, наводит меня на предположение, что Дионис с двумя менадами на ее реверсе — намек на учрежденный афинским тираном праздник Великих Дионисий. К этому склоняет меня и беспрецедентная иератичность танца этих менад[284] в богато украшенных хитонах, с венками из плюща, и, главное, их близость к Дионису, которому они преподносят в знак любви живые дары, не нуждаясь в сопровождении сатиров, с которыми они неразлучны на других вазах Мастера Амазиса, часто изображавшего сладострастные вакханалии.

Ил. 89. Мастер Антимена. Гидрия. 520–515 гг. до н. э. Мюнхен, Государственные античные собрания. № 1722

Если Мастер Амазиса, изображая Афину, мог мотивировать ее воинственный вид конфликтом с Посейдоном, то у другого афинянина — Мастера Антимена, работавшего в последней четверти VI века до н. э. в чернофигурной технике и многократно писавшего Суд Париса, Афина неизменно выступает при Эгиде с копьем и аттическим шлемом (ил. 89). Значит, к этому времени тип Афины Промахос перестает зависеть от сюжета. Возникает впечатление, что на Суде Париса она сулит ему военные, а не какие-либо иные триумфы. Ее неудачу интересно объясняет Мэрион Мейер: если Афродита олицетворяет на этом конкурсе секс как таковой, а Гера — брак, регулируемый социальными нормами, то Афина — заведомо проигрышный в глазах Париса отказ от сексуальности в какой бы то ни было форме[285]. Как известно, месть Афины Афродите будет жестокой: она добьется гибели Париса, разрушения Трои и возвращения Елены Менелаю.

К этому же времени относится северный фриз сокровищницы сифносцев в Дельфах, на котором Афина вместе с другими богами и Гераклом, которого Зевс призвал на помощь по ее совету, сражается с гигантами. Сифнос в ту пору был богатейшим среди островов Эгейского моря. Геродот свидетельствует, что выстроенная сифносцами в дельфийском святилище Аполлона сокровищница, в которую они доставляли десятину от своих колоссальных доходов с золотых рудников, славилась пышностью[286]. И в самом деле: небольшое кубическое здание с двускатной крышей и фронтоном было первым на материковой Греции, целиком (включая даже кровлю) построенным из мрамора. Под карнизом его опоясывали рельефные фризы из самого дорогого паросского мрамора, раскрашенные по голубому фону красной и зеленой красками и местами позолоченные.

Сокровищница, ныне не существующая, стояла на Священной дороге, выходя на нее глухой северной стеной, на фризе которой была изображена битва богов и гигантов. Этот рельеф видели все, кто проходил мимо. Очевидно, в изобразительной программе сифносцев «Гигантомахия» была самым важным сюжетом несмотря на то, что входили в сокровищницу с запада, где под фронтоном с изображением безумной попытки Геракла овладеть дельфийским треножником располагался фриз на тему Троянской войны. Ведь входом пользовались только сифносцы и местные жрецы.

Однако солнце касалось «Гигантомахии» только летними вечерами. Поэтому скульптор позаботился о выпуклости фигур: головы сражающихся местами почти полностью отделены от фона. Но попробуем мысленно перенестись в Дельфы на двадцать пять веков назад и представить, чтó мы видели бы на рельефе высотой шестьдесят четыре сантиметра, расположенном в шести метрах над нашими головами. Яркая раскраска помогла бы различать фигуры, но пластические достоинства рельефа сводились бы на нет. Поскольку ширина Священной дороги не превышала здесь десяти шагов, он воспринимался как почти плоский жизнерадостный орнамент, которому острый ракурс не вредил. Приходит в голову, что ни «Гигантомахия», ни три остальные фриза сокровищницы и не предназначались для рассматривания. Они должны были нравиться Аполлону, видевшему, как сифносцы, не жалея ни денег, ни труда, умилостивляют его; ими восхищался всякий, кто любил пестрый архитектурный декор. Геродот судил о сокровищнице адекватно, назвав ее «одной из самых пышных». О «Гигантомахии» нет ни слова ни у него, ни у Павсания, — а ведь последний описывал памятники скрупулезно, и сокровищницу видел[287]. Похоже, «Гигантомахия» попросту не существовала для них как самостоятельное художественное явление.

К нашей радости, фриз сохранился и выставлен в просторном зале местного Археологического музея на высоте глаз посетителя. Видя его в натуре, поражаешься грандиозности картины, возникавшей перед глазами скульптора, который созерцал собственное творение с расстояния вытянутой руки прежде, чем его успели раскрасить.

Боги, почти не защищенные доспехами, с открытыми лицами пробиваются вправо сквозь толпу гигантов «с длинными копьями в дланях могучих, в доспехах блестящих»[288], чьи коринфские шлемы, зияя отверстиями для глаз и вертикальными щелями для дыхания, превращают их в роботов. Круглые щиты-колеса придают их действиям механистичность.

Поле зрения выхватывает только небольшую часть панорамы длиной около шести метров. Рассматривая ее шаг за шагом, забываешь уже виденное, движешься вспять, и от этого напряжение и размах битвы только возрастают. Ужасающее скопление тел, в котором одни заслоняют других, падают, ступают через поверженных, бегут и снова наступают и из‐за тесноты не всякий раз могут метнуть копье; поразительная определенность характеров; будто сию минуту возникающие ряды гигантов, чьи круглые щиты звучат, как гулкие удары, при том, что, несмотря на ярость битвы, мы не видим копий, пронзающих тела, — все это создал скульптор, одаренный феноменальным воображением и художественной волей, способной перевоплотить страстное переживание битвы в преисполненную пластической мощи величественную картину.

Ил. 90. «Гигантомахия». Северный фриз сокровищницы сифносцев в Дельфах. Ок. 525 г. до н. э. Выс. 64 см. Дельфы, Археологический музей

В мифе о Гигантомахии Афина отличается свирепостью: с еще живого Палланта наша рукодельница содрала кожу и сделала из нее панцирь[289]. Однако сверхчеловеческую жестокость заказчики и скульптор сифнийского рельефа отбросили. Здесь человек есть мера и богам, и гигантам. Афину обнаруживаем немного правее центра сражения. Перед ней упал на колено Берект, шагом дальше двинулся на нее, грозя копьем, Лаэрт (ил. 90)[290]. У нее поза египетского фараона, побивающего врагов: мужской шаг, торс анфас, голова в аттическом шлеме — в профиль. Благодаря высокому рельефу можно было бы сбоку увидеть ее лицо — увы, нос и нижняя часть лица сколоты. От правой руки, занесенной для удара, сохранилось лишь полплеча, но по наклону торса видно, что Афина вкладывает тяжесть своего тела в удар, который она обрушит на Лаэрта. На длинный хитон наброшена с правого плеча косая накидка, складки которой ведут наш взгляд к падающему Беректу. На груди Афины видны отверстия от креплений металлической Эгиды; ее змеящийся край высунулся из-под левой руки со щитом.

Ил. 91. Антенор или Эндойос. Афина с фронтона Гекатомпедона. 525–500 гг. до н. э. Мрамор, выс. 240 см. Афины, Национальный музей Акрополя. № 631

Победит разум, а не тупая вооруженная сила. Так было в Древней Элладе, так будет всегда. Истребив гигантов, боги соберутся на западном фризе, чтобы обсудить ход Троянской войны.

В последней четверти VI века до н. э. Антенор или Эндойос, создавая «Гигантомахию» на фронтоне Гекатомпедона (скорее западном, чем восточном), ввел сразу два принципиальных новшества: исполнил все фигуры в едином масштабе и отделил их от фона. Последовательный в своем радикализме, он обработал обращенные к фону поверхности статуй Афины и гигантов столь же тщательно, как лицевые стороны. Думаю, в этом проявился не только профессиональный этос мастера, не допускавшего ничего незавершенного, но и забота о том, чтобы хозяйка храма Афина Полиада не могла обвинить ни его лично, ни заказчиков, ни афинян вообще в неблагочестии. Сравните трепетное отношение эллинов к своей богине с обычаем немецких резчиков по дереву XV–XVI веков оставлять плоской доской изнанку алтарных статуй, которые снаружи, кажется, вот-вот оживут.

Высеченная из паросского мрамора статуя Афины высотой в полтора человеческих роста находилась в центре фронтона (ил. 91). Конечно, она была ярко раскрашена (на изнанке Эгиды сохранился рисунок чешуи). Однако благодаря величине статуи и ее отделенности от фона раскраска не подавляла ее пластическую силу.

Оторвав фигуру от фона, скульптор освободился от диктата египетской схемы. Мы видим Афину сбоку. Ее плечи не развернуты вдоль фона, а перпендикулярны ему. Она ринулась в бой, и, начиная снизу, с очень широкого ее шага, просвет которого занавешен длинным хитоном, ее силуэт возвышается, сужаясь, как острая наклонная скала с маленькой вершиной-головой. Несгибаемо прямые, поистине каменные наклонные складки гиматия усиливают это сходство. Наверное, скульптор помнил, что на пытавшегося спастись Энкелада Афина обрушила Сицилию. Двинувшись вправо, живая скала нависает над упавшим гигантом (сохранился кончик его ноги). Перпендикулярно фигуре простирается горизонтальным треугольником Эгида, накинутая на резко выпрямленную левую руку Афины. Из кулака высовывается змея. В отличие от сифносской Афины, встречающей лицом к лицу Лаэрта, на Гекатомпедоне энергия Афины, отвечая наклону фронтона, направлена вниз-вправо. Чуть заметная надменная улыбка тронула изящный рот богини и, приподняв щеки, придала миндалевидное очертание ее глазам, устремленным на гиганта, поверженного копьем, которое она держала в правой руке (ныне утраченной). «Архаическая» улыбка выражает высокомерное аристократическое превосходство над дикой мощью противника.

Около 490 года до н. э. некий коринфянин изваял в Олимпии большую вотивную терракотовую группу, в которой, судя по обломкам, был изображен Геракл в борьбе с неким противником. Как обычно, рядом с героем стояла его покровительница Афина. От всей группы только и сохранилась ее раскрашенная голова в три четверти человеческой величины (ил. 92). Не надо думать, что богиня присутствует вместе со своими протеже физически. Изображая ее в таких ситуациях, вазописцы и скульпторы имели в виду (и любому эллину это было ясно), что герой черпает силу и мужество в уверенности, что Афина его не оставит. Поэтому в лице коринфской глиняной Афины нет ни капли высокомерия, столь явственного в облике Афины, сражающейся с гигантами на фронтоне Гекатомпедона. Очерк лица — с широким лбом, едва заметными скулами, аккуратным подбородком. Большие, широко раскрытые глаза (когда-то они были синими) внимают смотрящему. Брови, словно ею самою тонко подрисованные, чуть удивленно приподняты. На ярко-красных губах маленького рта играет деликатно сдерживаемая улыбка. Завитки волос, перехваченных лентой, — как диадема. Удивительная Афина: кроткая, миловидная, милосердная.

Ил. 92. Голова Афины. Ок. 490 г. до н. э. Раскрашенная терракота. Выс. 22 см. Олимпия, Археологический музей. № T 6

Вазописцы краснофигурного стиля были легкомысленнее скульпторов. Не прошло и сорока лет с утверждения Промахос в качестве канонического типа Афины, как Мастер Брига, расписывая между 490 и 480 годами до н. э. лекиф, находящийся ныне в Музее Метрополитен, создает добродушную пародию образа Передового бойца[291]. Вооружившись копьем, накинув Эгиду, но не успев надеть коринфский шлем, богиня обнаруживает странное явление: ее мудрость в виде маленькой совы обособилась от нее (ил. 93). Шагнув было вправо, Афина оборачивается и недоуменно останавливается. Что делать?

Ил. 93. Мастер Брига. Лекиф. 490–480 гг. до н. э. Выс. 33 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен. Инв. № 09.221.43

Ил. 94. Западный фронтон храма Афины Афайи на острове Эгина. Фрагмент. 505–500 гг. до н. э. Мрамор, выс. 168 см. Мюнхен, Глиптотека. № 74

Ниже змеящейся гирлянды, оторачивающей Эгиду, рисунок Мастера Брига достоин запечатления в монументальной статуе: между шлемом и копьем на вертикальные складки длинного тонкого хитона волнующимися потоками наплывает гиматий. Ничто не говорит о том, что носительница этих одежд, не уступающая величавостью центральной фигуре на западном фронтоне храма Афины Афайи на острове Эгина (ил. 94), способна переживать что-либо, кроме атараксии. Только змейки со стороны копья, кажется, чем-то встревожены.

Но стоит перевести взгляд выше гирлянды змеек, как голова Передового бойца съезжает к левому плечу, туда же устремляются концы головной повязки, бровь подскакивает на лоб, груди под прозрачной (!) Эгидой в панике устремляются в противоположные стороны, — и весь этот переполох происходит из‐за того, что рядом появилась маленькая птичка, которая и сама поражена впечатлением, которое она произвела на богиню. Может быть, художник всего-то хотел подставить птичке плечо Афины. Но насмешливость увела его далеко.

Смирная сова видна, например, на дне мюнхенского килика, расписанного десять лет спустя другим афинянином — Дурисом — около 480 года до н. э. (ил. 95). Она сидит на левой ладони Афины, угощающей вином Геракла, который расположился под деревом. Ойнохойя и канфар, Эгида и шкура Немейского льва, невзначай поддерживаемое копье и отставленная в сторону палица, пустой аттический шлем и заполненная профилем героя львиная пасть, действие Афины и приостанавливающий жест Геракла, — эти изобразительные рифмы свидетельствуют о неразлучности богини и ее любимца. К нему она приходит, сняв Горгонейон с Эгиды. Начиная с этого времени на протяжении столетия с Гераклом будут связаны около двух третей изображений Афины в роли покровительницы героев — Геракла, Тесея, Персея, Беллерофонта, Одиссея[292].

Ил. 95. Дурис. Килик. Ок. 480 г. до н. э. Диаметр 33 см. Мюнхен, Государственные античные собрания. № 2648

Ил. 96. Мастер Пентесилеи. Пиксида. Ок. 465–460 гг. до н. э. Выс. без крышки 12 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен. № 07.286.36

Какова она в момент окончательного решения троянского вопроса, мы уже знаем по Суду Париса на нью-йоркской пиксиде Мастера Пентесилеи, где Афина и Гера противопоставлены Афродите (ил. 96).

Но на аттических вазах этого времени есть и забавные изображения Афины. Когда на ойнохойе из замка Шарлоттенбург, расписанной Мастером Берлинской группы 2415, видишь Эргану, лепящую из глины фигуру коня (ил. 97), приходит в голову, что вот тут-то она и придумала, как ахейцы возьмут Трою. Усердный труд богини показан не без иронии: на головке у нее изысканный аттический шлем, с пояса свисает передник, на стене висят лучковая пила и сверло.

Ил. 97. Мастер Берлинской группы 2415. Ойнохойя из Капуи. Ок. 460 г. до н. э. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. № F2415

Ил. 98. Мастер Амфитриты. Ойнохойя. 470–460 гг. до н. э. Выс. 22 см. Лондон, Британский музей. № 1867,0508.1072

На лондонской ойнохойе Мастера Амфитриты Афина при Эгиде, но без Медузьей головы семимильным шагом несется справа налево — навстречу нашему взгляду — вытянув вдогонку кому-то правую руку (ил. 98). На лице азартная улыбка, копье наперевес в левой руке (не бросать же!), бурно развеваются хвост аттического шлема и длинный хитон.

Мастер Пана решил развлечь заказчика гидрии сценой убийства Медузы (ил. 99). В тот момент, когда смертельная судорога приподнимает обезглавленную жертву Персея на упертых в землю пальцах рук, а убийца спешит покинуть место подвига, Афина Промахос в очень высоком аттическом шлеме, с очень длинным копьем наперевес и в Эгиде, на которой вскоре будет красоваться голова убитой, резво устремляется вслед Персею, глядя не на труп Медузы, а на ее голову в сумке Персея. У Афины тупая физиономия со вздутым зобом. Художник оставил хитон без складок и заставил ее приподнять подол, чтобы привлечь внимание к могучей ноге и плотной ягодице. Лошадиная мощь и прыть! Острием копья Афина метит в икру Персея: «Отдай голову!»

Ил. 99. Мастер Пана. Гидрия. Ок. 460 г. до н. э. Выс. 34 см. Лондон, Британский музей. № 1873,0820

Ил. 100. «Задумчивая Афина». Ок. 460 г. до н. э. Рельеф. Мрамор, выс. 54 см. Афины, Национальный музей Акрополя. № 695

Трудно поверить, что рядом с этими весельчаками работал скульптор, создавший самый трогательный в эллинском искусстве образ Афины на маленьком мраморном рельефе, находящемся в Музее Акрополя (ил. 100). Вероятно, это подношение богине по обету.

Белый силуэт вырисовывался на синем фоне. Приостановившись у маленькой поставленной ребром к нам плиты, Афина опустила голову под тяжелым коринфским шлемом, читая некую надпись или вглядываясь в невидимый нам рельеф. Высказывались предположения, что на стеле высечен текст договора или перечень ценных приношений храму, либо что это вовсе не стела, а межевой знак или стартовый столб для бегунов, или, наконец, поворотный столб для ристалищ[293]. Можно фантазировать сколько угодно, если видеть не Афину, а только камень, на который она смотрит. Но Афина печальна: нахмурена бровь, словно от слез набухло нижнее веко, — и этого достаточно, чтобы отвергнуть блещущие остроумием домыслы. Я могу принять всерьез только две версии: либо Афина оплакивает разрушенный персами Гекатомпедон[294], либо читает список афинян, отдавших жизнь за свободу Афин. Всем весом наклонившегося тела она оперлась на копье, как опирается на посох усталый путник. Из-за наклона прямых складок дорийского пеплоса ее фигура напоминает колонну, которая упала бы, не будь опоры. Но контрапост нагруженных и свободных членов тела, обнаженность рук, почти фронтальный поворот корпуса придают элегической фигуре легкость и свободу. Не подобает богине слишком глубоко печалиться по людям и их утратам. Афина остановилась ненадолго. Прочитает, вспомнит, погрустит и уйдет.

Ил. 101. Мирон. «Афина и Марсий». 450–440 гг. до н. э. Реконструкция бронзового оригинала

Ил. 102. Афина. Римская копия из группы Мирона «Афина и Марсий». Голова — копия из Государственного собрания скульптуры в Дрездене. Мрамор, выс. 173 см. Франкфурт-на-Майне, музей Либигхаус. № 147

Перенесемся на афинский Акрополь в середину V века до н. э., чтобы посмотреть на бронзовую группу Мирона «Афина и Марсий» (ил. 101)[295].

Ее можно вообразить по воспроизведениям на афинских монетах и по лучшим римским мраморным копиям — фигуре Афины из франкфуртского Либигхауса (ил. 102) и фигуре Марсия из Григорианского Светского музея в Ватикане (ил. 103). Соблазнительно датировать это произведение 447 годом до н. э. (год закладки Парфенона!), когда презираемые афинянами мужланы-беотийцы, чьим музыкальным инструментом они считали флейту, нанесли им страшное поражение под Коронеей. Если так, изваянную им группу можно считать воплощением самонадеянной афинской мечты о реванше.

Ил. 103. Марсий. Римская копия из группы Мирона «Афина и Марсий». Мрамор. Ватикан, Григорианский Светский музей

Марсий, найдя свирель, которую бросила Афина вследствие того, что игра на ней искажала ее лицо, отважился состязаться с Аполлоном в мусическом искусстве. После того как они договорились, что победитель сможет сделать с побежденным все, что захочет, началось состязание. Аполлон стал играть на перевернутой кифаре, после чего потребовал, чтобы Марсий сделал то же. Когда же тот не смог этого сделать, Аполлон, признанный победителем, подвесил Марсия на высокой сосне и убил, содрав с него кожу, —

читаем у Аполлодора[296].

Мирон представил начало этой жуткой истории, ухитрившись построить внятный рассказ благодаря тому, что Афина и Марсий смотрят на авлос — вещицу настолько незаметную, что, глядя на реконструкцию, составленную из отдельных фигур без авлоса, нетрудно, даже не зная мифа, догадаться, чтó, в принципе, происходит. Афина, юная и элегантная, без устрашающей Эгиды, готова уйти, бросив взгляд на нечто такое, что вводит Марсия в величайшее возбуждение. Поменяем фигуры местами — группа перестает существовать как целое. Перевернем группу зеркально — Афина превращается в случайного свидетеля странного поведения Марсия. Они должны быть расположены именно так, как у Мирона, — и тогда Афина становится невольной виновницей происшествия.

Но главное действующее лицо — Марсий, не ведающий о своей грядущей участи. Внезапность находки им флейты показана так убедительно, что я готов утверждать, что позади Марсия надо вообразить чащу, а перед ним лужайку.

Глядя на Марсия, понимаешь, что находка настолько им овладевает, что не схватить ее он не сможет. Но попробуем представить его без Афины, каким он (я имею в виду римскую мраморную копию) многие сотни лет существовал, пока ученые не распознали в нем персонаж группы Мирона. В таком варианте смысл его поведения становится столь неясным, что не следует удивляться обычным реставрациям этой фигуры как сатира, танцующего с кастаньетами-кроталами[297].

Афина — божество высшее, Марсий — низшее. Иерархический диссонанс Мирон использует, показывая принципиальное различие между разумным поведением и инстинктивным действием, между человеческой нормой и аномалией, которой отличается от человека существо, соединяющее в себе антропную и животную природу. Отсутствие Афины разрушало эти оппозиции, что и привело реставраторов к ошибочному возвышению Марсия, который оказывался у них способен к вольному артистическому самовыражению. Противоположность Афины и Марсия многогранна: юность и старость; феминное и мужественное; нежность и грубость; одетое и обнаженное тело; человеческое и животное; самообладание и аффективный сумбур.

Последнее особенно важно. Поза Марсия выражает столкновение трех сил. Как животное, обнаружившее незнакомый предмет, он не успокоится, пока флейта не проявит свою полную безопасность, поэтому ее надо схватить, чтобы подвергнуть испытанию всеми органами чувств. Действие этой силы выражено пристальным взглядом Марсия. Другая сила — осторожность: может быть, лучше не спешить? Марсий ставит правую стопу крадучись, едва касаясь земли, и отводит левую руку так, будто кто-то его удерживает. Третья сила — неудержимый хватательный инстинкт, запечатленный кистью правой руки, хищно занесенной над флейтой. Равнодействующая трех сил приведет Марсия к вожделенному обладанию музыкальным инструментом, который возбудит в нем эллинскую страсть к агону, в котором его ждет гибель. Аполлон, ревнитель иерархических границ, предаст Марсия мучительной смерти, когда тот достигнет высшей возможной для него степени вочеловечения.

Около 440 года до н. э. афинские колонисты на Лемносе заказали Фидию бронзовую статую Афины для посвящения богине родного города. Много лет спустя Павсаний, видевший ее на афинском Акрополе, скорее всего, в восточном портике Пропилеев[298], назвал «Афину Лемносскую» «из работ Фидия особенно заслуживающей внимания»[299].

В 1891 году Адольф Фуртвенглер, работая в дрезденском Альбертинуме, заинтересовался двумя римскими мраморными статуями немного выше человеческого роста в высоко подпоясанных пеплосах. Различались они только тем, что одна была безголова, а у другой голова была, но чужая. Судя по Эгидам, у обеих пущенным наискось с правого плеча, было ясно, что это изображения Афины[300]. Подыскивая недостающую голову, ученый обратил внимание на экспонировавшийся там же бюст из мрамора того же сорта — несколько небрежное повторение знаменитой «Головы Паладжи» — бюста юноши без головного убора из собрания Паладжи в Болонском археологическом музее (ил. 104). Есть свидетельство афинского ритора IV века Гимерия о том, что среди Фидиевых бронзовых статуй Афины одна была без шлема. Фуртвенглер предположил, что обе дрезденские статуи, «Голова Паладжи» и известная античная гемма, на которой Афина изображена погрудно с непокрытой головой, Эгидой наискось, шлемом в правой руке и высоко поднятым левым плечом, суть реплики «Афины Лемнии». Предположение переросло в уверенность, когда бюст точно вошел в выемку пеплоса. Стало ясно, что «Голова Паладжи» изображает богиню, а не юношу. Осталось заменить чужую голову второй статуи на слепок «Головы Паладжи», дополнив его изначально инкрустированными глазами, — и перед ученым предстала «Афина Лемния» (ил. 105)[301]. Очевидно, поднятой левой рукой она держала почти отвесно копье, но руки Фуртвенглер не стал реставрировать. Бронзированный слепок, дополненный руками со шлемом и копьем, дает наиболее полное представление о ней. Несмотря на спорадически возникающие сомнения в деталях[302], знатоки признаю́т, что реконструкция Фуртвенглера выглядит вполне по-фидиевски[303].

Ил. 104. Голова Афины из собрания Паладжи. Кон. I в. до н. э. — нач. I в. н. э. Мрамор, выс. 43 см. Копия головы бронзовой «Афины Лемносской» Фидия. Болонья, городской Археологический музей. № G 1060

Ил. 105. Фидий. «Афина Лемния». Ок. 440 г. до н. э. Реконструкция Адольфа Фуртвенглера. Гипс, выс. 200 см. Дрезден, Альбертинум. № 49

У Псевдо-Лукиана один персонаж на вопрос собеседника, какое из произведений Фидия на афинском Акрополе ему больше всех понравилось, отвечает: «Какое же другое, как не Афина Лемносская?» Составляя словесный образ куртизанки Пантеи (фаворитки Люция Вера) из прекраснейших черт знаменитых эллинских скульптур, он говорит: «Общий же очерк лица и нежность ланит, и соразмерность носа дадут нам лемносская Афина и творец ее Фидий»[304].

Сравним голову Лемнии с рассмотренной выше коринфской терракотовой головой Афины из Археологического музея в Олимпии (ил. 92, с. 199). Там — кротость и скромность; здесь — надменный холод. Лик Лемнии более вытянут, с узким подбородком. Лоб затенен широко расходящимися от пробора волнистыми волосами. Почти прямые брови нависают над узкими глазницами. Нос длинный, безукоризненно прямой. Ланиты, контрастирующие с изумительным рельефом пышных коротких волос, действительно чудо как нежны. Но сочные губы маленького рта невозможно представить в улыбке. Нервные ноздри, изысканно очерченная верхняя губа, поднятая очень близко к кончику носа, и своевольно оттопыренная нижняя создают впечатление, будто Лемния недовольна чем-то, отвлекшим ее от размышления и заставившим повернуть голову.

Но сделаем поправку на бронзу. В инкрустированных глазах, сверкавших белками на темном бликующем лике, не было и намека на размышление. Только настороженное внимание. Не случайно до открытия, сделанного Фуртвенглером, считали, что «Голова Паладжи» изображает юношу. Не таков ли был Ахилл на Скиросе, когда хитроумный Одиссей, подложив оружие в девичьи безделушки для дочерей Ликомеда, узнал переодетого в женское платье сына Фетиды, который, услышав сигнал тревоги, инстинктивно потянулся к орудию убийства? Широкие плечи и неразвитая грудь дополняют андрогинность Лемнии.

Однако ее взыскательную к гражданам мужественность Фидий завуалировал тем, что она, немного наклонив голову, глядела не на них, а в сторону, на шлем, словно решая, не пора ли его надевать. Встретиться с ней визави было невозможно, потому что при взгляде сбоку шлем заслонял ее лицо. А лик Медузы глядел в противоположную сторону, тоже мимо стоявших перед Лемнией. Это освобождало их как от сиюминутного осознания гражданского долга, так и от страшных мифологических ретроспекций. Внимание сосредоточивалось на красоте статуи. По каннелюроподобным складкам длинного пеплоса взоры скользили вверх, поворачивали по диагональной Эгиде к правому плечу богини и пересекали ее силуэт, чтобы оказаться в воздухе между строгим ее лицом и шлемом — бронзовым ликом войны.

Я понимаю античных писателей, предпочитавших «Афину Лемнию» другим Фидиевым статуям Афины на Акрополе. В сравнении с застывшими в великодержавности колоссальными истуканами — Промахос и Парфенос — даже она, высокомерная и холодная, кажется полной жизни.

Помните, как, начиная с середины V века до н. э., вазописцы, изображая Диониса и Аполлона, подражали новшествам скульпторов? То же самое происходит с Афиной. Впрочем, множество ее изображений в роли воительницы

вряд ли говорит о возрастании интереса к ней как к богине войны, поскольку, кроме Гигантомахии, Афина почти никогда не предпринимает попыток воспользоваться оружием. Назначение ее доспехов, скорее, декоративное: Эгида даже в Гигантомахии — украшение. Воинские атрибуты просто указывают на боевой потенциал Афины и характеризуют ее как могущественную богиню, покровительницу героев и защитницу своего города[305].

Ил. 106. Мастер Кодра. Килик. 440–430 гг. до н. э. Диаметр 31 см. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. F 2537

Однако богиню, оснащенную шлемом, Эгидой, копьем и щитом, нелегко привести в живое взаимодействие с другими персонажами. Эту трудность вазописцы преодолевают двумя способами: они либо разоружают Афину, либо, сохраняя ее воинские атрибуты, иронически обыгрывают ее официозную статуарность, неуместную в изображаемом сюжете. Оба способа свидетельствуют о далеко зашедшем бытовом обмирщении ее образа. Ведь за сюжетами стояли заказчики расписных сосудов, которые, надо полагать, не возражали против художественных вольностей.

Демилитаризует Афину, например, аттический Мастер Кодра на килике в Берлине, который он расписал около 440–430 годов до н. э. (ил. 106). На внешней стороне сосуда изображена как бы бытовая сценка: красивая стройная девушка в многоскладчатом хитоне, грациозно наклонясь, протягивает руки к очаровательному мальчику лет пяти, чтобы принять его от женщины, стоящей ниже. Малыш охотно тянется к девушке. Эта женщина — Гея, родившая Эрихтония, а эта милая девушка — Афина! Эгида предусмотрительно отброшена на спину, а копье просто еще не успело упасть. Кто бы мог ожидать такой нежности от безжалостной губительницы Трои и суровой защитницы Афин! Особенно если вспомнить, с каким отвращением вытерла она шерстью и бросила на землю семя, пролитое на ее бедро Гефестом, попытавшимся с ней сойтись. Из этого семени Гея и родила Эрихтония, который будет тайно от всех богов воспитан Афиной в древнейшем Эрехтейоне[306]. Увенчанный лавром виновник происшествия, эффектно оголенный, красуется, подбоченясь, позади Афины, созерцая Эгиду. По аттическому обычаю именно он как отец должен был в знак признания новорожденного поднять его с земли. Получается, девственница-Афина отняла у Гефеста эту роль[307]. Жаль, что невозможно узнать, чтó втолковывает ему стоящая за ним женщина. Уж не его ли это супруга? Первый царь Афин Кекропс, тоже в венке, поднявшийся своим змеиным туловищем рядом с Геей, благожелательно воспринимает узурпацию отцовских прав Афиной. Разве не могли симпосиасты, сопровождая глазами эту сценку, пока их сотрапезник опорожнял килик, чувствовать себя под столь же надежным покровительством богини, как малыш-Эрихтоний, который ее заботами стал афинским царем? Пелопоннесская война вскоре развеет их самообман.

Изображая вскоре после войны Суд Париса на именной гидрии, афинский Мастер Париса из Карлсруэ откровенно ироничен. Годится ли в соперницы Гере и Афродите застывший кумир в роскошном шлеме, украшенном парой Пегасов, как у Фидиевой Парфенос, с вертикальным копьем, щитом и при Эгиде (ил. 107)? Это легендарная Афина Промахос Фидия, разве что уменьшенная. Перепутав Иду с афинским Акрополем, она стоит совсем рядом с Парисом, но он от нее отвернулся.

Ил. 107. Мастер Париса из Карлсруэ. Гидрия. Ок. 400 г. до н. э. Выс. 50 см. Карлсруэ, Музей земли Баден-Вюртемберг. № 259

Ил. 108. Мастер Долона. Кратер. 380–360 гг. до н. э. Выс. 48 см. Париж, Национальная библиотека, Кабинет медалей. № 422

Обыденное легкомысленное отношение к Афине быстро достигает окраин эллинского мира. Луканский Мастер Долона в своем Суде Париса на реверсе кратера из парижского Кабинета медалей остроумно объединяет оба обозначенных мной способа художественного преодоления официозной тяжеловесности образа богини, созданного афинской государственной пропагандой (ил. 108). Отложив в сторону аттический шлем и щит с Горгонейоном и опустив гиматий ниже пояса, Афина умывает под струей источника обнаженные до плеч руки. Копье прислонено к затейливому водопроводному сооруженьицу ионического стиля. Не будь рядом с этой молодой особой в ионийском хитоне атрибутов Передового бойца-гоплита, узнать в ней Афину было бы невозможно. Но ведь она прихорашивается, готовясь отправиться на Суд Париса. Наверное, на склоне Иды Афина предстанет перед троянским царевичем примерно такою же, какой изобразил ее Мастер Париса из Карлсруэ.

Почему заказчики росписей и сами вазописцы не боялись столь вольного отношения к Афине, если считалось, что «легкомысленная речь о боге, пренебрежение его культом, оскорбление его жреца, — все это, разумеется, вызывает в нем гнев»?[308] Допустим, с художника взятки гладки: он всего лишь исполнитель чужой воли. Но откуда такая смелость у его клиента?

По-видимому, религиозные сюжеты вазописи не выходили за границы того отношения к богам, которое Буркерт назвал «„теологией поэтов“, в которую никто не обязан был верить»[309]. К тому же украшение глиняного сосуда было слишком низким видом искусства, чтобы придавать ему значение, сопоставимое с публичными суждениями о богах или исполнением религиозных обязанностей, входивших в сферу «„теологии полиса“, которая в любом случае рассматривалась как гражданский долг»[310]. Зная, что толика юмора всегда помогает людям делать то, что для них важно, эллины были вправе ожидать от мудрейшей из богинь снисходительного отношения к их художественным шалостям.

В культовой же скульптуре, то есть в рамках «теологии полиса», сохраняется традиционно величавый, восходящий, в конечном счете, к Палладию образ Афины. Да он и не мог быть иным. Плох культовый образ, если он не внушает людям уважение, страх, преданность по отношению к божеству.

В Археологическом музее Пирея стоит высокая, в полтора человеческих роста, бронзовая Афина, датируемая серединой IV века до н. э. (ил. 109). Даже если бы она не была так велика, она своим обликом пробуждала бы у посетителей музея чувства, родственные эллинскому благочестию. Однако эта статуя — нечто большее, чем величественный культовый идол.

Ил. 109. «Афина Пирейская». 360–340 гг. до н. э. Бронза, выс. 235 см. Пирей, Археологический музей

Она не очень молода. Афине, что с Марсием, годилась бы в матери, а Лемнии могла бы быть старшей сестрой. Фигура статная, тяжеловатая, как бы без талии, полногрудая, с полным лицом, вырастает из очень длинного, волочащегося по земле хитона и завершается высоким султаном сдвинутого на затылок коринфского шлема. Она не стоит извечно, а только что остановилась, но не для того, чтобы тут же продолжить путь, а чтобы, немного наклонив голову, неспешно согнуть в локте правую руку ладонью вверх, — сделать жест, которого ждут все, кто к ней пришел. Косые складки гиматия и перекинутая через плечо узкая Эгида направляют их взгляд не к извивающимся змейкам (это лишь вспомогательная точка притяжения), а в пространство над ее правым плечом, в котором происходит важное событие: устремив взгляд широко открытых глаз к кому-то, кто выше нее, она просит его о снисхождении к тем, кто стоит, затаив дыхание, у ее ног. Разумеется, она обращается к отцу-Зевсу. Если на открытой ладони была Нике[311], Афина просила: «Дай им победу», а если сова — «Дай им мудрости». Сила этого образа — в том, что «Афина Пирейская» не просто владычица над людьми. Она сама просительница, но не за себя, а за них.

Зевс

Зевс, меж богов величайший и лучший, владыка державный и многославный, судья-воздаятель, громораскатный тучегонитель, чернооблачный высокогремящий молниевержец[312], долго оставался без культовых изображений и храмов. Не оттого ли, что персонифицировать «бога погоды» (так назвал его Вальтер Буркерт) труднее, нежели богов, олицетворяющих человеческие способности и занятия? Об этой трудности говорит и то, что эллинские трагики не выводили Зевса на сцену, в отличие от Афины, Аполлона, Артемиды, Афродиты, Геры и Диониса[313].

На подмостки моего «театра эллинского искусства» Зевс впервые вышел около 700 года до н. э. в виде стройного нагого бородатого бронзового человечка. Шагнув вперед, приподняв голову и выставив левую руку, словно целясь во что-то гигантское, он замахнулся правой, в которой надо вообразить перун (ил. 110). Такого рода фигурки, умещающиеся на ладони, находят в разных местах Эллады, особенно же часто на территориях важнейших святилищ Зевса — в Додоне и Олимпии. Образ обнаженного Зевса-воителя удерживался в эллинской скульптуре очень долго, вплоть до середины V века до н. э., о чем свидетельствует, например, берлинская бронзовая статуэтка из Додоны, датируемая 480–470 годами до н. э. (ил. 111), а также элидские монеты, на которых нагой Зевс изображен в такой позе[314]. Столь воинственный его облик наилучшим образом соответствовал эллинским представлениям о победоносной стихийной силе и безграничной власти небесного царя[315].

Ил. 110. Статуэтка бога из Додоны («Зевс»). Ок. 700 г. до н. э. Бронза, выс. 13 см. Афины, Национальный археологический музей. (Акимова Л. Искусство Древней Греции. Геометрика. Архаика. СПб., 2007. С. 80, ил. 48)

Ил. 111. Зевс. Статуэтка из Додоны. 480–470 гг. до н. э. Бронза, выс. 13, 5 см. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. № 1056

Власть — это скрытая сила, которая должна однажды проявиться хотя бы в мифическом «когда-то». Только наличие побежденного доказывает превосходство, —

пишет Буркерт, подчеркивая, что перун Зевса решал исход Гигантомахии[316]. Глядя на статуэтку Молниевержца, гигантов вы не видите, отчего легко вообразить их безмерно громадными. Чем мельче статуэтка, тем грандиознее деяние Кронида.

Мастер-класс орудования перуном Зевс дает на созданном между 590 и 570 годами до н. э. горельефе западного фронтона храма Артемиды в древней Керкире на острове Корфу (ил. 112). Надо обнажиться, загнать гиганта[317] в угол фронтона, чтобы тому пришлось упасть на колено, обхватить его левой рукой за шею, хорошенько размахнуться правой рукой со смертоносным устройством и — огонь! Фигура Зевса построена по квазиегипетской комбинаторной схеме мужского тела, применявшейся уже в вазописи геометрического стиля: самое важное — острота профиля, ширина плеч и толщина бедер. Хиазму рук и ног, который выражал бы непринужденное движение Зевса, скульптор предпочел выпад левой ноги и левой руки, вслед за которым последует сокрушительный удар правой, усиленный толчком правой ноги.

Ил. 112. Зевс и Гигант. Фрагмент западного фронтона храма Артемиды на острове Корфу. 590–570 гг. до н. э. Известняк. Выс. фигуры Зевса 114 см. Корфу, Археологический музей

Если, как полагал Фридрих Юнгер, смысл истребления гигантов заключался в том, чтобы навсегда закрепить меру, положенную богами людям, и положить конец человеческой «похвальбе своими огромными силами, стремлению к чему-то колоссальному», отвратить человека от «осуществления таких мероприятий, которые ему не по плечу»[318], то надо признать, что избавиться от гигантомании эллинам не удалось. Среди созданных ими «чудес света» — гигантская храмовая статуя сидящего Зевса работы Фидия в Олимпии. Каково было Молниевержцу убедиться в провале программы Гигантомахии? Но прав ли был Юнгер?

У него есть другой мотив истребления гигантов: отвратить людей от «союза с чем-то неуклюжим и грубым»[319]. Вот в этом отношении Гигантомахия оправдала себя вполне. Красота, изящество, искусность, сложность, — ничего подобного Эллада не увидела бы, если бы гигантам удалось свергнуть олимпийских богов.

Фидиев хрисоэлефантинный колосс, по-видимому, обладал этими качествами, несмотря на гигантские размеры. Обсуждать эту погибшую статую я не буду, поскольку не существует достаточно достоверных ее изображений. Замечу лишь, что, в отличие от более древнего представления о Молниевержце, ви́дение Зевса как безмолвно восседающего на престоле божественного Владыки и Судьи идет от Гомера.

Все, что когда-либо я подтверждал головы наклоненьем,

Неотменяемо и необманно, и не безуспешно, —

похваляется Зевс в «Илиаде»[320]. В эллинском искусстве этот самоуверенный и небезуспешный бог появился веком позже истребителя гигантов. Среди ранних примеров такого рода — двенадцатисантиметровая бронзовая статуэтка большеголового сидящего Зевса в афинском Археологическом музее[321]. Из-под высоких дуг бровей огромными очами смотрит и благостно улыбается бог-отец. На нем гиматий поверх хитона до пят. Мелко завитые волосы спадают множеством косичек на спину, бакенбарды переходят в аккуратную бородку, нос невелик, но решителен, усы широко раздвинуты улыбкой. Излучая окрест благодушие, Зевс, однако, не забывает показывать свой перун.

Трон он покидает, главным образом, охваченный любовной страстью, и нет бога любвеобильнее его. В музее на острове Самос, где находилось крупнейшее святилище Зевсовой сестры Геры и ежегодно праздновалось ее бракосочетание с братом, хранится маленький рельеф, изображающий это замечательное событие (ил. 113). Он вырезан из дерева в последней четверти VII века до н. э. самосцем, испытывавшим критское влияние, или критянином, знакомым с ионийским искусством[322]. Чисто выбритый головастый супруг в очень коротком подпоясанном хитоне и с очень объемистым гульфиком бойко подступает слева к столь же большеголовой супруге, ноги которой скрыты длинной юбкой, обнимает ее за плечи и бесцеремонно хватает за правую грудь, благо обе они высунуты из-под высоко задранной накидки. Брат и сестра похожи друг на друга: огромные широко раскрытые глаза под высоко выгнутыми бровями; утолщающиеся книзу носы; на не по-эллински большом расстоянии от носа — улыбающиеся между пухлыми щеками рты; маленькие подбородки. Немного повернувшись друг к другу, они лица обратили к нам, чтобы убедиться, что их интимная близость не осталась никем не замеченной.

Ил. 113. Зевс и Гера. 625–600 гг. до н. э. Дерево, выс. 19 см. Самос. Археологический музей (Boardman J. Greek Art. London, 2016. Fig. 60)

Выезд божественной четы на свадьбу Пелея и Фетиды неудобен для скульптурного изображения из‐за протяженности процессии богов, зато хорош для украшения ранних чернофигурных ваз, на которых этому сюжету можно было отдать целый ярус, опоясывающий сосуд. Как на лондонском диносе Софила (ил. 50, с. 100), так и на «Вазе Франсуа» (ил. 114) колесница Зевса и Геры, облаченных в праздничные одежды, скрывающие фигуры до пят, первой приближается к дому жениха. Остробородый человеко-птичий профиль громовержца — эссенция мужественности — не отличается от профилей других богов, участвующих в процессии. Глаз глядит не на упряжь, а на нас, однако силуэт лица столь энергичен, что, кажется, он смотрит вперед. Клитий снабдил его огромным зрачком, которым Софил не озаботился: на его диносе глаз Зевса, как и других олимпийцев, похож на монокль. Правя четверкой, Зевс у Софила держит правой рукой бич, тогда как на «Вазе Франсуа» колесница запряжена тройкой, и в правой руке у Зевса бич, а в левой — замысловатый перун, который он держит так торжественно, словно собирается преподнести Фетиде букет молний.

Ил. 114. Эрготим-гончар и Клитий. Кратер («Ваза Франсуа»). 570–560 гг. до н. э. Выс. 66 см. Флоренция, Национальный археологический музей. № 4209

Из многочисленных сцен рождения Зевсом Афины самая выразительная создана Мастером Киллением на уже известной нам «тирренской» амфоре середины VI века до н. э. в Берлине (ил. 51, с. 101). Пожилой отец богов, облаченный в длинный хитон и перекинутый через левое плечо гиматий, сидит боком к нам, опершись правым предплечьем на спинку трона. Удар Гефестова топора страшен: голова Зевса будто только что выскочила на тонкой шее из туловища, куда ее, кажется, вогнал акушер; безумное око Зевса высветило чуть ли не половину лица; перун уподоблен взрыву, золотистые кружочки и черточки в котором — искры, посыпавшиеся из глаз родителя Афины. Однако рот и складка щеки приподняты: преодолевая боль, Зевс рад. Кстати, не надо думать, будто Афина возникла из его головы, тем самым якобы олицетворяя премудрость окольных путей, интриг и уловок своей матери Метиды, проглоченной Зевсом. «Для ранних греков мышление заключается скорее в дыхании, в „диафрагме“»[323].

Ил. 115. Ольтос. Килик. Ок. 510 г. до н. э. Тарквинии, Национальный Археологический музей. № L 2008.1.1

Ил. 116. Берлинский Мастер. Кратер. 500–490 гг. до н. э. Выс. 34. Париж, Лувр. Инв. № G 175

Благодаря переходу вазописцев к краснофигурной технике Зевс вместе с другими богами облагообразился. Около 510 года до н. э. Ольтос, изображая семью олимпийцев на аверсе наружной стороны килика, который мы уже разглядывали, интересуясь Дионисом, сделал Зевса гламурным красавцем во цвете лет (ил. 115). Он сидит в центре, одетый в легкий просторный хитон и гиматий. Перун в левой руке прекрасен, как распустившаяся лилия. Правой рукой он протянул фиал под ойнохойю (полную, разумеется, не вина, а нектара, ибо «боги не пьют вина»[324]), которую держит стоящий перед ним нагой троянский отрок Ганимед. По плечам у обоих небрежно разбросаны тонкие черные локоны. Прелестный Зевсов кравчий указывает свободной рукой на чресла господина. Гестия, целомудренная сестра Зевса, благосклонно взирает на них, помавая ветвью с красивыми листочками.

Чтобы убедиться, что ни в чем другом Зевс не был столь настойчив, как в желании быть с Ганимедом («Радующим душу»), взгляните на кратер начала V века до н. э. из Лувра, расписанный Берлинским Мастером (ил. 116). В свойственной ему манере, наводящей на предположение о влиянии скульптуры, Мастер поставил Зевса и Ганимеда на орнаментированные островки на противоположных сторонах вазы. Непосредственного взаимодействия межу ними нет, как нет и погони. Мы видим мечту Зевса о Ганимеде, его надежду, что подарки — петушок и обруч (аллегория вечной молодости) с палочкой-погонялочкой — расположат к нему блистающего наготой грациозного отрока. Напряженный профиль Зевса — он в венке, с ухоженной прической и бородой, почти отвесной линией лба и носа, длинным глазом, черная радужка которого смещена к разомкнутому внутреннему уголку, и стиснутыми губами — далеко не столь благодушен, как в сцене на Олимпе, где Ганимед уже принят в семью богов. То, что фигура Зевса представлена, как ни удивительно, в три четверти со спины, вызвано, мне кажется, нежеланием художника демонстрировать слишком грубый признак возбуждения влюбленного владыки. Широко, порывисто шагнув правой ногой, Зевс призывно протянул в черноту фона правую руку, держа левой длинный горизонтальный жезл с маленьким полураспустившимся бутоном на конце. Проследив линию призывной руки Зевса, вы достигнете светловолосой, тоже в венке, головы Ганимеда и, далее, изумительной красоты петушка, смирно сидящего на его поднятой руке, а Зевсов жезл метит в верхнюю точку обруча и в местообитание Ганимедовой души — в диафрагму. Зевс стремится внушить прекраснейшему из смертных ответное чувство, мысленно ласкает его, играет с ним.

Что за этим последует? Между 480 и 470 годами до н. э. некий коринфянин создал терракотовую полихромную статую Зевса, несущего Ганимеда (ил. 117). Похоже, группа служила акротерием некой сокровищницы в олимпийском Зевсовом святилище. Фотографы правильно делают, снимая ее чуть снизу и почти никогда ни в боковых ракурсах, ни сзади. Пока не видишь, как Зевс соотносится с ростом человека, он кажется колоссом. В действительности же высота группы — всего сто десять сантиметров. Впрочем, для глиняных фигур это много.

Ил. 117. Зевс, похитивший Ганимеда. 480–470 гг. до н. э. Раскрашенная терракота. Выс. 110 см. Олимпия, Археологический музей. № Т 2

Нам уже случалось встречаться с терракотовыми изделиями коринфских мастерских. Как в легенде о Бутаде, так и разглядывая голову Афины, находящуюся в том же музее в Олимпии (ил. 92, с. 199) и сделанную немного раньше Зевса с Ганимедом, мы имеем дело с довольно крупными скульптурами, отличающимися чувственной живостью и открытостью к окружающей среде. Это в полной мере относится и к «Зевсу, похищающему Ганимеда».

Шаг похитителя столь стремителен, что, кажется, гиматий, того и гляди, соскользнет с его атлетически сложенного тела. Обнажилась литая грудь, оголилась выше колена нога. Крупные складки ткани наполнены воздухом. Было бы неразумно упрекать скульптора в несоблюдении хиазма ног и рук Зевса. Благодаря этому бог не переходит на бег, который на достигнутой им вершине фронтона выглядел бы суетливо. Одной ногой отталкиваясь от подъема фронтона, а другой переступив высшую точку, Зевс одновременно и шагает, и стоит. Он на пике счастья. Выражение его лица невозможно списать на стандартную «архаическую улыбку». Рядом с лицом Ганимеда, улыбающимся разве что девичьими миндалевидными глазами, лик Зевса прямо-таки сияет. Он не глядит на прижатого к груди Ганимеда — на эту голую куколку, несущую своего петушка и беспечно болтающую в воздухе ногами. Улыбка Зевса обращена внутрь, в блаженное будущее, которое мы уже видели на килике Ольтоса.

Ил. 118. Зевс с Герой. Метопа 3 храма Геры (храма E) в Селинунте. 480–460 гг. до н. э. Туф (кроме выполненных из мрамора лица и обнаженных рук Геры), выс. 150 см. Палермо, Региональный археологический музей

Когда Гера явилась к Зевсу, чтобы его обольстить, усыпить и тем самым дать Посейдону шанс переломить в пользу ахеян битву у кораблей, Зевс, потеряв бдительность под эротическим напором супруги, говорит ей:

Ныне любовью с тобою давай насладимся на ложе,

Ибо ни разу любовь ни к богине, ни к женщине смертной,

Не покоряла так сильно меня, вокруг сердца разлившись[325].

Эта речь вспоминается, когда глядишь на Геру и Зевса на метопе за восточной колоннадой храма Геры в Селинунте (ил. 118). Эта метопа — современница олимпийского терракотового акротерия. Однако концепция селинунтского рельефа гораздо сложнее. Дело в том, что здесь персонажи взаимодействуют, причем то, что нам показано, не сводится только к настоящему моменту. Гомер предоставил скульптору возможность выбрать любой эпизод из прочувствованной истории усыпления Зевса, занявшей большую часть XIV песни «Илиады». Скульптор выбрал самое начало эротического маневра Геры, предложив зрителю самому вспомнить, что произойдет далее.

В фигуре Зевса нет божественной мощи. Он изящен. И еще ни разу мы его не видели (и не увидим впредь) в столь непринужденном состоянии. А в Гере нет ничего властного. Что же мешает мне смотреть на это изображение как на интимную бытовую сценку? Просто то, что каменный рельеф высотой в полтора метра, украшавший храм, не мог быть посвящен сюжету чьей-либо победы над Зевсом? Но ведь хозяйка этого храма — Гера!

Ил. 119. Скульптор круга Каламида. Посейдон (?). Ок. 460 г. до н. э. Бронза, выс. 209 см. Афины, Национальный археологический музей. № X 15161

Ил. 120. Статер из Посейдонии. 530–500 гг. до н. э. Серебро, диаметр 3 см. Берлин, Монетный кабинет. № BM18200332

Допустим, однако, что передо мной лежал бы рисунок этой сценки, и я не знал бы, что она срисована с метопы. Почему бы не решить, что это не Зевс с Герой, а просто какие-то супруги или любовники? В таком предположении я первый и усомнился бы: неужели обыкновенные эллины были столь величавы даже в моменты, предшествовавшие соитию?

В поведении Зевса чувствуется великолепная лень. Нет ни в его теле, ни в жесте ни одной вертикали или горизонтали. Он весь в наклонных линиях. По невыпрямленной левой руке видно, как не хочется ему вставать, и вот, оставаясь на месте, он посылает правую вверх к Гере, как призыв. Во внушенной ему самой Герой уверенности, что она не устоит, обнаженный его торс уже совершил наполовину поворот, который завершится, когда она пройдет спиной ко мне на ложе и усядется правее Зевса.

Гера же, напротив, вся в вертикалях. Гиматий она раскрывает перед Зевсом, словно театральный занавес. Светлое (выполненное из мрамора) левое предплечье богини вместе с поднятой рукой Зевса и падающими вниз складками гиматия образуют молчаливое восклицание. Эта вертикаль, в плоскости изображения разъединяющая супругов, одновременно выражает их согласие. За этой чертой Зевс видит вожделенное тело, которое ему предстоит освободить от хитона. Сладостно круглится под тонкими складочками грудь Геры. За нею — сердце, на биение которого надменное мраморное волоокое лицо не отзывается. В душе Зевса любовь, в душе Геры — расчет.

Ил. 121. Мастер Ниобид. Кратер. 460–450 гг. до н. э. Выс. 49 см. Лондон, Британский музей. № 1856,1213.1

По-прежнему изготовлявшиеся бронзовые статуэтки обнаженного Зевса-воителя изображают его действующим стихийно, то есть так, словно он не способен контролировать свое поведение. Но попробуйте-ка на лице размером с ноготь выразить осмысленную волю Молниевержца!

Представить агрессивный выпад как результат осмысленного намерения удалось неизвестному скульптору круга Каламида. Около 460 года до н. э. он создал большую бронзовую статую атакующего бога, которую нашли на римском корабле, затонувшем в километре от мыса Артемисион — северной точки острова Эвбея (ил. 119). Я, однако солидарен с теми, кто, вопреки авторитетному большинству, предполагает, что это статуя Посейдона, а не Зевса. Как до, так и после времени ее создания были в ходу монеты, на которых Посейдона, вооруженного трезубцем, изображали в такой позе (ил. 120). И это не единственный мой аргумент. Посмотрите, как выглядит перун Зевса в сцене создания Пандоры на кратере из Британского музея, расписанном в те же годы Мастером Ниобид (ил. 121). Перун требовал бы гораздо большего зазора между пальцами правой руки бога. Да и само это оружие выглядело бы в композиции высотой более двух метров чересчур массивно, отягощало бы энергичный силуэт бога. Перун же в виде букета молний, который изготовить в бронзе было бы нетрудно, нарушил бы строгость фигуры. Обратите внимание на то, как струятся пряди волос бога. Кажется, он только что поднялся из морской пучины. А ведь Зевса скульпторы предпочитали изображать с прической, открывавшей высокий лоб и с курчавой бородой. На идентификацию фигуры с Посейдоном косвенно указывает и место находки. Близ мыса Артемисион в 480 году до н. э. эллинам в первом крупном морском сражении с персами удалось сдержать натиск вражеского флота, превосходившего их и числом, и боевыми качествами кораблей, и опытностью экипажа. Геродот сообщает: услышав о том, что буря уничтожила множество персидских кораблей, «эллины сотворили молитвы и возлияния Посейдону-спасителю… С тех пор и до сего дня Посейдон у них называется спасителем»[326]. Может быть, римляне собирались увезти статую Посейдона-Сотера, стоявшую на мысу в честь этого события? Как только воображаешь в правой руке бога вместо перуна трезубец, все становится на свои места.

Ил. 122. Голова Зевса. Гемма. 2‐я четв. II в. до н. э. Карнелиан, выс. 2, 25 см. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. № 30073

Каков был лицом Фидиев грандиозный Зевс, восседавший на троне в своем храме в Олимпии, — об этом можно, наверно, судить по его профилю на очень красивой гемме второй четверти II века до н. э., хранящейся в Берлине (ил. 122). Светлый островок лица обрамлен извивным орнаментом густых темных волос. Почти отвесна линия высокого безмятежного лба и решительного носа. Из-под низкой брови глаз равнодушно взирает… на мир? нет, созерцает бесконечность. Самодостаточность. Невозмутимое бездействие. Ноль эмоций. Непроницаемость. На безукоризненно вертикальную шею, спереди скрытую окладистой бородой, падают сзади длинные пряди, перехваченные оливковой ветвью. Каменный лик только и живет энергией вьющихся локонов. Этот контраст заставляет вспомнить голову Медузы. Удивительно ли, что в 168 году до н. э., когда Эмилий Павел, победив Македонию, посетил Олимпию, его, по словам Тита Ливия, «до глубин потряс» Юпитер, «а посему велел он приготовить жертву богаче обыкновенной, как если бы собирался заклать ее на Капитолии»?[327]

Ил. 123. Голова Зевса из Отриколи. Римская реплика бюста IV в. до н. э. Мрамор, выс. 58 см. Ватикан, Музей Пио-Клементино, Ротонда, 3. № 257

К тому времени в средиземноморском ареале был уже широко известен другой тип Зевса, ныне лучше всего представленный колоссальной мраморной головой, найденной в 1782 году в Отриколи (ил. 123) — в шестидесяти километрах севернее Рима. Сначала находку ошибочно сочли копией Фидиева олимпийского Зевса. В действительности же она восходит к хрисоэлефантинной статуе Сераписа, созданной Бриаксисом для александрийского Серапеума[328]. Зевс из Отриколи отнюдь не замкнут в божественной непроницаемости. Голова едва заметно наклонена, немолодое утомленное лицо словно на наших глазах возникает в бурном ореоле мраморных, белых, словно седых волос, подобно солнцу, выглянувшему в просвет бурного неба. Взор несимметричных глаз направлен не на горизонт, а немного вниз, рот полуоткрыт. Тяжелую властность излучает этот лик, но ведь не бывает владык без подданных. В отличие от Фидиева колосса, это бог не космически-самодостаточный, а нуждающийся в поклонении и послушании не только эллинов, но и народов, покоренных Александром Великим. Таким ближневосточно-эллинистическим деспотом вошел Зевс в европейскую культуру в эпоху Просвещения. Таким рисуют и помнят Зевса студенты художественных учебных заведений всего мира.

Прометей

Нигде не почитали Прометея так истово, как в Афинах. Ежегодно в день посвященного ему праздника «гончары и кузнецы, проживавшие в предместье Афин — Керамике, гасили огонь в своих печах и горнах в ожидании, когда бегуны, зажегшие свои факелы от огня у алтаря Прометея в роще героя Академа, вновь принесут божественное пламя в их мастерские»[329]. Праздник так и назывался — «Прометеи».

Древнейший Прометеев сюжет из представленных в расписной керамике — освобождение титана Гераклом — видим на фрагментах афинского скифос-кратера, расписанного около 620 года до н. э. Мастером Несса (ил. 124), который первым из афинян освоил коринфскую чернофигурную технику вазописи и прославился за пределами Аттики. Зевс был вынужден позволить Гераклу убить чудовищного орла, каждодневно расклевывавшего печень прикованного Прометея, и расковать его, потому что только Прометей знал, на ком Зевс не должен жениться, чтобы не быть свергнутым сыном от этого брака. Освобождение Прометея было платой Зевса за раскрытие этой тайны[330].

Мастер Несса изобразил страстотерпца в профиль, лицом влево. Он приторочен к высокой опоре. Руки связаны за спиной, ноги резко согнуты и прижаты к торсу. Сесть Прометею не на что, и ни распрямиться, ни лечь он не может, обреченный вечно терпеть усталость колен и боль выворачиваемых рук. У него низкий лоб, короткий нос, немного отклоняющийся от вертикали лба, тяжелая нижняя часть лица с выпяченными губами, борода, неотделимая от косм, спадающих на плечо. Рисунок глаза непоправимо поврежден, но его можно вообразить по аналогии с круглым птичьим глазом Геракла, расправляющегося с Нессом на афинской погребальной амфоре, о которой поговорим в главе, посвященной Гераклу.

Ил. 124. Мастер Несса. Кратер. Ок. 620 г. до н. э. Выс. 111 см. Афины, Национальный археологический музей. № 16384. Реконструкция

Силуэт Зевсова орла массивнее силуэта жертвы. Размах наполовину сложенных крыльев, показанных как бы снизу, равен высоте фигуры Прометея. Мастер с удовольствием вырисовывал силуэт орла, покрывал чешуйчатым орнаментом плотный рыбообразный корпус и передние части крыл, процарапывал по лаку оперение их концов и хвоста, распущенного для плавного спуска, расцвечивал перья мазочками пурпура.

В тот самый момент, когда хищник, распустив когти, раскрыл крючковатый клюв, предвкушая кровавую трапезу, в его толстую шею втыкается стрела, в правое крыло — вторая. Кровь брызжет, заливает крыло. Над глазом взметнулись морщины боли.

Геракл, припав для верности прицела на колено, натянул тетиву с третьей стрелой. Впечатление, будто Прометей находится между освободителем и мучителем, не позволяя им видеть друг друга, обманчиво. Приглядитесь к земле. Она передана двумя тонкими линиями. Ноги Прометея опираются на ту, что повыше, а ноги Геракла — на нижнюю. Стопа героя заслоняет стопы Прометея. Геракл крупнее бога. Он — на первом плане, Прометей на втором. Поразительно ранний пример изображения эффекта перспективы!

Ил. 125. Мастер Аркесилая. Килик. 550‐е годы до н. э. Диаметр 20 см. Ватикан, Григорианский Этрусский музей. № 16592

К пятидесятым годам VI века до н. э. относится маленький лаконский килик в Григорианском Этрусском музее Ватикана, внутри которого Мастер Аркесилая изобразил обращенных друг к другу Атланта и Прометея (ил. 125). Это иллюстрация к «Теогонии» Гесиода:

Держит Атлант, принужденный к тому неизбежностью мощной,

На голове и руках неустанных широкое небо

Там, где граница земли, где певицы живут Геспериды,

Ибо такую судьбу ниспослал ему Зевс-промыслитель.

А Прометея, на выдумки хитрого, к средней колонне

В тяжких и крепких оковах Кронид привязал Громовержец

И длиннокрылого выслал орла: бессмертную печень

Он пожирал у титана, но за ночь она вырастала

Ровно настолько же, сколько орел пожирал ее за день[331].

Прометей сухощав, легок и, как ни удивительно, безбород. Рядом с косматым бородачом Атлантом выглядит юным. Откинутые назад локоны открывают высокий крутой лоб. Длинный нос не слишком отклоняется от линии лба. Немного нависающая верхняя губа и слабый подбородок придают лицу наивность. Огромное круглое око под высокой бровью может показаться зеркалом страдания, если забыть, что двадцатью годами ранее с легкой руки Софила такими моноклями обзавелись вполне благополучные олимпийцы. Разве что в легкой вертикальной вытянутости Прометеева ока, в отличие от безупречного кружка Антеева, можно видеть симптом того, что Прометею приходится хуже, чем старшему брату.

Манера Мастера — резкая, грубоватая, так что вещица эта не столько интересна мне художественной ценностью, сколько озадачивает темой, выбранной для украшения: что за удовольствие пить из чаши, на дне которой видишь кровь из расклеванной орлом груди Прометея, привязанного к колонне, а перед ним Атланта, пытающегося правой рукой вслепую защититься от поднявшейся за его спиной змеи, тогда как левой ему приходится поддерживать в шатком равновесии давящий на голову небосвод?

Я ищу объяснения не в исключительной жестокости Мастера Аркесилая и/или заказчика росписи. Когда видишь подряд две жертвы Зевсовой тирании, страдание каждой из них неизбежно обесценивается, низводится на уровень атрибута самой жертвы. Как в наглядном пособии, Прометея не перепутаешь с Атлантом. Сомневаюсь, что их мучения вызывали глубокую эмпатию у заказчика и исполнителя росписи. А если вазописец был равнодушен к тому, что испытывают Прометей и Атлант, то острота восприятия жестокости притуплялась и у тех, кто пил из килика. На первый план выступали другие свойства изображения. Например, доверчивый Атлант мог оказаться объектом циничного черного юмора: Прометей, освобожденный Гераклом, научит его обмануть Атланта, когда тот принесет яблоки из сада Гесперид. Сострадание к страдальцам вытеснялось удовольствием, с которым симпосиаст опустошал расписной сосуд.

В краснофигурной вазописи сюжеты мученичества Прометея и его освобождения утратили популярность. Как и другие мифические VIPs, он настолько облагообразился, что не столько собственный его облик, сколько атрибуты и контекст изображения позволяют понять, что перед нами великий филантроп, а не, предположим, его гонитель Зевс. В уникальном неразгаданном сюжете Дуриса в тондо килика из парижского Кабинета медалей, датируемого около 470 года до н. э. (ил. 126), увенчанный венком длиннобородый Прометей в хитоне до пят и гиматии стоит, преисполненный достоинства, перед Герой, сидящей на троне, утвержденном на подиуме. Оба держат высокие тонкие увенчанные бутонами скипетры, которые пересекаются в центре тондо, где оказался фиал, протянутый супругой Зевса Прометею.

Ил. 126. Дурис. Килик. Ок. 470 г. до н. э. Диаметр 32 см. Париж, Национальная библиотека, Кабинет медалей. № 542

Снаружи на аверсе килика представлено возвращение Гефеста на Олимп. Это наводит на предположение, что Прометей причастен к истории волшебного трона, изготовленного и подаренного Гефестом Гере. В отместку за то, что она сбросила его, новорожденного, с Олимпа, Гефест заманил ее на это хитроумное устройство, усевшись на которое она не смогла подняться. Но словесные источники ничего не говорят о роли Прометея в этой истории. Помогал ли он Гефесту соорудить трон? Позвали ли его на Олимп освободить Геру? Существуют поздние намеки на то, что Прометей был внебрачным сыном Геры[332] и отцом Гефеста[333], а также свидетельства сближения в V веке до н. э. мифов и аттических культов Прометея и Гефеста. На этих соображениях строится гипотеза, что Гера на килике Дуриса — якобы в ловушке Гефеста и что Прометей воспринимает ее беспомощность не без потаенного злорадства[334].

Мне эта гипотеза не кажется убедительной. Приглядитесь к классически строгим профилям Геры и Прометея, оживленным характерными для манеры Дуриса чуть вздернутыми кончиками носов. Они улыбаются, довольные, кажется, и собой, и друг другом. Жесты Геры свободны. Роскошные цветы, которые она держит вместе со скипетром, и фиал, выведенный ею на пересечение скипетров, — знаки доброжелательства. Я вижу не затаенную озлобленность Прометея, а его примирение с Олимпом в пандан аналогичному событию в судьбе Гефеста.

В аттической вазописи второй половины V века до н. э. центральным Прометеевым сюжетом стала кража олимпийского огня. Казалось бы, великое событие должно было побудить вазописцев к изображению похитителя среди облагодетельствованных им людей. Однако Прометей окружен на вазах не людьми, а буйно ликующими сатирами. Возможно, художники вдохновлялись сатировской драмой Эсхила «Прометей-огневозжигатель», поставленной в 472 году до н. э., текст которой почти полностью утрачен[335]. Как бы то ни было, замещение людей сатирами позволило решить несколько проблем. Как выразить радостность Прометеева деяния? Людям огонь был нужен не для ликования, а для выживания: «Для людей огонь / Искусства всяческого стал учителем, / Путем великим жизни»[336], — говорит Огневозжигатель. Изобразить его в центре людского празднества значило бы превратить спасительный дар в повод для веселья. Поэтому истинный адресат Прометеева подвига — люди — подразумевается по умолчанию, а выразителями чистой радости, освобожденной от жизненно необходимых благ огня, становятся сатиры: что-что, а веселиться эти полузвери-полулюди умеют, как никто другой! Тем самым решается и другая проблема: окружить Прометея людьми значило бы сделать их непосредственными соучастниками преступления против Зевсова порядка. Сатиры — первые, кому Прометей позволяет поиграть с огнем, — отчасти принимают на себя грех этого соучастия.

Ил. 127. Мастер группы Полигнота. Кратер. 440–430 гг. до н. э. Болонья, Городской археологический музей. № 17358

Ил. 128. Мастер Диноса. Кратер. 425–420 гг. до н. э. Выс. 40 см. Оксфорд, Музей Эшмола. № 1937.983

Прометей с пляшущими вокруг него сатирами подчас становится настолько похож на Диониса, что только атрибуты позволяют понять, кого же мы видим. Мастер группы Полигнота в 430‐х годах до н. э. и Мастер Диноса в конце 420‐х расписали такими сценами кратеры, находящиеся, соответственно, в Болонье и Оксфорде. На болонской вазе фигуры занимают большую часть тулова (ил. 127), на оксфордской — нижний из двух ярусов (ил. 128). В обоих случаях Прометей — средних лет мужчина, усатый и бородатый, с пышно вьющейся шевелюрой, охваченной широкой лентой. Линия лба и носа — почти отвесная прямая. Он стоит спокойно, словно не осознавая, что триггер охватившего сатиров ажиотажа — в его руках. Одежда его не столь торжественна, как в тондо парижского килика Дуриса: гиматия нет, край препоясанного хитона — на уровне середины голеней. На болонском кратере он держит в руках по тонкому длинному стержню, на оксфордском — наклонил такой стержень обеими руками. Стержни увенчаны плошками, над которыми были изображены белой краской (ныне отвалившейся) языки пламени. Так изображен сухой тростник (нартекс) — растение, в полом стебле которого Прометей спрятал от глаз олимпийцев и унес «родник огня». Стебли нартекса с пламенем наверху — решающий довод в пользу того, что на этих вазах изображен Прометей, а не Дионис[337]. На оксфордском кратере сатиры зажигают от Прометеева огня свои факелы.

Ил. 129. Мастер Бранка. Кратер. 350–325 гг. до н. э. Выс. 57 см. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. № 1969.9

Если моему читателю когда-нибудь надо будет сделать афишу спектакля «Освобождение Прометея», я советую ему воспользоваться репродукцией аверса большого кратера из берлинского античного собрания, который был украшен в третьей четверти IV века до н. э. апулийским Мастером Бранка (ил. 129). Ведь смысл афиши — не иллюстрировать спектакль, а дать представление о его смысле и олицетворяющих этот смысл персонажах, не так ли?

Именно так поступил Мастер Бранка, изображая освобождение Прометея. Протагонист стоит живым крестом, сомкнув босые ноги и раскинув руки, прикованные к пышущей огнем арке, раскаленной, как подкова, только что вынутая из печи. Он обнажен до пояса, и над стопами, стоящими на огненной полосе, одежда вздувается и клубится наподобие языков пламени. Не нужны подробности, чтобы вообразить боль, сжигающую мученика заживо, но не до смерти, чтобы страдания длились вечно. Подойдя ближе, вы увидите благородное лицо человека средних лет, окаймленное бурно вьющимися волосами, извивающимися от пекла. Широко раскрыты черные глаза с опущенными внешними уголками, высоко подняты тонкие брови, над которыми пролегли морщинки, сомкнут рот с упрямо выставленной нижней губой. Недоумение, жалоба — и упрямство. Этого было бы достаточно для афиши «Прометея прикованного».

Но апулийский спектакль — о его освобождении. Поэтому адскую арку окружают персонажи, которых вы, быть может, увидите в воображаемом спектакле об этом великом событии. Слева красуется стоящий в непринужденной позе молодой элегантный Геракл со всеми своими причиндалами — львиной шкурой, палицей и луком. Растопырив пальцы, он осторожно пробует коснуться прикованной кисти Прометея. Тот не знает, почему Зевсов орел еще не прилетел, и, чувствуя чье-то приближение, с трудом, насколько позволяют оковы, повернулся туда. Но ни мертвого орла, падающего с окровавленной грудью, ни своего освободителя он пока не видит. Горестная гримаса не сходит с его лица.

Все остальное — околичности, смысл которых недостаточно ясен. Может быть, прекрасная печальная женщина, которая стоит по другую сторону арки, протянув руку к Прометею, — его мать (по одной из версий мифа — Гея)? Может быть, левее Геракла Афина, сидящая в полном вооружении и с венком, приготовленным скорее для своего любимца, нежели для Прометея, выведена на сцену, чтобы напомнить об Афинах, где в честь Прометея устраивали праздники? Может быть, мальчишка-Аполлон, сидящий правее Геи нагишом с лавровой веткой в руке, присутствует здесь только затем, чтобы намекнуть, что Геракл, прежде чем поразить орла, не забыл помолиться божественному лучнику? Еще туманней смысл фигур в нижней части росписи. Так или иначе связаны они с Тартаром, куда падает мертвый орел. Скорее всего, под Прометеем поднимается из-под земли Персефона с крестообразным светильником, под Гераклом сидит Деметра с красивым цветком, ниже Геи расположилась забавная Фурия, наряженная охотницей и вооруженная парой копий[338].

Заключить в арку существо, обреченное на гибель, — прием, использовавшийся южноиталийскими вазописцами, вероятно, под впечатлением от сценических постановок. Известно несколько таких изображений Андромеды, прикованной к скале[339]. Есть, однако, существенная разница между страданиями Андромеды и Прометея. Пока Андромеду не освободил Персей, она изнывала в ожидании чудовища, которое вскоре явится пожрать ее. Бесконечно длящейся пытки, которой подвергал Прометея чудовищный орел, она не знала. Огненная арка, к которой прикован Прометей, заставляет острее переживать жесткость телесного страдания.

В нижней части кратера между фигурами разбросаны прорастающие из земли цветы с вкраплениями красной краски. Это «прометеев цвет», соком которого Медея велела Ясону натереться, чтобы стать неуязвимым перед меднорогими огнедышащими быками, которые, по замыслу ее отца, должны были погубить героя:

Вырос впервые тот цвет, когда проливалась по капле

Там на Кавказских горах орлом-кровопийцей на землю

Кровь Прометея-страдальца, бессмертная красная влага[340].

ГЕРОИ И ЦАРИ

Геракл

Хотелось бы мне превратиться в аэда, чтобы пропеть Гомеров гимн Гераклу:

Зевсова сына Геракла пою, меж людей земнородных

Лучшего. В Фивах его родила, хороводами славных,

С Зевсом-Кронидом в любви сочетавшись, царица Алкмена.

Некогда, тяжко трудяся на службе царю Еврисфею,

По бесконечной земле он и по морю много скитался;

Страшного много и сам совершил, да и вынес немало.

Ныне, однако, в прекрасном жилище на снежном Олимпе

В счастье живет и имеет прекраснолодыжную Гебу.

Славься, владыка, сын Зевса! Подай добродетель и счастье[341].

В «Илиаде» Зевс, очнувшись от сна, в который погрузила его Гера ради спасения ахейцев, гневно ее отчитывает:

Или не помнишь тот день, как с высокого неба повисла?

Две наковальни к ногам прикрепил я, надевши на руки

Крепкую цепь золотую, — ты же в тучах висела в эфире.

Все на пространном Олимпе тогда возмутилися боги,

Но, подступив, не могли развязать. И кого ни хватал я,

Взявши, с порога небес я швырял, и летел он, покуда

Падал на землю без сил. Но и этим в душе не смирил я

Скорби своей безутешной о богоподобном Геракле,

Ибо ты, злое замыслив, гнала его морем бесплодным,

Сильную бурю поднявши при помощи ветра Борея[342].

Сам отец богов называет Геракла богоподобным и не щадит богов, возмутившихся жестоким наказанием Геры. Ибо Геракл — любимый его сын.

Он и эллинами любим. Пиндар говорит о нем: «герой и бог»[343], и это не фигура речи. Геродот сообщает об эллинских городах, в которых воздвигнуты по два храма Гераклу: «в одном храме ему приносят жертвы как бессмертному олимпийцу, а в другом — заупокойные жертвы как герою»[344]. Но и вне культа Геракл

воспринимался как безотказный помощник, к которому обращались по всякому поводу. На домах писали: «Сын Зевса, славный победами Геракл, живет здесь. Да не войдет сюда никакое зло».

В Геракле «божественное в образе человека было близким — не прекрасный „аполлоновский“ образ, противостоящий человеку, а увлекающий за собой пример»[345].

Но эллинские поэты, как ни удивительно, до второй половины VII века до н. э. не создали ни одного значительного произведения, в котором бы рассказывалось специально о Геракле[346]. Поэтому художники творили образ Геракла по своему усмотрению. Без авторитетного словесного описания воображение работало свободнее, чем при изображении богов.

Самое знаменитое из ранних изображений Геракла экспонируется в археологическом музее Афин. На шейке большой погребальной амфоры, расписанной в последней четверти VII века до н. э. Мастером Несса, Геракл убивает кентавра Несса, попытавшегося изнасиловать его невесту Деяниру (ил. 130).

Ил. 130. Мастер Несса. Амфора. 620–610 гг. до н. э. Выс. 122 см. Афины, Национальный археологический музей. № A 1002

Ил. 131. Софил. Кратер. Ок. 590 г. до н. э. Афины, Национальный археологический музей. № 12587

Огромная голова на коротком туловище, длинные ноги с могучими бедрами и сухощавыми голенями — таково сложение Геракла, одетого в короткую подпоясанную тунику. Покатый лоб под шапкой откинутых назад волос; нахмуренная бровь, нарушающая прямизну профиля; взметнувшийся под бровь кружок глаза; закрученный вверх ус; мощный треугольник носа и приоткрытый рот. Вместо того чтобы надеть на Геракла шкуру льва, Мастер придал львиный облик самому герою. Убийство Несса отравленной стрелой не передало бы ни мощи героя, ни ужаса его жертвы. Догнав кентавра, Геракл вцепляется ему в волосы и, упершись стопой в поясницу, ломает несчастному позвоночник. Несс успевает коснуться подбородка героя, умоляя о пощаде, — но тщетно. Вряд ли Гераклу понадобится выхваченный из ножен меч: ноги Несса подкашиваются, сию минуту он рухнет наземь.

Этот облик Геракла был слишком индивидуален, чтобы стать основой общеприемлемой иконографии главного эллинского героя, формированием которой занялись вазописцы следующего поколения. Велика заслуга Софила. Около 590 года до н. э. он изобразил на своем кратере Геракла, оседлавшего морского старца Нерея (ил. 131). В письменных источниках такого эпизода нет: «Геракл застал его спящим и связал его, хотя Нерей во время схватки неоднократно менял свой облик. Он не выпустил Нерея прежде, чем тот указал ему, где он найдет яблоки Гесперид»[347]. Софил представил не столько то, что могло произойти, сколько самоуверенность Геракла.

Глубокие неровные царапины рисунка Софила напоминают технику сграффито. Уже одно это придает Гераклу решительность и силу. Но по сравнению с божеством, грандиозным, как бурное море, Геракл, обнявший его за шею и прильнувший к нему, выглядит бородатым мальчишкой, мчащимся на карусели. Как и Гермес, ждущий его на берегу, он принадлежит к выведенной Софилом породе отлично сложенных мужчин, которым для демонстрации силы не надо разворачивать к нам свои торсы. У него мощная шея и небольшая голова с прической, не искажающей форму черепа, энергично выступающий клин носа и столь же острая борода, глаз-монокль и толстые губы, растянутые в улыбке. Перспектива заслонена головой Нерея, поэтому Геракл смотрит назад — надо думать, наслаждаясь видом стремительно удаляющихся фигур на берегу. Софил, как и Мастер Несса, облачил героя в столь короткую тунику, что, задравшись спереди, она плотно обтягивает ягодицу лихого наездника, за спиной которого виден полный стрел колчан, а на левом боку — меч в ножнах.

На популярных в Аттике в середине VI века до н. э. глубоких киликах, называемых сианскими чашами, Геракл приобретает импозантность, подобающую будущему обитателю Олимпа. На внешней стороне килика, расписанного в 560‐х годах до н. э. Мастером С (ил. 132), он широкоплеч, строен и длинноног. Черты лица не столь остры, как на вазах Софила, но глаз — все тот же, похожий на монокль. Атрибутом Геракла становится шкура Немейского льва. Голова зверя с широко разинутой пастью и с гривой, закрывающей шею Геракла, превращена в шлем, передние лапы завязаны на груди героя узлом, задние свисают меж ног до колен, за спиной вьется длинный хвост. Под шкурой — облегающая тело героя короткая, не скрывающая колен туника с полосой вышивки внизу. Такой облик Геракла надолго станет в вазописи каноническим.

Ил. 132. Мастер С. Сианская чаша. 570–560 гг. до н. э. Диаметр 33 см. Лондон, Британский музей. № 1885,1213.11

В скульптуре того времени едва ли не первым гераклийским сюжетом оказывается отнюдь не подвиг, а преступление героя — попытка учредить собственное прорицалище. Работавшие в Сикионе критские «ученики Дедала» изваяли по рекомендации Дельфийского оракула группу «Борьба Геракла с Аполлоном за треножник». Этот сюжет напоминал о Первой Священной войне, в благополучном для Дельф исходе которой Сикион сыграл важную роль. Группа не сохранилась[348].

Сокровищница храма Геры на реке Силарис в Посейдонии (римском Пестуме) была украшена около 550–540 годов до н. э. метопами дорийской, вероятно, работы. Подвиги Геракла — главная тема изображений. Благодаря отсутствию мелких деталей горельефы позволяли легко воспринимать суть каждого сюжета при взгляде снизу с расстояния в несколько метров.

Посмотрите на Геракла, несущего керкопов — дерзких проказников, обманщиков и врунов, которых он поймал, когда они попытались украсть у него оружие (ил. 133). Тело героя плотное, крепкое. Львиной шкуры нет. Голова велика, но благодаря приземистому сложению фигура не кажется неуклюжей. Профиль хмурого лица частично стерт, но вызывающей остроты в нем, по-видимому, не было. Атлетические бицепсы, вписанный в квадрат торс, мощные ноги с длинными стопами. Едва заметны линии очень короткой туники, не мешающей широкому шагу. В мифе керкопы — карлики, но скульптор изобразил их большими, соразмерными мощи героя. Взятый на левое плечо шест, на котором они раскачиваются, как ведра на коромысле, немного наклонился вперед, хотя висящий спереди младший керкоп меньше старшего. Наклонив торс и выдвинув под нагруженным плечом руку и ногу, Геракл, не поникнув головой, преодолевает тяжесть ноши и, действуя шестом, как рычагом, не дает коснуться земли старшему керкопу. Ритм шага пронизывает всю его фигуру: правое предплечье, перевязь меча, левый бицепс параллельны левой ноге, а палица, контур левого бока и левое предплечье параллельны правой. Сетка косых осей придает фигуре Геракла освобождающую от груза энергию. Борода старшего керкопа щекочет лодыжку героя. Это иносказательная шутка скульптора: дело в том, что мать керкопов предупредила их, чтобы они остерегались Мелампига (Чернозадого); увидев сзади густо поросшее черными волосами тело героя, карлики вспомнили о Мелампиге, и Геракл, услышав их разговор и рассмеявшись, отпустил их[349].

Ил. 133. Геракл и керкопы. Метопа сокровищницы храма Геры на реке Силарис в Посейдонии. 550–540 гг. до н. э. Песчаник, выс. изображения 80 см. Пестум, Национальный археологический музей

Ил. 134. Геракл и керкопы. Метопа храма С в Селинунте. Ок. 540 г. до н. э. Известняк, выс. изображения 130 см. Палермо, Региональный археологический музей

Несколько лет спустя этот сюжет появился на метопе храма С в Селинунте (ил. 134). Эта работа, скорее, в аттическом вкусе: ведь Селинунт был колонией мегарян. Горельеф прекрасно выделялся на красном фоне. Но все механически-конструктивное, столь ярко проявившееся в дорийском исполнении, здесь отсутствует. Нет ни шеста, ни напряженного наклона торса, ни косых осей, пронизывающих пестумскую фигуру. Неотличимые друг от друга керкопы, будто сами собой парящие по сторонам, не отягощают Геракла. Их согнутые в коленях тела висят высоко и кажутся легкими. Пропорции Геракловой фигуры изящнее, торс выше, шаг у́же, чем в Пестуме. Там все три персонажа представлены в профиль — здесь они глядят на нас, словно желая перехватить наш взгляд, чтобы мы помогли им оторваться от фона. Лицо Геракла, красиво обрамленное крутыми спиралями прически, с огромными глазами под высокими дугами бровей, невозмутимо, как у куроса. Скульптору доставляло удовольствие высекать в камне мелко вьющиеся свисающие изысканными гирляндами локоны керкопов и тщательно моделировать мышцы Геракловых ног. Проигрывая пестумскому горельефу в убедительности действия, селинунтский выигрывает в красоте.

В те годы в Афинах Геракл был поднят на щит пропагандой Писистрата, который позиционировал себя как нового Геракла — протеже Афины. Геракл стал важной фигурой скульптурного убранства зданий, причем не только сакральных, строившихся тогда на Акрополе[350]. В руинах доперсидских построек найдена сцена введения Геракла на Олимп, украшавшая небольшой фронтон (ил. 135). Героя легко узнать по львиному шлему, но от фигуры осталось немногое, так что обсуждать ее я не берусь.

Ил. 135. Введение Геракла на Олимп. Фронтонная группа. Ок. 560 гг. до н. э. Известняк, выс. 94 см. Афины, Национальный музей Акрополя. № 9

Афинские вазописцы, которых сэр Бизли назвал «Group E» (среди них начинал свой путь к вершинам мастерства Эксекий), в целом следовали канону изображения Геракла, представленному на «сианских чашах». Но линии рисунка у них тоньше и гибче. Они запечатлевают легкие колебания профиля, выглядывающего из львиной пасти: выпуклый лоб, плавную переносицу, вытянутый нос с легкой горбинкой, закругленный кончик которого, далеко выступающий вперед над верхней губой, кажется, с азартом вынюхивает все запахи мира. С шальным весельем глядит на нас гигантский птичий глаз, заполненный черной радужкой с расширенным зрачком. Геракл строен: длинный торс, сужающийся к изящной талии, мощные бедра, тонкие голени, переходящие в изящные щиколотки. Передние лапы льва, завязанные на груди узлом, франтовски торчат в стороны над пурпурной туникой. Сомкнутые полы шкуры перехвачены поясом. За спиной у Геракла колчан. Убивая ли Гериона, истребляя ли стимфалийских птиц, он стоит, энергично выдвинув левую ногу; меняется лишь положение рук. В первом случае он орудует мечом (ил. 136). Во втором в руках у Геракла праща, при этом его глаз оказывается между линиями натянутой петли, — удивительный прием, заставляющий отрешенное око героя целиться в птицу (ил. 137).

Ил. 136. Group E (гончар — Эксекий). Амфора. 550–545 гг. до н. э. Выс. 44 см. Париж, Лувр. Инв. № F 53.1

Ил. 137. Group E. Амфора. Ок. 540 г. до н. э. Выс. 41 см. Лондон, Британский музей. Инв. № 1843,1103.40

У младших современников «Group E» Геракл лицом бывает попроще, но, если не всматриваться слишком придирчиво, каноническому облику не изменяет. Таков он на амфоре в Музее Метрополитен, расписанной около 540–530 годов до н. э. аттическим Принстонским Мастером (ил. 138). Но в композиционном отношении эта роспись — новаторская. На аверсе Геракл целится из лука вправо — в невидимку, который… обнаруживается на реверсе! Это Герион. Мастер разрубил «гордиев узел», который вазописцам не удавалось развязать начиная с 560–550 годов до н. э., когда Лидос первым в Аттике изобразил этот сюжет на гидрии, ныне находящейся на вилле Джулиа в Риме (ил. 139). С одной стороны, боязнь пустоты побуждала предшественников Принстонского Мастера изображать на разных сторонах ваз разные сюжеты, тем самым увеличивая общее количество фигур и, заодно, играя сопоставлением сюжетов. С другой стороны, нельзя было не считаться с авторитетом Стесихора, одного из «эннеады» великих лириков Эллады. В его «Герионеиде» Геракл

Пестрой Гидры взял яд…

…кровью и желчью, которые та

Изрыгнула в миг смертных страданий,

Он стрелу напитал и нежданно врагу

Изловчился попасть в переносье.

Божеством предназначенный путь свой стрела совершила,

Подле самого темени вышла

И мышцы с кости совлекла.

Тут на грудь, на покрытые кровью

Запекшейся члены багряная хлынула кровь.

Голова Гериона склонилася долу,

Как мак, отцветая, когда он

Вдруг потеряет красу свою нежную,

Разом все лепестки осыпая…[351]

Ил. 138. Принстонский Мастер. Амфора. 540–530 гг. до н. э. Выс. 33 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен. Инв. № 2010.147

Ил. 139. Лидос. Гидрия. 560–550 гг. до н. э. Выс. 38 см. Рим, Национальный музей этрусского искусства (Вилла Джулиа). № 50683

На вазах Геракл и Герион схватывались врукопашную, но вложить в руку героя меч или палицу запрещал авторитет Стесихора, поэтому, как это ни нелепо, Геракл натягивал лук со стрелой, для полета которой не оставалось места. Принстонский Мастер, преодолев боязнь пустоты и удалив Гериона на реверс амфоры, первым добился соответствия Стесихоровому описанию и предвосхитил композиционные новации корифеев ранней аттической краснофигурной вазописи — Евфрония, на эрмитажной амфоре которого Геракл целится из лука в Лернейскую гидру, извивающуюся на реверсе вазы (ил. 140), а также Берлинского Мастера и Мастера Клеофрада, которые принялись изображать, например, Геракла и Аполлона в конфликте из‐за дельфийского треножника на разных сторонах вазы, то есть не как борцов, а как грабителя и преследователя (ил. 141, 142).

Ил. 140. Евфроний. Амфора. Ок. 500 г. до н. э. Санкт-Петербург, Государственный Эрмитаж. № В 2351

Ил. 141. Берлинский Мастер. Амфора. Ок. 500 г. до н. э. Выс. 52 см. Вюрцбург, Музей Мартина фон Вагнера. № L 500

Ил. 142. Мастер Клеофрада. Амфора. Ок. 490–480 гг. до н. э. Выс. 47 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен. № 13.233

Ил. 143. Мастер Амазиса. Ойнохойя. 550–540 гг. до н. э. Париж, Лувр. № F 37

Добывать для Еврисфея шкуру Немейского льва Гераклу пришлось буквально голыми руками, ибо, выстрелив из лука, он увидел, что лев неуязвим. Поэтому его изображали безоружным и обнаженным. Существовало два варианта композиции — вертикальный и горизонтальный.

Первый, более древний, представлен на ойнохойе из Лувра, расписанной около 560–550 годов до н. э. Мастером Амазиса (ил. 143). Нарисованные сбоку силуэты Геракла, ринувшегося вправо, и льва, навстречу ему вставшего на дыбы, наверху сливаются, образуя живой треугольник. Лев невелик. Его голова и грива поглощены силуэтом Гераклова торса: он задыхается. А острый, в манере Софила, профиль Геракла с гипнотизирующим нас птичьим глазом свободно высится над пирамидой сцепившихся тел. Не глядя на льва, он обращен вперед, к Афине, как если бы расправа над страшным зверем была выученным уроком: смотри, светлоокая, как я его! Грандиозная ляжка Геракла шире его развернутого к нам торса и не уступает массе львиного тела. Лев передними лапами обхватил плечо Геракла, задней царапает его голень, но герой рвет его пасть[352]. Минуты царя зверей сочтены.

Ил. 144. Псиакс. Амфора. 520–500 гг. до н. э. Выс. 48 см. Брешиа, Музей Санта-Джулиа

Немного позднее (впервые, похоже, у Эксекия[353]) появился горизонтальный вариант, завоевавший бóльшую популярность. Типичен пример на аверсе датируемой 520–500 годами до н. э. аттической чернофигурной амфоры Псиакса (ил. 144). Геракл навалился на льва слева, подмяв под себя его голову, так что тот хоть и раскрыл страшную пасть, достать врага зубами не может. Левой рукой герой обхватил грудь зверя, правой старается отвести от темени его задранную вверх заднюю лапу. Противоестественно изогнутый силуэта льва — зримый эквивалент его мучительной гибели. Глаз Геракла сузился, появился взгляд не на нас и не на стоящую рядом Афину, а именно на льва.

Ил. 145. Лондонский Мастер B 620. Ойнохойя. 520–500 гг. до н. э. Выс. 29 см. Лондон, Британский музей. № B 621

Ил. 146. Амфора. 550–530 гг. до н. э. Ватикан, Григорианский Этрусский музей. Инв. № 16442

Остранение этих господствующих схем с беспримерной смелостью и мастерством осуществил Лондонский Мастер B 620 на расписанной между 520 и 500 годами до н. э. белофонной ойнохойе из Британского музея (ил. 145). Нелегко разграничить силуэты противников, слившихся в единую вертикальную массу. Прекрасно сложенный Геракл, шагнув влево, повернулся винтом: плечи видны анфас, а голова, завершив полуоборот, обращена вправо. Фигура льва скручена в противоположном направлении, так что его голова, обращенная, вопреки положению задних лап, влево, утопает в силуэте Геракла, как на ойнохойе Мастера Амазиса. Герой, обхватив льва за шею, раздвигает руками его челюсти — и ноги уже не держат зверя: ослабь Геракл хватку — и он упадет. Встречный винтовой поворот фигур убедительно передает усилие Геракла. Не свидетельствует ли этот прием об интересе Мастера к возможностям круглой скульптуры? Кажется, стоит сменить точку зрения, как увидишь новый ракурс.

Геракла представляли обнаженным и в юмористической сценке, в которой он приносит Эриманфского вепря Еврисфею, в ужасе выглядывающему из пифоса. Таков герой на амфоре из Григорианского Этрусского музея (ил. 146). Его нагота объясняется здесь, во-первых, нежеланием вазописца отвлекать внимание от Еврисфея на изображение двух зверей — вепря и льва, а во-вторых, тем, что к этому моменту подвиг уже совершен. Единственная вещь на атлетически сложенной фигуре Геракла — меч в ножнах на левом боку, висящий, однако, без перевязи. Грандиозные ляжки и крохотный пенис — признаки безупречной эллинской мужественности.

Ил. 147. Мастер Бусириса. «Церетанская» гидрия. 520–510 гг. до н. э. Выс. 46 см. Вена, Музей истории искусств. № 3576

Еще один повод представить Геракла нагим — совершенное им на пути за яблоками Гесперид убийство египетского царька Бусириса и его прислужников, когда они схватили героя, чтобы заклать его на алтаре в надежде на прекращение засухи. Геродот считал этот миф нелепым.

Подобными рассказами эллины только доказывают свое полное неведение нравов и обычаев египтян. В самом деле, возможно ли, чтобы люди, которым не дозволено убивать даже домашних животных, кроме свиней, быков, телят (если только они «чисты») и гусей, стали приносить в жертву людей. Притом Геракл прибыл туда совершенно один и, по их же собственным словам, был только смертным, как же мог он умертвить такое множество людей? Да помилуют нас боги и герои за то, что мы столько наговорили о делах божественных![354]

Близкое к Геродоту восприятие этого мифа как сказки, подшучивающей над всенародным героем эллинов, запечатлено между 520 и 510 годами до н. э. на пестрой «церетанской» гидрии, давшей имя Мастеру Бусириса (ил. 147). Церетанскими называют сосуды (преимущественно гидрии), изготовленные в мастерской переселенцев из завоеванной персами Ионии, осевших в этрусской Цере (ныне Черветри), и найденные в некрополях этого города. Мне кажется, что большеголовый шоколадного цвета гигант-Геракл с негроидным профилем и пронзительно-черными курчавыми волосами, ступающий по шеям жалких египтян, разбросанных по земле ничком и навзничь, и, не глядя, без оружия «одним махом семерых побивахом», вряд ли мог восприниматься как настоящий герой. Это что-то вроде пародии на палетку фараона Нармера и тем самым вообще на хорошо знакомое малоазийским ионийцам египетское искусство и на бахвальство фараонов: тут и контраст масштабов победителя и его врагов, и беспорядочно кувыркающиеся и падающие фигурки, и их египетский типаж[355]. Геракл в сценах подлинно героических, как правило, устремляется слева направо. Здесь же он шагает влево, как часто бывает в сюжетах, выставляющих его в неблаговидном свете, — например, когда он пытается убежать с украденным дельфийским треножником. На нижнем ярусе гидрии Мастер изобразил охоту на вепря, окруженного разномастными собаками. Это комментарий: вепрь — Геракл, псы — египтяне; но вепрю приходится туго, а наш-то любимец непобедим!

Ил. 148. Мастер Орла. «Церетанская» гидрия. Ок. 525 г. до н. э. Выс. 42 см. Париж, Лувр. № E 701

В ту пору, на излете чернофигурного стиля, другой ионийский эмигрант, осевший в Цере, — Мастер Орла — использовал дорийскую иконографию Геракла на гидрии, находящейся в Лувре, с добродушной иронией представив героя в тот момент, когда тот привел к Еврисфею Цербера (ил. 148). Потрясая в воздухе дубинкой, Геракл, снова шагающий влево, держит на поводке поистине чудовищного пса ростом с лошадь, с черной, рыжей и белой головами, который, оскалив клыкастые пасти с вьющимися вокруг змеями, кидается на Еврисфея, не успевшего укрыться в пифосе и, открыв рот, в отчаянии поднявшего руки. А ведь Геракл, словно в сговоре с адским чудищем, разыгрывает трусливого микенского царя, ибо поводок не натянут. Сам герой подражает Церберу. Лицо выглядывает меж страшных челюстей льва, словно еще не успевшего его проглотить. Вот так, мол, и твоя голова, Еврисфей, скоро будет торчать в одной из Церберовых пастей. Нос у Геракла, как и у Еврисфея, картошкой, черный глаз свирепо выпучен, рот раскрыт, аккомпанируя рычанием адскому лаю.

Ил. 149. Мастерá Андокида (краснофигурная роспись тулова вазы) и Лисиппида (чернофигурный венчик). Амфора. Ок. 530 г. до н. э. Выс. 58 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен. № 63.11.6

Не проявляется ли в ионийских образах Геракла не только ирония по отношению к самому герою, но и вообще неприятие аттического пафоса в искусстве?

На самой ранней из ваз с подписью Мастера Андокида, — относящейся примерно к 530 году до н. э. амфоре из Музея Метрополитен, на аверсе которой он изобразил в краснофигурной технике попытку Геракла завладеть дельфийским треножником (может быть, это вообще древнейший сохранившийся памятник краснофигурной вазописи) (ил. 149), видно, как новая техника меняет понимание художником своей задачи. Мастер Андокида если не первым, то одним из первых ставит соперников не лицом к лицу, как, например, поступил Мастер Амазиса, который все еще следовал старой традиции[356] на более поздней бостонской чернофигурной амфоре (ил. 150), а в тот момент, когда Аполлон настиг беглеца. Обнаженный Геракл, убегая влево, оборачивается, взмахнув палицей. Эта поза позволяет художнику, не поступаясь драматизмом события, показать грудь и плечи Геракла анфас, но не по условной египетской схеме, а в естественной оглядке на преследователя. При этом торс Геракла не перечеркнут опорами треножника. Самое интересное место, где, собственно, поворот и происходит, — поясница и живот, низ которого виден еще в профиль, верх же почти анфас. Сосредоточившись на этом мотиве, Мастер превратил мускулистый брюшной пресс Геракла в подобие экорше. Игнорируя хиазм, свойственный непринужденному движению человека, он наделяет позу Геракла напряжением, подобающим драматическому моменту. Лицом Геракл стал моложе и миловидней, чем на чернофигурных вазах. Исчезли острота и суровость. Вьющиеся волосы, с чувством прорисованная длинная бровь над миндалевидным черным глазом, тонкий ус, аккуратно подстриженная бородка, — вместо несовместимого с полисной жизнью богатыря симпосиасты видят мужа, неравнодушного к своей внешности, как и они сами.

Ил. 150. Мастер Амазиса. Амфора. 520–515 гг. до н. э. Выс. 31 см. Бостон, Музей изящных искусств. № 01.8027

Ил. 151. Мастер Андокида. Амфора. 515–510 гг. до н. э. Выс. 42 см. Париж, Лувр. Инв. № F 204

Ил. 152. Мастер Андокида. Амфора-билингва. 520–510 гг. до н. э. Выс. 54 см. Мюнхен, Государственные античные собрания. № 2301

Ил. 153. Лисиппид. Амфора-билингва. 520–510 гг. до н. э. Выс. 54 см. Мюнхен, Государственные античные собрания. № 2301

В сцене укрощения Цербера на луврской амфоре, расписанной около 520 года до н. э., Мастер Андокида возвращает Гераклу канонические атрибуты, разработанные мастерами «сианских чаш» (ил. 151). Однако как осторожен герой! Преклонив колено, он с улыбкой протягивает ладонь к немного отпрянувшему, однако смирному Церберу, тогда как другой рукой держит наготове цепь, на которую уставилась одна из голов чудовища. Вкрадчивость движений обманщика не удалось бы передать, если бы Мастер не выдержал здесь хиазм. Неужели он и в этом первопроходец?

Самое знаменитое произведение Мастера Андокида — расписанная им вместе с Мастером Лисиппида амфора-билингва, на обеих сторонах которой представлен пирующий Геракл (ил. 152, 153). Краснофигурную роспись аверса исполнил первый из них; чернофигурный реверс — работа второго.

Геракл расположился под сенью виноградной лозы на роскошно украшенном клине, опершись на подушку. На нем красивый гиматий, в руке канфар. Перед клином трапедза, на которой стоит килик и разложена еда: три длинных ломтя мяса, хлебцы, какие-то плоды. Героя приветствует приблизившаяся слева Афина. На ней аттический шлем с очень высоким гребнем и Эгида со змейками, в левой руке копье. Таковы совпадающие детали аверса и реверса.

Ил. 154. Евфроний. Фрагмент кратера. 510–500 гг. до н. э. Милан, Археологический музей. № A0.9.1810

Ил. 155. Евфроний. Кратер. 515–510 гг. до н. э. Выс. 46 см. Париж, Лувр. № G 103

На чернофигурной стороне амфоры силуэт Геракла компактный, сжатый. Контуры рук и канфара сливаются с силуэтом, очертания ног скрыты плотным гиматием с широкими пурпурными полосами. Геракл кудряв, длиннонос, остробород. Птичий глаз под высоко поднятой бровью смотрит на нас как бы с изумлением. Пурпурноликая Афина, глядя на него сверху вниз, резко протягивает правую руку с острыми раздвинутыми пальцами, едва не втыкая их в его колено. Кажется, ее порывистое приветствие заставило героя сжаться и отвести подальше наполненный канфар. Среди побегов лозы и гроздьев винограда хватает места для лука, колчана со стрелами и меча в ножнах. Позади Афины скромно кутается в гиматий Гермес. Вероятно, он-то и привел Афину к герою, не ожидавшему столь высокого визита. За изголовьем клина хлопочет у диноса отрок-слуга (Ганимед?). Мельтешащие в глазах черные крупные и мелкие силуэты фигур, предметов, гроздьев не дают смотреть на пиршество спокойно. В их изобилии тонет тема блаженства героя.

В краснофигурной сцене высота клина сохранена, но сам герой сильно вырос и изменил позу. Теперь он полусидит, так что не Афина возвышается над Гераклом, а он над ней. Она же поэтому, не изменив своего роста, стала изящней. Геракл здесь главный. Его нос утратил сходство с клювом, миндалевидный глаз с радужкой, сдвинутой к внутреннему уголку, научился смотреть на Афину приветливо, аккуратно прибранные волосы он, подражая Дионису, украсил венком из лозы, бородку подстриг. Небрежно наклонив канфар (черный на терракотовом фоне фигуры), он правой рукой непринужденно охватил колено. Сквозь тонкую ткань просвечивает очертание могучего бедра. Места для виноградной сени осталось меньше, оружие исчезло. Отпала необходимость во второстепенных персонажах. Геракл остался наедине со своей покровительницей. Словно в награду за цивильные достижения своего любимца, Афина протягивает ему розу.

Я не упрекаю Мастера Лисиппида в меньшем мастерстве. Обе сцены хороши по-своему. Думаю, вазописцы работали в полном согласии друг с другом, договорившись, что Мастер Андокида продемонстрирует новые возможности краснофигурной техники.

Благообразие, приобретенное Гераклом на первых же краснофигурных вазах, доводит до гламурной красоты Евфроний. В миланском Археологическом музее хранится приписываемый ему обломок кратера, на котором сохранился профиль героя, идентифицируемый по пасти льва, служащей ему в качестве капюшона (ил. 154). Плавный переход от лба к изящному прямому носу, огромный миндалевидный опушенный упругими ресницами глаз с черной радужкой, щегольски тонкий ус, обрамляющий рот со слегка выпяченной нижней губой, переходящий в бороду бакенбард, изображенный тычками кисти со столь густым лаком, что круглые затвердевшие капли его похожи на поблескивающую россыпь черного бисера, — с таким лицом Геракл у Евфрония и Антея поднимает (ил. 155), и с Герионом бьется (ил. 156), и вместе с Теламоном разит насмерть амазонок (ил. 157) и к Лернейской гидре подкрадывается (ил. 140, с. 252).

Ил. 156. Евфроний. Килик. Ок. 510 г. до н. э. Диаметр 43 см. Мюнхен, Государственные античные собрания. № J 337

Ил. 157. Евфроний. Кратер. Ок. 500 г. до н. э. Выс. 52 см. Ареццо, Археологический музей. № 1465

Ил. 158. Берлинский Мастер. Амфора. Ок. 480 г. до н. э. Выс. 43 см. Базель, Музей древностей. № 456

Ил. 159. Мастер Брига. Килик. Ок. 490 г. до н. э. Диаметр 28 см. Лондон, Британский музей. № 1873,0820.376

Берлинский Мастер — младший современник Евфрония, — изображая Геракла, хочет еще больше польстить любимцу афинян. Он уменьшает его голову, чтобы фигура героя приобрела величавость. Оттого, что каждый мускул словно прочерчен резцом, а не вырисован кистью, тело Геракла кажется составленным из ладно пригнанных твердых поверхностей. Свобода и энергичность движений героя возрастают благодаря тому, что морда льва откинута, наподобие капюшона, на затылок Геракла. Обнажается безупречная округлость головы, покрытой плотными, короткими, чуть вьющимися волосами, из-под которых высовывается на удивление маленькое ухо. Разомкнув веки у внутреннего уголка Гераклова глаза, Берлинский Мастер придает его взгляду целенаправленность (ил. 141, с. 252; ил. 158).

Ил. 160. Дурис. Килик. Ок. 480 г. до н. э. Диаметр 30 см. Ватикан, Григорианский Этрусский музей. № 205336

У Мастера Брига, известного насмешника, на килике из Капуи, находящемся в Британском музее, цивилизованный Геракл оказывается героем анекдота. Надвинув на голову львиную шкуру и гневно сверкая глазом, благородный герой спешит стремительным шагом на выручку бессовестной своей гонительнице Гере, которая, утратив божественное достоинство, ретируется, видя, что хлипкий ее спутник Гермес не находит ничего лучшего, как вступить в словесные прения с четырьмя могучими лысыми сатирами, перевозбудившимися при виде Зевсовой супруги (ил. 159). Противопоставление грандиозных фаллосов насильников крохотному членику витии-Гермеса, сравнение их конских хвостов с львиным хвостом, вьющимся за Гераклом, и, в особенности, его полосатые рейтузы, какие носили афинские блюстители порядка из скифских наемников, — должно быть, это вызывало у симпосиастов приступы гомерического хохота.

Дурис позабавил симпосиастов, изобразив на дне (!) килика плавание Геракла из Северной Африки в Испанию за яблоками Гесперид в гигантском скифосе, данном ему напрокат Гелиосом (ил. 160)[357]. Скифосу придан вид диноса, в котором герою приходится стоять на коленях. Диносы, вообще-то, устанавливали на подставке, но здесь опоры нет. Потеряв под ногами почву, красавец Геракл глядит из пасти Немейского льва безумно вытаращенным глазом, судорожно сжав в руках палицу и лук, а за бортом резвятся в волнах два осьминожка, прелестных, как букетики в крошечных вазах, и пара рыбок.

Ил. 161. Геракл и Керинейская лань. Метопа 19 Сокровищницы афинян в Дельфах. Ок. 500 г. до н. э. Мрамор, выс. 67 см. Дельфы, Археологический музей. № 74

В юмористическом взгляде некоторых афинских вазописцев первой четверти V века до н. э. на приключения Геракла проявились не только его общенародная популярность и доступность художественному воображению. После свержения в Афинах тирании в 510 году до н. э. культ Геракла, поддерживавшийся Писистратом и Гиппием, утратил официальный государственный характер. В скульптурном убранстве храмов у Геракла, древнего любимца аристократии, появился соперник — выдвинутый полисной демократией Тесей. На мраморных метопах сокровищницы, построенной афинянами в Дельфах около 500 года до н. э., Геракл разделил почести поровну с Тесеем, однако ему, судя по всему, была отдана северная сторона фриза. Кто же мог увидеть Геракла со Священной дороги, к которой здание было обращено противоположной стороной, где вершил свои деяния Тесей?

На одной метопе Геракл настиг Керинейскую лань (ил. 161). В пылу погони он сбросил одежду, оставив на себе только львиную шкуру, эффектно повязанную на груди узлом с когтистыми лапами. Навалившись коленом на крестец лани, он (насколько можно судить по сохранившемуся фрагменту) ухватил левой рукой ее рог и, развернув к нам бугристую твердь могучего своего торса, ликующе взмахнул правой рукой — вероятно, с уже отломанным другим рогом. В очень высоком рельефе рога лани были, конечно, отделены от фона и не могли быть мраморными. Уж не из золота ли были они выкованы в знак щедрости афинян? По жизнерадостному округлому лицу Геракла с широко расставленными огромными выпуклыми глазами, прямым коротким носом и маленьким улыбающимся ртом не догадаешься, каких неимоверных усилий стоило ему догнать неутомимую златорогую и меднокопытную лань Артемиды. Впрочем, разглядывая метопы в Дельфийском музее, где они выставлены на высоте наших глаз, не будем забывать, что в древности их нижний край находился на высоте семи метров. Даже зайдя с северной стороны, практически невозможно было оценить очарование Геракловой физиономии. Как и в случае с рельефами сокровищницы сифносцев, невольно задумаешься, чье восприятие адекватнее — древних эллинов или посетителей музея?

Ил. 162. Геракл и амазонка. Метопа храма Геры (храма E) в Селинунте. Ок. 480–460 гг. до н. э. Туф, выс. 150 см. Палермо, Региональный археологический музей

Затем Геракл из афинской архитектуры исчезает, за исключением изображений Гигантомахии[358]. Но вне Аттики — в Селинунте, на Эгине, в Олимпии — он не теряет позиций, порой даже соперничая молодостью с новым афинским фаворитом — Тесеем (ил. 162).

В мюнхенской Глиптотеке хранятся мраморные статуи, снятые с фронтона храма, возведенного около 500 года до н. э. на северо-восточном мысу острова Эгины в честь местной богини Афайи. Созданные лет десять спустя статуи восточного фронтона изображали, вероятно, эпизод взятия Гераклом Илиона во времена Лаомедонта — отца Приама. Конечно, статуи были раскрашены.

Ил. 163. Геракл с восточного фронтона храма Афайи на острове Эгина. Ок. 490 г. до н. э. Мрамор, выс. 75 см. Мюнхен, Глиптотека

От правого угла пускает невидимую стрелу из невидимого лука молодой безбородый воин в доспехе, скрадывающем формы крепкого торса, и короткой тунике. Фронтон здесь не оставляет места для стоящих фигур, поэтому воин присел, выставив для упора левую ногу. Что он Геракл, догадываемся по шлему, стилизованному под львиную морду (ил. 163). Строго вертикальный корпус, выставленная вперед могучая левая рука, твердый, без прищура, взгляд и правая рука, отведенная в сторону от тетивы, — все говорит о том, что стрела только что пущена, и лучник следит за ее полетом к цели. Столь стремительного расширения воображаемого пространства, которое герой пронизывает своим вниманием, мыслью и действием, скульптура еще не знала. Это впечатление усилено тем, что Геракл выпустил стрелу в пространство между расходящимися справа налево карнизами фронтона. Посмотрите на фотографии, сделанные снизу, отчасти имитирующие ракурс, в котором эту статую видели паломники, приближаясь к храму Афайи, — и вы убедитесь, что, в отличие от решительного большинства случаев, когда перемещение статуй сверху на уровень глаз посетителей обогащает наши впечатления, эгинский Геракл в музее утрачивает присущую ему силу — настолько важно для него место близ угла фронтона, откуда он поражает врага.

У Павсания в описании олимпийского храма Зевса читаем:

В Олимпии изображена и большая часть подвигов Геракла. Над [передними] дверями храма изображены охота на аркадского кабана, расправа Геракла с Диомедом Фракийским и с Герионом в Эрифии, изображен Геракл также в тот момент, когда он собирается взять на себя от Атланта тяготу [неба], когда он очищает от навоза Элейскую землю; над воротами заднего входа храма изображено, как он отнимает пояс у амазонки, его охота за ланью и в Кноссе на быка, как он избивает птиц стимфалийских, как убивает гидру и льва в Аргосской земле[359].

Речь о метопах, которыми около 460 года до н. э. были украшены короткие стороны целлы. Павсаний движется сначала слева направо вдоль восточной ее стены от Эриманфского вепря, которого Геракл приносит Еврисфею, к чистке Авгиевых конюшен (забыв о метопе, на которой Геракл выводит Цербера из Аида), а затем справа налево вдоль западной стены от убийства Гераклом царицы амазонок Ипполиты к победе над Немейским львом.

Эта последовательность не совпадает с движением паломников к храму Зевса. Они шли, огибая его от северо-западного угла к северо-восточному[360], и первым для них был бы сюжет с Немейским львом. На этой метопе Геракл юн, безус и безбород, тогда как на остальных — зрелый муж с бородой и усами. Не будем, однако, забывать, что метопы, нижний край которых находился на высоте двенадцати метров, были заслонены колоннадой и антаблементом перистиля. Видеть их можно было, только пройдя между колонн к целле, то есть в очень остром ракурсе и всегда в тени. Павсания маршрут паломников не интересовал, потому что им самим не было дела до горельефов, которыми теперь любуются посетители музея в Олимпии. Кому же адресовали олимпийские жрецы этот скульптурный цикл? Я думаю, Зевсу. Ему предлагали они денно и нощно радоваться подвигам возлюбленного сына, учредителя Олимпийских игр. Каноническое число подвигов — двенадцать — впервые было установлено программой этого цикла, хотя состав их не обязательно был именно таким, как здесь[361].

Ил. 164. Геракл и Атлант. Ок. 460 г. до н. э. Мрамор, выс. 160 см. Олимпия, Археологический музей

Если бы хризоэлефантинный Фидиев Зевс мог пронизывать взором камень, он видел бы прямо перед собой на восточной стене целлы триглиф между двумя метопами: на одной Геракл расправляется с Герионом, на другой держит на себе «тяготу неба». Среди двенадцати метоп храма последняя — прекраснейшая (ил. 164). Геракл здесь не действует: заменив Атланта, он стал опорой небосвода, как колонна, на которую опирается вселенский архитрав. Космический подвиг Геракла внушал Зевсу уверенность, что есть на свете герой, на которого можно положиться, будь само мироздание поколеблено. Усилие Геракла поддержано вертикальными фигурами Афины и Атланта, благодаря чему эта метопа, единственная из двенадцати, похожа на широкий триглиф. Оба свидетеля Гераклова подвига по-своему участвуют в преодолении тяжести: Атлант выставил предплечья с раскрытыми ладонями, как полку с лежащими на ней яблоками Гесперид, тогда как Афина легким движением руки изобразила консоль, поддерживающую небо.

Небо здесь — перемычка над метопой. Сходство Геракла с колонной подчеркнуто тем, что между его загривком и этим небом, как абака между капителью и архитравом, вставлена подушка. Это намек на то, что Атлант, думая перехитрить Геракла, сам оказался в дураках:

Атлант, срезав у Гесперид три яблока, пришел к Гераклу и, не желая принять обратно на свои плечи небесный свод, сказал, что он сам хочет отнести яблоки Эврисфею [так. — А. С.], и попросил Геракла подержать небесный свод вместо него. Геракл согласился на это, но сумел с помощью хитрой уловки вновь переложить его на плечи Атланта. Прометей дал ему совет, чтобы он предложил Атланту на время принять на свои плечи свод небес, пока он сделает себе подушку на голове. Выслушав это, Атлант положил яблоки на землю и принял на свои плечи небесный свод. Так Гераклу удалось взять яблоки и уйти[362].

Вместе с тем мягкая масса над головой Геракла сама может казаться если не небосводом, то хотя бы облаком.

Геракл изображен в профиль, потому что боковым ракурсом легче, чем фронтальным, передать его напряжение. К такому решению скульптор мог прийти как самостоятельно, так и под впечатлением от колоссальных атлантов храма Зевса в Агригенте (почему бы ему не побывать на Сицилии?), приставленных спиной к стене между колоннами, так что увидеть их сбоку было невозможно. Геракл немного отшатнулся, рискуя потерять равновесие из‐за того, что не может сдвинуть подушку правее, не нагнув голову еще круче, — но подбородок уже уперся в грудь. Отклонение от вертикали опять-таки сближает его фигуру с колонной, которая, кажется, могла бы упасть без поддержки Афины. Трактовка фигуры, как колонны, нуждающейся в подпорке, знакома нам по афинскому рельефу «Задумчивая Афина» (ил. 100, с. 203), созданному одновременно с олимпийскими метопами.

Ил. 165. Мастер Ниобид. Кратер из Орвьето. Ок. 460–450 гг. до н. э. Реверс. Выс. 54 см. Париж, Лувр. № G 341

Безупречно эллинский профиль Геракла невозмутим. Голова склонена под «тяготой неба», но это-то и вынуждает Атланта приблизиться настолько, что Геракл видит: яблоки добыты, остается обмануть титана. Опущенным взглядом Геракла достигнуто как повествовательное, так и пластическое единство сцены. Благодаря тому, что Геракл и Атлант, равно прекрасные лицами и нагие, обращены друг к другу, ярко выражен контраст между колонноподобной скованностью первого и непринужденностью второго. Афина же, стоящая фронтально навытяжку под прямыми складками дорийского пеплоса и с вертикальным копьем в правой руке, не принадлежит их физической реальности. Ее фигура — визуализация упования Геракла на то, что в эту трудную минуту она его не оставит. Изящным жестом подражая его усилию, но не притрагиваясь к небесной тверди, она восстанавливает покачнувшееся было равновесие героя.

На вазах Геракла изображают теперь без устрашающего львиного шлема. У панэллинского любимца три амплуа: герой, счастливчик, простак. Я назвал их по возрастающей частоте появлений на вазах. Героический Геракл особенно популярен в первые десятилетия после Греко-персидских войн; счастливчик все чаще встречается к концу V века до н. э., а в IV веке до н. э. он уступает первенство простаку. Иногда встречаются гибридные амплуа.

В героико-триумфальном амплуа Геракл выступает на аверсе уже знакомого нам луврского кратера из Орвьето, расписанного Мастером Ниобид (ил. 165). Глядя на твердый профиль почти квадратной головы с короткой густой шевелюрой и аккуратной бородой, на живой внимательный взор черного глаза из-под строгой прямой брови, на мужественные морщины не старого еще лица, на доброжелательную складку губ человека, сложенного ладно и крепко, но не богатырски, стоящего непринужденно, перекинув через плечо шкуру льва, немного выставив вперед свободную ногу и едва заметно изогнув корпус, но, кажется, в любой миг готового по слову Афины пустить в ход палицу или лук, хочется вспомнить речь Продика «Геракл на распутье», записанную Ксенофонтом со слов Сократа. К совсем еще юному Гераклу обратились с увещеваниями две прекрасные видом женщины — Порочность и Добродетель, и он выбрал жизненную стезю Добродетели:

Хочешь, чтобы боги были к тебе милостивы, надо чтить богов; хочешь быть любимым друзьями, надо делать добро друзьям; желаешь пользоваться почетом в каком-нибудь городе, надо приносить пользу городу; хочешь возбуждать восторг всей Эллады своими достоинствами, надо стараться делать добро Элладе; (…) стремишься возвыситься через войну и хочешь иметь возможность освобождать друзей и покорять врагов, надо учиться у знатоков военному искусству и в нем упражняться; хочешь обладать и телесной силой, надо приучать тело повиноваться рассудку и развивать его упражнениями, с трудами и потом[363].

Увенчивающий его лавр и центральное место среди многочисленных персонажей неразгаданной сцены на орвьетском кратере Геракл заслужил своими подвигами.

Не исключено, что двое молодых воинов на переднем плане — приподнимающийся с земли и грустно сидящий на скале — Пиритой и Тесей[364]. Если бы Мастер Ниобид перенес вес тела Геракла с правой ноги на левую, а вместо лука вложил ему в руку яблоки, эта роспись могла бы вдохновить автора вотивного рельефа конца V века до н. э. «Геракл, Тесей и Пиритой в Аиде», дошедшего до нас в копии I века до н. э. с виллы Альбани (ил. 166). Но фигура Геракла на этом рельефе могла быть и репликой утраченной статуи героя с палицей и яблоками Гесперид, на которую, может быть, ориентировался поздний последователь Лисиппа, создавая колоссальную бронзовую статую Геракла, увенчанного венком оливы. Позолоченная римская копия этого колосса — Геркулес с Бычьего Форума — стоит в римском Дворце Консерваторов (ил. 167).

Ил. 166. Геракл, Тесей и Пиритой в Аиде. Копия I в. до н. э. с вотивного рельефа 420–410 гг. до н. э. Мрамор, выс. 120 см. Рим, музей Вилла Торлония. № MT 377

Ил. 167. Геракл. Бронза, позолота, выс. 241 см. Римская копия ок. 100 г. с греческого оригинала ок. 320 г. до н. э. Рим, Капитолийские музеи. № MC 1265

Ил. 168. Псиктер. 475–425 гг. до н. э. Нью-Йорк, частная коллекция (Mayor A. Greek Fire, poison Arrows, & Scorpion Bombs. Fig. 4)

Ил. 169. Мастер Кадма. Пелика. 420–410 гг. до н. э. Выс. 43 см. Мюнхен, Государственные античные собрания. № 2360

На псиктере середины V века до н. э. из частного собрания в Нью-Йорке видим Геракла трагическим героем: он решился на самосожжение (ил. 168). Сюжет выбран по противоположности назначению сосуда: псиктер охлаждает воду или вино. Нагой Геракл, приподнявшись на наброшенной на поленья шкуре льва, морда которого полна горести, протягивает лук и колчан со стрелами, отравленными жёлчью Лернейской гидры, Филоктету в благодарность за согласие разжечь костер. Тело героя безупречно, обращенный к другу ясный профиль не выдает невыносимых страданий, заставивших его решиться на самоубийство. Лавровое дерево, которого Геракл не видит, предсказывает ему посмертный триумф.

Счастливчиком Геракл выглядит в момент вознесения на Олимп на квадриге Афины, взмывшей над погребальным костром. Это «чисто умозрительное» явление[365] запечатлено Мастером Кадма в 410‐х годах до н. э. на большой мюнхенской пелике из Вульчи (ил. 169). Геракл воскрес в виде прелестного эфеба: кудри, выпуклый лоб, огромный изумленный глаз, наивно вздернутый кончик носа, округлый подбородок. Вцепившись в поручень биги, он держит палицу, как древко знамени. Перекинутая через руку хламида развевается на ветру, обнажив ладное крепкое тело.

Теперь даже при совершении подвига Геракл может светиться счастьем. В нижнем ярусе «Гидрии Гамильтона» (ил. 76, с. 156) он, еще очень юный, забыв о совете Прометея, самолично явился в сад Гесперид. Оставив на себе только косую перевязь меча, этот атлет с кукольным лицом уселся на львиной шкуре и, опершись на палицу, так залюбовался лавровым деревцем, что его око с поволокой не видит отчаянно кокетничающую перед ним геспериду Липару, которая тщится показать ему краснобокое яблоко.

Ил. 170. Мастер Присподней. Кратер. 330–310 гг. до н. э. Мюнхен, Государственные античные собрания. № 3297

В сценах Преисподней, написанных около 320 года до н. э. на аверсе апулийского волютного кратера из Мюнхена (ил. 170), Геракл тащит на цепи Цербера, рвущегося в противоположную сторону. Герой не снисходит хотя бы до того, чтобы ухватить цепь обеими руками. На подвиг это не похоже. Отвернувшись к убегающему Гермесу, он указывает на адского пса: нет, ты только посмотри на этого урода! Телом Геракл мощнее Гермеса. Но его нарисованное в три четверти круглое большеглазое коротконосое лицо под пышно вьющимися кудрями принадлежит скорее упитанному сибариту, нежели великому герою. Эта мизансцена вместе с дворцом Аида и Персефоны над нею говорит о проникновении в вазопись театральных мотивов: художник пародирует миф.

Такое отношение к мифу проявляется откровеннее, когда Геракла без обиняков выставляют простаком, если не простофилей, подчас в карикатурном виде.

На луврской ойнохойе, расписанной аттическим Мастером Никием в конце V века до н. э., Геракл и Нике едут на биге, запряженной четверкой кентавров, физиономиями один другого омерзительней (ил. 171). Правит Нике. К изящной фигуре большекрылой богини в трепещущем на ветру хитоне, резко согнувшейся, натянув поводья, приделана огромная голова с лицом низколобым, почти безносым, с сильно оттопыренной нижней губой и прямоугольным подбородком. Карлик рядом с нею — Геракл. Не держась за поручень, что грозит ему падением, он застыл истуканом, вобрав голову в плечи и сжав судорожно согнутыми руками палицу и лук со стрелой. Торс — надувная подушка, на груди повязана шкура льва, кусающего затылок героя. Из-под нависающего лба с морщинами, сходящимися к глубокой переносице, злобно таращится огромный глаз и, чуть ниже, выступает шишкой нос с дырой раздувшейся ноздри. Губы широкого рта разомкнуты, как если бы горе-воин проклинал строптивых кентавров. Это комическая маска, а не лицо, но лица не видно.

Ил. 171. Мастер Никия. Ойнохойя. Ок. 410 г. до н. э. Париж, Лувр. № M 9

Безжалостно отнесся к Гераклу апулийский Мастер Хорега, расписавший в 370‐х годах до н. э. «Кратер обжор». Имя вазе дала сценка из фарса флиаков на аверсе. А на реверсе мелкие подлые сатиры, издеваясь над прекрасным юным Гераклом, безнаказанно уносят его лук, колчан и палицу, ибо он держит на плечах небосвод. Обнаженный, с львиной шкурой за спиной, Геракл, кажется, нетерпеливо переступает с ноги на ногу; на склоненном лице печальное смирение.

Мягкий юмор проявил работавший в середине IV века до н. э. вазописец Бостонской группы 00.348. На аверсе кратера из Музея Метрополитен Геракл оказался свидетелем работы мастеров, раскрашивающих тонированным воском (то есть в технике энкаустики) мраморную статую, изображающую его самого (ил. 172). Заказчиком, по-видимому, является восседающий на небе Зевс, инициатива же, кажется, принадлежит Нике, сидящей на другой стороне неба над настоящим Гераклом. Златовласый мраморный герой стоит в позе, напоминающей гибкостью Праксителева Аполлона Ликейского (ил. 28, с. 63). Правая его рука легко, как на тросточке, покоится на палице, под которую подведена подставка, а в левой вместо кифары лук, украшенный на концах змеиными головами. С плеча эффектно свисает шкура льва, которую как раз в этот момент и раскрашивают. Живой Геракл, от изумления поднеся палец ко рту, не смеет приблизиться, и вид у него глуповатый. На голову по старинке нахлобучена морда льва, в левой руке дубинка.

Ил. 172. Мастер Бостонской группы 00.348. 360–350 гг. до н. э. Кратер. Выс. 52 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен. № 50.11.4

Ил. 173. Луврский Мастер G 508. Кратер. 400–380 гг. до н. э. Выс. 32 см. Париж, Лувр. № G 508

Упомянув гибридные амплуа Геракла в вазописи, я имел в виду, с одной стороны, наивное до глупости счастье героя на кратере Луврского Мастера G 508 (ил. 173), работавшего в начале IV века до н. э. Геракла обихаживают на Олимпе Гера, которая прячет неприязнь за притворной любезностью, и Афина.

С другой стороны — простодушие, стоившее Гераклу смерти. Примерно к 430 году до н. э. относится пелика из Британского музея, на аверсе которой Геракл, отставив палицу и сняв львиную шкуру, готов облачиться в одежду, протянутую ему служанкой, присланной с реверса очень властной госпожой (ил. 174), которая на сайте музея названа Деянирой либо Омфалой[366]. Следовательно, переодевание сулит Гераклу либо мучительную гибель, либо любовную историю. Однако служанка столь неприветлива, а лицо госпожи так искажено гневом, что, по-моему, о любви здесь не может быть и речи. Сам Геракл — кудрявый и бородатый, большеголовый и довольно щуплый — уставился на скомканную одежду, как загипнотизированный, и чуть ли не склоняется перед угрюмой исполнительницей замысла Деяниры. Он жалкий простак, но я думаю, симпосиасты не были настолько бездушны, чтобы потешаться над героем, обреченным на страшные муки[367].

Ил. 174. Пелика. Ок. 430 г. до н. э. Выс. 15 см. Лондон, Британский музей. № 1851,0416.16

Контраст между скульптурными и вазописными изображениями Геракла острее, чем у любого другого персонажа эллинских мифов. Вообще однофигурные статуи не столько о чем-то рассказывают, сколько нечто показывают. Если повествование и сопутствует восприятию статуи, то лишь благодаря тому, что зритель что-то знает об изображенном и о значении того или иного предмета или атрибута, как, например, когда мы смотрим на «Гермеса с младенцем Дионисом» Праксителя или на «Аполлона Бельведерского» Леохара. Особенность Геракла в том, что ни один другой герой эллинской мифологии не подвергался в быту такому запанибратскому снижению и опрощению, как он, а ведь амплуа счастливчика и простака обязательно обусловлены той или иной сюжетной ситуацией. Поэтому статуарному Гераклу просто не оставалось ничего иного, как быть героем.

Ил. 175. «Геракл Альтемпс». Римская реплика I–II вв. утраченного греческого оригинала второй половины V в. до н. э. Мрамор. Рим, Национальный музей Палаццо Альтемпс

В аркаде патио римского палаццо Альтемпс можно видеть колоссальную статую молодого обнаженного Геракла (ил. 175). Он сидит на скале, подстелив львиную шкуру; левая рука опирается на палицу, в правой, протянутой вперед руке он держит яблоки Гесперид; на кудрявых волосах лежит повязка. Андрогинное лицо Геракла, немного наклоненное в направлении протянутой руки, обобщенно-идеально, бесстрастно. Тело же, напротив, моделировано с пристальным вниманием к индивидуальному сложению и позе героя. Непринужденное положение ног — правая прочно стоит на земле, левая чуть отведена в сторону, поджата и опирается на пальцы — напоминает бронзовую статуэтку Лисиппа «Пирующий Геракл»[368]. Тип «Геракла Альтемпс» известен по монетам, в основном южно-италийским, древнейший известный образец которых — серебряный статир из Кротоны, отчеканенный около 420 года до н. э.: молодой герой, короткие курчавые волосы которого обвиты лавром, сидит на скале, покрытой львиной шкурой, опираясь левой рукой на палицу, поставленную на скалу, и протянув лавровую ветвь над зажженным алтарем. Эллины полагали, что Филоктет пожертвовал лук Геракла храму Аполлона Алея в Макалле, откуда лук попал в Кротону, основание которой было предсказано Гераклом. Ветвь лавра указывает на очистительную и пророческую миссию Геракла, который назван на статире основателем Кротоны. Возможно, Геракл на кротонской монете и «Геракл Альтемпс» восходят к утраченной культовой статуе второй половины V века до н. э. в его святилище в Кротоне[369].

Если бы у эллинов существовал жанр скульптурных памятников мифическим героям как выдающимся историческим деятелям, статуя в Палаццо Альтемпс могла бы считаться классикой жанра — памятником Гераклу как основателю Кротоны. Мемориальный образ героя надо было отвлечь от какого бы то ни было повествовательного сюжета, чтобы чувствовалась триумфальная завершенность всех его славных деяний, справедливым воздаянием за которые стало его посмертное принятие в семью олимпийских богов. Он заслужил того, чтобы вкусить наконец удовольствие ничем не нарушаемого покоя. В какой же позе, как не сидящим, можно было представить вечного скитальца, всю жизнь, не жалея сил, трудившегося во благо эллинов? К тому же сидящая фигура обычно воспринимается как господствующая над стоящими, идущими, бегущими. Помните килик Дуриса, на дне которого сидящему Гераклу подносит вино не кто иной, как Афина (ил. 95, с. 201)?

Позднеклассический скульптурный Геракл расстается с молодостью. Короткие взъерошенные волосы, сложный рельеф лба и щек, прямые брови, сходящиеся к сильно выраженной переносице, глубокие, прячущие взгляд глазницы, окладистая борода и усы, окружающие неплотно сомкнутые губы… Голова героя, обремененная опытом преодоленных трудностей, так тяжела, что, кажется, ему трудно держать ее прямо, да он и не пытается, при том, что телесная его мощь возрастает. Архитектура груди, диафрагмы, брюшного пресса поистине монументальна. Все это относится как к эрмитажному «Отдыхающему Гераклу» круга Скопаса, так и к колоссальному неаполитанскому Гераклу Фарнезе работы афинянина Гликона с оригинала, созданного Лисиппом или кем-то из его окружения. Но, хотя оба стоят перед нами обнаженные, у обоих есть палица, на которую наброшена шкура льва, и оба держат яблоки Гесперид, разница между Скопасовым и Лисипповым Гераклами существеннее всех этих сходств.

Ил. 176. Отдыхающий Геракл. Римская реплика II в. греческого оригинала IV в. до н. э. круга Скопаса. Мрамор, выс. 200 см. Санкт-Петербург, Государственный Эрмитаж. № ГР 26

Ил. 177. Гликон. Отдыхающий Геракл. Ок. 200–220 гг. Копия с бронзового оригинала Лисиппа. Мрамор, выс. 317 см. Неаполь, Национальный археологический музей. № 6001

«Принеся яблоки в Микены, Геракл отдал их Еврисфею, а тот в свою очередь подарил их Гераклу»[370]. Скопас представил Геракла таким, каким его увидел Еврисфей (ил. 176). Осматривать эрмитажную статую, обходя ее кругом, значит не понимать предложенного скульптором сюжета, в котором Еврисфей — каждый, стоящий перед Гераклом. Голова Геракла увенчана дубовым венком в знак проявленной им мощи и доблести. Морда льва спереди не видна: не надо лишний раз пугать трусливого микенского царя. Обращаясь к нему, Геракл на яблоки не смотрит. Но мое внимание, как луч, отраженный зеркалом, переносится с лица и взгляда Геракла на протянутые мне плоды его труда. Поза Геракла — не стояние, а недолгая остановка. Он пришел, остановился и ждет реакции Еврисфея, которая не заставит себя ждать. Красота статуи — в непринужденности героя, которую я воспринимаю как выражение его превосходства над Еврисфеем — стало быть, надо мной.

«Взяв эти яблоки от Геракла, Афина вновь унесла их обратно: было бы нечестием, если бы эти яблоки находились в другом месте», — завершает Аполлодор рассказ об одиннадцатом подвиге героя[371]. Лисипп изобразил Геракла в минуту раздумья о напрасности совершенного подвига (ил. 177). Поскольку же вся его жизнь — сплошь череда подвигов, Лисиппов Геракл воплощает собой вопрошание о смысле жизни вообще. Метафорой безответности является построение фигуры, подталкивающее к круговому ее осмотру от безвольно повисшей левой руки, кисть которой вынесена вперед, — к заведенной за спину правой руке, в которой неожиданно обнаруживаешь яблоки (смысловое средоточие статуи!), — снова к левой руке — и так без конца. Тягостное душевное состояние героя выражено незрячим взглядом широко раскрытых глаз, замкнутостью в круге, образованном расположением рук, а также тем, что Геракл перенес тяжесть грандиозного своего тела на палицу. Без этого орудия, предназначенного для боя, но здесь используемого не по назначению, Геракл не смог бы стоять. Ведь в бронзовом оригинале палица с наброшенной на нее шкурой льва отнюдь не служила технической подпоркой, без которой мраморная статуя не могла бы обойтись. На палицу опиралась не бронзовая масса, а сам Геракл, живой человек. Львиная голова, зажатая между боком Геракла, его могучей рукой и верхним концом палицы, даже после гибели льва продолжает страдать, тем самым усиливая навеваемое статуей трагическое настроение.

Тесей и Ариадна

Тесей состоял в кровном родстве с Гераклом. Их матери, Этра и Алкмена, были двоюродными сестрами. Но Тесей — герой афинский, не панэллинский.

Имя Тесея указывает на силу[372].

С детства его, — пишет о Тесее Плутарх, — тайно волновала слава Геракла: юноша питал к нему величайшее уважение. (…) Тесею, восхищавшемуся доблестью Геракла, и ночью снились его подвиги, и днем не давали покоя ревность и соперничество, направляя мысль к одному — как бы совершить то же, что Геракл[373].

На пути из родной Трезены в Афины, где царствовал его отец Эгей, он убил нескольких ужасных злодеев, которые, воспользовавшись тем, что Гераклу пришлось удалиться в Ливию на услужение Омфале, держали в страхе местное население и путников. Впоследствии Геракл высоко оценил эти подвиги Тесея. Когда тот, будучи уже немолодым, оказался заточен в Аиде, Геракл упросил владыку Преисподней позволить ему вывести Тесея на землю.

Но только юношескими подвигами и напоминает Тесей Геракла.

У Геракла не было образцов для подражания. Не мечтая ни о славе, ни о почестях, он всю жизнь оставался самим собой, ибо роком ему начертано было осуществлять благое намерение Зевса, который соединился с Алкменой, «бессмертным и людям / Трудноусердным желая родить отвратителя бедствий»[374].

Тесей же был сыном дикого хтонического бога — Посейдона. Как в жизни Геракла, так в деяниях и судьбе Тесея запечатлелся характер его родителя: неуемная жажда самоутверждения, не пренебрегавшая вмешательством в человеческие конфликты (помните разговор Посейдона с Аполлоном у стен Трои?), и бессовестное отношение к женщинам.

В отличие от Геракла Тесей никогда не терял головы. Он был хитер и склонен к авантюрам. Отправляясь на Крит, чтобы убить Минотавра, он из девушек, выбранных в жертву обитавшему в Лабиринте чудовищу, двух

подменил своими друзьями, женственными и юными с виду, но мужественными и неустрашимыми духом, совершенно преобразив их наружность теплыми банями, покойною, изнеженною жизнью, умащениями, придающими мягкость волосам, гладкость и свежесть коже, научив их говорить девичьим голосом, ходить девичьей поступью, не отличаться от девушек ни осанкой, ни повадками, так что подмены никто не заметил[375].

Убивать ужасного человеко-быка им не пришлось, потому что Лабиринт был просто застенком, где афинских подростков содержали в сносных условиях для продажи в поденщики. Но захватывающий рассказ (чей еще, как не самого Тесея?) о том, как он прикончил чудовище, поедавшего заблудившихся в Кносском дворце, возвысила молодого царевича в глазах афинян. «Да, поистине страшное дело — ненависть города, владеющего даром слова!» — восклицает Плутарх[376].

Влюбившаяся в Тесея Ариадна, без чьей помощи Тесею не удалось бы убить ее брата Минотавра, бежала с афинским героем, взяв с него клятву, что он женится на ней и увезет в Афины. И снова хитрость: Тесей предусмотрительно продырявил днища критских кораблей — и несравненному мореходу Миносу не удалось настичь беглецов. А на Наксосе Тесею приглянулась Эгла, и он «неблагородно и бесчестно»[377] бросил Ариадну.

Геракл — существо этическое, Тесей — политическое. Первый не стремился к власти, не был государственным деятелем, был унижен служением Еврисфею и Омфале. Второй — классический этатист. После гибели отца получив царскую власть в Афинах, он перебил многочисленных соперников и централизовал управление, религиозный культ и общественную жизнь в Аттике, жившей до него двенадцатью независимыми демами. Формально отрекшись от царской власти и тем самым создав видимость демократических порядков, он оставил за собой прерогативы военачальника и стража законов. Под видимостью демократии он установил в Афинах тиранию.

В какой-то момент Тесею вздумалось сплавать к берегам Понта Эвксинского в страну амазонок.

От природы амазонки мужелюбивы, — рассказывает Плутарх. — Они не только не бежали, когда Тесей причалил к их земле, но даже послали ему дары гостеприимства. А Тесей зазвал ту, что их принесла, на корабль и, когда она поднялась на борт, отошел от берега.

Это была Антиопа — царица амазонок. Амазонки двинулись на Аттику, овладели всей страной и подступили к стенам Афин. Они были настолько сильны, отважны и решительны, что только благодаря посредничеству Антиопы Тесею удалось после четырех месяцев войны заключить с ними перемирие[378].

Уже пятидесяти лет, когда не стало ни Антиопы, ни второй его жены Федры, Тесей пустился вместе с Пиритоем в новую авантюру: они решили жениться ни много ни мало на дочерях Зевса![379] Явившись в Спарту, они похитили Елену и «уговорились, что тот, кому по жребию достанется Елена, поможет товарищу добыть другую женщину. Жребий выпал Тесею». Он забрал двенадцатилетнюю девочку[380], привез ее в Афины и, приставив к ней свою мать, приказал держать местонахождение Елены в тайне. А сам, платя Пиритою услугой за услугу, спустился с ним в Аид добывать Персефону. Аид обещал руку Персефоны всякому, кто, сватаясь к ней, победит Цербера. Друзья решили похитить деву, не связываясь с адским псом. Узнав об этом, Аид приказал Церберу растерзать Пиритоя, а Тесея посадил в тюрьму. Тем временем Кастор и Полидевк, братья Елены, потребовали вернуть им сестру. Афиняне, не зная, где ее искать, отвечали, что девочки у них нет. Диоскуры двинулись на Афины и, разбив противника, взяли город. Академ[381], проведав, где прячут Елену, выдал секрет. Вместе с Еленой они увели в плен Этру.

Удивительно ли, что, вернувшись в Афины и «пожелав властвовать и управлять государством по-прежнему, он тут же столкнулся с волнениями и мятежом»? Популист Менесфей, ставший царем, пока Тесей пребывал в Аиде, утверждал, что могущественные граждане «уже давно с трудом терпели Тесея, считая, что он, лишив знатных царской власти, принадлежавшей каждому из них в собственном деме, и загнав всех в один город, превратил их в своих подданных и рабов», простой же люд «потерял и отечество, и родные святыни, ибо вместо многих царей, законных и добрых, он со страхом обращает взоры к одному владыке — пришельцу и чужеземцу!». Безуспешно попытавшись смирить мятежников силой, Тесей торжественно их проклял и отплыл на Скирос к царю Ликомеду, где и погиб. «Его смерть прошла незамеченной», — констатирует Плутарх[382].

Этих поступков Тесея достаточно, чтобы понять, почему он, в юности стремившийся походить на Геракла, не был удостоен богами бессмертия, при том, что никто из них не преследовал Тесея с мрачным упорством Геры, и почему среди Гомеровых гимнов нет посвященных Тесею, хотя он был способен и на добрые поступки: радушно принял молившего о защите Эдипа[383]; после злополучного похода Семерых против Фив заставил победителей передать аргивянам для погребения тела их погибших родственников[384]; если верить Еврипиду (хотя Плутарх подчеркивает, что трагедийные трактовки событий не соответствуют жизненной правде), помог Гераклу преодолеть отчаяние после того, как тот в припадке насланного Герой безумия убил жену и детей[385], а потом спас Гераклидов от преследовавшего их Еврисфея[386].

Ил. 178. Последователь Дипилонского Мастера. Кратер. 740–730 гг. до н. э. Диаметр 30 см. Лондон, Британский музей. № 1899,0219.1

В Британском музее хранится небольшой оранжево-желтый афинский кратер тридцатых годов VIII века до н. э., расписанный, вероятно, кем-то из последователей Дипилонского Мастера. На лицевой стороне изобразительного фриза высотой восемь сантиметров нарисованы два красновато-коричневых силуэта: близ левой ручки кратера — женщина, правее — мужчина, а далее полосу полностью занимает военный корабль, чуть не утыкающийся тараном в правую ручку кратера (ил. 178). Опершись на корму, мужчина занес ногу, чтобы взойти на палубу, но вынужден обернуться, чтобы поторопить женщину, схватив ее за запястье. Ее растопыренные пальцы — метафора возгласа. Она медлит. Между тем гребцы вот-вот налягут на весла.

Обе фигуры построены, в принципе, одинаково: на очень высокие широкобедрые ноги, нарисованные сбоку, поставлен почти вровень с передней линией бедер маленький треугольник торса острием вниз; у насаженной на штырек крошечной головы два выступа: поменьше — нос, побольше — подбородок. Сзади линия силуэта переломлена в пояснице, как у кентавров. Те же черты увидели бы мы, если бы любой из гребцов встал и вырос вровень с главными персонажами. Пол мужчины угадываем не по первичному признаку (разглядеть не удается), а по наготе, резкости широкого шага и отсутствию подробностей, которыми женская фигура отличается от лапидарной нормы, являемой, конечно же, телом мужчины. Узкая до пят юбка, украшенная диагональной сеткой, позволяет женщине ступать лишь короткими шажками. Густые волосы откинуты назад и обрезаны ровно по линии плеч наподобие египетского парика.

У мачо, влекущего ее на корабль, нет собственных атрибутов, которые помогли бы понять, кто он такой. Его атрибуты ситуативны: женщина и корабль. Ясон? Но Медея бежала с Ясоном, взяв с собой малолетнего брата, а здесь женщина одна. Тесей? Тогда с кем? — с Ариадной? Еленой? Антиопой? Чтобы получился рассказ о похищении Елены или Антиопы, не хватает друга-Пиритоя. Разгадку дает лучистый обруч в правой руке женщины — первое, на чем задерживается взгляд, если рассматривать роспись слева направо. Это своего рода атрибут Ариадны — венец, которым она освещала Кносский лабиринт, помогая Тесею убить Минотавра[387]. Значит, исключается и возможность видеть здесь похищение Елены Парисом[388].

Итак, лондонский кратер повествует об отплытии Тесея с Крита. Венец — знак того, что дело происходит ночью. Это самый ранний изобразительный рассказ в эллинском искусстве. Художник связал сиюминутный эпизод с прошлым своих героев (достаточно их узнать, как вспоминается убийство Минотавра и предшествовавшие события), так и с тем, что произойдет на Наксосе.

Совершенно иначе увидел Тесея с Ариадной автор сценки на высокой шейке критской ойнохойи 675–640 годов до н. э. из музея в Гераклионе (ил. 179). Тесей, решительно шагнув к Ариадне и сомкнув пальцы на ее подбородке, коснулся ее бедра, она же обеими руками его сдерживает. Оба большеголовые, очень юные. Оба представлены в профиль. Торчат острые носы, радужки огромных продолговатых глаз решительно смещены вперед, шеи высокие, сильные. На Тесее ультракороткая туника, сбоку обнажающая бедро до поясницы, но причинное место прикрывающая. Ариадна, как истинная критянка, — топлес; узкая длинная юбка украшена спереди диагональной сеткой. Локоны по локоть. Ее сопротивление притворно: она улыбается! Изобразив любовную игру, художник изъял сценку из конкретного хронотопа. Разве важно, находятся молодые люди на Крите или на Наксосе? В противоположность эпическому подходу аттического мастера миф побудил критянина к сердечному переживанию.

Ил. 179. Критская ойнохойя из некрополя в Афрати. 675–640 гг. до н. э. Гераклион, Археологический музей. № AE 7961

Ил. 180. Стамнос. 660–650 гг. до н. э. Выс. 52 см. Париж, Лувр. № CA 3837

Популярнейший впоследствии сюжет убийства Тесеем Минотавра первоначально не занимал в искусстве важного места. Одно из древнейших обращений к нему — на реверсе луврского стамноса середины VII века до н. э., найденного близ Селинунта (ил. 180). Тесей — миловидный, отнюдь не атлетического сложения юноша. Он в короткой тунике, сзади подхватывающей ягодицы, спереди не скрывающей пенис. Чем он, пожалуй, мог бы гордиться — так это мощными бедрами и высоким, напоминающим тюрбан головным убором. Выдвинув левую ногу и вдохновенно подняв взор, он дотянулся до Минотаврова рога (который, впрочем, стерся) и отвел наотмашь правую руку с чем-то длинным, толстым, темным (дубиной? мечом?). Поза столь патетична, что противник не очень-то нужен, чтобы убедить всякого в своем геройстве. Кажется, со мной согласны две женщины в длинных хитонах, стоящие позади Тесея и воодушевленно повторяющие его взмах. Уж не они ли пара травести, которыми Тесей подстраховал себя? На них тюрбаны, похожие на бескозырки из‐за сбегающих на шеи локонов.

Минотавр здесь — не страшный зверь, а антропоморфный мутант, сильно уступающий ростом Тесею и тоже светлокожий, что подчеркнуто темной набедренной повязкой. Его нагота — эквивалент беззащитности. Темная голова, понуро свисающая с очень высокой шеи, на которую откинута светлая грива, — не столько бычья, сколько ослиная. Изумленно раскрыт печальный светлый глаз. Отшатнувшись от нападающего, он пытается отвести его руку. Я не чувствую здесь упоения силой и ловкостью героя, убивающего чудовищного людоеда, которое будет характерно для великого множества более поздних изображений критского деяния Тесея.

Спрос на них — афинский, а не всеэллинский — заметно возрос в начале VI века до н. э., когда Солон, апеллируя к осуществленному Тесеем синойкизму, провел законодательную реформу, позволившую всем свободным мужчинам участвовать в работе народного собрания[389]. Это произошло одновременно с расцветом в Афинах чернофигурного стиля вазописи.

На луврской амфоре, расписанной во второй четверти VI века до н. э. аттическим Мастером Кастеллани, Тесей — длинноносый остробородый птицеглазый представитель породы, незадолго до того выведенной Софилом (ил. 181). На короткую тунику героя Мастер набросил шкуру, лапы которой болтаются между ног, раздвинутых в скачке столь стремительном, что зад не поспевает за торсом. Схватив Минотавра за рог, Тесей вот-вот поразит его гигантским мечом. Мнится мне в этом образе юмор, или сам Мастер рисовал Тесея с улыбкой? В механистической маскулинности силуэта всего лишь с несколькими решительно процарапанными линиями я вижу схематизацию, ставшую уже привычной. Значит, к тому времени афиняне настолько освоились со своим пришлым героем, что над его удалью можно было и подшутить? Такое отношение начинает вытеснять мотивы, характеризовавшие его как вполне одушевленное существо, которому могло быть знакомо и раздражение, и любовное влечение, и тщеславие, ярко выраженные в вазописи предшествовавшей поры. Становясь стандартом мужской доблести, образ Тесея расчеловечивается. Отношение художника к нему уже не определяется наивно-непосредственным переживанием мифических коллизий и, кажется, далее сможет проявляться, в основном, в двух вариантах: либо в склонном к гротеску юморе, как у Мастера Кастеллани, либо (ближе к периоду высокой классики) в превращении Тесея в безличное воплощение калокагатийного совершенства. С бородой он расстанется, и его образ будет формироваться как антитеза Гераклу. Тесей моложе, изящнее, проворнее величайшего эллинского героя. Афинские граждане захотят быть не гераклами, а тесеями. Но я слишком далеко заглянул в будущее.

Ил. 181. Мастер Кастеллани. Амфора. 575–550 гг. до н. э. Выс. 33 см. Париж, Лувр. № E 850

Минотавр на амфоре Мастера Кастеллани все еще не перестал быть человеком, но бычье побеждает: огромная голова без лба с вылезшим на темя круглым глазом, широко раздвинутые толстые губы, остро торчащий детородный орган, длинный хвост. Он пытается убежать, но размах его ног короче, чем у Тесея, и тот, развернув к себе голову беглеца, уже не отпустит его. Колени Минотавра подкашиваются[390].

По сторонам замерли в одинаковых позах афинские девушки и юноши, разделенные равными промежутками, как если бы они присутствовали при ритуальном жертвоприношении, а не были свидетелями настоящей, не театральной трагедии. Амбивалентный антропозооморфный облик Минотавра провоцирует меня на мысль, что, помимо политической актуальности, миф о его убийстве напоминал афинянам о переходе от ритуальных человеческих жертвоприношений, злонамеренно приписываемым ими критянам, к закланию жертвенных животных.

Фризообразное расположение росписи всегда располагает художников к повествованию, чего нельзя сказать о тондо. При Писистрате, по-видимому, воображавшем Тесея не просто полисным, а своим личным героем[391], изображения критского подвига Тесея на донышках киликов приобретает вид патриотической пиктограммы, готовой перенестись на реверсы афинских драхм с профилем шлемоблещущей Афины на аверсах.

Ил. 182. Тлесон. Килик. Ок. 550 до н. э. Диаметр 24 см. Толедо, Музей искусств. № 1958.70

Ил. 183. Килик. 550–545 гг. до н. э. Диаметр 19 см. Париж, Лувр. № F 83

Взгляните на хранящийся в Толедо килик, расписанный около 550 года до н. э. афинянином Тлесоном (ил. 182). Нижняя кромка тондо заставляет представить соперников в широком шаге. Тесей с мечом наперевес, а Минотавр — норовя поддеть врага рогом, столкнулись друг с другом. Тесей выше своей жертвы, его безупречно черная фигура, прочерченная только линиями туники и перекинутой через плечо шкуры, массивна, тогда как силуэт Минотавра, покрытый густой насечкой-шерстью, тонально слабее. Изумительно переданы движения их рук. Тесею удается удержать человеко-быка на расстоянии, чтобы избежать удара рога и приготовить меч, а тот, пригнувшись и схватив врага за предплечья, пытается достать его рогом и отвести острие смертоносного клинка. Увы, его отчаянные усилия напрасны. Меч длиннее рога, колено Минотавра опускается.

В тондо маленького луврского килика, расписанного неизвестным мастером в те же годы, Тесей настиг мощного Минотавра, упавшего на колени, и движением заправского забойщика скота задрал его голову, чтобы перерезать горло (ил. 183). Чтобы Тесею было поудобнее орудовать мечом, мастер выставил его локоть за обрамление. Минотавр обнажен, с голой кожей; Тесей же очень наряден в своей короткой красной, узорчатой по краям тунике и с наброшенной поверх шкурой, охватывающей изящный торс. Однако что же в этой сцене героического?

Типаж Тесея в обоих тондо одинаков: это все тот же Софилов широкобедрый богатырь, разве что Тлесон смягчил ему профиль. Но вместо яростной схватки, которую предложил вообразить симпосиастам Тлесон, вазописец луврского килика ублажил их виртуозным декоративным эффектом: силуэты, касающиеся обрамления в восьми точках, оставляют мало просветов, но тем не менее вырисовываются совершенно ясно.

После смерти Писистрата афинская вазопись обогащается новыми проявлениями доблести Тесея, поддерживающими веру в его неиссякающую и не знающую неудач активность. Множатся сцены уничтожения злодеев по пути из Трезены в Афины и сцены похищения возмужавшим героем прекрасных женщин, превращаемых вазописцами в живые атрибуты его сексистского превосходства. Возросший спрос на такие сюжеты характерен для демократического афинского менталитета накануне реформ, направленных Клисфеном на ослабление политического влияния аристократии[392].

Ставший привычным сюжет убийства Минотавра с повестки дня не сходит, однако утрачивает политическую исключительность. Теперь это всего лишь одно из юношеских деяний Тесея. Минотавр оказывается настолько легкой добычей, что его можно умертвить голыми руками, поэтому в руку чудовища вкладывают камень, чтобы его гибель все-таки воспринималась как Тесеев подвиг. Так сделал, например, Мастер C из «Группы Леагра» на плечиках чернофигурной гидрии в Британском музее (ил. 184).

Угловатость Софиловых мачо постепенно уходит из профиля афинского любимца. Подбородок закругляется, абрис лба и носа понемногу разглаживается, хотя до отвесного «греческого» профиля пока очень далеко. Если теперь ниже рта и выступает агрессивный клин — это не подбородок, а борода, знак зрелости мужа. Симпосиасты не столько восхищаются динамичностью движений героя (лучше всего выражаемой силуэтом фигуры), сколько любуются его телом. Поэтому из до-архаической эпохи возвращается на краснофигурные вазы нагой Тесей, но, разумеется, чувственно преображенный в духе нового представления о калокагатии.

Ил. 184. Мастер C из «Группы Леагра». Гидрия. Ок. 510 до н. э. Выс. 48 см. Лондон, Британский музей. № 1837,0609.49

Самое интересное тематическое новшество в аттической краснофигурной вазописи последней четверти VI века до н. э. — появление и к концу века все более широкое распространение так называемых «циклических» киликов, снаружи или (позднее) внутри которых кругообразно, без разграничений, изображались благие деяния Тесея.

Он убил всесильного Синида,

Мощью первого меж смертными,

Отпрыска Посидона Литейского;

Жадного кабана сразил он средь Кроммионских чащ

И Скирона укротил неуемного;

Керкион уже не вызывает на кулачный бой,

И Проконт, напав на сильнейшего,

Уронил тяжкий молот Полипемона,

Я тревожусь: что будет далее? —

пел Вакхилид[393].

Ил. 185. Луврский Мастер. Килик. Последняя четверть VI в. до н. э. Диаметр 29 см. Лондон, Британский музей. № 1836,0224.116

Скирон подстерегал своих жертв в Мегариде, соседней с Аттикой. Говорили,

будто он бесчинно и нагло протягивал чужеземцам ноги и приказывал мыть, а когда те принимались за дело, ударом пятки сталкивал их в море. Однако, — пишет Плутарх, — мегарские писатели оспаривают эту молву… настаивая на том, что Скирон не был ни наглецом, ни грабителем, напротив — карал грабителей и находился в родстве и дружбе с благородными и справедливыми людьми. (…) Невероятно, чтобы лучшие из лучших породнились с самым низким и подлым… Тесей убил Скирона, заключают эти писатели, не в первое свое путешествие, по дороге в Афины, а позже, когда отнял у мегарян Элевсин, обманув тамошнего правителя Диокла[394].

Предание о расправе Тесея над Скироном — одна из историй, родившихся в пору становления афинской государственности, — утверждает Джон Бордман[395]. Впоследствии одной из причин Пелопоннесской войны станет возмущение мегарян ужесточившимся диктатом Афин.

В Британском музее находится один из самых ранних «циклических» киликов. Он расписан Луврским Мастером (ил. 185). На аверсе симпосиасты видели Тесея, расправляющегося последовательно с Прокрустом, Керкионом, Минотавром, а на реверсе — Тесея, укрощающего Марафонского быка и волокущего тушу Кроммионского кабана. Как видим, последовательность эпизодов не совпадает с их мифической хронологией. Тем не менее их тесная графическая, орнаментальная вязь воспринимается как течение времени, замкнутого округлостью чаши. Можно без конца возвращаться от расправы Тесея над чудовищной свиньей к казни Прокруста и от убийства Минотавра к тавромахии. На реверсе между быком и Тесеем Мастер врисовал дерево, чтобы стопа героя, ствол дерева и кончик бычьего хвоста зацепились друг за друга. Так могло бы выглядеть изобразительное повествование на протяженном ионическом фризе, но не на дорических метопах. Создается впечатление непрестанной и неутомимой героической деятельности.

«Циклическая» композиция дала вазописцу возможность блеснуть мастерством в передаче разнообразных человеческих действий, поз, ракурсов, неожиданных и особенно выразительных благодаря непосредственному взаимному соседству. Оцените хотя бы захват, которым Тесей в следующий миг перевернет в воздухе и ударит оземь Керкиона! Луврский Мастер недаром сделал этот момент центральным: было чем гордиться!

Во всех пяти эпизодах действующий, как в сказочном комиксе, Тесей наг и грациозен. Пышная шевелюра перехвачена тесьмой и собрана сзади в пучок; лоб плавно переходит в длинный, но не сильно выступающий нос; черная радужка приближена к уголку миндалевидного глаза; кончик носа, губы, подбородок вырисованы с изысканной прихотливостью. Разбойники сложены не хуже Тесея, но запавшая переносица и длинная борода, вовсе не означающая почтенного возраста, — знаки беспросветной дикости, в которой они пребывают, не затронутые облагораживающим воздействием пайдейи.

Поколением позже среди многих художников, изображавших цикл деяний Тесея, видим афинянина Онесима, расписавшего большой луврский килик, изготовленный Евфронием. Опустошив килик, симпосиаст обнаруживал на дне Афину с Тесеем на дне морском у трона Амфитриты (ил. 186). Под стопы Тесея (как сказал бы Вакхилид — «отрока в первом юношеском цвету»[396]), легкого и хрупкого, услужливо подставил темя и ладони его единокровный братец — крошечный Тритончик. Насколько можно судить по отчасти стершемуся рисунку, Амфитрита вручает Тесею золотое кольцо, которое бросил в море Минос, не поверив молодому афинянину, назвавшемуся сыном Посейдона. Профиль Тесея приятен, но лицевой угол еще далек от классического, и узкий продолговатый глаз врисован очень низко. Изумительно передал Онесим покачивание Тесея на зыбкой опоре. Колеблются пряди волос, вздымаются, словно в замедленном показе киноленты, складки короткого полупрозрачного хитона. На ладони Афины сидит, изумленно тараща глаза, мудрость-сова, которую хозяйка увлекла с собою в дайвинг.

Ил. 186. Онесим. Килик. 500–490 до н. э. Диаметр 40 см. Париж, Лувр. № G 104

О победах Тесея над слабым полом рассказывает килик Евфрония в Британском музее, датируемый 520–500 годами до н. э. Заказчик пожелал видеть в тондо на его донышке Тесея, в юности умевшего быть неотразимым, не прибегая к обману или насилию. Украсив пушистые спадающие на плечи волосы пурпурными цветами и вооружившись лирой, афинский царевич предстал перед Ариадной (ил. 187). Гиматий приспущен с правого плеча, освобождая руку с плектром и прельстительно оголяя грудь. Что играть на лире Тесей умел, известно по сцене на верхнем фризе «Вазы Франсуа», где он, высадившись, уже без Ариадны, на Делосе по пути в Афины, аккомпанирует «журавлиному» танцу спасенных афинских юношей и девушек[397]. Как непохож изображенный Евфронием холеный соблазнитель на плотно одетую мощную фигуру, надвигающуюся там на маленькую Эглу! У Клития Тесей не отводит плектр от струн, а у Евфрония, он, опустив плектр, заглушил звон струн левой рукой.

Ил. 187. Евфроний. Килик. 520–500 до н. э. Диаметр 33 см. Лондон, Британский музей. № 1837,0609.58

В тишине звучит «Здравствуй», процарапанное между головами Тесея и прекрасной критской царевны. Ее руки, опущенные и разведенные в стороны, выражают изумление: левой она машинально-вежливо приподняла подол длинного хитона, а правая так и замерла с цветком, который она забыла протянуть юному музыканту, уступающему ей ростом. Фигура ее, в отличие от представленного в профиль Тесея, изображена в неопределенном трехчетвертном ракурсе, что, как мне кажется, говорит о смятении ее чувств, когда они соприкоснулись пальцами ног.

Сдерживаемый общераспространенным мнением о крайней скупости эллинского искусства на выражение человеческих чувств, я в который уже раз останавливаю себя вопросом: видели ли, обсуждали ли эллины проявления чувств, о которых я пишу? И снова пытаюсь оправдать свои фантазии. Чего ради, если не для пробуждения эмпатии, художники предпочитали изображать те, а не иные ракурсы, движения, жесты? Мне возразят: нынешние коды считывания душевных побуждений не могут быть идентичны эллинским. Хорошо, я допускаю, что более осведомленный читатель поймет состояние Ариадны иначе. Вряд ли, однако, он ухитрится вовсе не подумать о ее чувствах. Для столь стерилизованного восприятия ему пришлось бы отвергнуть миф, в котором красавица влюбляется в Тесея без памяти. Произведения искусства не оставляют равнодушными даже тех, кто не знаком с мифами далеких стран и не знает, что древние телесные и мимические коды могут быть недоступны нам или непереводимы, — вот что придает мне смелости.

Аверс этого килика украшен сценой похищения Антиопы — самой ранней из сохранившихся. Представить событие на корабле вряд ли было возможно, поэтому Евфроний опустил участников происшествия на землю и направил справа налево квадригу Тесея, чтобы не показалось, что тот сходит с остановившейся биги. Действия похитителя молниеносны: прижав к себе пленницу, но не забыв и о своих дротиках, он вскакивает на колесницу, натягивает вожжи и щелкает бичом. Профиль его, более изящный, чем на «циклическом» килике Луврского Мастера, спокоен, как если бы Тесей схватил не прекрасную амазонку, а сноп соломы. Разве что черная радужка, замкнувшая разрез глаза, придает взгляду целенаправленность. Чувствуется плотность объятия: в слитном силуэте двух фигур не сразу разглядишь контуры бедер Антиопы под обтягивающими фригийскими шароварами с узором из вертикальных глазков. Ее лицо с выпуклым лбом и аккуратным носиком тоже безмятежно. Протянув Пиритою лук, — с этого момента она не воительница — Антиопа бросает взгляд в сторону, как бы говоря симпосиастам: «Ничего не поделаешь…»

Как Тесей покинул Ариадну, первым наглядно представил около 490 года до н. э. афинский Мастер Литейной Мастерской на реверсе килика, найденного в далеких Тарквиниях (ил. 188). Стараясь не разбудить доверившуюся ему беглянку, афинский герой, которого торопит Гермес, замешкался, подбирая с земли небольшую вещицу, по-видимому, для него немаловажную: ведь он должен поспешить за божественным посланцем налегке в едва прикрывающей ягодицы тунике, и единственное, с чем не расстанется, — короткая палочка в правой руке. Тесей молод, хорошо сложен, гибок. Линия лба и носа пряма, подбородок изящен. Смелое новшество — глаз, не нарисованный анфас между носом и ухом, а занявший естественное положение в глазной впадине и поэтому видимый сбоку.

Ил. 188. Мастер Литейной Мастерской. Килик. Ок. 490 до н. э. Тарквинии, Национальный Археологический музей. № RC 5291

Ариадна повернулась во сне так, что сквозь прозрачный хитон видны ее груди и ноги. Над ее изголовьем витает крылатый мальчик. Еще недавно казавшееся убедительным мнение, что это Гипнос, помогающий Тесею ускользнуть незаметно[398], ныне опровергнуто. Эрот, а не Гипнос простирает руки над Ариадной, оберегая покинутую от страданий неразделенной любви и обещая (что ясно зрителю, но не ей) любовь Диониса. Подтверждением служит раскинувшаяся над нею виноградная лоза[399].

Допустим, жезл нужен Тесею как предводителю юношей и девушек, вызволенных из критской неволи, а в близком будущем — как царю. Жезл оправдывает любовную измену политической целесообразностью, наводя на мысль, что Тесей оставляет Ариадну не ради Эглы. Вещица же, которую он подбирает, — скорее всего, сандалия. В афинской вазописи сандалия (когда она одна) — символ насильственного принуждения: мужчины пускают ее в ход, вразумляя нерадивых детей и слуг, а также принуждаемых к сексу женщин[400]. Не хотел ли Мастер показать, что Тесей вовсе не собирается претендовать на Ариадну как на свою собственность, каковою она, по эллинскому обычаю, стала бы, женись он на ней? Тут стоит упомянуть о странном обычае, существовавшем на Наксосе: с невестой в ночь перед свадьбой должен был переспать юноша, родители которого были живы. Не выступает ли здесь Тесей в роли такого юноши накануне свадьбы Ариадны с Дионисом?[401] Бегство Тесея от Ариадны сопоставлено с бегством Елены от Менелая на аверсе этого килика.

Хотя в бегстве Тесея с Наксоса никогда не изображали Аполлона, косвенно он в этой интриге замешан: снявшись с якоря, Тесей возьмет курс не прямиком на Афины, а отклонится на север, к Делосу, чтобы преподнести там святилищу Аполлона статуэтку Афродиты, подаренную ему Ариадной. Осмелюсь домыслить: Аполлон отблагодарил его, заставив забыть сменить черный парус белым и, тем самым, погубив Эгея, с горя бросившегося со скалы в море. Таким способом в Афинах был приготовлен для Тесея царский трон.

Ил. 189. Евфимид. Амфора. Ок. 510 до н. э. Мюнхен, Государственные античные собрания. Инв. № J 410

Около 400 года до н. э. Исократ беззастенчиво восхвалял Тесея:

Привыкший властвовать над людьми, он все-таки был покорен красотой Елены. Несмотря на прочность своего царствования и величие родины, он счел, что всех этих благ недостаточно и ему не стоит жить, если он не добьется близости с Еленой. Когда он не смог добиться Елены от ее родных, желавших дождаться, чтобы девушка достигла зрелости, а Пифия дала бы им благоприятное предсказание, Тесей, презрев могущество Тиндарея, пренебрегая силой Кастора и Полидевка, не ставя ни во что все опасности, которыми грозил ему Лакедемон, захватил Елену силой и спрятал ее в Афидне — городке Аттики[402].

Как возмутился бы знаменитый ритор, увидь он в Мюнхене амфору, на которой Евфимид изобразил это событие (ил. 189)! Имя рядом с пленницей Тесея — не Елена, а Коронея; Еленой же названа та, что на бегу хватает Коронею за руку[403]. На реверсе устремились в погоню служанки: сексапильная Эйдонфемена и Антиопея. Не говорит ли игра именами, что так звали гетер, приглашенных на вечеринку, для которой была заказана амфора?

Возможно, по заказу покупателя мастер брал вазу, уже готовую для обжига, и вписывал нужные имена. Нетрудно теперь представить себе, как ведут себя гости, узнавая в изображениях себя и своих друзей. На роспись показывают пальцами, сосуд вертят, передают друг другу, называют вслух имена, здесь повод для всевозможной игры и шуток[404].

Тесей несет Коронею, сомкнув пальцы рук на ее ягодице. Евфимиду достаточно одной линии, чтобы показать, как ее грудь щекочет шею похитителя, и еще одной, чтобы очертить их соприкасающиеся бедра. Нежно теребя пучок волос на затылке насильника, пленница с безмятежной улыбкой взирает сверху на Елену, которая тщится восстановить свое попранное право на похищение. Евфимиду мало извратить сюжет — он всех уравнял в возрасте. Тесей юн, как во времена романа с Ариадной, Елена — взрослая, как и ее служанки. Сейчас она сдернет хламиду с его предплечья — и толстобедрый Тесей окажется вовсе голым. Нечто похотливо-заячье могло бы почудиться Исократу в покатой линии лба и тупого носа Тесея, в профиле губ и бессмысленном взгляде продолговатого светлого глаза.

Но попробуем посмотреть на шалости Евфимида и его заказчика не ангажированно. Разве перенос главного афинского героя из патриотического контекста в анекдот не говорит об умственной свободе афинян накануне Греко-персидских войн?

И вот Тесей появляется в архитектурной скульптуре. Халкидский археологический музей Аретуза может гордиться фрагментом мраморной группы с западного фронтона Аполлонова храма в Эретрии: Тесей поднимает на колесницу Антиопу (ил. 190). Где-то рядом стояло на фронтоне увезенное впоследствии в Рим изваяние амазонки, стреляющей из лука и, надо думать, лучница эта не была одинока. Сюжет демонстрировал верность Эретрии Афинам, чуть было не взятым амазонками, когда они пытались вызволить свою царицу, похищенную Тесеем[405].

Ил. 190. Тесей поднимает на колесницу Антиопу. Группа с западного фронтона храма Аполлона в Эретрии. Ок. 500 до н. э. Мрамор, выс. 110 см. Халкида, Археологический музей Аретуза. № 78

От фигуры Тесея остались голова, шея, верх спины с краем туники, кусочек торса справа и кисть левой руки, обнимавшей Антиопу. Ее фигура сохранилась лучше, но лицо изуродовано. Под потолком музея сцена похищения выглядит совсем не так, как на фронтоне храма, разрушенного персами перед высадкой близ Марафона. Антиопа едва виднелась за фигурой Тесея. Его лицо, в музее сладостно-мечтательное вопреки напряженности момента, при взгляде снизу вдохновенно обращалось вверх, как если бы герой дарил рабыню Афине, стоявшей в центре фронтона. Уголки его рта, кажущиеся в музее приподнятыми в архаической улыбке, были опущены, выражая решимость. Нижний абрис лица вовсе не был так деликатен, каким видим его мы[406]. Не были видны волнистые волосы на темени Тесея, в музее отвлекающие нас орнаментальной тонкостью от созерцания группы в целом. Тугие букли окаймляли лоб героя, как диадема.

К 490 году до н. э. Тесей достиг пика популярности. Рассказывали, будто над Марафонским полем его призрак явился афинянам и платейцам, воодушевляя их в битве с персами, в несколько раз превосходившими их численностью. Однако великая победа изменила патриотическую тематику афинского искусства. Нужна ли демократическому самосознанию опора в памяти о легендарных деяниях основателя государства, если отныне их сердца полны гордостью отнюдь не мифического превосходства над персидскими полчищами? Поскольку много чести было бы для изгнанных варваров включать их в изображения эллинских триумфов, художественным эквивалентом победы над захватчиками стали подвиги героев (Тесея в их числе) в отражении набегов амазонок. Не назвать ли этот тематический поворот «эстетизацией» и «эротизацией» войны?

После непродолжительного смещения интереса заказчиков и художников от персональных подвигов Тесея к битвам эллинов с амазонками культ афинского героя оживил Кимон, который на пике политической карьеры позиционировал себя чуть ли не новым Тесеем. Около 475 года до н. э. он перевез со Скироса в Афины Тесеевы кости и поместил их в святилище, которое Микон расписал эпизодами амазономахии, кентавромахии и критских приключений героя[407]. Стараниями Кимона слава Тесея распространяется за пределы Аттики. Об этом свидетельствовала кентавромахия на западном фронтоне Зевсова храма в Олимпии, где почти полностью обнаженный юный герой стоял по левую руку от Аполлона в позе, напоминающей Гармодия из созданной немного ранее знаменитой группы Тираноубийц. Тиран превращен в тираноборца?

Ил. 191. Мастер Силея. Гидрия. 470‐е гг. до н. э. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. № F 2179

Кажется, эта политическая метаморфоза побуждает афинян заказывать вазописцам сюжеты, реабилитирующие Тесея и в истории с Ариадной. Теперь он не бесчестный изменник, а нежный юный любовник, вынужденный подчиниться гражданскому долгу, к исполнению коего его призывает персонаж, изначально не имевший никакого отношения к этой истории: сама Афина якобы является на Наксос в шлеме, Эгиде и с копьем, чтобы разлучить Тесея с Ариадной. Конечно, это не телесное ее явление, а мысль Тесея о ней, побуждающая его пожертвовать любовным счастьем.

Мастер Силея на берлинской гидрии резко обрывает политически нецелесообразное любовное увлечение Тесея. Афина, вооружив его копьем и мечом, гонит прочь от возлюбленной — влево (ил. 191). Уже шагнув вперед, он растерянно оглядывается на надменную разлучницу и видит, как Дионис, склонив голову к Ариадне и подхватив ее под обнаженные руки, широким плавным шагом уводит ее вправо — и она в этот момент тоже оборачивается, безнадежно вытянув руку. Кажется, этот жест — последнее, что связывает критскую царевну с Тесеем.

На лекифе, расписанном около 460 года до н. э. в манере Мастера Пана, Афина, застав любовников в постели, склоняется над Тесеем осторожно, чтобы не разбудить Ариадну, чему-то улыбающуюся во сне, навеянным крохотным Гипносом, слетевшим ей на темя. Тесей, весьма миловидный, но не столь прекрасный, как Аполлон (нос бы чуть подлиннее да подбородок немного полегче!), с венком на голове, пробудившись, приподнимается на локте и, подобрав ногу в колене, решительно протягивает руку просительным жестом: хоть попрощаться позволь (ил. 192)! Но по напряженному взгляду и вкрадчивому жесту богини видно, что проститься она ему не позволит. Тесей должен ускользнуть незаметно.

Ил. 192. Манера Мастера Пана. Лекиф. Ок. 460 г. до н. э. Таранто, Национальный археологический музей. № 4545

В аттическом искусстве ни один мифический или эпический персонаж не зависит столь же непосредственно, как Тесей, от политической конъюнктуры. На первых порах правления Перикла — соперника Кимона — Тесей снова несколько утрачивает популярность. Вытаскивают из мифологического архива поражение его отца Посейдона в споре с Афиной за Аттику. Немаловажно и то, что в пору проектирования Парфенона афиняне придают наземным боевым операциям больше значения, чем морским. Надо ли удивляться, что основатель афинского государства не доминирует в героических сюжетах Парфенона?[408]

Более того: открывается возможность показывать его угодившим в нелепые обстоятельства, в карикатурном виде. Между 450 и 440 годами до н. э. Мастер Некийи изобразил на верхнем ярусе аверса кратера Геракла, явившегося вместе с Гермесом в Аид, чтобы освободить Тесея (ил. 193). Геракл стоит рядом с афинским горе-героем, который словно прилип к скале (симпосиасты должны были ее вообразить), на которой сидит, не будучи в состоянии подняться навстречу. Вобрав голову в плечи и опершись на копье, пленник Аида (присутствующего тут же, рядом с Перитоем) натужно выставил подбородок, повернул лицо вполоборота и скосил глаза на освободителя, тогда как тело его не слушается, оставаясь обращено к нам. Гераклу смешно.

Ил. 193. Мастер Некийи. Кратер. 450–440 гг. до н. э. Выс. 40 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен. № 08.258.21

Ил. 194. Мастер Карлика. Амфора. 440–430 гг. до н. э. Выс. 33 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен. № 56.171.42

Однако стоило мегарянам, сговорившимся с коринфянами и их союзниками, перебить афинский оккупационный гарнизон и, присоединившись к Пелопоннесскому союзу, вынудить афинян покинуть всю Мегариду, как рейтинг Тесея снова пошел вверх. Щит, появляющийся у него в боях с амазонками, говорит о нем как о защитнике Афинского государства, и, в соответствии с этой благородной миссией, за Тесеем закрепляется роль эталона аттической калокагатии, более легкой и гибкой, нежели аргосский канон, представленный Поликлетом в «Дорифоре». Дело идет к Пелопоннесской войне.

Симпосиасты могли полюбоваться аттическим эталоном прекрасно-хорошести на аверсе амфоры, расписанной между 440 и 430 годами до н. э. Мастером Карлика. Тесей настигает амазонку, целя ей копьем в пах (ил. 194). На его слегка наклоненной вперед голове — коринфский шлем с высоким гребнем и длинным хвостом. Из-под шлема чуть выбиваются короткие кудри. Прекрасное лицо дано в чистый профиль. Взгляд из-под строгой брови нацелен туда, где в опасной близости от увернувшейся амазонки застыл наконечник копья. Пропорции тела безупречны. Разворотом торса, нужным Тесею для нанесения удара, вазописец воспользовался, изобразив обнаженное тело героя в трехчетвертном ракурсе, благодаря чему торс приобретает чуть ли не скульптурную объемность и плотность. Движением плечевого пояса щит поворачивается в сторону амазонки, в бегстве обернувшейся и взмахнувшей изящным боевым топориком.

Ил. 195. Тесей в амазономахии. Фронтон храма Аполлона Созиана в Риме. 440–430 гг. до н. э. Мрамор, выс. 152 см. Рим, музей Чентрале Монтемартини

В более рискованной для него ситуации Тесей оказался в битве с амазонками на фронтоне некоего греческого храма, статуи которого римляне похитили, чтобы украсить ими свой храм Аполлона Созиана, находившийся близ театра Марцелла и портика Октавии. Сравнительно недавно остатки этого многофигурного комплекса перевезены из запасников Капитолийского музея в музей Чентрале Монтемартини, устроенный в цехах бывшей электростанции.

Тесей вступил в единоборство с амазонкой, ринувшейся на него верхом на коне (ил. 195). Как на амфоре Мастера Карлика, лицо героя было видно сбоку, торс — вполоборота. Но главное здесь — не нападение на врага, а героическая стойкость. Выставив левую ногу, Тесей прикрылся щитом (ныне утраченным) и немного наклонился, напряженно ожидая момента, когда сможет нанести колющий удар мечом, пока отведенным назад. Хотя сложен он не богатырски, тело скроено ладно, крепко. Помпезного шлема нет, зато победительную интонацию обеспечивала Нике, парящая за спиной Тесея.

Ил. 196. Эсон. Килик. 420–410 гг. до н. э. Диаметр 36 см. Мадрид, Национальный археологический музей. № 11265

В годы Пелопоннесской войны состоятельная афинская публика, переживая утрату политического и военного превосходства Афин, стала предпочитать вазопись скорее гедонистического, нежели героического толка. Мысленно переведя взгляд с Парфенона на Эрехтейон, можно заменить понятие «героический» — дорическим, а «гедонистический» — ионическим.

Тесей к концу V века до н. э. превращается в кудрявого большеглазого красавчика с деликатным носом и пухлыми губами. Таким мы его видим на большом мадридском килике, расписанном Эсоном около 420–410 годов до н. э. (ил. 196). Внешняя сторона чаши радовала симпосиастов эффектными, как в цирке, расправами родоначальника афинских царей над врагами рода человеческого, в тондо же, как в центр амфитеатра, Эсон поместил финал главного подвига: на ступени дворца с парой ионических колонн Тесей одной левой выволакивает за ухо труп Минотавра, чтобы бросить его к ногам Афины, стоящей рядом в полном боевом облачении. При виде Минотавра ее стройная фигура слегка отшатывается. Но не надо думать, что богиня присутствует здесь физически. Тесей, с омерзением глядя на труп врага и выставив торчком меч, идет мимо нее широким шагом тираноубийцы. Афина — аллегория его государственной озабоченности.

Поражение Афин в Пелопоннесской войне несколько охладило всенародную любовь к Тесею и его божественной патронессе, не сумевшим обеспечить афинянам победу. Мы уже знаем, что от погружения в послевоенный хаос афинское общество спасла Афродита Пандемос. В дионисийских сюжетах — а они в это время пользуются наибольшим спросом — все чаще появляется Ариадна, с Афродитой магически связанная (помните статуэтку, подаренную ею Тесею?). Надо заметить, что уже в незапамятные времена Ариадна, которую Тесей не допустил в Афины, исподволь проникла в его город в важнейшем ритуале дионисийского весеннего праздника Анфестерий: басилевс отдавал свою жену, басилинну, на ночь в жены Дионису, тем самым уподобляясь Тесею, оставившему на Наксосе Ариадну, которую сделал своей женой бог. Похоже, сам миф о том, что произошло тогда на острове, — иносказательное описание этого афинского обычая[409].

Ил. 197. Мастер Ариадны. Стамнос. Высота 30 см. Бостон, Музей изящных искусств. № 00.349

Апулийский Мастер Ариадны, которого афинские политические перипетии вряд ли глубоко волновали, изобразил бегство Тесея с Наксоса, как комическую сцену, которую, кажется мне, можно было бы разыграть и на театральных подмостках (ил. 197). Известна ведь любовь апулийцев к театральным зрелищам и в жизни, и в вазописи[410]. На аверсе стамноса 390‐х годов до н. э. мы видим Ариадну, во сне повернувшуюся на бок и откинувшую покрывало так, чтобы симпосиасты могли любоваться ее полной грудью. Малохольный крылатый мальчик Гипнос тихо кропит ее голову каплями летейской воды. Над Ариадной, безучастно глядя вдаль, сидит Афина с копьем, в Эгиде с Горгонейоном, но без шлема. Ее надменный профиль и тщательно прибранные волосы выглядят укором спящей красавице, повернувшей к пирующим лицо, обрамленное растрепанными волосами. Фигура Афины значительно мельче, но, как ни странно, перекрывает стопой колено Ариадны, как если бы Афина была небольшим театральным deus ex machina. Этим приемом Мастер воспроизводит данное богиней Тесею откровение, заставившее его вскочить с ложа любви и принять героическую позу, в которой его привычно видеть бьющимся с врагами. Хламида, бурно развеваясь, вот-вот соскользнет с плеч и полностью обнажит тщедушное тело на мощных ногах — только они и нужны ему в этот момент. Непомерно большая голова заставляет сосредоточить внимание на его лице, данном почти анфас. Изумление запечатлено в широко открытых глазах под высокими бровями; вставшие дыбом волосы извиваются, как змейки Медузы. Занесенная над виском рука подобна восклицанию. Тесей хватается за украшенную развевающимися лентами корму корабля, на котором, надо думать, ждет его Эгла.

В круглой скульптуре несравненно труднее, чем в вазописи, представить уход Тесея от Ариадны аналогично тому, как это сделали Мастер Ариадны и Мастер Пана (дополнившие сюжет Афиной и Гипносом), или Мастер Силея (включив в сюжет Афину и Диониса), или Мастер Литейной Мастерской (включив Гермеса и Гипноса). Дело не в многофигурности — ко II веку до н. э. многофигурная композиция перестала быть чем-то из ряда вон выходящим, — а в том, что в этом сюжете нет доминирующей фигуры, вокруг которой можно было бы построить целостную композицию. Например, в «Наказании Дирки» такой доминантой является бык, а в «Лаокооне» — сам обреченный жрец.

Может быть, в размышлении об этой проблеме неизвестный нам пергамский скульптор II века до н. э. пришел к выводу, что ни Тесей, ни Афина, ни Гипнос сами по себе не дают никем ранее не разработанной интересной пластической темы, но спящая Ариадна вне повествования, без сопровождающих фигур, — сюжет плодотворный и привлекательный. Как бы то ни было, пергамский аноним принялся за работу, о результате которой можно косвенно судить по «Спящей Ариадне» — адриановского времени копии утраченного оригинала II века до н. э., хранящейся в Ватикане (ил. 198).

Ил. 198. «Спящая Ариадна». Копия 128–138 гг. со статуи мастера пергамской школы II в. до н. э. Мрамор, длина 235 см. Ватикан, Музей Пио-Клементино, Галерея статуй, № 11. № 548

Придуманная им поза Ариадны стала канонической. Ее использовали несчетное число раз не только в крупной и мелкой скульптуре, но и в рельефах римских саркофагов, и в живописи разных времен. Удивительна художественная роль прекрасной внучки Гелиоса! В начале этой главы я описывал кратер VIII века до н. э., на котором ее изображение — самая ранняя ясно распознаваемая женская фигура в эллинском искусстве (ил. 178, с. 288). И вот теперь не могу не упомянуть о необъятном множестве реплик, порожденных образом спящей красавицы. Чем же ватиканская статуя пленяла художников?

Прежде всего — грацией. Понять это мне помог Винкельман: «Грация создается и осуществляется жестами и проявляется в действиях и телодвижениях; она обнаруживается даже в том, как одежда накинута»[411]. Изящество в одеянии «заключается преимущественно в искусстве располагать складки». И далее: «Одежда имеет здесь такое же отношение к нагому телу, какое выражение мыслей, то есть то, во что они облекаются, имеет к самим мыслям»[412].

Та грация, в которой Винкельман усматривал главную особенность «изящного стиля», проявляется в «Спящей Ариадне» (пару раз он бегло, без особого интереса, ее упоминает) многообразно, несмотря на то что размеры статуи отнюдь не изящны — два метра тридцать пять сантиметров в длину, при этом изваяние покоится на саркофаге метровой высоты, так что глаза посетителей ватиканской Галереи статуй находятся примерно на высоте ближнего колена спящей. Неужели грациозной может быть скульптура столь крупная, что с первого взгляда понимаешь: эта дева не могла быть усладой для людей; она рождена, чтобы быть среди богов?

Присмотримся. По длинной гибкой фигуре от стоп к руке, опирающейся на скалу, идут две волны: пик нижней — правое колено, пик верхней — локоть с той же стороны, откуда волна стремительно опускается по предплечьям и падает из-под левого локтя отвесными складками гиматия[413]. В глубине обе волны объединены плавной дугой, поднимающейся от вытянутой ноги девы к плечу. Успокоительной этой дуги не получилось бы, если бы Ариадна просто лежала или сидела. В неопределенности ее позы чувствуется сон неглубокий: покой перемежается волнением. В неспокойном сне Ариадна понемногу поворачивается к нам («мы» — ватага невидимого Диониса?): первая волна приподнимает правый бок, на подъеме второй поворачивается в три четверти торс, и закинутая за голову рука обращает к нам лицо девы. Гиматием, сброшенным с плеч и обматывающим тело, как длинной шалью, скульптор усилил момент вращения. В этом изваянии все полно движения под видимостью покоя.

С высоты, откуда видна Ариадна в ватиканской галерее, открыт маленький кусочек обнаженного живота, левая грудь и голые руки — фрагменты безупречного тела, сами по себе не выдающие ни малейшего волнения. Однако какие сновидения обуревают деву, выражено страстной жизнью складок. Мне кажется, сочетание покоя и волнения, о котором шла речь, когда мы разглядывали позу Ариадны, проявляется иначе в том, как потоки складок захлестывают самодостаточную, как бы не подверженную волнениям красоту наготы. Как плохо понимали это художники, заимствовавшие позу «Спящей Ариадны», но старавшиеся ее раздеть, чтобы заставить зрителя думать не о тревожных предчувствиях покинутой, а о влюбленности Диониса!

Маленькая голова Ариадны склонилась на руку, не нагружая кисть, так что пальцы легко касаются плеча рядом со столь же легкой выбившейся прядью волнистых волос. Другая рука, невзначай удерживая предплечьем сползающий с темени гиматий, не давит сверху, не сплющивает пышную прическу; длинные пальцы свободно висят в воздухе. Нежное прикосновение Ариадны к собственному телу и этот воздух, охлаждающий свободную кисть, придают статуе тончайшую и настолько достоверную чувственность, что можно забыть о холодном мраморе и о колоссальной величине изваяния.

Я не могу приравнивать сон Ариадны к смерти, что, кажется, могло бы вытекать из расположения этого изваяния на саркофаге (если бы я был уверен, что саркофаг и фигура на нем — изначально созданное целое) или из сцены, изваянной на римском саркофаге конца II века, находящемся в Художественном музее Уолтерса в Балтиморе: Эрос подводит Вакха, окруженного пьяной свитой, к красавице, спящей в позе ватиканской Ариадны, но опирающейся не на скалу, а на колени бородатого Танатоса (ил. 199).

Ил. 199. Римский саркофаг. 190–200 гг. Мрамор, высота 85 см. Балтимор, Художественный музей Уолтерса. № 23.37

Дионис воскресит усопшую? — Нет, она проснется сама, ибо изысканные жесты, которыми пергамский скульптор окружил, укрыл деву, не обещают ей долгого сна. Скорое пробуждение неизбежно. Утомленное лицо Ариадны озарится радостью.

Ясон и Медея

Почему предводитель аргонавтов и похититель золотого руна копьеносный Ясон[414] не завоевал популярность в эллинском искусстве?

Мне приходит в голову несколько причин. В конце жизни этот выходец из глубоко провинциальной Фессалии оказывается заметной фигурой в ненавистном афинянам Коринфе, а ведь Афины — крупнейший художественный центр Эллады. Победительных единоборств со злодеями, угрожающими основам эллинского полисного уклада, за Ясоном, «пристрастным к земледелию»[415], не числится. В охоте на Калидонского вепря он особой доблестью не блещет. В Колхиде одолевает меднорогих, изрыгающих пламя быков благодаря зелью Медеи, делающему его неуязвимым; благодаря ее же находчивости убивает поодиночке воинов, выросших из посеянных им зубов дракона; крадет золотое руно — залог благополучия страны. Ни твердостью характера, ни решительностью не отличается. Пользуясь страстной любовью Медеи, обещает жениться на ней, чтобы заручиться ее помощью, однако выполняет обещание только из опасения, что иначе колхи, настигшие их на острове феаков, отнимут у него незаменимую помощницу. Вместо того чтобы взять на себя ответственность за месть убийце своего отца, он снова обращается к безотказной Медее, «чтобы она отыскала способ отомстить Пелию»[416].

Ил. 200. Полудрахма из Лариссы. 500–479 гг. до н. э. Серебро, диаметр 1 см. Копенгаген, Королевская коллекция греческих монет.

Ил. 201. Полудрахма из Лариссы. До 480 г. до н. э. Серебро, диаметр 1,2 см. Лондон, Британский музей. № 1885,0404.2

Но даже если бы Ясон был рыцарем без страха и упрека, аттические художники, изображая Геракла и Тесея, так хорошо разработали тему героической калокагатии, что этот провинциал вряд ли мог вдохновлять их на поиски новых ее вариантов. Скорее уж сюжеты с Ясоном могли провоцировать симпосиастов к подтруниванию над героем.

Миф об аргонавтах был известен с VIII века до н. э. Однако древнейшие изображения Ясона возникают как минимум на пару веков позднее, причем не в Афинах, не в Коринфе, а на родине героя — в Фессалии. Я имею в виду серебряные монеты из Лариссы, вычеканенные между 500 и 480 годами до н. э. (ил. 200, 201). Общее в этих крошечных рельефах — молодость героя и шапка странника. Волосы короткие, а не растекающиеся золотом по всей спине, как в «Аргонавтах» Пиндара[417].

Древнейшее вазописное изображение Ясона в Колхиде видим на дне ватиканского краснофигурного килика, расписанного Дурисом в 470‐х годах до н. э. Поднимаясь из-под земли, гигантский длиннобородый змей, «вдоль и втолщь громадней корабля в пятьдесят лопастей», раскрыл «несытые челюсти»[418], обнажив острые загнутые внутрь зубы. Как ни удивительно, из пасти чудовища выскальзывает совершенно невредимый Ясон, свесившись вниз руками, головой и великолепной массой черных вьющихся волос (ил. 202). Кажется, еще немного — и его сильное длинное тело окажется на земле. Позади змея висит на яблоне (а не на дубе, в отличие от словесных версий мифа) золотое руно. Змей послушен Афине, вставшей перед ним в полном вооружении. Копье, утвержденное острием вниз, — непререкаемое повеление изрыгнуть Ясона. Лицо героя, спокойное, несмотря на остроту момента, близко к классической норме: линия лба и носа — почти прямая, без переносицы. Изысканно тонкий ус, обогнув уголок рта, соединяется с бородкой. Светлый глаз с разомкнутым внешним уголком глядит не прямо вниз, а наискось, на стопы богини, едва заметно выражая нетерпение: ну скорей же, скорей, глупое чудище…

Ил. 202. Дурис. Килик. 480–470 гг. до н. э. Диаметр 30 см. Ватикан, Григорианский Этрусский музей. № 16545

Вероятно, Дурис слышал очень древнюю легенду, ибо в известных версиях сказания такого эпизода нет. Беспомощность Ясона перед чудовищем явлена без прикрас. Но почему незадачливого героя спасает от неминуемой, казалось бы, гибели Афина, а не Медея? Дело в том, что афиняне, возомнившие Тесея отцом аттической демократии, не могли простить колхидянке, которая на тот момент оказалась его мачехой, попытку отравить его, когда он неожиданно явился к отцу, не сразу узнавшему в молодом человеке сына и, стало быть, законного наследника. Как тут не вспомнить, что и в сцену бегства Тесея от Ариадны афиняне, ничтоже сумняшеся, вставили покровительницу своего города!

Ил. 203. Мастер Фруктового Сада. Кратер. 470–460 гг. до н. э. Выс. 29 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен. № 34.11.7

Вообще миф о золотом руне мало интересовал афинских любителей расписных ваз раннеклассической поры. Помимо килика Дуриса, известна лишь одна близкая по времени версия — на аверсе маленького кратера в Музее Метрополитен, расписанного Мастером Фруктового Сада. Это откровенная насмешка над фессалийским героем: совершенно голый, малорослый, тщедушный, остроносый, с западающим подбородком, бородатый Ясон, подскочив к скале, хватает золотое руно, благо Афина энергичным жестом пресекает охранительное поползновение змея (ил. 203). Решимость Ясона — не собственная, а внушенная ему, ничтожному, высочайшей покровительницей[419].

В мифе об аргонавтах подлинная спасительница Ясона, Медея, появляется лишь после того, как Арго достиг Колхиды. Но в изобразительное искусство Медея вошла гораздо раньше Ясона — вероятно, уже в VII веке до н. э. След, оставленный ею в художественном творчестве эллинов, несравненно ярче.

Надо думать, с незапамятных времен они испытывали восторженный трепет перед «мудрой советчицей» — таково буквальное значение имени Медеи. Это переживание слышится в зачине четвертой Пифийской песни Пиндара — беотийского аристократа, консерватора, к которому демократические Афины относились с неодобрением, ибо он отстаивал традиционный, архаический взгляд на мир[420].

Ил. 204. Лекиф. Ок. 520 г. до н. э. Выс. 14 см. Лондон, Британский музей. № 1926,0417.1

Сбылось вещанье,

Которое выдохнула из несмертных уст

Мощная духом Медея,

Дочь Ээта, властительница колхов[421].

Пиндару понравился бы маленький чернофигурный беотийский (или аттический?[422]) погребальный лекиф последней четверти VI века до н. э., на котором изображена в профиль голова Медеи между двумя длиннобородыми, симметрично извивающимися змеями (ил. 204). Поражает архаичность лика: задолго до этой росписи белые женские лица противопоставлялись черным мужским, но здесь Медея чернолицая. В профиле с покатым лбом, переходящим в сильно вытянутый нос, с кружком глаза, укрепленного засечками, мне видится единоплеменница клювоносых богов и героев Софила. Нарочито выпяченные губы — не иначе как «вещанье» Медеи, хотя лекиф вышел из-под руки вазописца, когда Пиндар едва только родился. Традиция устойчива!

Ил. 205. Группа Леагра. Гидрия. Ок. 500 г. до н. э. Выс. 43 см. Лондон, Британский музей. Инв. № 1843,1103.59

Послушные Медее змеи волнами распространяют пульсирующую в ней магическую силу. Комментаторы единодушно связывают этих существ с ее репутацией целительницы. Нельзя исключить и аллюзию на хтонические силы, на подземный мир и, следовательно, на магическое знание и умилостивительные ритуалы, связанные с погребальным назначением лекифа[423].

На рубеже VI–V веков до н. э. популярнейшим в аттической вазописи деянием Медеи был обман дочерей Пелия. Увидев ягненка, выскочившего из котла, в котором был сварен разрубленный Медеей баран, Пелиады поверили, что таким же способом она, окропив жертву волшебным зельем, омолодит их дряхлого отца, когда они, по ее совету, убьют его, расчленят и сварят. Мне не кажется убедительным предположение, что заказчиков ваз с этим сюжетом волновала, главным образом, метафизика воскресения после смерти[424]. Думаю, Пелиады, изумляющиеся творимому волшебницей чуду, — сцена, привлекавшая эллинов разнообразными возможностями ее изображения и обсуждения.

Чудо с бараном представлено Мастером Группы Леагра на тулове чернофигурной гидрии в Британском музее (ил. 205). Ясон, побудивший готовую ради него на все Медею взять на себя отмщение убийце его родных, наполовину скрыт ее фигурой. Опустившись на колено, он шевелит палкой дрова, прогоревшие под лебетом, стоящим на треноге. Волшебница же, не касаясь ягненка (для ясности замененного прекрасным белорогим бараном), магическими жестами заставляет его подняться из лебета. Если бы не повелительно поднятая рука с сомкнутыми пальцами, воскрешающей силе которой повинуется животное, Медею было бы не отличить от дочери Пелия, стоящей по другую сторону котла и показывающей отцу: видишь, как это произойдет? Обе женские фигуры — белорукие и белолицые — глядят на нас с длинноносых профилей черными радужками, вставленными в ланцетовидные глаза. У обеих длинные волосы, длинные хитоны и элегантные гиматии с вышивкой.

В версии мифа, впоследствии изложенной Овидием в «Метаморфозах», Ясон возвращается с Медеей в Иолк, когда его отец Эсон еще жив. Но он настолько стар и слаб, что не может прийти на праздничное пиршество. «Часть годов у меня отними и отцу передай их», — умоляет Ясон Медею. Сначала упрекнув мужа за то, что он толкает ее на поступок, запрещенный Гекатой, она решается на большее:

Свекра длительный век обновить я попробую, вовсе

Лет не отняв у тебя, — троеликая лишь бы богиня

Мне помогла.

Три ночи Медея колдует — и Геката присылает ей запряженную крылатыми драконами колесницу, на которой та носится девять дней и ночей напролет, собирая по всему миру травы и вещества для волшебного зелья. Возвратившись, она заклинаниями усыпляет старика на ложе из волшебных трав и очищает его тело огнем, водой и серой. Тем временем в котле вскипает снадобье. Сухой сучок, которым колдунья размешивает варево, вдруг покрывается листьями. Медея вскрывает грудь старика, выпускает всю его кровь и заменяет ее волшебным снадобьем. Эсон просыпается, помолодев на сорок лет[425].

Ил. 206. Копенгагенский Мастер. Гидрия. 480–470 гг. до н. э. Выс. 56 см. Лондон, Британский музей. № 1843,1103.76

Этим сюжетом воспользовался Копенгагенский Мастер, расписывая краснофигурную гидрию в 470‐х годах до н. э. Медея и Эсон, глядя друг на друга, стоят по сторонам большого лебета, утвержденного на треноге над пылающим огнем[426]. Из лебета высунулся баран, загипнотизированный волшебницей, которая окропляет его снадобьем (ил. 206). На Медее длинный хитон с очень широкими рукавами по локоть и гиматий, крупные плавные складки которого придают ее стройной фигуре величавость. Лицо строгое, с тяжелым подбородком. Оттого, что черная радужка со светлой точечкой зрачка примкнута к раскрытому внутреннему уголку миндалевидного глаза, чувствуется напряжение, с которым Медея ловит смысл повелительного жеста седовласого Эсона, который встречает взглядом ее взгляд, при этом указывая на барана. О чем этот бессловесный разговор? Ни высунувшийся из лебета баран, ни повелительное указание Эсона не относятся к чуду его омоложения. Я думаю, здесь изображен инсайт Медеи: ей привиделся Эсон в прежнем старческом облике, и у нее возникает идея, как отомстить другому старцу — Пелию.

На Великие Дионисии в 431 году до н. э. в Афинах была поставлена «Медея» Еврипида. У знаменитого драматурга было только два соперника — сын Эсхила Эвфорион и Софокл. Еврипид занял третье место, что было равносильно провалу.

Это неудивительно. Разве могли афиняне принять пьесу, в которой вместо переживания захватывающих перипетий, порождаемых «мощной духом» ясновидицей и волшебницей, им предложили вникать в душевные терзания высокородной варварки, настолько уязвленной изменой мужа, что в мстительном пароксизме она губит соперницу (что приводит к гибели и ее отца — коринфского царя) и убивает своих детей? Несмотря ни на мастерски сочиненные монологи и диалоги, ни на то, что действие происходит в Коринфе, где, разумеется, «всё не так, как у нас Афинах», ни на ксенофобское подчеркивание варварского происхождения и обусловленного этим необузданного нрава героини, Еврипидова Медея, не обладающая «мощью духа» мифической Медеи и неспособная удержать аффект в рамках моральных норм полиса, которому драматург предъявил свое сочинение, не заинтересовала публику. Слишком уж умышлен, экстравагантен, безжизнен был ее образ.

Думаю, сказочный финал — поданную Гелиосом колесницу, на которой его внучка уносится из Коринфа, взяв с собой тела детей, — Еврипиду пришлось включить в действие из‐за того, что без deus ex machina у него получалась бы Медея, в глазах современников совершенно недостойная дарованного ей Герой бессмертия на Элисийских полях, где она станет женой Ахилла[427]. Мораль автора неожиданно меняется: начав с порицания необузданных страстей, он завершает напоминанием, что человек предполагает, а бог располагает.

Против чаянья, многое боги дают:

Не сбывается то, что ты верным считал,

И нежданному боги находят пути;

Таково пережитое нами, —

завершает хор трагедию. Но и финальное вторжение мифа в психологическую драму не могло спасти ее от провала. Ведь в Афинах знали, что Медея не убивала своих детей: коринфяне издавна искупали жертвоприношениями и обрядами древний грех своих предков — убийство детей Медеи у алтаря Геры Акрийи. Эта традиция дожила в Коринфе до римских времен[428].

Неудивительно, что в Аттике не появилось ни ваз, ни скульптурных произведений, которые были бы посвящены Еврипидовой «Медее». Однако по мере приближения к концу V века до н. э. художники всё с большим увлечением придумывали для Медеи роскошные «восточные» наряды, подчеркивая ее варварское происхождение и тем самым выделяя ее среди других персонажей, причем не только в вазописи.

В берлинском Старом музее хранится римская копия императорского времени с мраморного рельефа V века до н. э., которым было украшено некое сооружение на афинском Акрополе[429]. На прямоугольной плите, немного вытянутой в высоту, изображены Медея и дочери Пелия у пресловутого лебета (ил. 207). Известны еще три почти одинаковые римские копии. На одной из них у Пелиады, стоящей справа, в правой руке не лавр, а нож. Но и веточка лавра не освобождает ее от тяжелого раздумья: неужели их отец станет молодым, как эти листочки? Развязка известна по мифу, но не по его скульптурной версии. Что в лебете — баранина или человечина? Откроет ли Медея, легким шагом подошедшая к котлу, коробку с чудодейственным снадобьем? Обманщица бросает на сомневающуюся испытующий взгляд из-под нахмуренной брови. Лицо у Медеи классически-эллинское, однако одета она по-персидски: поверх хитона наброшен плащ-кандыс, на голове малахай с кокошником.

Ил. 207. Медея и Пелиады. Рельеф. Римская копия императорского времени с греческого оригинала ок. 420–410 гг. до н. э. Мрамор, выс. 116 см. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. № SK 925

Ил. 208. Мастер Талоса. Кратер. Ок. 400 г. до н. э. Выс. 75 см. Руво, Национальный археологический музей Ятта. № 36933

Конечно, вазописцам было сподручнее, чем скульпторам, изображать изукрашенные узорами одеяния колхидской волшебницы. На аверсе многофигурного кратера, расписанного в конце V века до н. э. афинским Мастером Талоса, Медея — победительница Талоса, медного человека, которого Гефест подарил критскому царю Миносу, отцу Ариадны (ил. 208).

У него была только одна жила, протянувшаяся от шеи до лодыжек. Эта жила была заткнута медным гвоздем. Охраняя остров, Талос трижды в день обегал его кругом. И в этот раз, увидев подплывающий корабль Арго, он стал бросать в него камнями. Но введенный в обман Медеей, Талос погиб, как говорят некоторые, от волшебного снадобья, которое дала ему Медея и которое ввергло его в безумие[430].

Особенности, которыми Медея отличается от других женских персонажей на этой вазе, могли бы, пожалуй, принадлежать персидской возлюбленной Александра — Роксане: полный овал лица, огромные темные глаза, изящный прямой нос, сочный маленький рот, бурно вьющиеся черные волосы, спадающие на плечи и грудь. Наряд Медеи — «восточный», как и на берлинском «Рельефе Пелиад», но в вазописном варианте головной убор и платье изукрашены с такой неуемной щедростью, что понимаешь: в глазах эллинов избыточная забота об украшении одежды была проявлением варварства. И не сразу отдаешь себе отчет в том, что все эти пальметки и розетки, полосы меандра, звездочки и растительные побеги взяты из эллинского репертуара. Сказочная квазивосточная экзотика на этнографическую подлинность не претендует. Взгляд Медеи устремлен на падающего гомункула, которого подхватывают Диоскуры. Кажется, воля волшебницы такова, что гипнотической силы ее взгляда, без зелий, было бы довольно, чтобы опрокинуть медного человека; чаша на ее ладони — не более чем иконографическая примета. Любопытно, что в центре аверса — не Медея, а Талос, чья механистическая фигура изображена мастерски. Продемонстрировать мастерство, заслуживающее одобрения самого Гефеста, — главное оправдание такого композиционного решения. Тем самым смысловой акцент стоит не на самой спасительнице аргонавтов, а на благом последствии ее волшебства. Однако, рассматривая кратер, не останавливаясь на аверсе, понимаешь, что композиция его — кольцевая, охватывающая обе стороны, включая фигуры под ручками. Следуя слева направо, видим богиню победы Нике под правой ручкой кратера; продолжая обход, доходим до Геры, беседующей с Ясоном. За ним — вторая ручка, под которой изображен «Арго». Правее «Арго» кольцо замкнет Медея, с которой мы начали. Выявляется главный смысл программы — соединение судеб Медеи и Ясона на «Арго». Смысловое ядро кольцевой композиции — «Арго» между фигурами Ясона и Медеи. Вот почему Ясон одет так же пестро, как она. В контрпозиции к ним — Нике. Суммируя, вывожу формулу: Арго + (Ясон + Медея) = Победа. Кстати, еще одна Нике, миниатюрная, витает в воздухе на реверсе рядом с Афиной.

Ил. 209. Мастер Поликоро. Гидрия. Ок. 400 г. до н. э. Выс. 44 см. Поликоро, Национальный археологический музей Сиритид. № 35269

Медеей, улетевшей из Коринфа на колеснице, вазописцы заинтересовались около 400 года до н. э., то есть еще при жизни Еврипида, но не в Аттике, а в Великой Греции — на юге Италии. Может быть, в это время там стали повторно ставить аттические драмы? В луканской вазописи апофеоз Медеи, оттеснивший на периферию судьбу детей и Ясона, стал главным Еврипидовым мотивом.

Самый ранний отголосок «Медеи» Еврипида видим на раннелуканской гидрии, обнаруженной в Поликоро при раскопках гробницы некоего поэта или актера (ил. 209)[431]. Художника назвали Мастером Поликоро. В центре тулова этой гидрии — колесница, которую влекут два могучих, бурно извивающихся царственных змея с бородами и гребнями, напоминающими зубцы корон. Рисунок Медеи сильно поврежден, однако видно, что наряд ее был варварски роскошен. На голове — нечто вроде фригийского колпака. От быстрой езды уши колпака и концы гиматия простерлись горизонтально. Змеи мчат бигу влево, Медея же, схватив правой рукой вожжи и бич, обернулась в сторону, чтобы не упустить из виду устремившегося за ней Ясона. Ветер, сорвав одежды, обнажил несчастного. Он угрожает Медее коротким мечом, выхваченным из ножен. Ничего героического нет в этой большеголовой отнюдь не атлетической фигуре со взлохмаченной шевелюрой и бородой. Невозможно не пожалеть Ясона: хотя бы взглядом широко раскрытых глаз под жалобно опущенными бровями он пытается догнать уносящуюся Медею. На его пути, ниже колесницы, лежат в постели их мальчики. Не заметив кровь под подбородком одного из них, можно было бы принять смерть за сон, если бы не пожилой воспитатель, с искаженным горем лицом и безумно вытаращенными глазами сидящий у изголовья. Опираясь виском на руку, он протягивает другую к мертвому ребенку. Наверху, по сторонам от Медеи, видны Афродита и Эрот, с помощью которых Гера осуществила свой замысел — сделать орудием мести Пелию, пренебрегавшему причитающимися ей ритуалами, не слабодушного Ясона, а «мощную духом» Медею[432].

Может быть, Мастер Поликоро нарисовал убитых детей внизу, потому что в колеснице их было бы плохо видно? Как бы то ни было, это решение позволило ему обогатить сюжет фигурой оплакивающего их воспитателя. Другое существенное отклонение от финала Еврипидовой «Медеи» — змеи, мчащие колесницу. Еврипид не указал, какие фантастические существа влекут колесницу. Его Медея говорит Ясону:

А в руки я тебе не дамся, нет:

От вражьих рук защитой — колесница,

Что Гелий мне послал, отец отца[433].

Ил. 210. Мастер Поликоро. Кратер. Ок. 390 г. до н. э. Выс. 51 см. Кливленд, Художественный музей. № 1991.1

Иннокентий Анненский в своем переводе убрал этот фрагмент, заменив сочиненной им самим репликой: «Появляется колесница, запряженная драконами. В ней Медея с телами детей». Возможно, Мастер придумал змей по аналогии с колесницей Гекаты в мифе об омоложении Эсона.

Ярчайший апофеоз Медеи представлен на аверсе кратера, находящегося в Кливленде (ил. 210). Мастер Поликоро расписал эту вазу около 390 года до н. э. В сравнении с золотистым сиянием двух змей, запряженных в колесницу Гелиоса, все остальное здесь, даже сама Медея, — тени. Надменно подняв головы с петушиными гребешками и двухконечными бородками, тремя толстыми спиралями извиваясь, змеи вместе с колесницей оставляют позади себя «солнца контур старинный, золотой, огневой», из которого торчат во все стороны многочисленные кинжально-острые лучи. Уж не навело ли Мастера на изображение небесного чуда впечатление от солнечного затмения? Но эти лучи — не только люминозное небесное явление. Они безоговорочно отрицают земной порядок вещей. Мастер Поликоро создал зримый эквивалент финала Еврипидовой трагедии.

Медея — великолепный возничий. Она стоит на биге, не держась за облучок, слегка согнув колени и наклонив корпус вперед. Поводья в обеих руках, длинный хлыст в правой. На ней высокая тиара с загибающимся вперед гребнем, составленная как бы из двух морских раковин. Толстые жгуты, как змейки, разлетаются в стороны от тиары. Волнуется хитон, украшенный тройчатыми точками и препоясанный широким золотым поясом. Развевается вышитая мантия с рукавами, плотно охватывающими предплечья ромбическим орнаментом. Лицо у Медеи мужественное. Невидящий взгляд широко раскрытых глаз направлен на Ясона, полуодетым выбежавшего навстречу и в бессилии посылающего проклятье:

О, сгибни ж ты. Прозрел я наконец.

Один слепой мог брать тебя в Элладу

И в свой чертог от варваров…[434]

Во взгляде Медеи — священное безумие, в своем полете она сокрушит любое препятствие. Страшно видеть, как лучи-кинжалы входят в силуэт одного из мальчиков, чьи тела брошены на алтарь. Но именно этот мотив доказывает невиновность Медеи в их смерти. Лучи ей не принадлежат. Такова воля богов, помутивших рассудок коринфян, которые расправились с детьми, укрытыми ею у алтаря Геры.

Заломив руки, падает с колен на алтарь седовласая кормилица, схватился за голову пожилой астенический воспитатель. А наверху, по сторонам от лучевого кольца, сидят, глядя с облаков на землю, злорадные эринии[435], удовлетворенные необратимыми последствиями измены Ясона Медее.

Персей и Медуза

Что побудило Гомера однажды заставить Зевса назвать не Геракла, а Персея «славнейшим в сонме героев»?[436] Сказано это в «Илиаде», и других упоминаний Персея там нет.

Дело, может быть, в том, что Персей, обезглавив Медузу, создал, сам не ведая, предпосылку для возникновения героического эпоса. Из крови убитого чудовища родились крылатый конь Пегас и воин с золотым мечом Хрисаор. Впоследствии Пегас ударом копыта выбьет на Геликоне источник поэтического вдохновения и станет любимцем Муз. А что происходит с великим воином во вдохновенном воображении поэта? У него появляется немалый шанс стать героем эпоса. С Хрисаором этого не произошло. Но можно ли начисто отрицать вероятность того, что совместное появление на свет пары этих детей Медузы и Посейдона могло навести Гомера на мысль о далеко идущих последствиях?

Но и без этого события — не будь Персея — не приключилась бы Троянская война, и не спеть бы Гомеру «Илиаду». Ибо Елена Прекрасная, на которую позарился Парис, была Персею правнучкой. Агамемнон же, возглавивший ахейское войско под Троей во исполнение клятвы, данной Тиндарею, земному отцу Елены, оказать ее мужу и брату своему Менелаю помощь в беде или обиде, царствовал в основанных Персеем Микенах[437].

Немаловажно, наконец, что Гомер в «Илиаде» не упоминает Диониса. А ведь имя бога виноделия было, по всей видимости, известно микенской знати. Об их отношении к нему говорит полюбившаяся в Арголиде легенда: Дионис якобы вторгся в Аргос, Персей его победил[438], умертвил и бросил труп в Лернейское болото — ко входу в Аид, который сторожила гидра. Персей для Гомера мог быть воплощением древней аристократической ахейской догеракловой доблести.

Читателя может раздражать, что, излагая эти соображения, я ничего не утверждаю. Но моя фантазия не может не отозваться на работу эллинского мифопоэтического воображения, и я не вижу причин, чтобы скрывать это. Конечно, можно не придавать значения отмеченным мной мотивам и решить, что Гомеру просто было удобно, чтобы Зевс, предлагая Гере насладиться любовью, попытался ее уверить, что так, как он ее здесь и сейчас, на вершине Иды, любит, он не любил даже «белоногой Данаи», что родила ему Персея. Пусть будет так. Буду рад и тому, если кто-то из читателей усомнится: действительно ли Персей в глазах Гомера не отличился ничем особенным?

«Стрелою ввысь устремленным» (pfeilgleich aufsteigenden) назвал Персея Фридрих Юнгер[439]. И действительно, уже на самом раннем дошедшем до нас изображении героя — рельефе, украшающем шейку находящегося в Лувре «беотийского» пифоса примерно 670 года до н. э.[440], — он отличается от других героических персонажей эллинского искусства того времени мальчишеской стройностью, хотя у его шапки-невидимки еще не тот остроконечный фасон, который впоследствии сделает его стрелоподобие очевидным (ил. 211). Показанный в профиль Персей, подступив слева к Медузе на расстояние вытянутой руки и схватив ее за волосы, поднес меч к ее горлу и отвернулся, чтобы не встретиться с ней взглядом. Ибо вопреки мифу здесь, как во всех архаических изображениях этого эпизода, Медуза погибает не во сне, а наяву, что обостряет риск Персеева дела. Под плоской шапкой с лихо загнутыми вверх полями вырисовывается топорный абрис остроносого безбородого лица с огромным круглым глазом, отпечатанным в глине пунсоном в самом центре головы, близ уха, и с длинной щелью рта, приподнятость которой придает Персею глумливое выражение. С затылка спадают прямые локоны, ровно подрезанные на уровне плеч. Туго подпоясанная на тонкой талии туника обтягивает ягодицу, едва скрывая промежность. Качнувшаяся вперед сумка для головы Медузы и торчащие сзади ножны добавляют фигуре энергии. На сухощавых ногах — сандалии, крылатость которых показана спиралевидными усиками повыше лодыжек. Таким входит Персей в эллинское искусство. Однако беотийский его облик не станет каноническим.

Ил. 211. «Беотийский» погребальный пифос. Ок. 670 г. до н. э. Выс. 130 см. Париж, Лувр. № CA 795

Фигура Медузы — подтверждение мысли Вальтера Буркерта: «Горгоны, вне всякого сомнения, исходно были маски»[441]. Мастер представил ее кентавридой, тем самым расширив поле изображения и напомнив о ее интимной связи с Посейдоном — прародителем всего конского племени. Лицо и торс даны анфас, лошадиная часть — в профиль. Снова хочется процитировать:

На геометрических и раннеархаических изображениях кентавров мы видим нормальных людей с человеческими ногами и приставленной сзади частью лошади, причем неподвижность этой добавочной части выдает некую искусственность[442].

Из-под низкого лба таращатся огромные, круглые, как у Персея, глаза. Но они излучают «каменную смерть»[443], тогда как глаз Персея может, но ни в коем случае не должен дать ей осуществиться. Патетическая драма взглядов — мотив для погребального пифоса уместный. Зубы Медузы оскалены, как если бы у нее не было губ. Однако вопреки зверской мине, руки ее висят, как плети. Хитон, спереди свисающий до щиколоток, а сзади обтягивающий лошадиное туловище, рябит мелковолнистыми вертикальными струйками: Медуза — существо земноводное.

Вазописцев до середины VI века до н. э. больше, нежели убийство Медузы, занимало преследование Персея ее бессмертными сестрами — Стено («Сильной») и Эвриалой («Далеко прыгающей»). Ценность этого сюжета — не только драматическая, но и декоративная: фризообразной вереницей бегущих фигур, оставляющих позади обезглавленную, можно охватить, по меньшей мере, весь аверс или реверс вазы.

Непревзойденное остроумие проявил Мастер Несса, расписывая тулово погребальной амфоры под знаменитым изображением Геракла, убивающего Несса (ил. 130, с. 244). Гениальность его решения не столько в противопоставлении героя Горгонам, сколько в том, что Персея на вазе нет. Волшебный петас скрыл его не только от них, но и от нас (реверс амфоры не был декорирован). Источник драматического напряжения — сами Горгоны. У обезглавленной схлопнулись крылья, из обрубка шеи хлещет кровь. Нелепый комок плоти пытается бежать вслед Стено и Эвриале, мчащихся вправо.

Бесполая человеческая фигура с серповидными крыльями; «коленопреклоненный бег»; огромная круглая голова анфас; сверлящий взор; змеи вместо волос; широко раздвинутые губы, из‐за которых торчат кабаньи клыки и свисает на бороду язык, — этой схемы, созданной воображением Мастера Несса, вазописцы будут придерживаться на протяжении добрых полутораста лет. Исследователи расходятся в мнениях о восприятии архаических изображений Горгон. Испытывали ли эллины визави с Горгоной, глядящей с вазы, священный ужас или хотя бы элементарный страх перед силами доолимпийского космоса? Скорее нет: слишком часто видели они на своих вазах этих чудовищ, чьей главной функцией было, вероятно, отпугивание зла[444]. Не встречался ли эллин в глазах изображенной Горгоны с «зеркальным отражением чудовищного в самом себе»?[445] Это предположение кажется мне психоаналитической модернизацией. Я думаю, восприятие маски Горгоны, глядящей с вазы, было противоречивым: едва ли отождествляя изображение с изображаемым, человек, однако, мог ощутить легкий укол страха, как нынешние дети, которым хорошо знакомы страшные картинки. Иначе как могла бы Горгона отпугивать зло?

Фронтальность лиц, которой изображенные Горгоны напоминали о «каменной смерти», настигавшей всех, чей взгляд они ловили глазами, — настолько существенная особенность их облика, что почти до конца V века до н. э. не могло быть и речи о боковом ракурсе их голов. Они несут свои округлые лица, как Солнце или Луна вечно кажут нам сияющие круги, не выдавая своей шарообразности. Правильно ли говорить, что Горгона «повернула голову» к нам? В вазописи и на рельефах Персей не голову Медузе отсекает, а лишает ее лица, обезличивает ее. И даже будучи снятой с плеч, в руке или в сумке Персея, ее голова — все тот же плоский лик.

Ил. 212. Мастер Горгон. Динос. Ок. 580 г. до н. э. Высота (с подставкой) 93 см. Париж, Лувр. № E 874

Представление о Персее не было столь устойчивым. В VI веке до н. э. аттическим заказчикам расписных ваз и художникам пришелся по вкусу Персей, вышедший около 580 года из-под руки Мастера Горгон — последователя Мастера Несса. На аверсе луврского диноса, в верхнем регистре, он представил бегство Персея от преследующих его Горгон. Все устремлены вправо (ил. 212).

Персей — сама мужественность. Под петасом, похожим на каску «томми» на Первой мировой войне, — острый профиль с почти прямой линией лба и носа, гигантским глазом под низкой бровью и бакенбардой, переходящей в короткую бородку. Торс, полный силы благодаря развернувшему плечо взмаху левой руки, Мастер, выпустив тунику над узким тугим поясом, сделал квадратным. Хотя, по мифу, Персей, как и Горгоны, летит, в вазописи того времени мы не найдем изображения более мощного бега. Могучие бедра, лишь полускрытые туникой, треугольнички коленных чашечек, вставленных в сгибы ног, мускулистые голени, серповидные крылышки над лодыжками, — все работает, как безупречно отлаженный локомотив. Отклонившиеся назад локоны и торчащий из‐за спины меч делают зримым сопротивление воздуха. Персей, сказал бы Симонид, «безупречен, как квадрат, и рукою, и ногою, и мыслью».

Ил. 213. Коринфская амфора. Ок. 560 г. до н. э. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. № F 1652

Пришедший с Востока сюжет спасения Персеем Андромеды[446] впервые появился, насколько можно судить по сохранившимся изображениям, не в аттической, а в коринфской вазописи около 560 года до н. э. На амфоре в Старом музее Берлина черный силуэт нагого Персея вторгся между гигантской белой головой морского чудовища Кето (матери Горгон), вплывающей в сцену слева, и белокожей девой (дочь эфиопского царя неизменно изображали именно так), стоящей справа со связанными за спиной руками (ил. 213). Хотя на голове Персея — похожий на широкополую шляпу волшебный петас, благодаря которому ни Кето, ни Андромеда, пожалуй, его не видят, а на ногах — крылатые эндромиды, которые могли бы дать ему великое преимущество в маневрировании, вазописцу важнее всего было наделить его перед схваткой неодолимой физической силой. Поэтому он поставил Персея (лицом похожего на Персея Мастера Горгон, но не столь мощного) на землю, предельно широко раздвинул ему ноги и вместо того чтобы вооружить мечом-серпом, которым к тому моменту была уже обезглавлена Медуза, вложил ему в руки белые камни[447] размером с круглый черный глаз Кето. Ими герой забьет ее до смерти. Выбор столь странного оружия вызван, наверное, тем, что, будь герой вооружен клинком, точный удар не позволил бы художнику охватить силуэтом Персея широкое пространство и вместе с тем облегчил и ускорил бы расправу над чудовищем, а это несколько снизило бы ценность подвига. Первый удар Кето уже получила по носу болтающейся на плече Персея сумкой, быть может, утяжеленной головою ее дочери.

Ил. 214. Мастер Амазиса. Ольпа. Ок. 540 г. до н. э. Выс. 26 см. Лондон, Британский музей. № 1849,0620.5

Я не могу смотреть на эту сцену совершенно серьезно. Уж очень старательна, пусть и разумна, логика ее построения, и подозрительно близки к гротеску все три персонажа. У Персея из‐за резкого рывка вперед ягодицы не поспевают за туловищем, развернувшимся к нам спиной. Кето, скорее жизнерадостная, чем кровожадная, таращится на Персея едва ли не восхищенно. Курносая Андромеда в длинном красном хитоне провожает Персея взглядом, гордо подняв голову и вызывающе расставив голые локти. Не думаю, что мастер стремился, но не сумел передать драматизм момента. Он и не собирался этого делать, решив развлечь сказкой эстетически невзыскательную публику. С этой точки зрения его произведение не наивно, а умело имитирует наивность.

Следующее важное событие в изображении подвигов Персея произошло около 540 года до н. э., когда Мастер Амазиса расписал ольпу, попавшую в Британский музей: Персей убивает Медузу (ил. 214). Это самая ранняя из сохранившихся чернофигурных сцен с данным сюжетом[448]. Гермес присутствует здесь затем, чтобы симпосиасты видели: герой уверен, что совершает кровавое деяние не на авось, а под божественной протекцией, благодаря которой ему не грозит месть Посейдона. Вряд ли вазописец ввел бы столь существенное новшество, полагаясь исключительно на свое разумение. Я вижу здесь намерение заказчика. Сам Мастер оказался в затруднении, потому что при таком решении сцена неизбежно становится симметричной, почти геральдической: заняв середину, Медуза оттесняет героя и бога в стороны, и они утрачивают господствующее положение, хотя рост всех троих одинаков. Трудность усугубляется тем, что Персей, втыкая меч в горло Медузы, отворачивается от нее и смотрит в ту же сторону, что и Гермес, при том, что на них одинаковые петасы (по модели Мастера Горгон) и эндромиды. Это обстоятельство заставило Мастера Амазиса различить героя и бога, в первую очередь, по возрасту: Персей молод, и вместо бороды на его подбородке видна лишь щетинка, а у Гермеса жестко топорщится борода. У обоих короткие вышитые туники, поверх которых Персей носит оленью шкуру, а Гермес — хламиду, украшенную широкой пурпурной полосой с бахромчатой отделкой — ясным указанием на то, чей статус выше. Проследив взгляд Персея, читаем вдоль края изобразительного поля вертикальную надпись: «Амазис меня сделал»[449].

Мастер не обескуражен трудностью заказа. С отменным удовольствием сосредоточился он на Медузе, дав волю воображению в рамках схемы, придуманной Мастером Несса. Серповидные поднятые крылья Медузы дополнены парой опущенных птичьих крыл. Пурпурный нос, пурпур на верхней губе, пурпурный язык, пурпур на крыльях, пурпур в вышитом хитоне. Симметрично извиваются бородатые змеи: две пары маленьких вокруг головы Медузы глядят врозь; пара больших, переплетенных на поясе, уставились друг на друга. Через плечо перекинута пятнистая оленья шкура. Глаз не отвести от эдаких чудес, чем Горгоны и пользовалась, превращая изумлявшихся в статуи.

Ил. 215. Мастер Диосфоса. Лекиф-билингва. Ок. 500 г. до н. э. Выс. 24 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен. № 06.1070

Картину убийства Медузы, вводящую в страшную историю поэтическую интенцию, которую я имел в виду в самом начале главы, создал около 500 года до н. э. Мастер Диосфоса на белофонном лекифе из Музея Метрополитен (ил. 215).

Неподражаемо легким воображением был одарен этот афинянин. Лишь беглыми контурными линиями, не заботясь об их непрерывности, он набросал над глухо-черным низом лекифа прозрачную безголовую фигуру, в падении повернувшуюся так, чтобы успеть упереться длинными слабыми руками на линию земли. Тело едва прикрыто складочками очень короткого чуть охристого хитона, почти полностью обнажающего ноги. Из-за плеч высоко взнеслись крылья, прозрачные, как вся фигура Медузы. Если смотреть на лекиф в ракурсе, скрывающем его ручку, крылья окажутся как раз посредине, так что стопы слева и кисть простертой руки справа частично скрываются округлостью сосуда. Крыльями Медузы разграничены два взлетающих черных силуэта: влево устремился Персей в крылатых эндромидах, вправо — окрыленный Пегас, вырвавшийся на свет из кровоточащей шеи погибшей матери. Силой ее падения они вытолкнуты вверх, как взрывом. Вся сцена написана в просвете между изящными пальметками на тонких вьющихся побегах, упругостью своей помогающих Персею и Пегасу устремиться вверх. Материальны только эти двое, а бесплотность Медузы, у которой даже кровь светлая, розовато-охристая, переводит ее в небытие. Вся гибельная для ее жертв черная сила, уйдя из нее, преобразилась в бессмертное бытие небесного коня, воплощающего поэтическое вдохновение, и в жизнь небесного юноши, ее убившего.

Ил. 216. «Мелосская» вотивная плакетка. Ок. 480 г. до н. э. Терракота, выс. 17 см. Лондон, Британский музей. № 1842,0728.1134

Мастеру не надо было заботиться ни о пластической цельности фигуры героя, ни о его производительной силе, поэтому толчковая нога Персея — правая, а бедром поднятой левой заслонена нижняя часть торса. «Коленопреклоненный бег» легок благодаря хиазму рук и ног. На лету развеваются длинные крупноскладчатые концы наброшенной на спину хламиды. Отведенная назад рука с серпом разворачивает торс так, что видна ладность нагого тела. Надо лбом чудом держится щегольской фракийский петас — плоский диск с задорным плюмажем в центре. На протянутой вперед руке висит сумка, из нее высовывается черный ком с коротенькими топорщащимися змеящимися линиями.

Можно подумать, что росписью этого лекифа вдохновился парой десятилетий спустя скульптор, вылепивший маленькую вотивную плакетку, хранящуюся в Британском музее (ил. 216). Однако это исключено: вещица происходит с далекого от Афин острова Мелос. Персея и Пегаса, устремившихся на афинском лекифе врозь, островитянин объединил во всаднике, галопирующем над широко распростертыми крыльями обезглавленной Медузы, упавшей на колени. Персей — длинный, узкокостный, с маленькой непокрытой головой — сидит на коне как влитой, без седла, непринужденно и прямо, одной рукой держа за волосы Медузий лик, другой — поводья. Профиль его лица со временем притупился, но не настолько, чтобы не видеть, что он изначально не был столь мужествен, как в аттической чернофигурной вазописи. На полном скаку он обернулся — этого довольно, чтобы понять, что его преследуют, а заодно и развернуть торс героя так, чтобы он был виден в три четверти. Пегаса скульптор решился изобразить без крыльев, наверное, потому, что достаточно тут и великолепных Медузьих крыл. Она изображена анфас в момент, предшествующий падению вперед. Конец ее жизни — остановка ее времени, над нею же течет слева направо жизнь Персея. Плоть Медузы под тонким прозрачным хитоном обольстительна: налитые груди, темнеющий треугольник меж бедер. Полные руки предельно разведены в стороны и ладонями обращены к нам: она распята на собственных крыльях, которыми взмахнула в последний раз. В этот момент из шеи Медузы высунулся миниатюрный человечек Хрисаор. Глядя в сторону, противоположную движению Персея, он указывает на лик матери на крупе Пегаса — круглое рельефное клеймо с двумя змейками.

В отличие от Геракла и Тесея, Персей не входил в политическую повестку Афин. Тем не менее его тип, который можно назвать классическим, сформировался в афинской краснофигурной вазописи во времена Перикла. Теперь его не захотели видеть таким брутальным, каким вообразил его Мастер Горгон. Новый облик Персея представил Гермонакс на аверсе пелики 460‐х годов до н. э., хранящейся на вилле Джулиа в Риме (ил. 217). Убийца Медузы демонстрирует свой трофей — на удивление маленький, на ладони умещающийся ее лик — четырем серьезным мужчинам разного возраста (может быть, кто-то из них — Полидект). Герой молод и строен. На голове — похожий на тирольскую шляпу волшебный петас с крылышками. Линия лба и носа — почти идеальная прямая, без переносицы. Расстояние от кончика носа до рта невелико, подбородок выпуклый. Ни бакенбард, ни усов, ни бороды. Из‐под шапки выбиваются на висок кудрявые прядки, не скрывающие крохотного уха. Гиматий, застегнутый на правом плече, свисая не ниже колен и оставляя свободным правый бок, перекинут через левое плечо, с которого свисает сумка. На ногах крылатые эндромиды. Это не столько герой, бесстрашно готовый подвергать себя смертельным опасностям, сколько безалаберный путник, который сам не знает и знать не хочет, почему ему все так замечательно удается.

Ил. 217. Гермонакс. Пелика. 460‐е годы до н. э. Выс. 39 см. Рим, Национальный музей этрусского искусства (Вилла Джулиа)

Таков он в сцене убийства Медузы на гидрии из Британского музея, расписанной около 460 года до н. э. Мастером Пана. Смешную Афину мы здесь уже видели (ил. 99, с. 203). «Стрелоподобный» же наш герой с серпом в руке и сумкой через плечо, из которой высовывается лик Медузы, патетически взмахнув свободной рукой и бросив вороватый взгляд назад, отскакивает от безголового тела, приподнявшегося на руках в смертельной судороге.

Важнейшее новшество здесь — не то, как ведет себя Персей, а закрытые, как того и требует миф, глаза Медузы: ведь она так и не успела проснуться! Не говорит ли это о том, что отныне от изображения Медузы не требуется имитировать ее смертоносный взгляд? Кажется, вазописец вместо того чтобы, как это было в архаические времена, удовлетворяться ролью медиума, через которого вещал миф, теперь хочет поведать о своем отношении к событию. Возникает впечатление, что индивидуальная интонация (на гидрии Мастера Пана ироническая, развлекающая зрителей), с которой изображается событие, становится важнее сути события.

Ил. 218. Мастер Виллы Джулиа. Кратер. 450‐е годы до н. э. Выс. 37 см. Мадрид, Национальный археологический музей. № 11010

Такое понимание задачи побуждает художника домысливать детали, для мифа несущественные. Он склонен рационализировать поведение действующих лиц, приписывая им вполне человеческие резоны. Появляются сцены, в которых Персей, опасаясь разбудить Медузу, подкрадывается к ней, одновременно и провоцируемый, и защищаемый божественным покровительством. Так он ведет себя на аверсе мадридского кратера, расписанного в 450‐х годах до н. э. Мастером Виллы Джулиа (ил. 218), на датируемой примерно 440 годом до н. э. гидрии Мастера Навсикаи из музея в Ричмонде и на аверсе большой пелики Полигнота 440‐х годов до н. э. в Музее Метрополитен. Все трое — афиняне, и у всех типаж Персея, в общем, классический.

Правда, Мастер Навсикаи, как ни удивительно, лишает Персея петаса и эндромид, которые обеспечивают ему безопасность, и превращает героя в молодого человека приятной наружности, совершающего убийство исключительно в надежде на моральную поддержку олимпийцев (ил. 219). Значит, возрастает дистанция между человеческим и божественным, и связь между этими уровнями бытия становится чисто метафизической? Однако смелый эксперимент Мастера Навсикаи никем не был подхвачен.

Ил. 219. Мастер Навсикаи. Гидрия. Ок. 440 г. до н. э. Ричмонд, Музей изящных искусств. № 62.1.1

Ил. 220. Полигнот. Пелика. 440‐е годы до н. э. Выс. 48 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен. № 45.11.1

Самое существенное, что происходит во всех этих сценах, — очеловечивание Медузы. Хотя на мадридском кратере и ричмондской гидрии она по-прежнему с крыльями, лицом обращена к нам, и, как в архаической вазописи, курноса, обнажает зубы, кажет язык, — исчезла самая жуткая ее особенность — змеи вместо волос[450]. Из фантастического существа неопределенного пола, чья голова производила впечатление устрашающей маски участника магического ритуального танца, Медуза превращается в молодую женщину, лицом уродливую, но соблазнительную телом, просвечивающим сквозь прозрачный хитон.

Дальше других пошел в очеловечивании Медузы Полигнот. На его нью-йоркской пелике Медуза — дева со строгими, правильными чертами изящно очерченного лица (ил. 220). На ней богато украшенный хитон из плотной ткани. Видим мы ее как бы с позиции Персея — немного сверху, в три четверти. Единственный сохраненный мифический атрибут — полураскрытые крылья, простертые на невидимом склоне, на котором она улеглась, уютно подложив ладонь под голову с такими же кудрями, как у Персея. Она не чувствует, что через миг ее отсеченная голова, схваченная за эти кудри, повиснет в руке убийцы. Нам удается разглядеть лишь рукоять серпа и основание лезвия: Персей полоснет серпом сзади. Его лицо Полигнот, не отходя от классического типа, подверг незначительной, казалось бы, пластической операции: слегка вздернул кончик носа, нахмурил длинную бровь, немного опустил рот, чуть ослабил подбородок, — но в результате проявилась в герое нервная жестокость и вместе с тем покорность воле Афины, стоящей рядом с благостно-поощрительным видом. Даже крылышки на волшебной шапке Полигнот направил концами вперед не по ошибке, как утверждают многие авторы, а намеренно, обостряя жестокость, которую проявит герой.

Чего ради Полигнот подарил Медузе привлекательность, а у Персея отнял счастливую беспечность, пленявшую афинян на других вазах той поры?

Соблазнительно предположить, что Полигнот показал переход Персея из господствовавшей прежде версии мифа, в которой Медуза выглядит омерзительным чудовищем, в другую версию, в которой Афина, узнав, что Медуза считает себя красивее, чем она, заставила Персея убить соперницу[451]. По нынешним понятиям, она использует его как наемного убийцу: плата за страх — ее постоянное покровительство.

«Мало ли что могло прийти в голову безмозглому чудовищу, — скажете вы. — Афина уничтожила Медузу просто за бессмысленную похвальбу». Однако судя по тому, что Пиндар в одной из «Пифийских песен» назвал щеки Медузы «прекрасными»[452], далеко не каждый современник поэта воображал Медузу омерзительной. Персей, который был готов к убийству Медузы чудовищной, вынужден убивать Медузу прекрасную. Мы-то знаем, что преображение мифического воплощения зла в прекрасное, беззащитное, обреченное на смерть существо касается только внешности Медузы. Ее красота — щит зла. Но в действия Персея привлекательность Медузы, для него неожиданная, вносит мимолетную растерянность, препятствуя мгновенному осуществлению замысла Афины, — и вот он, на миг утратив свойственную ему беспечность, оглядывается на нее, и на его лице отражается смятение, обостренное в сопоставлении с безупречным совершенством тела, обнаженного благодаря отброшенной на спину хламиде. Конечно, можно настаивать на том, что Персей вовсе не оглядывается на Афину, а просто опасается встретиться взглядом с Медузой: вдруг она проснется? Но ведь это единственный мотив, которым Персей Полигнота не отличается от множества других персеев, убивающих медуз. Разве не интересно попытаться понять (хотя бы и не так, как предлагаю я), чем его художественное решение резко выделяется среди других?

Даже вообразив оправдывающую Персея ситуацию, я не могу вполне освободиться от неприязни к нему, каким он здесь выглядит. Причина, быть может, в том, что картинка на пелике — не культовое изображение, поэтому художник преуспел в сведении грандиозного космологического мифа о победе олимпийского порядка над хаосом — к сказке, персонажи которой воспринимаются сами по себе, без космологических коннотаций: вот спящая красавица, а вот украдкой убивающий ее молодец, который оглядывается на некую властительную особу. Невольно жалеешь жертву заговора. Будь Медуза омерзительна, я не чувствовал бы к Персею ни малейшей неприязни.

Важное новшество Полигнота — трехчетвертной ракурс Медузьего лица. Надеюсь, читатель согласится, что стоит Медузе закрыть магически действующие глаза, как ее лицо, пусть фронтально изображенное, обретает естественную возможность поворачиваться хоть на девяносто градусов — до чистого профиля. В сложном ракурсе лица Медузы проявилась, по-моему, чувствительность Полигнота — современника Фидия — к эффектам круглой скульптуры. Своим рисунком он отвечал самому себе на вопрос: может ли Медуза в бронзе или мраморе быть такой же уродливой, как на поверхности вазы? Нет, это невозможно, ибо у омерзительных (хотя орнаментально-прекрасных) архаических ее ликов нет объема. Если же скульптор, по идее, вынужден делать ее красивой, то почему вазописец не может сделать это добровольно?

Ил. 221. Мастер Бостонского фиала. Кратер. Ок. 440 г. до н. э. Агригент, Археологический музей. № AG 7

Около 440 года до н. э. в Афинах поставили «Андромеду» Софокла. Сохранились лишь маленькие отрывки, в одном из которых фигурирует сатир, поэтому неизвестно, было ли это произведение трагедией или сатировской драмой. Вскоре Мастер Бостонского Фиала, работавший в Аттике, изобразил на аверсе белофонного кратера, ныне находящегося в Агригенте, актера по имени Эвайон (Euaion) в роли Персея (ил. 221). В первую очередь именно к этой одними лишь линиями виртуозно очерченной фигуре отнес бы я слова Юнгера о «божественной свободе» Персея и «небрежности, когда все трудное кажется легким»[453]. Упругостью линий обеспечено совершенное равновесие между силой тела и окружающей средой. Нарисованный в профиль Персей ступил на выступ скалы и, подавшись вперед, оперся локтем на колено. Подбородок, касающийся тыльной стороны ладони, вниз не давит; поза героя полна энергии. Даже если бы справа исчезло изображение Андромеды, было бы видно по лицу Персея, что приостановился он лишь на миг, пораженный вдруг открывшимся прекрасным и тревожным зрелищем. Он должен немедленно оттолкнуться и лететь вперед на всех своих четырех маленьких крылышках вызволять красавицу, привязанную к трем шестам — как бы замурованную в прозрачной трехгранной призме! Копья, которые Персей держит наперевес, разобьют этот хрустальный гроб.

Ил. 222. Мастер Ахилла. Арибалл. 440–430 гг. до н. э. Выс. 13 см. Париж, Лувр. № CA 6106

Ил. 223. Кратер. Ок. 430 г. до н. э. Болонья, городской Археологический музей. № 325

Озаренное мгновенной влюбленностью лицо Персея — все тот же классический тип. Можно ли считать это лицо портретом Эвайона? Сомневаюсь. Для идентификации актера достаточно было бы имеющейся на кратере надписи: «Эвайон, сын Эсхила, прекрасен». Но чтобы он был Персеем, недостаточно атрибутов — нужны узнаваемые с первого взгляда черты лица.

В Лувре хранится того же времени арибалл, на котором Мастер Ахилла запечатлел классический лик Персея вне какого-либо действия: погрудный образец словно специально для срисовывания (ил. 222).

Но такой облик Персея, кажется, уже наскучил афинским заказчикам расписных сосудов и вазописцам. В Болонском археологическом музее хранится кратер, на аверсе которого Персей в присутствии Афины показывает голову Медузы Полидекту (ил. 223). В ее асимметричных глазах я вижу внезапное пробуждение от чудовищной боли — последнего ощущения, которое довелось ей испытать. Она здесь единственный внушающий сочувствие персонаж среди трех дегенератов, вжавших в плечи огромные уродливые профили своих лиц. У Персея вид молодого брюзги, хотя классические черты не деградировали напрочь. Крылья на эндромидах и петасе так тяжелы, что, пожалуй, могли бы отбить у него охоту летать. Нижняя часть фигуры Полидекта уже превратилась в камень. Похоже, что сцена написана под впечатлением от неизвестной нам комедии.

Ил. 224. Аттическая ойнохойя. Ок. 420 г. до н. э. Афины, Национальный археологический музей. Коллекция Власто. Рисунок Эмиля Жильерона

Не гнушалась афинская публика и более грубыми насмешками над Персеем. На ойнохойе примерно 420 года до н. э. из коллекции Власто большеголовый кудлатый человечек с серпом в левой руке и, кажется, пустой сумкой скачет на подмостках высотой в три ступеньки, как сатир, заголясь, тряся козлиной бородкой и задирая ногу так, что видна стопа (ил. 224). Что-то выкрикивая и размахивая свободной рукой, он обращается к паре, сидящей перед сценой на клисмосах, — закутавшимся в гиматий важным бородатым господином, невозмутимо созерцающим дикую пляску, и круглолицей блондинкой топлес, не расстающейся с зеркалом. Скосив на соседа глазищи с длинными ресницами, она подталкивает его локтем, указывая на сцену: дескать, я красивее Медузы, не правда ли? Но тот не обращает на нее внимания.

К концу V века до н. э. в аттической вазописи происходит радикальное очеловечивание Горгон. Быть может, тем самым завершался длительный переход от чудовищного их облика, персонифицировавшего в глубокой древности ужасающие силы доолимпийской неупорядоченной природы, в свойственное полисному сознанию усложненное представление о зле, способном принимать в олимпийском космосе замаскированный облик[454].

Ил. 225. Мастер Боннской Группы 94. Канфар. Страсбург, Институт классической археологии. № 15574 (Topper K. Perseus, the Maiden Medusa, and the Imagery of Abduction // Hesperia, No. 76 (2007). P. 84, Fig. 9)

Мастеру Боннской Группы 94 приписывают роспись страсбургского канфара, на аверсе которого Персей стремглав улепетывает от Горгоны, изображенной на реверсе (ил. 225). Оглянувшись, задиристый сорванец подскочил, широко расставив толстые длинные ноги, держа перед собой голову Медузы за волосы и размахивая серпом. Нет у него ни крылатой шапки-невидимки, ни крылышек на эндромидах. Удивительно, что довольно длинные вьющиеся его волосы почти горизонтально простерты вперед. Пренебрежение аэродинамическим эффектом придает ему чрезвычайно бойкий, прямо-таки геройский вид. Нарисованная в профиль голова Медузы — просто голова женщины без каких бы то ни было устрашающих черт. Чистым профилем обращена к нам и ее сестра в великолепном длинном бурно колышущемся хитоне, утяжеляющем бег. Только развернутые за спиной большие крылья не позволяют принять ее просто за женщину с аккуратно прибранными волосами, собранными на затылке в кичку.

Существует гипотеза, что Мастер представил Персея без волшебной шапки-невидимки, а в Горгоне не захотел показывать чудовищное, чтобы, используя общеизвестный мотив бегства Персея, повеселить подвыпивших симпосиастов инверсией весьма распространенного литературного и художественного топоса — погони эротически возбужденного бога, героя, сатира, мачо за женщиной. Разве не забавно видеть, как безоружная женщина гонится за вооруженным мужчиной?[455]

Этот ход мысли нравится мне не только тем, что превращает страшный мифический эпизод в житейский анекдот, сообразный назначению питейного сосуда, но и неявным признанием театрального начала во взаимоотношениях изображенных персонажей. Женщина выступает в амплуа Горгоны — Персей в амплуа трусоватого тирана. Но безоговорочно принять предположение, что оглянувшийся беглец и преследовательница видны друг другу (и что Горгона, стало быть, лишена убийственной силы своего взгляда), я не могу. Ее прекрасные гибкие нагие руки, вытянутые вперед так, будто она шарит ими вслепую, меня ужасают. Вспоминается Хома Брут перед панночкой. Я почти уверен: хотя на Персее нет волшебного петаса, Горгона его не видит. Не следует ли из этого, что Мастер мыслил место действия не просматриваемым насквозь, а разделенным на лицевую сторону и изнанку, как разделены стороны монеты, медали, Луны? Мы ведь тоже не можем видеть здесь Персея и Горгону разом. Видя его, понимаем, что Горгона еще не вбежала в поле его зрения; потому и не настигла его «каменная смерть». Видя ее, понимаем, что Персей убежал от нее на недоступный ей аверс канфара.

Может быть, и не надо считать одну версию правильной, а другую ошибочной? Не проявляется ли остроумие Мастера в том, что он играет со зрителем равновероятностью противоположных толкований?

Считается, что, изображая многофигурный апофеоз Андромеды на аверсе кратера, хранящегося в берлинском Старом музее, афинянин Мастер Пронома вдохновлялся постановкой в 412 году до н. э. трагедии Еврипида «Андромеда», текст которой нам неизвестен (ил. 226)[456]. Только что спасенная и уже с восточной пышностью разодетая Андромеда предлагает возложить венок, протянутый ей Афродитой, на стоящего по левую руку от нее подбоченившегося Персея, чья сплошь орнаментированная хламида, откинутая на спину, служит для выявления, а не сокрытия великолепия мужской наготы. За годы Пелопоннесской войны классический облик Персея разительно изменился. К изображенному в трехчетвертном ракурсе телу, сильному и гибкому, как у Аполлона Ликейского (ил. 28, с. 63), пририсована в чистый профиль голова в остроконечном петасе. Носом, продолжающим прямую линию лба, пышно вьющимися кудрями, спускающимися на грудь отдельными локонами, тонкой бровью, фантастически длинным глазом с поволокою и слегка опущенным внешним уголком, маленькими, чуть надутыми губами, сытым подбородком Персей мало отличается от Андромеды. На оказанную ему милость он не реагирует. Его профиль ничего не выражает и выразить не может, потому что за ним не кроется ни внутреннего, ни связанного с внешним миром содержания. Содержанием этой самодостаточной формы является она сама. Сколько ни было героического в лице Персея эпохи Перикла — теперь все без остатка вытеснено гедонистическим. Странно видеть в его правой руке не лиру, а двухлезвийный серп-кинжал.

Ил. 226. Мастер Пронома. Кратер. Ок. 400 г. до н. э. Выс. 75 см. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. № F 3237

Ил. 227. Мастер Группы Сизифа. Волютный кратер. 420‐е годы до н. э. Выс. 63 см. Малибу, вилла Гетти. № 85.AE.102 (Jentoft-Nilsen M. R., Trendall A. D. Corpus Vasorum Antiquorum. The J. Paul Getty Museum. Malibu. South Italian Vases. Apulian, Lucanian, Campanian, Sicilian, and Paestan Red-figure. The J. Paul Getty Museum, Fascicule 4, 1991. Pl. 190.1)

Один из раннеапулийских вазописцев, Мастер Группы Сизифа, объединил на аверсе волютного кратера 420‐х годов до н. э., ныне украшающего виллу Пола Гетти в Малибу, две сцены. Слева слуга Кефея, отца Андромеды, привязывает ее к столбам. Справа Кефей обещает отдать ее в жены Персею (ил. 227). Все лица даны в профиль, тела — в трехчетвертном ракурсе. Может быть, на аттической вазе симпатичный и недурно сложенный простак-слуга и сгодился бы на роль Персея, но апулийский Персей ему не чета. Перед нами божественной красавец — пышнокудрый, большеокий, длиннобровый; прямизне его лицевого угла можно только завидовать, и сложен Персей не хуже Праксителева Гермеса в Олимпии. Он во фригийской крылатой шапке с высоким гребнем, придающим ей сходство с птицей, и в окрыленных эндромидах. Держа отвесно пару копий, с небрежной грацией стоит он перед седовласым будущим своим тестем. Под стать Персею и печально-покорная своей участи Андромеда, не знающая еще, что судьба ее изменена рукопожатием отца и явившегося неизвестно откуда избавителя. Ее привязывают к столбам на съедение морскому чудовищу — а длинный ее хитон так и дышит призывом к любви.

Вообще апулийские вазописцы, стремясь удовлетворить сильнее выраженный, нежели в Аттике, спрос на роскошные чувственные зрелища, склонны к театральным реминисценциям. Андромеде — главной героине многофигурных, изобилующих красивыми подробностями сцен, — отводят центр, а Персей обретается где-нибудь рядом сбоку и пониже.

Ил. 228. Мастер Группы Метопы. Лутрофор. 330‐е годы до н. э. Выс. 87 см. Малибу, вилла Гетти. № 84.AE.996 (Jentoft-Nilsen M. R., Trendall A. D. Corpus Vasorum Antiquorum. Pl. 181)

Начиная с середины IV века до н. э., ракурс его лица претерпевает метаморфозу, противоположную той, которая в аттической вазописи произошла веком ранее с лицом Медузы. Если в свое время Полигнот смело представил Медузу в три четверти, отойдя от фронтального ракурса, то южно-италийские вазописцы начинают изображать в три четверти лицо Персея, отходя от ракурса чисто профильного. В обоих случаях трехчетвертной ракурс очеловечивает персонажа, переводит изображенную историю из крупномасштабного мифологического регистра в более земной сказочный: Медуза превращается из страшилища в очаровательную женщину, а Персей превращается из полубога в красивого, храброго мужчину.

Взгляните на аверс лутрофора на вилле Гетти в Малибу, расписанного в 330‐х годах до н. э. Мастером Группы Метопы. Персей, изображенный как раз под входом в пещеру, на фоне которого томится с привязанными к скалам руками печальная эфиопская царевна, расправляется с явившейся за добычей Кето (ил. 228). Персей — воистину вихрь, а не сын смертной женщины. Налетев на чудовище из глубины сцены, опершись левой рукой на горло Кето и резко выставив левую ногу, он, как камень в праще, рванулся поворотом всего тела и с размаху всадил острие серпа — того самого, которым обезглавил Медузу, — в глаз ее матери. Этот виртуозный удар можно было изобразить, только обладая чрезвычайно развитым пространственным воображением, сопоставимым с силой воображения Лисиппа, в те же годы изваявшего в бронзе Геракла, настигшего Керинейскую лань (ил. 229). Крылато-рогатый петас в форме головы грифона и бешено взвихренная хламида героя распространяют энергию его движения вокруг силуэта. В этот момент ни одна часть фигуры не может остановиться ни во фронтальном, ни в профильном ракурсе. Лицо Персея — в полуобороте. Это то же самое лицо, что было изображено Мастером Группы Сизифа на кратере, стоящем на той же вилле Гетти. Но там — профиль полубога, сосредоточенного на предстоящей схватке с Кето и на мысли об Андромеде, обещанной в награду; здесь же, в прекрасных, безумно расширившихся глазах под искривленными бровями — отчаянная смелость и ужас: либо я ее — либо она меня.

Ил. 229. «Геракл и Керинейская лань». Группа с фонтана виллы Саллюстия в Помпеях. Римская реплика работы Лисиппа. Бронза. Палермо, Региональный археологический музей. № 28

Ил. 230. Мастер Дария. Пелика. Ок. 330 г. до н. э. Выс. 61 см. Малибу, вилла Гетти. № 87.AE.23 (Jentoft-Nilsen M. R.,Trendall A. D. Corpus Vasorum Antiquorum. Pl. 198.1)

Персей победил — и вот на многофигурной пелике, на аверсе которой Мастер Дария представил триумф Андромеды, мы видим его, оставившего сидящую на троне царевну наедине с матерью — Кассиопеей, на коленях просящей у нее прощения (ил. 230). Ведь из‐за похвальбы Кассиопеи, возгордившейся своей красотой перед нереидами, Посейдон наслал на тамошнюю землю наводнение, избавиться от которого можно было, только отдав Андромеду на съедение морскому чудовищу[457]. Персей стоит чуть в стороне, изящным телосложением и безмятежной позой напоминая «Отдыхающего сатира» Праксителя. В тот момент, когда Мастер решил его изобразить, Персею вздумалось от нечего делать почесать темя клинком короткого меча. Он немного повернул лицо — все то же прекрасное лицо, которое мы видели на кратере Мастера Группы Сизифа, — к подошедшему с другой стороны старику Кефею и скосил на него глаза с выражением терпеливой скуки. Мол, когда же кончатся ваши душевные излияния? Не видите, что ли, Эрота, витающего надо мной и Андромедой?

Ил. 231. Мастер Тарпорли. Кратер. Нач. IV в. до н. э. Бостон, Музей изящных искусств. № 1970.237

Но куда делась голова Медузы, которую в последний раз мы видели в конце V века до н. э. в руке Персея, спасающегося от мести, на страсбургском канфаре? Из репертуара апулийских вазописцев она не исчезала. Мое внимание привлек кратер в Бостоне, расписанный в начале IV века до н. э. Мастером Тарпорли. Персей только что вручил голову Медузы Афине (ил. 231). Не могу сказать, что он здесь хорош. Изображенный в профиль, слишком длинноносый и довольно хлипко сложенный, он стоит, подбоченясь и опустив голову, на которой высится петас, напоминающий коринфский шлем, какой пристало бы носить Афине, и опираясь на невесть откуда взявшееся копье. Счастливая идея, осенившая Мастера, вытеснила Персея на периферию внимания: если щит, подаренный Афиной Персею, был зеркально отполирован, чтобы герой воспользовался им, не рискуя встретиться с Медузой взглядом в момент смертельного удара, то почему бы не изобразить на щите, наклонно стоящем на земле между Персеем и богиней, отражение Медузьей головы? И вот мы видим два склонившихся профиля — Персея и Афины, между ними — крупную голову Медузы вполоборота, а на щите — бегло набросанное отражение ее головы. Туда они оба и смотрят.

Ил. 232. «Медуза Ронданини». Копия I века с бронзового (?) оригинала, датируемого в диапазоне от второй половины V до второй четверти II в. до н. э. Мрамор, выс. 38 см. Мюнхен, Глиптотека. № 252

Изобразить не объект, а его беглое отражение на поверхности другого объекта — почти импрессионизм. На словах — будь то в истории Нарцисса, влюбившегося в свое водяное отражение, или в истории убийства Медузы — этот эффект был известен давным-давно. Но воссоздать его в изображении — удивительное новшество, способное поколебать широко распространенную уверенность в приверженности эллинских мастеров исключительно пластическим художественным ценностям.

Прекраснейшее из лиц Медузы изваял в бронзе неизвестный мастер, работавший между второй половиной V и второй четвертью II века до н. э. Сохранилась мраморная копия этого рельефа — «Медуза Ронданини» (ил. 232). Ее глаза открыты, однако и не глядя она смогла бы своей красотой заворожить, заставить остолбенеть, окаменеть тех, кто видит ее впервые. Отчего же не радует меня ее красота?

Гёте был поражен переданным этой скульптурой «предсмертным ужасом»[458]. С его легкой руки к концу XIX века даже среди специалистов решительно возобладало убеждение, что шедевр в палаццо Ронданини изображает умирающую или мертвую Медузу.

Против этого взгляда выступил Адольф Фуртвенглер. Он утверждал, что завораживающая сила «Медузы Ронданини» в том, что скульптору удалось перевести разнузданную жестокость архаических Медуз в экспрессию сдержанную и оттого глубже воздействующую на зрителя. Вместо мрачной ярости глаз, вылезающих из орбит, — сосредоточенность пристального взгляда, завораживающего гипнотической силой. Приоткрытый рот и тяжелый подбородок говорят не только о не знающей преград воле, но и о железном самообладании и, кроме того, заставляют вспомнить, что традиция приписывала Горгонам оглушительный голос. Все это, писал Фуртвенглер, наводит на зрителя леденящий ужас[459].

Я на стороне Фуртвенглера. Не следует проецировать на «Медузу Ронданини» жалость к обреченной на гибель красоте Медузы Полигнота. Смерть пробудила Медузу! Ее лицо совершенно, но не самодостаточно: в пристальном взгляде и змеящихся губах я чувствую ненасытную ее алчность к окружающему миру. Не мертва она, а слишком жива. Вот почему ее красота кажется мне гнетущей. Не удивляюсь, что Винкельман не обратил на нее внимания: в поразительной маске Ронданини нет ни благородной простоты, ни спокойного величия. Может быть, правы современные исследователи, которые, вопреки Фуртвенглеру, помещавшему утраченный бронзовый оригинал «Медузы Ронданини» в круг Кресилая, смещают датировку в эллинистическую эпоху[460].

Елена

…Куда плывете вы? Когда бы не Елена,

Что Троя вам одна, ахейские мужи?

И море, и Гомер — все движется любовью.

Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит…[461]

Подобной богиням своей красотою казалась Елена троянским старцам[462]. Каким богиням? Кто-то, наверное, видел в ней явившуюся в их город Афродиту, другой сравнивал ее с Лето, третий сближал с Артемидой: ведь среди олимпийских богинь только эти три держали сторону осажденных. Надо вообразить фигуру статную — иначе сравнение с богиней было бы небезопасным. Но вот появляется Ирида и называет Елену «милой нимфой»[463], а так назвать можно только существо грациозное. Гомер дополняет волнующее сочетание величавости и грации Елены упоминанием ее «длинной ризы»[464]. Так и вижу плавную поступь стройной Зевсовой дочери.

В «Одиссее», выведя «длинноодеждную»[465] Елену «из спальни высокой» к пиршественному столу, поэт уже сам, не доверяя чужим глазам, уподобляет ее «золотострельной Артемиде»[466]. Я вижу в сравнении спартанской царицы с девственной богиней-охотницей прежде всего метафору красоты поражающей. Охотничий азарт и девственность — эти свойства Артемиды, между собой не имеющие ничего общего, — будучи поэтически соотнесены с Еленой, соединяются в представление о красоте, поражающей мужчин без малейшего ее желания или усилия. Поэтому она могла казаться, подобно Артемиде, неподвластной Афродите. Дар красоты Елене, собственно, не принадлежит, ибо красота — вселившаяся в нее и постоянно действующая божественная сила.

В древнейшей своей ипостаси Елена — растительное божество индоевропейского происхождения с полномочиями Артемиды — богини целомудрия, дающей счастье в браке и помощь при родах. В Спарте была Платановая роща, и в ней священное дерево Елены, вокруг которого девушки водили предсвадебные хороводы[467], посвящая свой ритуал Артемиде Ортии (Лунной). Впереди шла невеста-«Елена», и они славили ее, как славит Феокрит, вызывая в воображении эпиталамий[468], спетый девушками на свадьбе Елены и Менелая:

Нет меж ахеянок всех, попирающих землю, ей равной.

Чудо родится на свет, если будет дитя ей подобно.

Все мы ровесницы ей; мы в беге с ней состязались,

Возле эвротских купален, как юноши, маслом натершись,

Нас шестьдесят на четыре — мы юная женская поросль, —

Нет ни одной безупречной меж нас по сравненью с Еленой.

Словно сияющий лик всемогущей владычицы-ночи,

Словно приход лучезарной весны, что зиму прогоняет,

Так же меж всех нас подруг золотая сияла Елена.

Пышный хлебов урожай — украшенье полей плодородных,

Гордость садов — кипарис, колесниц — фессалийские кони;

Слава же Лакедемона — с румяною кожей Елена.

………………………………………………………………

Первой тебе мы венок из клевера стеблей ползучих

Там заплетем и его на тенистом повесим платане;

Первой тебе мы из фляжки серебряной сладкое масло

Каплю за каплей нальем под тенистою сенью платана.

Врезана будет в коре по-дорийски там надпись, чтоб путник,

Мимо идя, прочитал: «Поклонись мне, я древо Елены»[469].

Их хоровод я представляю по «Хору спартанцев», которым Аристофан завершает «Лисистрату»:

Над Евротом дочери Спарты ведут хоровод.

Разом в землю ногами бьют,

Кружатся быстро.

Косы порхают, как у вакханок,

Поднявших в воздух легкий тирс.

Дочь Леды впереди их

Ведет веселый хоровод[470].

Из такого вот хоровода и похитил Тесей двенадцатилетнюю Елену[471].

Однако сколько бы ни было у Елены с Артемидой общих свойств и черт, на их фоне только яснее видишь их существенное различие: в Гомеровом эпосе Елена не богиня, а женщина. Могущественная красота не обеспечивает ей безусловного господства над мужчинами. Афродита внушила ей страсть к Парису. О бессилии людей перед желаниями богов знает, утешая Елену, мудрый Приам:

Ты предо мною ни в чем не повинна; виновны лишь боги,

Против меня возбудивши плачевную распрю ахейцев[472].

Она же горько корит себя за супружескую измену и пытается сопротивляться Афродите, когда та увлекает ее в постель к Парису, чудом спасенному от гибели в единоборстве с Менелаем: «Что, беспощадная, вновь обольстить ты меня пожелала?» Но тщетно: у нее хватает сил только на укор:

Ты из сраженья вернулся. О, если б ты пал, укрощенный

Мужем, сильнее тебя, тем, кто был моим первым супругом![473]

Вероятно, среди мест, где существовал культ Елены, был Лесбос[474]. У Сафо есть такие строки:

…красой всех людей владея

На земле, Елена, она и мужа,

Что наилучшим

Был, оставила, и пошла на Трою.

И отца, и мать, и дитя родное —

Всех она забыла: гнала беглянку

Сила Киприды.

Непреклонна мысль ее…[475]

Рассматривая этот фрагмент, современный исследователь приходит к убедительному выводу, что Сафо не просто защищала Елену от морального осуждения. Она ориентировала девушек возглавляемого ею фиаса (женского культового содружества, задачей которого было предсвадебное служение Артемиде, включавшее обучение музыке, танцам, стихосложению и деторождению) на подражание Елене:

Право Елены на свободу выбора обосновывалось исключительно божественной красотой Елены. По-видимому, именно красота и делала ее, в глазах Сапфо, богиней. Красота, таким образом, вообще рассматривалась Сапфо как божественное качество, приобщение к энергии которого — это условие успеха любой девушки, желающей подражать Елене как божеству красоты и привлекательности[476].

В основе логики Сафо (я верю, что она была именно такова) проявляется принцип калокагатии, который много лет позднее заставит афинских присяжных, увидевших нагую грудь Фрины, снять с нее обвинение в кощунстве, ибо прекрасная женщина не может быть скверной. На суде над Фриной, как уже говорилось, присяжные оказались в положении троянских старцев, увидевших Елену.

Изображать прекраснейшую из женщин эллинские художники отважились несколько раньше, чем прекраснейшую богиню. Афродита начнет свою жизнь в искусстве на Суде Париса рядом с равносильными с ней богинями. Елена же появляется вместе с Менелаем. В дальнейшем нет эпизодов, в которых она не возбуждала бы сильные чувства того или иного героя.

Ее рельефные изображения предшествуют вазописным. В Археологическом музее Спарты стоит стела равной со мной высоты: Менелай и Елена, первая треть VI века до н. э. (ил. 233). Вот они сошлись, глядя в глаза друг другу, — два неуклюжих большеголовых человека: слева он, справа она. Мужчина немолод. Повязанные лентой волосы откинуты назад и аккуратно подрезаны на уровне плеч, профиль обострен бородкой, шеи не видно. Состояние рельефа не позволяет сказать что-либо определенное о его одежде. Кажется, на нем облегающая подпоясанная туника, едва достигающая промежности. По-египетски широко шагнув на негнущихся ногах, мужчина вручает женщине венок, с улыбкой обнимает ее за шею, и от этого движения торс, очень маленький при такой большой голове и столь мощных ногах, развернулся к нам. Женщина моложе. Ее волосы, локон к локону, спадают на грудь, не скрывая высокую шею. Приняв венок, она чуть наклонила голову и, глядя на мужчину исподлобья, касается его головы, отчего ее торс с выступающими из-под хитона безупречно круглыми холмиками мы тоже видим спереди. Хитон полностью скрывает ее ноги, однако ясно, что, принимая венок, она шагнула навстречу мужчине. Он — порыв радости, она — скромное достоинство и преодолеваемое смущение. Ничего царственного. Супруги, которых Телемах увидел в Спарте за пиршественным столом, до конца жизни объединены незабываемым переживанием встречи, которую так трогательно представил лаконский скульптор.

Ил. 233. «Менелай и Елена». Первая треть VI века до н. э. Известняк, выс. 170 см. Спарта, Археологический музей.

Напрашивается сравнение с деревянной статуэткой из Самосского музея, посвященной бракосочетанию Зевса с Герой. Наверное, читатель помнит, что там божественные брат и сестра демонстрируют взаимную любовь, взыскуя внимания со стороны. Их любовь — выполнение супружеского долга космической значимости. А на рельефе в Спарте Менелай и Елена существуют только друг для друга, и им дела нет до того, видит ли их кто-нибудь.

Ил. 234. «Беотийский» погребальный пифос. Ок. 670 г. до н. э. Выс. 134 см. Миконос, Археологический музей. № 2240

Таковы легендарные царь и царица в представлении спартанцев. Но Спарта небогата памятниками искусства, и мне, к сожалению, неизвестны другие созданные там произведения, в которых взаимоотношения Менелая и Елены были бы наделены такой теплотой.

Самое раннее ее изображение в узнаваемом сюжете — рельеф на большом «беотийском» погребальном пифосе примерно 670 года до н. э., хранящемся в Археологическом музее Миконоса. На шейке вазы изображен Троянский конь с выглядывающими из него, как из портов корабля, ахейцами, а верхнюю часть тулова опоясывают три яруса барельефов, разделенных вертикальными перемычками на клейма-«метопы». На метопах представлены убийства ахейскими воинами троянских женщин и детей и увод троянок в рабство. Многочисленность этих жестоких эпизодов не имеет аналогий в классической литературной и изобразительной традиции, посвященной взятию и разрушению Трои, согласно которой бесчинства победителей ограничиваются кровавыми деяниями Неоптолема, убившего Приама, его внука Астианакта и принесшего в жертву Поликсену на могиле своего отца — Ахилла.

На метопе № 7 (в среднем ярусе, высота которого составляет пятнадцать сантиметров) Менелай, обнажив меч, держит Елену за запястье. Она отвела от лица пеплос и обнажила плечо (ил. 234). В эллинской поэзии этот эпизод появится чуть ли не веком позднее у Стесихора: найдя Елену в захваченной Трое, спартанский царь яростно набрасывается на нее, чтобы убить, но она оголяет плечо (в других вариантах — грудь) — и покоренный красотой Менелай уводит ее на свой корабль.

Наверное, глядя на Елену, вы, как и я, недоумеваете: и этим-то существом с топорным носом, вытаращенным глазом-моноклем, прямой щелью рта и скошенным подбородком надо было восторгаться как воплощением непревзойденной красоты? «Прекрасной» ее, пожалуй, можно было бы назвать разве что рядом с Медузой, которую убивает Персей на луврском пифосе (ил. 211, с. 338). Но ее профиль не отличается от профиля других женщин, представленных на миконосском пифосе! Следовательно, если она и прекраснейшая, то в представлении мастера, ее изобразившего, отнюдь не лицом. Прежде чем попытаться понять, чем же именно она их тут превосходит, хочется объяснить, почему мастер наделил беззащитных жертв ахейских бесчинств лицами, которые могут показаться женоненавистническим издевательством.

Дело не в мизогинии. Главное в этих метопах отличие женских профилей от мужских — отсутствие подбородков. Мужские профили — острые, агрессивные, особенно у бородатых воинов. Женские — кроткие, робкие. Такое различие оправданно уже само по себе. Но важно и то, что, хотя женщины и представлены здесь по традиции, идущей из Египта, с разведенными в шаге стопами, показанными сбоку, не надо думать, что они действительно шагают. Все они здесь — жертвы мужского насилия: воины бросаются на них слева, а они ждут своей участи в правой части метоп. Нападающего легче изобразить в профиль. А вот с беззащитной жертвой не так просто. В архаическом эллинском искусстве лицо того, кто теряет силы или уже мертв, обычно изображают анфас. На такое решение могли бы претендовать и троянки в метопах миконосского пифоса. Однако это изъяло бы их из трагического взаимодействия с насильниками. Кто-то пытается защитить своего ребенка, кто-то молит о пощаде, касаясь подбородка воина, кого-то нагибают, схватив за волосы. Это толкает мастера к компромиссу между лицевым и боковым ракурсами женского лица: на переходе от шеи к лицу он сглаживает выступ подбородка, как если бы этот переход был виден анфас, а нос показывает уже сбоку. Линия носа и лба у этих женщин — без переносицы, почти прямая, в чем можно, при желании, видеть зачаточное представление о классическом «греческом» профиле, правда, здесь лицевой угол еще очень далек от девяноста градусов.

Ну а теперь обсудим превосходство Елены в красоте. Вспомните IV Гомеров гимн, в котором обстоятельно описан наряд Афродиты, но ни слова нет о том, какова она была в постели Анхиза. А теперь обратите внимание на наряд Елены на нашем пифосе. Под пеплосом у Елены хитон, под хитоном длинная туника, и на каждом покрове свой орнамент. Щедрой украшенностью одежды она решительно превосходит всех троянок, а ведь мы найдем здесь самых знатных: Андромаху, Кассандру[477]. Кажется, что Елена облачена в драгоценную чеканную броню. И Менелай это видит. Поэтому маленького просвета тела, которым он не наслаждался десять лет, оказывается довольно, чтобы он испытал обезоруживающий укол страсти. А тяжелая масса волос, опускающаяся ниже плеч? «Лилейнораменная… лепокудрая…» — бормочу я за Менелая старинные слова Гнедича[478]. А вырисовывающийся под одеждами изгиб в пояснице, заставляющий усомниться в выводе моралиста Сократа?

Ил. 235. Мастер Амазиса. Амфора. Ок. 550 г. до н. э. Выс. 34 см. Мюнхен, Государственные античные собрания. № 1383

Менелаева квадратная голова с бодрым клювом и длинным острием бороды — сама мужественность. Он выглядит старшим братом Персея, знакомого нам по луврскому пифосу: око-монокль, сухощавый торс в полуразвороте, короткая обтягивающая туника, резкий шаг вперед, вытянутые вперед руки. И меч, как у Персея. Но Персей в момент казни Медузы заблаговременно отвернулся от своей жертвы — и победил, а обуреваемый горькой обидой Менелай выискал Елену круглым своим оком — и потерпел поражение, благодаря которому, однако, вернул супружеское счастье.

С середины VI века до н. э. Елена появляется в вазописи, главным образом аттической. Мастер Амазиса на реверсе амфоры, находящейся в Мюнхене, создал ей настоящий гимн. Она идет вслед Менелаю, который оглянулся на нее, держа наготове меч (ил. 235). По сторонам люди с копьями: один ждет супругов, двое их сопровождают. Получилась симметрия, подчеркнутая сходством воина, идущего за Еленой, с Менелаем, а также зеркальным подобием обнаженных юных копейщиков по краям. Предстоящий и сопровождающие персонажи для того, собственно, и привлечены Мастером, чтобы сделать Елену центром хорошо заполненного изобразительного поля.

Мне кажется, Менелай вынул меч не для устрашения Елены, а в знак готовности отразить любое посягательство на нее. Между двумя парами изящных черных мужских фигур, из которых только воин, шествующий за Еленой, выделен красным, она величаво царствует в своих украшенных вышивкой длинных черных с красными полосами облачениях. На фоне красной изнанки пеплоса, отведенного ею в сторону, открывшееся Менелаю белое лицо светится, как ясная луна, заставляя вспомнить Артемиду Ортию. Ради этого сияния Мастер сделал голову Елены крупнее голов воинов вместе с их шлемами, но благодаря объемистому силуэту ее фигуры ощущения диспропорциональности не возникает. У прекраснейшей среди женщин выпуклый лоб, тонкая высокая бровь, крупный энергичный нос, кажущийся изящным благодаря тонко очерченному миндалевидному широко раскрытому глазу с большой пурпурной радужкой, маленькое расстояние от носа до верхней губы и прихотливый извив выпяченных губ. Ухо вместе с серьгой выглядит изысканным украшением, окаймленным бороздками тщательно причесанных волос. Прекрасный лик утвержден на грациозной шее, от которой уходит вниз склон монументального бюста. Никаких сладострастных изгибов заднего контура — только легкая вогнутость на уровне колена, переходящая в длинную дугу голени. Небольшие белые стопы, белая кисть руки. Рядом с ранней чернофигурной Афродитой, которую мы видели в Суде Париса на появившейся поколением позже амфоре Мастера Качелей в Музее Метрополитен (ил. 67, с. 136), Елена Мастера Амазиса показалась бы женщиной в расцвете лет, которую сопровождает молоденькая дочь. Я, в отличие от Эндрю Стюарта, не вижу здесь осуждения «поздно раскаявшейся прелюбодейки»[479]. Дионисийская сцена на аверсе амфоры настраивала на праздничный лад афинских мужей, поглядывавших на амфору.

Как раз в это время Лидос расписал сценами из Троянской войны другую амфору, которую теперь можно видеть в Пергамском музее в Берлине. На ее аверсе Неоптолем, схватив за лодыжку маленького Астианакта, одним взмахом убьет и его, и Приама, надеющегося спастись у алтаря Зевса.

Ил. 236. Лидос. Амфора. Ок. 550 г. до н. э. Выс. 47 см. Берлин, Пергамский музей. № F 1685

Из литературных источников известно, что Приам, отец троянского героя Гектора, и Астианакт, сын Гектора, умерли в разное время и в разных местах. Приама зарезали на алтаре в ночь падения Трои, а Астианакта сбросили с крепостной стены на следующий день. Художники (наверное, Лидос был первым. — А. С.) объединили оба убийства, создав яркий образ тотального разрушения города, уничтожения как памяти о прошлом, так и надежды на будущее[480].

Как на мюнхенской амфоре Мастера Амазиса, сцена симметрична. Справа, за алтарем, — две женщины: напрасно пытается увести мужа Гекуба, в отчаянии протягивает руки Андромаха, не знающая, что ее ждет судьба наложницы убийцы сына и свекра. Слева, за спиной убийцы, — Менелай с Еленой (ил. 236). Их фигуры равновесны фигурам Андромахи и Гекубы. Но смысловой контраст между этими парами, обрамляющими центральную мизансцену, поразителен. Едва ли можно было сильнее выразить интимность чувств супругов, встретившихся после десятилетней разлуки, чем расположив их в непосредственной близости к душераздирающей сцене убийств мальчика и старика на глазах беспомощных женщин. Елена с Менелаем удалены на второй план. Подойдя к жене, Менелай отводит пеплос от ее лица. Хотя зрачок его огромного ястребиного глаза нацелен на нас, весь профиль Менелая с такой силой устремлен к Елене, что невозможно не увидеть изумление в его взгляде. Торчащий вертикально меч застыл в руке. Белая краска сошла с лица Елены. Может быть, оно и к лучшему? Мне кажется, Лидос не хотел, чтобы она была так же ослепительна, столь же уверена в своей красоте, как на амфоре Мастера Амазиса. Она не красуется, ибо всецело поглощена своим возвращением в сердце Менелая.

Ил. 237. Мастер Надписей. Кратер. Ок. 540 г. до н. э. Выс. 46 см. Вюрцбург, Музей Мартина ван Вагнера. № L 160

В глубоком сочувствии троянским женщинам признаётся Мастер Надписей — современник Лидоса и Мастера Амазиса, уроженец Халкиды, что на Эвбее, работавший в одной из италийских колоний греков. На аверсе кратера из вюрцбургского музея он изобразил прощание Гектора с Андромахой, сопроводив, по своему обыкновению, надписью каждого участника многофигурной сцены. Поэтому мы знаем, что за спиной Андромахи, слева, стоят Елена и Парис (ил. 237).

В VI песне «Илиады» Елена, которой опостылел тщеславный красавчик Парис, обращается к Гектору:

Деверь любезный! О, деверь бесстыдной жены и зловредной!

Пусть бы в тот день, как на свет меня только что мать породила,

Ветра жестокий порыв налетел и унес меня в горы,

Или понес по волнам в даль широко шумящего моря.

Волны б умчали меня, перед тем как все беды случились.

Но уже если послать эти бедствия боги решили,

Пусть хоть была б я супругою более храброго мужа,

Мужа, кто б чувствовать мог оскорбленья людей и укоры.

Этот же духом теперь не силен, да таким же наверно

Будет и впредь; он, надеюсь, плоды своей слабости вкусит[481].

И вот Мастер Надписей изображает, как Парис, названный здесь Александром, — и в самом деле миловидный, отлично сложенный, с луком и стрелой в руках, колчаном за спиной и в изумительных крылатых сапожках — подходит к Елене. А она — отворачивается! Рядом с ними Андромаха распахивает гиматий перед Гектором, протягивая к нему руки. Елена же кутается в гиматий, не желая, чтобы Парис к ней прикасался. Оттого ли, что Мастер хотел показать, что она старше Париса, или таков эффект отслоившейся от ее лица белой краски, — видно, как нелегко ей быть пленницей Париса. А его лицо безмятежно. Только одна черта говорит о красоте Елены, которую она в этот момент, может быть, проклинает, — волна, бегущая от выставленного локтя к пояснице, ягодицам, бедру и голени Елены. Как непохожи эти обворожительные изгибы на заостренный страданиями профиль ее лица!

В эти годы у аттических вазописцев в сценах встречи Менелая с Еленой появляется Афродита. Например, на амфоре в Этрусском археологическом музее во Флоренции богиня с лукавой миной обеими руками удерживает Менелая от расправы с Еленой (ил. 238). Взбешенный тем, что Елена не спешит за ним, он оборачивается — и в этот миг она, луноликая и длинноглазая, как у Мастера Амазиса, смиренно потупив взор, отводит в сторону гиматий… Не надо думать, что Афродита вмешивается физически. Смысл ее присутствия — представить наглядно, что в этот момент в душе Менелая ненависть мгновенно превратилась в любовь к новообретенной супруге.

Ил. 238. Аттическая амфора. 540‐е годы до н. э. Флоренция, Национальный археологический музей. № 3777

Ил. 239. Ольтос. Амфора. 525–515 гг. до н. э. Выс. 37 см. Париж, Лувр. № G 3

Переход к краснофигурной вазописи сопровождается каскадом новшеств. Около 520 года до н. э. Ольтос на аверсе луврской амфоры изобразил женщину, пытающуюся убежать от воина, который, угрожая мечом, поймал ее за запястье. Оглянувшись на бегу, она протягивает ему навстречу свободную руку. Надписи гласят: он — Менелай, она — Елена (ил. 239). Никто до Ольтоса не изображал Елену спасающейся бегством. Непокрытая голова и растрепанные волосы, столь знатной особе не подобающие, выдают ее ужас. Рука, в отчаянии пытающаяся дотянуться до подбородка воина, — умоляющий жест, знакомый нам по метопам «беотийского» пифоса в Миконосе. Однако жест Менелая, вообще означающий в эллинском (и не только) искусстве овладение тем, кто покоряется, и впоследствии часто встречающийся в свадебных сценах, говорит, что Елена снова станет его женой. Ему предстоит заново ее «приручить», вернуть ей статус спартанской царицы[482].

Но почему так неприятно ее лицо — этот низкий лоб, узкий глаз, провалившийся нос, кончик которого опущен до верхней губы, странная ухмылка? Похоже, что Ольтос подшучивает над Менелаем. Предлагая отнестись к легендам о божественной красоте Елены как к пустым россказням, художник склоняет своих этрусских клиентов[483] к мысли, что будь она и безобразна, ей все равно не грозила бы смерть от меча Менелая, ибо у нее есть преимущество куда более существенное, чем красота: она — дочь Зевса. Смертный, убивающий дочь Зевса? Исключено! В припадке ярости Менелай забыл, с кем, собственно, имеет дело. Ему, вообразившему, будто он вправе казнить изменницу, придется смириться. Более того, как бы ни сложилась ее судьба после падения Трои (допустим, погиб бы Менелай, сделал бы ее своей наложницей другой ахейский вождь), Елену невозможно представить обращенной в рабство. «Меня, с обеих сторон происходящую от божественных предков, кто решился бы назвать рабыней?» — риторически вопрошает она в цитируемой Аристотелем трагедии Феодекта[484]. Иронизируя над Менелаем, Ольтос тем самым выступает адвокатом изменниц: неужели оскорбленное достоинство эллина — достаточное основание для убийства им жены? Ведь она-то, в отличие от Елены, точно не божественного происхождения.

Следующий шаг в наглядном развитии идеи о способности женской красоты обезоружить могущественного мужчину делает Онесим. На вилле Джулиа хранится килик, на котором Онесим около 500 года до н. э. изобразил эпизоды падения Трои. В тондо Неоптолем убивает Приама и Астианакта; вокруг кольцом располагаются другие сцены.

Вверху Аякс Младший хватает за волосы обнаженную красавицу Кассандру, отрывая ее от палладия Афины. Низ же килика значительно поврежден, однако не настолько, чтобы не видеть, что прекрасная Елена, сквозь роскошный хитон которой мерцает обольстительное тело, согнувшись, умоляюще протягивает руки к устремившемуся на нее Менелаю. Между ними пикирует на Менелая крылатый Эрот, и у того выпадает из руки меч (ил. 240). Если бы Елена выпрямилась, она оказалась бы значительно выше Менелая. Не думаю, что это вызвано только заботой Онесима об изокефалии. Рост Елены — признак ее божественного происхождения. Есть мнение, будто Менелая останавливает от убийства вожделение, а не жалость[485]. Будь так, зачем было бы Онесиму противопоставлять Менелая Аяксу, у которого, несмотря на овладевшее им вожделение, меч из руки не выпадает? После работы Онесима падающий меч Менелая появится в вазописи не ранее, чем через двадцать — тридцать лет.

Ил. 240. Онесим. Килик. Ок. 500 г. до н. э. Рим, Национальный музей этрусского искусства (Вилла Джулиа). Прежде — Малибу, вилла Гетти. № 85.AE.385.2

Ил. 241. Макрон. Килик. Ок. 490 г. до н. э. Диаметр 34 см. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. № F 2291

Первым, кто ввел в вазопись сцены похищения Елены Парисом, оказался Макрон. На килике, находящемся в Берлине, он около 490 года до н. э. представил Суд Париса и похищение Елены (ил. 241). Фигура Париса, уводящего драгоценную добычу, плохо сохранилась. Видно только, что он широко шагнул, держа Елену за запястье. Она семенит за ним крохотными шажочками. Наброшенный на голову гиматий не справляется с кудрями, своевольно оттеняющими греческий профиль с продолговатым глазом. Под хитоном четко очерчены груди. Красотой Елена смогла бы победить на конкурсе саму Афродиту.

Ил. 242. Макрон. Скифос. 480‐е годы до н. э. Выс. 22 см. Бостон, Музей изящных искусств. № 13.186

Ил. 243. Мастер Брига. Лекиф. Ок. 480 г. до н. э. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. № F 2205

Несколько лет спустя Макрон посвящает Елене роспись скифоса, ныне находящегося в Бостоне. На аверсе ее похищает Парис, на реверсе находит в Трое Менелай (ил. 242). И там, и здесь деятельно участвует Афродита, в первой сцене даже вдвоем с Эротом. В сцене похищения служанка спешит укрыть Елену пеплосом, знаком замужества. Перед Менелаем же она, резким движением откинув пеплос на плечи, остается в прозрачном хитоне — и он, остолбенев, забыв руку на рукояти меча, пожирает глазами все, что видит ниже пояса своей жены. Но что побудило Макрона в обеих сценах огрубить лицо Елены (а заодно и почти не отличимой от нее Афродиты)? У нее мясистый нос и длинный подбородок. Очарования, каким она обладала на берлинском килике Макрона, нет и в помине. Быть может, вазописец должен был угодить мизогинному настроению заказчика, пожелавшего позабавить друзей-симпосиастов насмешкой над женской красотой?

Совершенно иначе представлен эрос Елены у Мастера Брига, около 480 года до н. э. изобразившего юных Менелая и Елену на берлинском килике. Елена прикрыла голову гиматием — значит, Менелай только что удостоился чести стать, по выбору ее отца из великого множества женихов, мужем Елены — и тем самым Зевсовым зятем (ил. 243). Встав анфас в сдвинутом на затылок шлеме и опершись правой рукой на копье, он, оглянувшись на Елену, берет ее за запястье, чтобы вести за собой. Пышноволосая и большелицая, с тяжеловатым подбородком, рослая и статная дева — крупнее и, пожалуй, повзрослее Менелая — глядит она на него узким глазом с поощрительной улыбкой и делает крошечный шажок, как если бы в этот момент только начала учиться ходить. Он же, словно для поцелуя по-детски выпятив губы, в глаза ей не смотрит, уставившись на высокую ее шею, украшенную ожерельем, и на полные груди, круглящиеся под хитоном, ровно струящимся мелкими складочками. Мне кажется, Мастер, рисуя юную пару, умилялся, как и я, на них глядя.

Ил. 244. Берлинский Мастер. Амфора. Ок. 470 г. до н. э. Вена, Музей истории искусств. № 741

Около 470 года до н. э. Берлинскому Мастеру, расписывавшему аверс амфоры из Музея истории искусств в Вене, пришло в голову воспользоваться мотивом, упомянутым Ивиком в поэме («Разрушение Трои»?), из которой до нас дошла только фраза, вдохновившая Мастера: «В храм Афродиты бежит Елена и там говорит с Менелаем, а он от любви роняет меч»[486]. Конечно, показать на амфоре разговор в храме было бы глупой затеей, да Мастер и не сожалел об этом, потому что его воображение захватил мотив стремительного бега мужчины и женщины (ил. 244). Они бегут слева направо. Силуэт Менелая вторгается в пространство гребнем аттического шлема, оставляющего открытым остробородое лицо, и вынесенным вперед большим кругом щита, и широко разведенными в прыжке ногами, и далеко отставленной назад правой рукой. Не достигающий колен хитон набросан длинными, почти прямыми линиями без малейшего желания показать складки правдоподобно. Силуэт Елены, напротив, прост и целен, будучи образован широким хитоном, из которого в пандан правой руке Менелая выпростана только левая ее рука, указывающая на алтарь. Эта рука вонзается в фон, и вся Елена, в противоположность подпрыгнувшему Менелаю, несется плавно, как наполненный ветром парус. Ее тело Мастера не интересует. Наклоненный передний контур ее силуэта — почти прямой, а задний образован выступами: локтем скрытой правой руки, взвихренными складками гиматия и хитона и, наконец, пяткой, выглядывающей из-под подола. Концентрические дуги складок, собранных по пять-шесть и перемежающихся гладкими полосами, расходятся, словно эхо Менелаева щита. До алтаря рукой подать, Елена оглянулась. Профиль ее тверд, но глаз расширен ужасом. Меч выпадает из руки Менелая.

Нельзя сказать, чтобы Берлинский Мастер был озабочен выявлением божественности в лице Елены. Продолжающий линию лба короткий прямой нос, опущенный внешний уголок глаза, поднимающаяся к переносице бровь, тяжелый подбородок, — все это под беспорядочно выбившимися из-под вуали кудрями божественным не назовешь. Однако уместна ли была бы забота о сохранении возвышенной красоты облика женщины в столь отчаянный момент?

В не зависящем от обстоятельств холодном совершенстве лицо Елены начнет застывать не ранее середины V века до н. э. Одним из творцов этого божественного лика стал Полигнот, осмелившийся, как мы помним, сделать красивой даже Медузу. В 40‐х годах он дал свой вариант преследования Елены Менелаем на несториде из музея Гетти в Малибу (ил. 245). Менелай, оскалив зубы, подпрыгнувший в бешеной погоне, страшен. Но Елена, легкими шагами приблизившись к правому краю сцены, обернула к преследователю невозмутимо строгое лицо — и меч Менелая летит на землю. На пути к убийству изменницы встала любовь, олицетворенная Афродитой, которая, подняв руку, выпускает из ладони, как фокусница, миниатюрного крылатого Эрота, бесстрашно тянущегося ручонками к зверской физиономии спартанского царя. С легкой руки Полигнота такая схема спасения Елены силой красоты будет неоднократно воспроизведена следующими поколениями вазописцев.

Ил. 245. Полигнот. Несторида. 440‐е годы до н. э. Выс. 42 см. Малибу, вилла Гетти. № 81.AE.183

Ил. 246. Мастер Берлинского килика F 2536. Килик. Ок. 440 г. до н. э. Диаметр 32 см. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. № F 2536

Около 440 года до н. э. Мастер, расписавший берлинский килик F 2536, представил на одной стороне Суд Париса, а на другой — первое появление троянского царевича в компании с Энеем под видом путников-охотников, забредших во дворец ничего не подозревающего Менелая (ил. 246)[487]. Здесь главное действующее лицо — не Парис, а Елена. Ему остается только ждать в сторонке ее ответа на преподнесенный подарок. Елена сидит на клисмосе с ларцом на коленях. Не справиться ей с любовным наваждением, насланным на нее Афродитой и персонифицированным Эротом, который, подняв великолепные крылья, опустился на колени перед Еленой и коснулся ее платья. Рука Елены замерла над ларцом, и мучительное искушение открыть его приводит ее, новую Пандору, в отчаяние, между тем как красавчик-Парис, даже не глядя ни на нее, ни на ее мужа, беседует с Энеем. Несчастная раба любви, опершись локтем на спинку клисмоса, отвернулась от гостей и горестно опустила голову на руку. Разворот ее изящной фигуры и изумительное сочетание полупрозрачных мелкоструйных складок хитона с пересекающими их на поясе и тяжело провисающими под коленями складками гиматия, при том, что на бедрах складки разгладились, позволяя видеть тело как бы обнаженным, — эти изощренные красоты напоминают мне Фидиеву Афродиту с восточного фронтона Парфенона. Но лицо Елены искажено мучительно осознаваемой неизбежностью измены Менелаю: уныло вытянут кончик носа, опущен уголок рта, поджата нижняя губа. За двадцать с лишним лет до Горгиевой «Похвалы Елене» вазописец отводит от Елены обвинение в распутстве.

Ил. 247. Мастер Стирки. Гидрия. 430–420 гг. до н. э. Выс. 30 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен. № 19.192.86

Счастливую возможность увидеть Елену не с похитителями или влюбленными, а в обыденной обстановке спартанского царского дома подарил своим современникам афинский Мастер Стирки — дока в женских делах, украсивший множество ваз, предназначенных для свадебных ритуалов. В 420‐х годах до н. э. он поместил на тулово гидрии, попавшей в Музей Метрополитен, сцену, которую можно назвать «Портретом Елены с Диоскурами» (ил. 247). Елена сидит с непокрытой головой, в легком хитоне без рукавов и гиматии, спущенном на ноги, а перед нею опустился на корточки, надевая сандалию на изящную стопу госпожи, слуга-Эрот с высоко поднятыми крыльями, совсем еще мальчик. Склонив голову, она следит за его действиями. Профиль Елены — образец строгой красоты, к формированию которой в вазописи в свое время приложил руку Полигнот. Коротко подстриженные вьющиеся волосы обрамляют высокий лоб, скрывают ухо, а на затылке нависают пушистой массой над открытой шеей. Линия лба и носа чуточку вогнута. Строг взгляд из-под стрелки брови. Нос деликатно выступает над высоко поднятым ртом. Подбородок нежнее, чем рисовал Полигнот. Грудь под хитоном очерчена мягко. Прекрасны руки. Левая спокойно опущена на опору, так что видна немного сверху игра изнеженных пальцев: отставленный мизинец, сомкнутые указательный со средним, отделенным от безымянного складочкой гиматия. Над Еленой висит венок. Ее юные братья с парой копий у каждого стоят по сторонам, одетые охотниками.

Эрот, который до сих пор персонифицировал влюбчивость Елены как посланник немилосердной к ней Афродиты, здесь впервые превращен в атрибут самой Елены, символизирующий ее способность вызывать любовь в мужчинах, не прилагая для этого ни малейшего усилия, — просто благодаря их чувствительности к ее красоте. Тем самым в глазах мужчин Елена начинает сближаться с Афродитой. В вазописи эта тенденция приведет к полной их неразличимости, как на приземистом эрмитажном лекифе, расписанном между 380 и 360 годами до н. э. Мастером Елены. Похищение Елены Парисом представлено здесь как ее апофеоз (ил. 248). Она кажется обнаженной, хотя первоначально на ней был хитон, изображенный касаниями кисти (ныне отслоившимися)[488], столь прозрачными, что ее тело было еще желаннее. Она стоит в обнимку со своим троянским царевичем на позолоченной колеснице, как реплика ожившей статуи Афродиты, мимо которой Парис проедет к Гермесу, действующему кадуцеем, как нынешний уличный регулировщик. Над Еленой с Парисом порхают Эроты, а позади им желают доброго пути Диоскуры.

Ил. 248. Мастер Елены. Лекиф. 380–360 гг. до н. э. Санкт-Петербург, Государственный Эрмитаж. № St.1929

Мне кажется немаловажным, что сближение Елены с Афродитой, которое в дальнейшем станет лейтмотивом ее жизни в эллинской вазописи, началось в тяжелые для Афин годы Пелопоннесской войны. Любовь призвана спасти мир. Однако способы спасения мира у Афродиты и Елены разные. Афродита, как я пытался показать, спасла афинское общество от распада, поддерживая репродуктивную способность афинских семей. Елена же открыла афинским гражданам глаза на красоту их Елен.

Ахилл

Арриан в представленном императору Адриану отчете о плавании по Понту Эвксинскому упоминает остров Левка (то есть Белый, ныне Змеиный) против устья Дуная: «Есть предание, что его подняла [со дна моря] Фетида для своего сына и что на нем живет Ахилл. На острове есть храм Ахилла с его статуей древней работы». Довольно подробное деловитое описание Арриан неожиданно завершает признанием, отнюдь не необходимым в сочинениях такого рода:

Я считаю Ахилла героем предпочтительно перед другими, основываясь на благородстве его происхождения, красоте, душевной силе, удалении из здешнего мира в молодых летах, прославляющей его поэзии Гомера и постоянстве в любви и дружбе, дошедшем до того, что он решился даже умереть после смерти своего любимца[489].

Через тысячу восемьсот лет Арриану вторил Фридрих Юнгер: Ахилл —

любимчик Гомера, который изображает его не только страшным, неукротимым и непреклонным, но и нежным, гостеприимным и прямодушным. Он великодушен и свободолюбив, и поэтому в общении с ним нет ничего подавляющего и унижающего; его вид заставляет радоваться и ликовать даже самого ничтожного человека, давая ему возможность дышать свободно. В нем ярко, мощно и победоносно проявляется его природное благородство[490].

Портрет героя дополняет Виктор Ярхо: Ахилл

знает, что ему суждена короткая жизнь, и стремится прожить ее так, чтобы слава о его беспримерной доблести сохранилась навеки у потомков. Поэтому, хотя судьба Елены и Менелая интересует его крайне мало, Ахилл принимает участие в Троянской войне, предпочитая героическую долю долгой, но бесславной жизни. Ахилл очень чувствителен в вопросах чести; поведение Агамемнона, отнявшего у Ахилла Брисеиду, присужденную ему в качестве почетной добычи, вызывает яростный гнев Ахилла, и только вмешательство богини Афины предотвращает кровопролитие среди ахейских вождей[491].

Среди ахейских героев, сражавшихся с троянцами, никто не может сравниться с Ахиллом разнообразием качеств, какими наделил его Гомер. Доблесть героя он выпукло оттенил вспыльчивостью, беспощадностью к врагам, жестокостью. Какое бы проявление его натуры ни взять, они всегда предельно интенсивны. Возникает явленный в наглядных примерах идеальный образ воина-аристократа.

Под поверхностью этих характеристик скрывается тема «Ахилл и смерть», существеннейшее значение которой для понимания того, кем был Ахилл не в эпосе, а в мифической праистории, выявлено Вольфгангом Шадевальдтом, подчеркнувшим, что Ахилл, в отличие от других героев «Илиады», живет прежде всего «в сознании своей смерти». Вот эпизоды, проливающие свет на эту тему: смерть предсказывает Ахиллу его конь Ксанф; в битве с потоками Ахилл неоднократно размышляет о собственной смерти; умирающий Гектор пророчит Ахиллу смерть, и тот готов принять ее от богов; явившийся во сне Патрокл тоже предсказывает ему смерть, и, как при погребении друга «все… служит Смерти, так и мысли Ахилла в заботах о мертвом заняты собственной смертью»[492]. Через несколько лет Хильдебрехт Хоммель, изучив все письменные материалы, имеющие отношение к этой теме, нашел свидетельства «раздвоения образа Ахилла на бога и героя — раздвоения, с которым греки должны были справляться начиная с гомеровского времени». Его вывод: Ахилл «по своему происхождению был божеством мертвых», и в качестве такового почитался на Черном море[493]. Помните упоминание Арриана о храме Ахилла на острове Левке? Касаясь этой темы, Нина Брагинская пишет:

После исследований, обобщенных и продолженных в сравнительно недавней работе Х. Хоммеля, мифологическая роль Ахилла как бога мертвых и царя преисподней может считаться доказанной. Нам хотелось бы здесь указать только на стаи птиц — служителей (как и мирмидонцы) Ахилла в его святилище на острове Левке, отождествлявшемся в древности с обителью мертвых Островом блаженных. Источники называют разных птиц, но подчеркивают, как правило, их белизну (чайки, аисты и т. д.). Птица как образ души — мифологическая универсалия, хорошо известная и для Греции[494].

Ахилл и сам при встрече с Одиссеем, спустившимся в Аид, называет себя «царем мертвецов»[495].

Образ Ахилла — воина среди других воинов, ахейских и троянских, — трудная проблема для художников. Оружие и доспехи у сражающихся, в общем, одинаковы. В поединках и битвах (а в эллинском искусстве битва — почти всегда серия синхронных единоборств без метательных видов оружия) коринфские шлемы почти полностью скрывают лица, так что видны только нос, глаз, борода и пряди волос, выбившиеся из-под шлема сзади. Мысль о мощном опытном воине так прочно ассоциировалась с фигурой мужчины во цвете лет, что в течение долгого времени Ахилла изображали таким же бородатым, как других героев, годившихся ему в отцы. Приходится согласиться с автором статьи полуторавековой давности, скрывавшимся под инициалами «А. П.»: на большинстве ваз личность Ахилла

не достигла еще своей собственной, лишь ей свойственной, характеристики: все лица похожи друг на друга и изменяются только по стилям. Искусство поэтому не довольствуется здесь, для определения личности, внешними атрибутами, но в младенческой наивности просто пишет подле каждой фигуры имя лица, которое она должна представлять. Только на вазах лучшего стиля появляется не только характеристика внешняя, заключающаяся преимущественно в обработке волос, но даже особенность черт лица и выражения[496].

Пожалуй, единственная примета, благодаря которой Ахилла можно с первого взгляда отличить от соперников, очень на него похожих, — как правило, он находится слева и смотрит направо. Такова типичная позиция победителя в изображениях единоборств: поскольку щит у воинов — в левой руке, фигура того, кто слева, видна целиком, поэтому взмах или разящий удар его правой руки выглядит внушительно; соперник же в значительной степени скрыт щитом, и, даже если он бесстрашно нападает, все равно кажется, что он защищается и, в конце концов, упустит победу.

Едва ли не первое появление Ахилла в вазописи — на шейке большого погребального «мелосского» кратера, того самого, на тулове которого Аполлон встречается с Артемидой (ил. 23, с. 53). Ахилл бьется с Мемноном, а по сторонам, отделенные от них орнаментальными полосками, переживают за своих сыновей Фетида и Эос. Черные силуэты пока еще не в моде. Ахилл — с круглым щитом (гоплоном), в не скрывающем лицо шлеме с высоким гребнем и в кирасе поверх очень короткой туники — нарисован с оглядкой на египетский стандарт. Широко шагнув, герой взмахнул правой рукой, направив копье на врага; плечи развернулись во всю ширь над торсом, резко сужающимся вниз; ноги изображены в профиль. Однако египтяне нашли бы голову Ахилла великоватой, торс слишком вытянутым, ноги короткими, бедра недопустимо толстыми, округлость ягодицы неуместной. Лицо Ахилла, как, впрочем, и лик Аполлона на этой амфоре — из тех, «над отделкою которых натура недолго мудрила»: «хватила топором раз — вышел нос, хватила в другой — вышли губы». Вместе с торчащей бородкой получились один большой и три меньших клина. Гигантский глаз — треугольник вершиной вверх со зрачком посредине — тоже аполлоновский. Но глаз Ахилла наклонился к скуле, а «большим сверлом ковырнутый» зрачок — черный. В нем есть напряжение, тогда как прозрачный глаз Аполлона созерцателен.

Ил. 249. Мастер, близкий к Тирренской Группе. Гидрия. 575–550 гг. до н. э. Выс. 38 см. Париж, Лувр. № E 869

Афинским заказчикам чернофигурных ваз такой Ахилл, должно быть, казался провинциальным чурбаном. На луврской гидрии второй четверти VI века до н. э. Мастер, близкий к Тирренской Группе, написал Фетиду и Нереид, несущих Ахиллу доспехи (ил. 249). Герой обнажен, однако не расстается с копьем — драгоценным свадебным подарком Хирона Пелею. Фетида приносит ему щит, а две ее сестры-Нереиды дожидаются своей очереди, первая с панцирем, вторая с тяжелым коринфским шлемом и поножами. Об одежде должен позаботиться кто-то другой. Ахилл берет у Фетиды венок; Нереида, следующая за ней, несет арибалл. Оба эти предмета характерны для сюжета проводов воина, зачастую связывавшегося с темой смерти. Ахилл, собирающийся в поход, несмотря на знание, что под Троей погибнет, — «образец идеального доблестного воина, отдавшего предпочтение короткой, но полной героических подвигов жизни»[497].

Вероятно, здесь Фетида подносит Ахиллу первые доспехи — те, которые он передаст Патроклу[498]. Когда Ахилл их наденет, лицо почти полностью скроет коринфский шлем, и он будет отличаться от Одиссея, стоящего, отвернувшись, в сторонке, только типом щита: у Одиссея он круглый, а у Ахилла овальный с глубокими полукруглыми вырезами по бокам — «беотийский». В действительности ни одного «беотийского» щита не найдено, он существует только в изображениях в качестве своеобразного атрибута эпического героя[499]. Стало быть, Фетида превозносит своего сына над Одиссеем.

Пока Ахилл не одет, мы успеем сравнить его с тем, каким он был на «мелосской» амфоре. Встретившись, эти два человека вряд ли признали бы друг в друге носителей одного славного имени. Вспоминая тот же знаменитый портрет из «Мертвых душ», можно сказать, что здесь натура употребила «более мелкие инструменты». Высокий крутой открытый лоб — главное приобретение Ахилла за минувшие три поколения, благодаря которому он выглядит разумнее, впечатлительней, как бы старше. Круглый глаз без зрачка под высокой бровью похож на монокль, скрывающий направление взгляда. Тонкий чувствительный нос далеко вытянулся над высоко расположенным ртом. Солидности придает Ахиллу сильно выступающая пурпурная борода, уравновешенная массой волос, спускающихся сзади на шею, которая стала тоньше и выше. Пропорция торса и ног изменилась в пользу ног — длинных, изящных в лодыжках. Особенно заметно удлинились бедра. Герой уже не нуждается в том, чтобы мы созерцали его торс и плечи непременно анфас. Если что и роднит его с предшественником, — так это пренебрежение хиазмом.

В те же годы Клитий проиллюстрировал на обеих ручках «Вазы Франсуа», на уровне шейки, эпизод из событий, следующих за описанными в «Илиаде»: Аякс Теламонид (Эант), двоюродный брат Ахилла, выносит с поля боя его труп (ил. 26, с. 59). Это первое в аттическом искусстве идентифицируемое изображение Эанта[500]. Его полусогнутые ноги — не просто общераспространенная тогда изобразительная формула бега, но и выражение тяжести: если бы оба героя встали рядом, оказалось бы, что Ахилл выше брата, по меньшей мере, на голову. Его тело согнулось на плече Эанта под прямым углом. Совершенно прямые ноги кажутся одеревеневшими. Утяжеляя свесившуюся голову, отвесным трепещущим потоком струятся длинные волосы. Это выглядит очень эффектно — но ведь волосы, которые Ахилл обрезал и вложил в руку Патрокла перед сожжением его тела, вряд ли успели отрасти к моменту гибели самого Ахилла.

Мы впервые видим его молодым. Он прекрасно сложен. Его безмятежный профиль противопоставлен напряженному пучеглазому профилю бородатого Эанта, высовывающемуся из коринфского шлема. Щелка закрытого глаза Ахилла схожа с прищуром при улыбке, поэтому может даже показаться, что он лукаво притворяется, чуть ли не потешаясь молча над пыхтящим Эантом. У Ахилла сильный наклон немного прогнутой линии лба и носа, необычно большое расстояние между носом и ртом и острый подбородок.

Было пророчество, что Троя не падет, если младший сын Приама и Гекубы Троил (поговаривали, что настоящим отцом этого юноши, красивейшего среди греков и троянцев, был Аполлон) доживет до двадцати лет. В начале войны, когда город еще не был осажден, Афина побудила Ахилла найти Троила и убить его. В «Киприях» рассказывалось, как Ахилл подстерег Троила у источника, куда тот привел на водопой лошадей. Троил попытался ускакать, однако Ахилл его догнал и убил на священном участке Аполлона. За это преступление он поплатится жизнью: при взятии Трои Аполлон направит в его пятку стрелу Париса. На «Вазе Франсуа» Клитий изобразил Ахилла, настигающего Троила, но от фигуры убийцы сохранилась только нога в прыжке.

Ил. 250. Лондонский Мастер B76. Гидрия. 560–555 гг. до н. э. Выс. 35 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен. № 45.11.2

560–555 годами до н. э. датируют гидрию из Музея Метрополитен, на которой Лондонский Мастер B76 изобразил Ахилла, затаившегося у источника, к которому в сопровождении конного Троила подошла его сестра Поликсена с гидрией. Убийца присел на корточки за невысокой каменной стенкой, сооруженной над источником (ил. 250). Лишь процарапанный по лаку абрис шлема позволяет понять, что это не обритый наголо человек. Высокий гребень держится на стержне, напоминающем взметнувшийся вверх оселедец. Профиль Ахилла с «софиловым» глазом-моноклем, закрепленным на лице горизонтальными засечками, и далеко выступающим клином бороды мог бы принадлежать любому воину. Уникальна здесь взрывная энергия сжатой как пружина фигуры героя. Опустив и до отказа выпрямив, чтобы резче оттолкнуться, левую руку с поставленным на ребро «беотийским» щитом, он уже приподнялся на цыпочки с копьем наперевес. Его поза напоминает «низкий старт» спринтера. Никакой конь не успеет унести Троила: ведь сначала ему придется развернуть скакуна в противоположную сторону! На стенке, за которой спрятался Ахилл, сидит, как зловещее предзнаменование, ворон — священная птица Аполлона.

Ил. 251. Коринфская гидрия. 575–550 гг. до н. э. Выс. 46 см. Париж, Лувр. № E 643

На хранящейся в Лувре коринфской гидрии 550‐х годов до н. э. представлено ритуальное оплакивание Ахилла (ил. 251). Труп в пурпурном саване лежит на катафалке. Голова приподнята на изголовье. Ничего общего с профилем мертвого Ахилла, изображенного Клитием. Еще не отросшие волосы уложены плотными локонами. Высокий крутой лоб, глубокая переносица, тонкий горбатый нос, борода, лишь немного обостряющая подбородок, — это немолодое лицо мы сразу выделили бы среди других героев Троянской войны. К катафалку прислонен гоплон с занимающим всю его поверхность Горгонейоном. Рядом поставлен лицом к нам коринфский шлем, из темных прорезей которого глядят, навевая ужас, глаза героя. Чтобы гребень в таком ракурсе не превратился в вертикальную черту, он симметрии ради показан дважды — слева и справа, из‐за чего шлем Ахилла понравился бы тевтонским рыцарям. Фетида оплакивает Ахилла вместе с девятью сестрами. Склонила голову, обняла шею сына. Длинные черные космы перечеркивают ее лицо. Внешний уголок широко раскрытого глаза опущен, а линия рта, напротив, приподнята. Беспомощное горестное недоумение. Крутой лоб и нос с горбинкой — черты, выделяющие Фетиду среди Нереид, — мы видим и у Ахилла. Их сходством обострен контраст между мертвым и живым.

Самым востребованным Ахиллесовым сюжетом в эллинском искусстве оказался, как ни странно, не ратный подвиг, а игра Ахилла с Аяксом Теламонидом. Этот сюжет придумал Эксекий или заказчик большой ватиканской амфоры, созданной Эксекием между 540 и 530 годами до н. э. (ил. 252)[501]. На аверсе амфоры Ахилл, сидящий слева, и Эант справа склонились над игральной доской, легко касаясь ее кончиками пальцев изящных гибких рук. Фигуры, данные в чисто боковом ракурсе, в общем, симметричны. И тот, и другой, оставив позади «беотийские» щиты, опираются левой рукой на пару копий. Но одно различие сразу бросается в глаза: у Ахилла на голове — поднятый над лицом коринфский шлем с высоким гребнем, Эант же играет с непокрытой головой. Приглядевшись, видишь, что сиденье Ахилла выше, его торс тоже немного выше, чем у соперника, и наклонился он чуть сильнее, поэтому его силуэт энергичнее. Профили героев изящны: высокие лбы, большие, широко раскрытые миндалевидные глаза с огромными зрачками, деликатные носы, тонко очерченные губы. Но лицо Ахилла более вытянутое, нос длиннее, шея тоньше, и борода не такая солидная, как у Эанта, — стало быть, Ахилл моложе. С плеч на спины игроков спускаются плащи без складок, украшенные тончайшим узором из спиралей, розеток, свастик и меандров, так что ткань кажется твердым мерцающим кружевом, в котором выделяются вспышки восьмиконечных звезд. Богато орнаментированы и панцири, из-под которых выпущены короткие туники. Голени защищены поножами. Но что за спирали и дуги круглятся на обнаженных частях бедер и рук? Не татуировка же? Мне мнится играющая в телах воинов сила.

Ил. 252. Эксекий. Амфора. 540–530 гг. до н. э. Выс. 61 см. Ватикан, Григорианский Этрусский музей. № 16757

Известно более ста пятидесяти черно- и краснофигурных ваз с репликами этой композиции[502]. Чем заслужена такая популярность?

В первую очередь — красотой вазы. Как и в росписи мюнхенского килика с Дионисом, изображение подхватывает своими основными линиями контуры сосуда. Игроки изгибами спин повторяют переходы от тулова к плечикам амфоры. Копья, параллельные нижним контурам ее тулова, нацелены на точки примыкания ручек амфоры к шейке. Ниже направлениям ручек соответствуют наклоны щитов. Как восхождение контуров тулова вазы сдерживается ее плечиками, так «центробежная устремленность копий»[503] гасится склоненными головами игроков. Взаимодействием сил тяжести и противодействия ей передано напряжение игроков. Воображаемая точка пересечения копий — на квадрате тумбы, помещенной посредине тулова вазы. Приходит на ум метафора: судьбы героев пересекаются в черном ящике случайности.

Невозможно определить, какую игру имел в виду Эксекий. Но надо ли пытаться? В любой игре важна непредсказуемость результата для играющих, ибо все решают боги[504]. Даже если бы возле губ Ахилла не было написано «четыре» против «трех» у Эанта, было бы ясно, что побеждает Ахилл. Какую же победу сулит ему этот выигрыш, если волей богов обоим величайшим ахейским героям суждено погибнуть, не вернувшись на родину? Быть может, победой Ахилла будет смерть в бою от стрелы врага, неизмеримо более достойная, нежели самоубийство Эанта, который сойдет с ума, униженный тем, что доспехи Ахилла достались Одиссею, а не ему, спасшему останки Ахилла от надругательства?

Хотя литературные источники о таком эпизоде умалчивают[505], Эксекий, должно быть, имел в виду известные его современникам эпические события, память о которых помогала им понять причину, смысл и возможные последствия игры героев. Быть может, эпическим фоном, на который в их памяти ложилась эта сцена, была не дошедшая до нас поэма VII века до н. э. «Киприи», в которой рассказывалось о причинах Троянской войны, ее начале и первых сражениях. Важную роль играл в ней Паламед — изобретатель настольных игр, букв, цифр, а также единиц времени, веса и длины. Его возненавидел Одиссей, потому что тот разоблачил притворное безумие Одиссея, не желавшего идти на войну. Под Троей Паламед лечил раненых и больных, построил для ахейцев маяк, доставил пшеницу для войска. Ахилл и Эант были его друзьями. Одиссей, воспользовавшись тем, что Паламед советовал ахейцам закончить войну и вернуться на родину, заставил пленного фригийца

написать письмо, уличающее Паламеда в измене: Приам будто бы обращался к Паламеду. Спрятав золото в палатке Паламеда, Одиссей кинул табличку с письмом посреди лагеря. Анамемнон прочел это письмо и, найдя золото, передал Паламеда союзникам как предателя, чтобы те побили его камнями, —

сообщает Аполлодор[506], одним из источников «Мифологической библиотеки» которого были «Киприи». Узнав о казни Паламеда, Ахилл и Эант отказались воевать против троянцев.

Существует убедительная, на мой взгляд, гипотеза, что на амфоре Эксекия они в знак протеста играют в игру, изобретенную их погибшим другом. Потребовалось вмешательство Афины — покровительницы Одиссея, — чтобы вывести из этого состояния, прежде всего, Ахилла. Этим объясняется ее появление на многих репликах композиции, пущенной в ход Эксекием. Богиня стоит за игральной доской между героями, строго глядя на Ахилла. Эант тоже вернулся на поле боя, однако до конца жизни так и не поверил в предательство Паламеда[507].

Амфора Эксекия, созданная в последний длительный период тирании Писистрата, начавшийся его легкой победой над отрядом афинских аристократов в 546 году до н. э., могла иметь и дидактическое значение[508]. Геродот передает рассказ сторонников Писистрата: когда он, получив благоприятное предсказание, повел свое войско на врага, афиняне «завтракали, а после завтрака одни занялись игрой в кости, а другие легли спать. Тогда Писистрат с войском напал на афинян и обратил их в бегство»[509]. На фоне памятного всем события сюжет Эксекия мог восприниматься как притча: «Сколь бы благородными и прекрасными воинами вы ни были, не расслабляйтесь. Пробуя выведать у богов, каким будет далекий конец вашего жизненного пути, вы рискуете потерпеть фиаско здесь и сейчас». В пользу этой гипотезы говорит присутствие на реверсе амфоры братьев Елены вместе с родителями — Ледой и Тиндареем. Мы ведь помним, как Диоскуры легко взяли Афины, чтобы вернуть домой Елену, похищенную Тесеем, когда тот беспечно покинул город, отправившись с Пиритоем добывать Персефону. Другой аргумент, свидетельствующий о дидактичности этого сюжета, — его исчезновение из репертуара аттических вазописцев после окончательного изгнания персов из Эллады.

Ил. 253. Эксекий. Амфора. 530–525 гг. до н. э. Выс. 41 см. Лондон, Британский музей. № 1836,0224.127

Изображая на аверсе амфоры из Британского музея гибель Пентесилеи, приведшей отряд амазонок на выручку троянцам, Эксекий демонизирует Ахилла (ил. 253). Терракотовый фон вазы — раскаленный воздух битвы. Черный монолит неотвратимо надвигается на отважную дочь Ареса. Эксекий не восхваляет доблесть ахейского героя и, кажется, далек от мысли, что такой Ахилл способен испытать горькое сожаление, осознав, какую прекрасную женщину он убил. Воистину бог мертвых этот киборг, вонзающий копье в шею Пентесилеи! Одержимый демоном уничтожения, он напоминает мне обезличенных коринфскими шлемами гигантов «с длинными копьями в дланях могучих, в доспехах блестящих» в созданной тогда же «Гигантомахии» дельфийской сокровищницы сифносцев (ил. 90, с. 196). А Пентесилея в Эксекиевой инверсии ролей — умирающая богиня. Светлое лицо, встречающее смерть бесстрашным взглядом, полные белые руки и уже обессиленные белые ноги, — сама жизнь, ненавистная Ахиллу, в котором жизненна лишь ярость бешено светящегося глаза и напряженной ноздри. Кровь бьет из смертельной раны Пентесилеи…

Но так ли воспринимали эту сцену клиенты Эксекия? Снова осознаю́ двойственность искусствоведческого отношения к произведению искусства. Может быть, беспощадность неуязвимого и непобедимого ахейского гоплита восхищала их? Может быть — думали они — поделом извращенке мужского порядка вещей и троянской приспешнице? В таком случае, кто же такие эллины в моих глазах? Лучше уж и не задавать себе таких вопросов и любоваться вазой. Но как это возможно, видя Эксекиево трагическое противопоставление победителя и побежденной? Эстетизировать убийство? Не нахожу ответа.

Ил. 254. Мастер круга Группы Леагра. Амфора. Ок. 510 г. до н. э. Мюнхен, Государственные античные собрания. № 1415

Ближе к концу VI века до н. э. Мастер круга Группы Леагра, работавший в чернофигурной технике, отважился изобразить момент, когда Эант старается вытащить из «пасти кровавого боя»[510] труп Ахилла. Я имею в виду роспись аверса амфоры в мюнхенском собрании, на реверсе которой Пелей под покровительством Хирона пытается овладеть Фетидой, непрерывно меняющей обличья. Аналогия прозрачна: как Пелею пришлось потрудиться, чтобы покорить Фетиду, так теперь Эанту трудно совладать с мертвым телом их сына. Как и в многочисленных изображениях Эанта, взвалившего труп Ахилла на плечо, тело убитого обнажено. Однако здесь Эант едва успел поднять труп на ноги, прижав его к себе, так что лицо Ахилла видно спереди, ноги — сбоку, а торс переходит от бокового вида к фронтальному (ил. 254).

Перемена облика Ахилла поразительна. Голова ушла в покатые узкие плечи, ноги не могут выпрямиться под тяжестью обмякшего тела, поэтому Ахилл уступает ростом живым воинам. Лицо под густыми, расчесанными на прямой пробор волосами утопает в окладистой бороде; нос, как у сатира. Ничего героического! Неужели смерть преобразит так и Эанта, и Менелая, бьющегося с Парисом, и Неоптолема, теснящего Энея? Но дело, конечно, не в преобразующей силе смерти, а в трудности перехода от театра профильных теней, в котором приемы демонстрации героической калокагатии были доведены до совершенства, — к попытке передать объем мужской фигуры. Думаю, эта попытка спровоцирована впечатлениями от круглой скульптуры. Ведь мертвое тело — в некотором роде статуя.

В чернофигурной вазописи так и не возник определенный тип Ахилла. Узнать его среди других воинов можно, только благодаря знанию сюжетов.

Переходя к его краснофигурным изображениям, надо, прежде всего, заметить, что меняется круг наиболее востребованных сюжетов. На чернофигурных вазах эллины чаще всего хотели видеть рядом с Ахиллом Эанта, проигрывающего ему в игре или выносящего его труп с поля боя. Теперь интерес смещается на эпизоды, в которых Ахилл либо бездействует, переживая оскорбление, нанесенное ему Агамемноном, отнявшим у него Брисеиду, либо возрождается для новых подвигов, горя желанием отомстить Гектору за смерть Патрокла. В таких ситуациях он резко отличается от других героев эпоса.

Начну с обсуждения расписанного Мастером Сосием берлинского килика, нам уже знакомого: снаружи на нем представлена сцена посмертного апофеоза Геракла, в которой нас интересовала фигура Гермеса. В тондо килика Мастер врисовал эпизод, убеждающий в том, что Ахилл не только превосходил товарищей по оружию благородством происхождения и собственно воинскими доблестями, но и был способен на немыслимую для них верность и нежность в дружбе.

Грациозно, не касаясь коленом земли, Ахилл опустился на корточки перед сидящим слева Патроклом, чтобы перевязать рану на руке друга (ил. 255). Величайший воин Эллады так юн и миловиден, словно дело происходит не под Троей, а на Скиросе, где он до разоблачения Одиссеем, которому надо было заполучить его в ахейское войско, скрывался по воле Фетиды среди служанок Деидамии — дочери Ликомеда. Лишь крохотный, едва видный за складочками хитона пенис выдает истинный пол прелестной сестры милосердия. Пропорции заботливо склоненного профиля близки к идеалу высокой классики, однако опушенный ресницами большой внимательный глаз, тонко обрисованные лепестки губ и нежный подбородок вносят андрогинную нотку. Черточка над уголком рта говорит об улыбчивости обладателя пухлых щек. Изысканно украшенный чешуйчатый шлем и более крупная чешуя панциря, из-под которого на груди, на плечах, на бедрах выпущены складки тончайшего хитона, оттеняют незатронутую линиями мускулатуры юную плоть.

Ил. 255. Мастер Сосия. Килик. Ок. 500 г. до н. э. Диаметр 32 см. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. № F 2278

Патрокл же — сама мужественность, при том, что он мельче своего юного друга. За спиной у него колчан, и он тоже в доспехах поверх тонкого хитона. Тощий и жилистый, с усами и жидкой бородкой, он сидит враскорячку, обратив корпус к пьющему из этого килика симпосиасту и показывая из-под густой растительности член впятеро объемистее Ахиллова. Упершись ногой в границу тондо за спиной Ахилла, он отвернулся от друга, пытаясь скрыть нестерпимую боль. Благодаря этому мы видим его холерический сухощавый профиль под колпаком, напоминающим кипу: нос с горбинкой и немного вытянутым кончиком, страдальчески расширенный глаз и морщинки близ уголка рта, зримо передающие скрежет оскаленных зубов. Источник боли — рана, которую Ахилл перевязывает бинтом белым, как зубы раненого. Виновница страданий — стрела, косо воткнутая в узкую ступеньку, приподнятую над нижним сегментом тондо.

Сочетание бокового и фронтального ракурсов, пересечения рук и ног, расположение героев на специально созданном для них подиуме, — это похоже скорее на изображение скульптурной группы, чем на зарисовку бытовой сценки. Питейное назначение сосуда побуждает меня задать вопрос: уж не пародию ли на знаменитых друзей создал Сосий на радость симпосиастам?

…Когда Гермес ночью незаметно для мирмидонской стражи провел Приама в лагерь Ахилла с дарами для выкупа тела Гектора, там еще не был убран стол после ужина.

В ставку великий Приам незамечен вошел и, приблизясь,

Обнял колени Ахилла и стал целовать ему руки.

Ахилл тронут мольбой старца, упомянувшего Пелея, который надеется на возвращение сына из-под Трои.

Оба заплакали громко, в душе о своих вспоминая:

Старец — о Гекторе храбром, у ног Ахиллеса простертый,

Царь Ахиллес — об отце и возлюбленном друге Патрокле.

И раздавались по дому рыданья и вздохи обоих.

После ж того, как Ахилл богоравный насытился плачем

И отлетело унынье от храброго сердца героя,

С трона вскочил он поспешно и за руку поднял Приама[511].

Так начинается в «Илиаде» встреча Ахилла с Приамом, которая завершится согласием Ахилла втайне от Агамемнона принять выкуп и отдать Приаму труп Гектора, потому что он понял, что это желанно богам.

Ил. 256. Мастер Брига. Скифос. Ок. 480 г. до н. э. Выс. 25 см. Вена, Музей истории искусств. № 3710

Я цитирую Гомера, чтобы посмотреть, как около 480 года до н. э. эту встречу изобразил Мастер Брига на аверсе скифоса, находящегося в венском Музее истории искусств (ил. 256). Сцена заслуживает внимания хотя бы уже потому, что Мастер приблизил облик Ахилла к тому типу, который в недалеком будущем станет общепринятым. Это удалось благодаря смещению интереса с главной эпической роли Ахилла — быть непобедимым в бою — на эпизодическую роль могучего владыки, который у себя дома, за трапезой, милостиво принимает несчастного царя Трои.

Мастер решил не сажать Ахилла на «искусно украшенный трон, им покинутый раньше, к задней стене прислоненный»[512]. Это вынудило бы его либо заполнять всю остальную часть аверса вазы изображением Приама и слуг, несущих выкуп, либо вводить воинов из окружения Ахилла, не связанных с существом дела. К тому же пришлось бы отказаться от важной для сюжета незаметности появления Приама в ставке Ахилла. Вместо этого Мастер использует указания Гомера на то, что Ахилл в этот час ужинал и что, распорядившись о принятии выкупа и выдаче тела Гектора, он предложил Приаму «припомнить о пище»[513]. Значит, можно изобразить Ахилла полулежащим на клине перед трапедзой с едой. Лежа, Ахилл ничуть не поступается превосходством над Приамом, однако демонстрирует его тактично: если бы оба они стояли рядом, Приам, едва достигающий подмышки Ахилла, казался бы жалким. Следуя Гомеру буквально, было бы невозможно показать причину его прихода к Ахиллу, ибо последний опасался,

что старец, при виде дитяти,

Гнева не сдержит в печальной душе и что сам, разъяренный,

Он умертвит старика[514].

Мастер рисует труп Гектора распростертым под ложем Ахилла. Сильное противопоставление победителя и побежденного! При этом Гектора видим мы, но не Приам. Ужин длится, поэтому в руки Ахилла можно вложить кусок мяса и нож. Уходит мотив целования рук и восстанавливается достоинство Приама, которым у Гомера он поступается, сокрушенный горем. Вместе с тем Приам приближается не к изголовью Ахилла (что было бы необходимо для целования рук убийцы сына), а к изножью, демонстрируя покорность воле Ахилла. Чтобы показать, что Приам поначалу не замечен, введена фигурка виночерпия, к которому Ахилл обернулся. При буквальном следовании тексту такой мотив был бы невозможен, потому что трон Ахилла у Гомера прислонен к задней стене. Искусные украшения трона Мастер перенес на клин. Представьте сцену на скифосе зеркально — и вы убедитесь, что, окажись виночерпий слева, возникло бы нелепое впечатление, будто между ним и Ахиллом происходит разговор, связанный с появлением Приама. Итак, сцена поделена на две равные части: Приам, входящий со слугами, несущими выкуп, занимают левую половину, а Ахилл, труп Гектора и виночерпий — правую. Перед нами шедевр изобразительного повествования, смысловая ясность и эмоциональная сила которого достигнуты разумными отклонениями от описания сцены в «Илиаде».

Ахилл у Мастера Брига молод, но не чрезмерно, как на килике Мастера Сосия. Прямая линия лба и внушительного, но не сильно выступающего носа почти отвесна. Пропорция нижней части лица классическая: расстояние от рта до носа втрое меньше, чем до кончика подбородка. Ухо крохотное. Пушистые волосы нависают надо лбом, тонкие волнистые прядки свисают с виска до уровня рта, шея сзади обнажена благодаря тому, что густые длинные волосы подняты на затылок и перехвачены увенчивающей голову красивой лентой. Хитон Ахилла висит над изголовьем вместе с мечом в ножнах. Гиматий, с элегантной небрежностью наброшенный на плечо, опирающееся на подушку, опущен ниже пупка, обнажая мощный гибкий торс с тщательно очерченной мускулатурой. Мягкими поперечными складками он окутывает ноги — вытянутую правую и непринужденно поджатую левую.

Если принять во внимание, что идет двенадцатый день с момента гибели Гектора, проникновение Приама в лагерь Ахилла с помощью Гермеса заставляет вспомнить о мифологической роли Ахилла как царя преисподней. Ночное свидание можно воспринимать как перенесенный эпосом на землю спуск Приама в преисподнюю и выкуп чудесно-нетленного тела Гектора для совершения погребальных ритуалов, подобающих великому герою.

В 480–460‐х годах до н. э. появилось много ваз с изображениями Ахилла, который, в досаде от того, что ему пришлось отдать Агамемнону Брисеиду, отказался выходить на поле боя, а после гибели Патрокла погрузился в глубокую печаль.

На килике из Британского музея, расписанном около 480 года до н. э. Мастером Брисеиды, Ахилл сидит под тентом, закутавшись с головой в гиматий (ил. 257). Такими часто изображали отроков перед учителями в гимнасиях. Выглядывает лишь часть безупречно правильного юного профиля под спущенными на лоб густыми волнистыми волосами. Миндалевидный глаз уставился вслед Брисеиде, которую увели на левый край сцены. Высунув из-под гиматия руку, Ахилл горестно схватился за голову. Над ним висит ненужный коринфский шлем. На противоположной стороне килика Брисеиду возвращают. Там есть Агамемнон, но нет Ахилла, возможно потому, что радость обретения наложницы была бы несовместима с достоинством великого воина, а может быть, из‐за трудности изображения бурного переживания.

Ил. 257. Мастер Брисеиды. Килик. Ок. 480 г. до н. э. Диаметр 30 см. Лондон, Британский музей. № 1843,1103.92

Не знай я, что под этим тентом сидит Ахилл, я принял бы его за молодую женщину приятной наружности, переживающую некое несчастье. Вспомним, что в свое время изображение Ахилла и Эанта, слишком увлеченных настольной игрой, могло служить поучительным предупреждением о губительных последствиях беспечности. Так не являлась ли сцена, изображенная Мастером Брисеиды в пору вторжения персов, дидактическим упреком Ахиллу в не подобающем воину погружении в личные переживания? Таким намерением можно было бы объяснить его странное женоподобие.

Но вот персы изгнаны, однако на луврском килике, расписанном в 470‐х годах до н. э. Мастером из Тарквиний, и на других вазах той поры мы видим Ахилла, укрывшегося гиматием в присутствии Феникса и Одиссея, пришедших к нему с просьбой смирить гнев на милость ради спасения ахейцев от катастрофического поражения (ил. 258). В «Илиаде» они застают его «услаждающим душу звонкою цитрой» и напевающим «о славе героев»[515]. Он гостеприимен, но отвечает посланникам непреклонными речами. Вазописцы смело отходят от текста поэмы, потому что Ахилл, прячущийся в гиматии, — прекрасное выражение его глухоты к уговорам. Но присмотритесь: он украдкой улыбается! Нависавшая над Элладой смертельная опасность устранена — и вот симпосиасты, поглядывая на килик, насмешливо обсуждают историю с Брисеидой.

Ил. 258. Мастер из Тарквиний. Килик. 480–470 гг. до н. э. Диаметр 32 см. Париж, Лувр. № G 264

Ил. 259. Мастер Пентиселеи. Килик. Между 470–460 гг. до н. э. Диаметр 43 см. Мюнхен, Государственные античные собрания. № J 370

Между 470 и 460 годами до н. э. Мастер Пентесилеи расписал большой килик, который стал его именным произведением. Всю внутреннюю поверхность чаши занимает сцена гибели Пентесилеи (ил. 259). Круг чаши охватывает поле зрения пьющего, помогая ему вообразить себя в «пасти кровавого боя». Этому служит и отказ от ограничения сцены внутренним тондо, и такая насыщенность композиции, что между фигурами остается мало интервалов. В аналогичном сюжете на амфоре Эксекия жар битвы — терракотовый фон изображения, а здесь это терракотовый жар самих тел. Хламида Ахилла откинулась на спину, поэтому его нагота воспринимается, как впадение в раж, как полное раскрытие силы в бою. Изнанка отведенного назад щита повторяет форму чаши, создавая эффект как бы покачивания, опьянения. У Эксекия Ахилл и Пентесилея бились копьями: подразумевалась возможность их обособленности друг от друга. Здесь же у Ахилла только меч — оружие ближнего рукопашного боя. Однако боя между ним и царицей амазонок, собственно, нет: Пентесилея безоружна. Ахилл ударом сверху погружает меч в ее грудь. Удар усилен тем, что герою не хватает места в килике. Головой, плечом, щитом он упирается в край чаши, и кажется, наткнись входящий в тело Пентесилеи меч на какое-то препятствие, Ахилл смог бы, отталкиваясь от обода килика, распрямиться и взломать его. Но меч входит гладко: на него давит и тяжесть Ахиллова тела, и вся верхняя часть самой чаши. Лицо Ахилла закрыто сбоку щитком шлема, к тому же роспись здесь повреждена. Видны только отвесная прямая линия носа, свирепый глаз под козырьком шлема и тяжелый подбородок, обросший щетиной. Сзади спадают на шею и плечо расчесанные локоны густых волос. Ахилл не стар, но ярость его старит.

Лишь узкой черной щелью разделены тела Ахилла и Пентесилеи, хотя она, опускаясь на ослабевших ногах, из последних сил пытается обеими руками оттолкнуться от него, от его руки с мечом. Почему она без оружия? Неужели Ахилл расправляется с ней не в бою, а захватив в плен? Не решаясь вообразить столь подлую жестокость, предлагаю видеть в обезоруженности Пентесилеи метафору ее обессиленности, обреченности на гибель. Что угодно, только не жажду крови можно видеть в ее прекрасном лице, в остановившемся и гаснущем взоре.

Спустя два десятка лет Мастер Ахилла создал на аверсе ватиканской амфоры образ Ахилла, настолько обусловленный впечатлениями от круглой скульптуры, что я решусь назвать его не классическим, а классицистическим. Определяющее влияние скульптуры я вижу прежде всего в том, что фигура Ахилла высится на отрезке меандра, как на подиуме (ил. 260). Герой присутствует, но не действует, не живет, ибо невозможно назвать деятельной жизнью то, что он, подбоченясь, глядит вправо, в сторону изображенной на реверсе Брисеиды. Она-то, в отличие от Ахилла, живет: благодаря ойнохойе и фиалу в ее руках нетрудно вообразить нечто вроде ритуального возлияния в честь Ахилла, так что он становится чуть ли не культовым изваянием самого себя. Бросается в глаза компактность его силуэта. Это качество облегчило бы процесс изготовления статуи, повысило бы ее прочность. Но использованию возможностей линеарного искусства вазописи оно препятствует. Даже пропорции фигуры Ахилла таковы, как если бы мы смотрели на него, превышающего наш рост, немного снизу, так что величина его головы более чем девятикратно укладывается в высоте всей фигуры. Монументальность фигуры от этого возрастает.

Ил. 260. Мастер Ахилла. Амфора. 450–445 гг. до н. э. Выс. 62 см. Ватикан, Григорианский Этрусский музей. № 16571

Голова Ахилла видна сбоку. Короткие курчавые волосы, завитые сзади и распущенные пышной челкой надо лбом, оставляют открытым миниатюрное ухо и спадают пушистыми прядками с виска на скулу. Лицевой угол близок к прямому. Строгий профиль с почти прямой линией лба и внушительного, но не сильно выступающего носа, с изысканным контуром губ и подбородка, излучает евгеническое превосходство. Взгляд из-под низкой брови — несколько утомленный, но не оставляющий сомнения в решимости выдержать с честью любые испытания. Доспехи и накинутый на левую руку гиматий выглядят, как на статуе. Единственная небольшая дань возможностям вазописи, недостижимым в скульптуре, — тестикулы и кончик пениса, видные сквозь полупрозрачную ткань короткого хитона, выпущенного из-под панциря складчатой гирляндой[516].

Ил. 261. Амазономахия. Фрагмент фриза храма Аполлона Эпикурия в Бассах. Мрамор. 29 × 42 см. Лондон, Британский музей. № 1815,1020.21

Ил. 262. Мастер Дария. Кратер. Ок. 330 г. до н. э. Неаполь, Национальный археологический музей. № 0863

Классицистский облик Ахилла настолько утратил характерность, что на одном из важных скульптурных памятников конца V века до н. э. — на фризе храма Аполлона Эпикурия в Бассах — нагого Ахилла в битве с амазонками легко принять за Тесея, с которым он схож и лицом, и телом, и патетикой наступательного боя (ил. 261).

Бросим прощальный взгляд на Ахилла, изображенного на кратере в Неаполитанском археологическом музее, расписанном Мастером Дария около 330 года до н. э. (ил. 262). В центре аверса — Ахилл у погребального костра Патрокла. Нагой, в героической позе Аристогитона, с бурно развевающейся хламидой, он схватил за волосы троянского юношу, чтобы перерезать ему горло:

Грозное дело замыслив, он медью зарезал двенадцать

Воинов юных троянских, отважных душой, благородных,

И положил на костер; беспощадный огонь, да бушует[517].

У Мастера Дария мужественно ждут смерти трое троянцев со связанными за спиной руками. Справа внизу Ахилл правит квадригой, к которой привязан труп Гектора:

Славный Пелид, с появленьем священной зари, каждодневно

Злобно волочит его вкруг могилы любезного друга[518].

На этом кратере мужские лики настолько похожи на женские, а женские — на мужские, что Ахилл мог бы поменяться лицом с юным троянцем, которого приносит в жертву, с Афиной и даже с Брисеидой. У всех них круглые головы, пышные кудри, широкие лица с открытыми лбами, большими, далеко расставленными глазами под низкими бровями, приподнятыми к переносице, короткие прямые носы и очень маленькие рты с чувственными губами. За исключением бородатых Агамемнона, Нестора и Феникса действующие лица различаются одеждой более, чем чертами лица. Лицо Ахилла — маска апулийской миловидности.

Одиссей

В восьмом круге ада к Вергилию и Данте приближается из восьмого рва Злых Щелей, где мучаются лукавые советчики, Одиссей. На горение вечным пламенем он осужден за то, что выманил на войну Ахилла, похитил охранявший Трою Палладий, придумал погубившего троянцев коня. Вергилий хочет узнать, где Одиссей «заблудясь, погиб». Тот отвечает:

Ни нежность к сыну, ни перед отцом

Священный страх, ни долг любви спокойный

Близ Пенелопы с радостным челом

Не возмогли смирить мой голод знойный

Изведать мира дальний кругозор

И все, чем дурны люди и достойны.

И я в морской отважился простор,

На малом судне выйдя одиноко

С моей дружиной, верной с давних пор.

Корабль минует Геркулесовы столпы, и Одиссей обращается к дружине с призывом, который опять-таки окажется губительным, — на этот раз и для него самого:

О братья, — так сказал я, — на закат

Пришедшие дорогой многотрудной!

Тот малый срок, пока еще не спят

Земные чувства, их остаток скудный

Отдайте постиженью новизны,

Чтоб, солнцу вслед, увидеть мир безлюдный!

Подумайте о том, чьи вы сыны:

Вы созданы не для животной доли,

Но к доблести и к знанью рождены.

Воодушевленные, они устремляются в океан — и гибнут[519]. Это самостоятельно созданная Данте версия конца Одиссея[520].

Этот герой древности в представлении Данте сначала «зачинщик преступлений» — так заклеймил его Вергилий в «Энеиде» (II, 164), — пишет Голенищев-Кутузов. — Но как только Улисс начинает говорить, он предстает как трагический борец против всемогущего рока. (…) Данте создал образ первооткрывателя не только своего века, но всех времен и всех народов, провидя будущее сквозь магический кристалл поэзии[521].

Хоркхаймер и Адорно в «Диалектике Просвещения» рассмотрели образ Одиссея не сквозь магический кристалл поэзии, а вооружившись оптикой Франкфуртской критической школы, и увидели в нем «прототипичного бюргера», собственника, отстоявшего в преодолении смертельных опасностей самость — «идентичный, целенаправленный, мужской характер».

Приключения, переживаемые Одиссеем, являются исполненными опасности соблазнами, совращающими самость с пути ее логики. <…> Владеющим знанием оказывается тот, кто самым отважно-дерзким образом подвергает себя угрозе смерти, благодаря которой он утверждает и упрочивает себя в жизни. <…> Органом самости, позволяющим ей пускаться в авантюры, швыряться собой для того, чтобы себя сохранить, является хитрость. <…> С точки зрения общества с развитыми меновыми отношениями и его индивидов авантюры Одиссея являются не чем иным, как изображением того многообразия риска, которым пролагается путь к успеху. Одиссей живет в соответствии с тем первопринципом, которым некогда было конституировано буржуазное общество.

Обмануть или погибнуть — так формулируют этот первопринцип франкфуртские философы. В чем они Одиссею начисто отказывают — так это в доблести. Они определяют социально-экономический тип Одиссея в ретроспективе буржуазной цивилизации, критикуемой с неомарксистской позиции. Он целеустремлен. Его цель — успех, которым окупаются любые риски[522]. Франкфуртцы описывают искомый результат рациональной деятельности «прототипичного бюргера» цитатой из «Истории Греции» Гюстава Глотца: такой собственник, как Одиссей,

издали управляет многочисленным, педантично подразделенным персоналом, состоящим из волопасов, чабанов, свинопасов и слуг. Вечером, наблюдая из своего замка, как земля озаряется тысячью огней, он может позволить себе со спокойной душой отойти ко сну: он знает, что его славные слуги бодрствуют, готовы уберечь от диких зверей и охранить от воров его владения, для защиты которых они и существуют[523].

Одиссей, созданный воображением Данте, тоже реализует «самость». Его поступки, взятые по отдельности, рациональны, но неодолимый порыв «отдаться постиженью новизны» самоубийствен. Он понятия не имеет о конечном результате, которым могло бы быть увенчано страстное стремление «изведать мира дальний кругозор». Если движитель «прототипичного бюргера» — успех, то в «Божественной комедии» сила, не дающая покоя Одиссею, — гордое отторжение от «животной доли». Данте не сомневается в справедливости осуждения Одиссея на вечные муки, но описывает его последнюю отважную авантюру с таким пафосом, что понимаешь: честь для Одиссея неизмеримо выше успеха. Этот герой создан поэтом, которого возвышенное воодушевляло не в меньшей степени, чем прекрасное. Мечтая о всемирной монархии, Данте явно предпочитал величественное расчетливому.

Не буду ломать голову над тем, к какой из этих двух моделей Одиссей Гомера ближе. Мне представляется верным суждение Лосева: Одиссей, из авантюрно-сказочного сюжета

попав в сферу героического повествования, приобретает серьезные облагороженные черты. И это объединение способствует формированию сложного, выходящего за чисто эпические рамки, образа героя нового склада с присущими утонченной и развитой гомеровской мифологии драматизмом, юмором, лирическими мотивами[524].

В таком Одиссее нет своевольного стремления «изведать мира дальний кругозор и все, чем дурны люди и достойны». Нет и всепоглощающей жажды социально-экономического, стало быть публичного, успеха. Его воля к жизни колоссальна, и, в отличие от других троянских героев, он не только силен, ловок и опытен в бою. Он необыкновенно умен и находчив. Кто из великих ахейских героев смог бы преодолеть трудности, выпавшие на его долю? Ахилл? Аякс? Смешно: их просто невозможно представить в Одиссеевых переделках. В его деяниях нет ничего дидактического. Было бы нелепо требовать: «Будьте умными и находчивыми, как Одиссей». Но зрелище деятельного интеллекта вызывает тем большее удовольствие, чем изобретательнее построены ситуации, в которых он себя проявляет.

Ил. 263. Фрагмент кратера. Ок. 670 г. до н. э. Аргос, Археологический музей

События реальной жизни не подстраиваются под стать их участникам. Но «Одиссея» — художественное произведение. Испытания, которым подвергается наш герой, призваны как можно ярче представить его жизнелюбие, мужество, ум. Осмелюсь предположить, что Гомеру сначала надо было увлечься характером Одиссея, а уж после придумать маршрут его испытаний.

На фрагменте кратера из Аргосского археологического музея, датируемого примерно 670 годом до н. э., сохранилась часть сцены ослепления Полифема — события, положившего начало злоключениям Одиссея, которому Посейдон не желал простить увечье своего сына. Не исключено, что эта сцена — дебют Одиссея в изобразительном искусстве (ил. 263).

Нутро пещеры обозначено чем-то вроде кучи навоза слева внизу, на которой полулежит Полифем. Два «человечишка хилых»[525] — тонкие стройные нагие фигуры, вплотную к нему подойдя широкими шагами, втыкают ему в переносицу упругий прут, который держат на поднятых руках. В «Одиссее» это оливковый кол длиной в «сажень маховую»[526], то есть в рост человека, но только так, вереницей несущими длиннющую тонкую линию, чтобы сообща усилить удар, и можно было изобразить тех, кто «осмелился кол заостренный, со мною поднявши, в глаз циклопу вонзить, как только им сон овладеет»[527].

Фигуры ахейцев, очерченные контурными линиями, преимущественно прямыми, с четкими переломами, и тонированные охрой чуть более темной, чем поверхность вазы, очень легки. Свое аргосское происхождение они выдают хорошими пропорциями и жестким схематизмом построения: прямой корпус изящнее бедер, от поднятых плеч почти вертикально, с небольшим наклоном к циклопу, поднимаются предплечья, а вниз от талии расходится треугольник шагающих ног и земной поверхности. Внутри силуэтов отмечены засечками только колени и локти правых рук. В пояснице Одиссей и его товарищ развернулись к нам спиной — значит, через мгновение удар будет усилен возвращением корпуса в профильное положение. Это изобразительный эквивалент кошмарной подробности: «мы в глазу великана обрубок с концом раскаленным быстро вертели»[528].

Одиссей ближе к нам и выше своего товарища. Минималистический схематизм тела заставляет сосредоточить внимание на рисунке головы, поднятой на высокой шее, усиленной массой волнистых волос, откинутых из-под перевязи на спину. Я не знаю в эллинском искусстве лица, наделенного столь буйной волей, как это, нарисованное несколькими мощными движениями кисти. Оно заключено между облегающей череп черной (вернее, бурой) шапкой волос и широкой отвесной полосой бакенбарда, которая почти прямым углом переходит в бороду. Утяжелив челюсть, борода вонзается в фон длинным изогнутым острием. Под низким вертикальным лбом выступает мощный клювоподобный нос, нависающий над очень высокой верхней губой, отделенной зазубриной рта от выступающей нижней губы и западающего подбородка. Между этой воинственной линией и черным обрамлением волос поместилось, повиснув внутренним уголком на переносице и заняв пол-лица, широко открытое око с гневным черным островком в белке. Глядя на глаз Одиссея, невозможно не почувствовать чудовищную цену утраты Полифемом его единственного ока.

Ил. 264. Мастер Полифема. Амфора. Ок. 660 г. до н. э. Выс. 142 см. Элевсин, Археологический музей. № 263

Лет десять спустя работавший в Аттике Мастер Полифема изобразил этот сюжет на большой погребальной амфоре из Элевсина (ил. 264)[529]. Венчик амфоры стал потолком пещеры, украшенные прорезями ручки — стенами, а плечико амфоры, на котором лев бросается на вепря[530], — земляным полом. Из-под земли пробиваются и с потолка свисают чахлые побеги, а темнота обозначена разбросанными в воздухе геометрическими знаками того рода, что встречаются в изображениях неба. Полифем здесь справа. Поджав колени, с глубоким киликом в руке, он сидит, привалившись спиной к ручке амфоры, как бы закрывая телом выход из пещеры. Одиссею помогают двое. Как и на аргосском кратере, все они на одно лицо, обнажены, идут вереницей и, вонзая в глаз циклопа тонкий длинный «кол», в пояснице повернулись к нам спиной. Однако во всем остальном Мастер Полифема демонстрирует иной подход к делу.

Одиссей, в отличие от сплошь черных силуэтов своих спутников, нарисован черными линиями. На его теле и лице (как, впрочем, и на их лицах) видны следы белой краски. Пологий низкий лоб переходит без переносицы в мясистый нос (заметно, что Мастер хотел было усложнить профиль Одиссея переносицей, но по ходу работы раздумал); низко расположенный рот — впадинка между пухлыми губами; скошенный подбородок влился бы в контур шеи, не будь отделен от нее клинышком бородки; видный как бы спереди широко открытый глаз с маленькой радужкой бессмыслен. Если это лицо что и выражает, то, вопреки чудовищности действия, баранье безразличие, и едва ли случайно: ведь обреченные, казалось бы, на гибель ускользнут от Полифема, уцепившись снизу за шерсть баранов, которых ослепший циклоп выпустит на выпас.

Зато тела ахейцев полны жизни. Они подкрались к людоеду на цыпочках, упругой походкой. Крестцы круто прогнулись под тяжестью кола, острие которого отщепилось от тройной линии границы между шейкой амфоры и венчиком. Они ухватились за эту линию, так что вся она стала колом огромной длины. Спутники Одиссея держатся прямо. Сам же он, правой ногой оттолкнувшись от стопы Полифема и выставив колено левой, усиливает удар кола броском всего тела. Плечи, торс и бедра Одиссея оконтурены не одной линией, как было на аргосском кратере, а множеством длинных штрихов, поэтому может возникнуть впечатление, будто Мастер не был тверд в рисунке. Однако я вижу в этом прием, которым он выразил энергию и напряженность героя. Насколько слабее выглядят залитые черным лаком фигуры его спутников!

Чтобы приобрести черты, сближающие его с другими эллинскими героями, Одиссею надо было дождаться перехода вазописцев к чернофигурной технике. Его обновленный облик можно видеть, например, в сценах с Цирцеей. Богиня дает Одиссею выпить напиток с зельем, не сомневаясь, что он, следом за своими товарищами, превратится в борова. Но герой, защищенный от ее чар Гермесовым противоядием, выполняет его наставление:

Только ударит тебя жезлом своим длинным Цирцея,

Вырви тотчас из ножен у бедра свой меч медноострый,

Ринься с мечом на Цирцею, как будто убить собираясь.

Та, устрашенная, ложе предложит тебе разделить с ней.

Ты и подумать не смей отказаться от ложа богини,

Если товарищей хочешь спасти и быть у ней гостем.

Пусть лишь она поклянется великою клятвой блаженных,

Что никакого другого несчастья тебе не замыслит,

Чтоб ты, раздетый, не стал беззащитным и сил не лишился[531].

Ил. 265. Мастер Бостонского Полифема. Килик. 550–540 гг. до н. э. Диаметр 22 см. Бостон, Музей изящных искусств. № 99.518

Осуществление этого замысла запечатлел на аверсе небольшого килика середины VI века до н. э. аттический Мастер Бостонского Полифема (ил. 265)[532]. Цирцея, со временем сама претерпевшая печальное превращение, став черной фигурой среди таких же черных, ибо краска ее белого тела отслоилась, стоит посредине. Лишь ожерелье и браслеты украшают ее некогда сиявшую наготу. Она вручает одному из людей Одиссея килик, помешивая напиток жезлом. Он, с головою борова на человеческой фигуре, похож на участника тотемического ритуала. Чтобы развлечь симпосиастов, Мастер воспользовался тем, что у Гомера бродят по острову Цирцеи давнишние ее жертвы — «крепкокогтые» волки и львы[533], приветливые, словно собаки в предвкушении лакомого куска. Есть здесь и лев, и баран, и волк. Заискивая, виляет хвостом у ног хозяйки собака, персонифицируя незлобивый нрав околдованных Цирцеей. Все они остались людьми только ниже пояса. Остерегшийся войти в дом чародейки Еврилох убегает за правую ручку килика. Он расскажет о несчастье Одиссею, остававшемуся при корабле. И вот наш герой, Цирцее не видимый, вторгается слева между львом и еще одним боровом. Ноги и голова изображены сбоку, торс фронтально. Он выхватил меч из ножен не от бедра, как советовал Гермес, а подняв плечи и раздвинув локти. От этого единственное одеяние Одиссея — свисающая с плеч хламида, украшенная пурпурными кружками, — втрое расширила его силуэт, выражая его мужество и уверенность в том, что скоро он насладится нежным телом волшебницы, а она расколдует его товарищей. Пурпурные волосы, сзади перевязанные и пучком уходящие за плечо, плотно лежат на его голове, давая волю пологому, но высокому выпуклому лбу, который чуть вогнутой линией плавно переходит в длинный острый нос. Ухо необыкновенно большое. Под высокой бровью в круглом глазу-монокле, укрепленном на лице горизонтальными засечками, возбужденно круглится маленькая радужка. Рот, в отличие от прежних изображений Одиссея, решительно поднялся к носу, острые губы выпятились, полщеки и подбородок скрыты довольно длинной встопорщенной пурпурной бородой. В отличие от аргосского Одиссея кураж аттического подчинен жесткой форме, подобающей герою, умеющему владеть собой.

Ил. 266. Мастер Надписей. Амфора. Реверс. Ок. 540 г. до н. э. Выс. 40 см. Малибу, вилла Гетти. № 96.AE.1

Ил. 267. Мастер Талейда. Ойнохойя. Ок. 520 г. до н. э. Выс. 19 см. Париж, Лувр. № F 340

Ил. 268. Ойнохойя. Ок. 520. Выс. 39 см. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. № 1993.216

Ил. 269. Ватиканский мастер G49. Ойнохойя. 500–490 гг. до н. э. Выс. 19 см. Лондон, Британский музей. № 1864,1007.228

Не знаю, был ли Мастер Бостонского Полифема первым, сделавшим Одиссея таким. Как бы то ни было, в аттической чернофигурной вазописи вплоть до вытеснения ее краснофигурной, до начала V века до н. э., этот тип господствует и меняется несущественно: прическа может быть пышнее и не выделяться пурпуром, линия лба и носа — круче, глаз — меньше. Одиссей стал похож на других героев эпоса. Он двойник Диомеда в вылазке против царя Реса (ил. 266), почти неотличим от Эанта в споре за доспехи Ахилла (ил. 267), остается таким же, проплывая, привязанным к мачте, мимо острова сирен (ил. 268), или спасаясь от Полифема под брюхом барана (ил. 269).

Ил. 270. Кратер. 525–500 гг. до н. э. Выс. 33 см. Малибу, вилла Гетти. № 96.AE.303

Ил. 271. Дурис. Килик. Ок. 490 г. до н. э. Малибу, вилла Гетти. № 83.AE.217

Встречаются, однако, исключения. Музей Гетти владеет чернофигурным кратером последней четверти VI века до н. э. с изображением последнего из упомянутых сюжетов (ил. 270). Ухватив за бока величественного барана, привязанный снизу Одиссей проделывает фантастический трюк: смотрит вперед, повернув голову на сто восемьдесят градусов. В профиле нет архаической остроты. Слегка вогнутая линия изящного носа и лба поднимается довольно круто, ничуть не преувеличенный глаз глядит спокойно из-под высоко поднятой брови, прическа и борода, похожие на львиный капюшон Геракла, обрамляют профиль философа, невозмутимо переживающего временное неудобство положения. Смелый эксперимент неизвестного вазописца не отразился в работах его современников и мастеров, работавших позднее.

Каким вошел Одиссей в краснофигурную вазопись, можно видеть на килике, расписанном около 490 года до н. э. Дурисом (ил. 271). Края чаши откололись, но сохранилось тондо. Перед сидящим справа прелестным юношей, закутанным в гиматий и подпирающим рукой понуро склоненную голову, стоит, глядя на него, надменно подбоченясь и откинувшись назад корпусом, как бы покачиваясь и поводя плечами, среднего возраста бородач с посохом. Его поза — явный укор. Воображаемые движения эффектно полуобнаженной фигуры и складки гиматия, окутывающие широкими складками ноги, взмывающие к плечу и пучком прямых линий обрушивающиеся с плеча, — ритмическое сопровождение речи, для убедительности которой не нужна жестикуляция. Имен рядом с персонажами нет. Легко вообразить назидательную сценку: эраст отчитывает эромена. По сохранившимся частям килика видно, что снаружи были изображены состязания в стрельбе из лука и в борьбе. По-видимому, двое в тондо имеют какое-то отношение к проявлениям мужской доблести. Может быть, юноша малодушно уклоняется от состязания или уступил первенство слабому противнику? Однако его сходство с Ахиллом перед Фениксом и Одиссеем, безуспешно попытавшимися возбудить боевой дух героя[534], убеждает, что Дурис имел в виду именно посольство ахейских вождей к заартачившемуся Ахиллу[535]. «Тягостный гнев отложи, примирись», — увещевает его Одиссей[536].

У царя Итаки — гуманизированные черты лица, которыми аттические вазописцы наделяют теперь и богов, и героев, и царей, и просто эллинов. Поэтому только по фигуре Ахилла и удается определить сюжет. Благодаря контрасту между светлым тоном лица и жгуче-черными, без процарапанных прядей, волосами Одиссей в сравнении с чернофигурными изображениями значительно помолодел. У него довольно крутая, чуть вогнутая линия лба и решительного носа; едва вмещающее тонкий ус расстояние между носом и ртом; деликатный профиль губ; торчащая борода. Глаз по-прежнему нарисован как бы спереди, однако пронзительно-черная радужка смещена вперед, поэтому возникает впечатление живого осмысленного взгляда. Голова невелика, фигура длинная, гибкая. Одиссей кажется высоким.

Ил. 272. Мастер Клеофрада. Гидрия. Ок. 480 г. до н. э. Мюнхен, Государственные античные собрания. № 8770

Ил. 273. Мастер Сирены. Стамнос. 480–470 гг. до н. э. Выс. 34 см. Лондон, Британский музей. № 1843,1103.31

Он держится слишком менторски — более, чем требовалось бы для успеха дела. На просьбы и посулы столь нетактичного посла всякий ответил бы отказом. Так Дурис показал обреченность посольства на провал.

Как ни хорош образ Одиссея, созданный Дурисом, нам предстоит убедиться, что облик этого героя не поддается канонизации. Он меняется сообразно ситуациям. Изменчивость — в самом характере плутоватого царя Итаки.

На гидрии из Мюнхена, расписанной несколько лет спустя Мастером Клеофрада, Одиссей пытается урезонить Ахилла иным способом (ил. 272). Не витийствовать свысока, а усесться, как усталый охотник, широко раздвинув колени, на первую попавшуюся тумбу, пустив складки хитона между бедер и откинув на спину широкополый петас. И вдруг, стукнув об пол парой вертикальных копий перед горюющим Ахиллом, резко к нему повернуться, нагнув голову, чтобы исподлобья достать взглядом пытливо прищуренного глаза лицо страдальца. Высокий лоб Одиссея отделен изломом надбровной дуги от короткого острого носа, полные губы с выпяченной нижней чуть разомкнуты: «И долго ты еще будешь дуться, упрямец?» Но и этот напор оказывается бездейственным.

Одиссея, изнемогающего от неосуществимости страстного желания, изобразил афинский Мастер Сирены на аверсе стамноса 470‐х годов до н. э. из Британского музея (ил. 273).

К нам, Одиссей многославный, великая гордость ахейцев!

Останови свой корабль, чтоб пение наше послушать.

Ибо никто в корабле своем нас без того не минует,

Чтоб не послушать из уст наших льющихся сладостных песен

И не вернуться домой восхищенным и много узнавшим.

Знаем все мы труды, которые в Трое пространной

Волей богов понесли аргивяне, равно как троянцы.

Знаем и то, что на всей происходит земле жизнедарной, —

слышит Одиссей, приказав товарищам, которым он заткнул уши воском, накрепко привязать его к мачте[537]. «Они должны грести изо всех сил», а для него, лишенного способности управлять кораблем, чары сирен превращаются

в предмет созерцания, в искусство. Прикованный присутствует на концерте, он так же неподвижен, вслушиваясь в исполняемое, как позднее — публика во время концерта… Так расходятся врозь, в ходе расставания с архаической древностью, наслаждение искусством и физический труд, —

поучают авторы «Диалектики Просвещения»[538].

В росписи Мастера Сирены всё — движение. Гребцы «седое ударили веслами море»[539], корабль режет волны, кормчий рулит, сирена на скале расправляет крылья, другая падает вниз головой, на реверсе стамноса летят над морем три эрота. Лишь Одиссей недвижен. Натужно задрав подбородок, словно пытаясь вырваться вверх, он слушает и наслушаться не может. В отличие от кормчего и, надо думать, гребцов, он совершенно обнажен — то есть беззащитен перед очарованием волшебного пения, вливающегося в его уши. Лицом он мало отличается от своих товарищей: пышные короткие волосы, не скрывающие шею, перехвачены венком; контур довольно пологого лба плавно переходит в недлинный мясистый вздернутый нос, топорщащаяся клином борода не опадает, несмотря на высоко поднятый подбородок. Только безумно расширившийся глаз с будто вращающейся радужкой, сдвинувшейся не вверх, к сирене, а вниз, к спутникам, выдает муку Одиссея, готового все отдать, лишь бы отдаться певицам-людоедкам:

…Себя развязать приказал я,

Спутникам бровью мигнув. Но они гребли, наклонившись.

А Перимед с Еврилохом немедленно с мест поднялися,

Больше ремней на меня навязали и крепче скрутили[540].

Мастер Сирены обратил Одиссея затылком к направлению движения корабля, чтобы было ясно: сначала до героя доносится с острова губительный призыв, и лишь потом он видит певуний. Тем самым Мастер утверждает исключительно слуховую природу гибельного одурманивания тех, кто, поддавшись искушению познания прошлого и настоящего, высаживался на острове сирен и вместе с жизнью утрачивал будущее. Если бы ужасающий получеловеческий облик сирен воспринимался одновременно с началом их сладостных песен, искусительная магия пения была бы ослаблена, уравновешена зримым демонизмом исполнительниц. Во многих изображениях этого сюжета привязанный к мачте Одиссей глядит вперед — значит, далеко не каждый вазописец понимал так хорошо, как этот мастер, суть коварного чародейства сирен.

«Сиренам было некогда предсказано, что они скончаются, если какое-нибудь судно проплывет, минуя их. Так они и скончались», — сообщает Аполлодор[541] о не дошедшей до нас версии мифа, не придавая значения тому, что до Одиссея остров сирен благополучно миновал «Арго». Вот и падает одна из них со скалы, закрыв глаза, но, кажется, еще продолжая петь.

В середине V века до н. э. героем ряда терракотовых «мелосских» плакеток стал Одиссей, тайно вернувшийся в свой дом благодаря волшебству Афины, преобразившей его в нищего:

…к Одиссею жезлом прикоснулась Афина.

Сморщилась тотчас на членах упругих прекрасная кожа,

Череп от русых волос обнажился; и все его тело

Сделалось сразу таким, как у самого дряхлого старца.

Мутными стали глаза, такие прекрасные прежде.

Тело рубищем скверным одела его и хитоном —

Грязным, рваным, насквозь прокоптившимся дымом вонючим.

Плечи покрыла большою облезлою шкурой оленьей.

Палку в руки дала Одиссею и жалкую сумку,

Всю в заплатах, в дырах, и перевязь к ней из веревки[542].

На плакетке в Музее Метрополитен Одиссей стоит справа рядом с сидящей Пенелопой и осторожно касается ее плеча под пристальными взглядами трех верных ему с противоположной стороны: крепыша-Телемаха, которого Одиссей, уплыв под Трою, оставил младенцем, раба-свинопаса Евмея и своего отца Лаэрта (ил. 274).

Ил. 274. «Мелосская» плакетка. Ок. 450‐е гг. до н. э. Терракота, выс. 19 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен. № 30.11.9

В «Одиссее» такого эпизода нет. Там Пенелопа впервые видит нищего и беседует с ним в присутствии старой верной ключницы Евриклеи[543]. Нет на рельефе ни сморщенной кожи нищего, ни его голого черепа, ни рваного рубища с облезлой оленьей шкурой, ни дыр в сумке. Но, не следуя Гомеру буквально, скульптор достигает равносильного впечатления пластическими средствами, последовательно противопоставляя Одиссея Пенелопе.

Рельеф ее фигуры целиком помещается на плоскости плакетки. Фигура же Одиссея лишь частично держится на этой плоскости. Его затылок, шея, спина, ягодица, левая нога висят в пустоте. На плакетку он входит, как в свой дом, из необозримого внешнего мира, в котором ему холодно, сиротливо. Проемы, зияющие между его руками и ногами, заставляют вспомнить рвань и дыры, упомянутые Гомером.

Кажется, Пенелопа дремлет. Может быть, скульптор имел в виду ее доверительный рассказ нищему о сне, предвещающем скорое возвращение мужа?[544] Фигура ее, «Артемиде иль золотой Афродите подобной видом прекрасным»[545], грациозна, поза непринужденна: положив правое бедро на левое, она печально опустила голову на левую руку, опирающуюся на правое бедро, поэтому ее корпус и лицо видны в три четверти. А худой согбенный старик на полусогнутых ногах, опирающийся на палку, с которой свисают скудные пожитки, скован профильным ракурсом.

Если бы царица поднялась, она превзошла бы ростом любого из присутствующих мужчин. Такой мотив у Гомера есть: это проделка Афины[546]. Хитон Пенелопы тонкими складочками облегает строгий торс и внизу высовывается из-под гиматия, обволакивающего бедра крупными складками, которые, однако, позволяют видеть очертания длинных стройных ног. А нагота нищего прикрыта лишь накинутым на плечи коротким узким куском ткани, который лег на спину равномерными складками, напоминающими ребра.

Но его лицо! Почти прямая, круто опускающаяся линия лба и носа, не отделенного промежутком от чувственных губ, твердый подбородок с небольшим вертикальным клином бороды, крохотное ухо, большой глаз, — лицо мнимого нищего выдает подобающее мужу Пенелопы благородство. Недаром он показался Евриклее «голосом схож, и ногами, и видом» с Одиссеем[547]. Благодаря чуть приподнятой линии рта и выпуклой скуле кажется, что он едва заметно улыбается.

К моменту встречи с Пенелопой Одиссей открыл свой подлинный облик, возвращенный ему Афиной, только Телемаху: он высок, у него смуглое лицо, гладкие щеки, густая иссиня-черная борода[548]. По-видимому, таким воображал его Мастер Пенелопы — афинянин, взявшийся около 440 года до н. э. представить на аверсе скифоса из Кьюзи момент узнавания Евриклеей своего господина по шраму, давным-давно оставленному на его бедре кабаном во время охоты (ил. 275). Как и автор «мелосской» плакетки, вазописец не стал следовать тексту буквально[549]. Вместо того чтобы, опасаясь разоблачения, усесться в тени, ожидая омовения ног, Одиссей выпрямился во весь рост перед маленькой, как девочка, седовласой служанкой, опустившейся на колени перед тазом. Опершись на посох, он занес ногу над посудиной. Приметы нищего странника, каким он хочет казаться Евриклее (остроконечная шапка путника, гиматий на голом теле, палка на плече с болтающимися на ней пожитками), художник соединил с царственным обликом, возникшим в ее памяти, стоило ей случайно коснуться шрама. Калокагатийный «нищий» свысока обратил к ней оттененный черными кудрями профиль. Таким образом, Мастер ухитрился передать мысли обоих участников сцены. Царское высокомерие странника — художественный эквивалент его властного жеста:

…За горло старуху

Быстро правой рукою схватил Одиссей, а другою

Ближе к себе притянул и шепотом стал говорить ей:

«Иль погубить меня хочешь?»[550]

Ил. 275. Мастер Пенелопы. Скифос. Ок. 440 г. до н. э. Выс. 20 см. Кьюзи, Национальный археологический музей. № 1831

Гиматий задрался на поднятом бедре, напоминая о месте шрама, но, чтобы подчеркнуть царственность Одиссея, Мастер не дает Евриклее дотянуться хотя бы до его бедра. Большее, что ей дозволено, — поддерживая стопу господина над тазом, ласково коснуться его голени.

В те же годы другому афинянину, Мастеру Навсикаи, довелось изобразить на амфоре (ныне в Мюнхене) сцену, давшую ему имя, — встречу Одиссея с Навсикаей на берегу Схерии — острова феаков (ил. 276). Чтобы мы, взглянув на амфору, вошли в положение Одиссея, решившегося голым, закрыв срам веткой, выйти из кустарника к феакийским девушкам, Мастер поместил его, держащего в руках ветки, возле левой ручки амфоры, высящейся за ним наподобие витой скалы. Ближе к нему, однако, оказываются не девицы, играющие у Гомера в мяч, но Афина, которая напускной строгостью скрывает азартную заинтересованность в спасении своего протеже вопреки козням Посейдона. Она даже убрала с Эгиды Горгонейон, чтобы Одиссей чувствовал, как она ему благоволит.

Ил. 276. Мастер Навсикаи. Амфора. Ок. 440 г. до н. э. Выс. 51 см. Мюнхен, Государственные античные собрания. № 2322

Был он ужасен, покрытый морскою засохшею тиной.

Бросились все врассыпную, спасаясь на мысы над морем[551].

Нельзя сказать, чтобы Одиссей у Мастера Навсикаи был ужасен. Он просто наг. Но сильно наклоненная линия носа и очень низкого лба, приподнятый над выступающей нижней губой уголок рта и волнистые, как бы струящиеся волосы, в которых застряла ветка с листиками, делают его похожим на плутоватого тритона. Подняв ногу на выступ, подобострастно пригнувшись и подняв голову, как бы выныривая, он заискивает скорее перед Афиной, чем перед грациозной царевной. Навсикая бросается бежать вслед за устремившейся вправо девушкой, но оборачивается: «ей вложила / В сердце смелость Афина и вынула трепет из членов»[552]. На реверсе амфоры девы, справившись со страхом, стоят спокойно. Мяча нет, зато ни одна не выпускает из рук выстиранное белье, которое так необходимо в этот момент смутившему их чужеземцу, наверное, первому и последнему в их блаженной феакской жизни.

Ил. 277. Мастер Ликаона. Пелика. Ок. 440 г. до н. э. Выс. 47 см. Бостон, Музей изящных искусств. № 34.79

Примерно 440 годом до н. э. датируют и большую бостонскую пелику, на аверсе которой еще один афинский вазописец, Мастер Ликаона, представил сцену в преисподней: Одиссей выслушивает просьбу поднявшегося слева призрака Ельпенора похоронить его труп с соблюдением надлежащих обрядов на острове Цирцеи, где он по своей глупости погиб и куда его товарищам предстоит еще вернуться (ил. 277). Следуя инструкции Цирцеи, Одиссей сидит у ямы с обнаженным мечом, чтобы не позволить теням пить кровь принесенных в жертву барана и овцы. Почти голый, с широкополым петасом странника за спиной, он, несмотря на телесную мощь, настолько подавлен «бледным ужасом», объявшим его, когда «множество мертвых слетелось на кровь»[553], что забыл меч в левой руке, подперев правой голову. Низколобый профиль с бугром нахмуренных бровей, внушительным носом и резкой складкой от ноздри к подбородку, с уставившимся в точку угрюмым взглядом исподлобья, окаймлен змеящимися от ужаса волосами. Сцена мрачная, но радующая любого, кто способен оценить остроумие Мастера Ликаона: место действия указано с помощью фигуры Гермеса, которого у Гомера в этом эпизоде нет: ведь сошествие в Аид происходит по волшебству Цирцеи. Оттого, что Гермес изображен с краю, его из‐за выпуклости пелики можно и не увидеть. Но без него понять сюжет, не присмотревшись к надписанным именам, было бы затруднительно.

Ил. 278. Мастер Долона. Кратер. Выс. 48 см. Париж, Национальная библиотека, Кабинет медалей. № 422

Цирцея направила Одиссея в Аид, чтобы «вопросить Тиресия фивского душу, — / Старца слепого, провидца»[554]. Около 380 года до н. э. Мастер Долона запечатлел Одиссея внимающим пророчеству Тиресия на аверсе кратера из парижского Кабинета медалей, реверс которого знаком нам по изображению Афины, готовящейся предстать на Парисовом конкурсе красоты. Реверс, таким образом, сообщает о первопричине скитаний героя. Появление Тиресия перед Одиссеем — сцена уникальная во всей эллинской вазописи (ил. 278)[555].

Как и на пелике Мастера Ликаона, Одиссей сидит на каменистом выступе лицом влево. Трехчетвертной ракурс фигуры Одиссея как бы отделяет, удаляет его от поверхности кратера. Пространственная иллюзия поддержана и ручейками крови, льющимися из-под головы заколотого барана на нижнюю рамку изображения. Спокойствием стоящих по сторонам молодых спутников Одиссея усилено, по контрасту, его напряжение.

Отлично сложенное нагое тело героя нарисовано мастерски, без стилизации, с лаконично, бегло, точно намеченными подробностями. Ничего специфически античного: такой торс мог бы выйти из-под руки верного натуре рисовальщика любой эпохи. Устало опустив на колено правую руку с мечом, испачканным кровью жертвенных животных, и опираясь левой на камень немного позади себя, Одиссей наклонился вперед. Даже если бы выше плеч рисунок был утрачен, все равно было бы ясно, что он весь внимание.

Благодаря отсутствию стилизации тело приобретает возраст. Да и лицом Одиссей здесь лет пятидесяти. Прекрасно его обрамленное курчавыми волосами, чуть склоненное к правому плечу лицо с морщинами на высоком лбу, с большими печальными глазами, изящным носом и опущенными уголками рта. Следуя взгляду Одиссея, обнаруживаем поднявшуюся из преисподней огромную убеленную сединами голову Тиресия рядом с ручейками крови, которой ему надо напиться, чтобы поведать всю правду[556]. Глаза провидца закрыты. Виден его профиль, следовательно, к Одиссею он обращен лицом. Пророчество неутешительно:

Ты смерти избегнешь,

Но после многих лишь бед, потерявши товарищей, в дом свой

Поздно в чужом корабле вернешься и встретишь там горе:

Буйных мужей, добро у тебя расточающих нагло;

Сватают в жены они Пенелопу, сулят ей подарки.

Ты, воротившись домой, за насилия их отомстишь им.

После того как в дому у себя женихов перебьешь ты

Гибельной медью, — открыто иль хитростью, — снова отправься

Странствовать…[557]

Ни страха, ни отчаянья, ни возмущения не видно на лице Одиссея. Здесь он стоик задолго до возникновения стоицизма. Воля Тиресия будет исполнена.

ПРОСТО ЭЛЛИНЫ

Изображения жизни эллинов, не предзаданные ни мифическими, ни эпическими сюжетами, — область высшей свободы творческого воображения их художников. Здесь не могли сложиться иконографические каноны. Стало быть, отсутствовало опасение нарушить общепринятые представления об облике и действиях персонажей. У заказчика не было возможности уточнить свои пожелания отсылкой к авторитетному устному или письменному тексту. Большее, что он мог сообщить художнику, — несколькими словами обрисовать нужный ему сюжет и попросить, чтобы изображение воспринималось предполагаемыми зрителями серьезно, весело или грустно, пробуждало бы доблесть или поддерживало благочестие, восхищало бы их красотой, возбуждало бы эротически, давало бы повод для соревнования в остроумии, памяти, скабрезностях и т. д.

Общаясь с небожителями

В бостонском Музее изящных искусств можно видеть бронзовую фигурку стоящего мужчины, излучающую бодрость, несмотря на опустошенные глазницы, отсутствие правой руки и отломанные в коленях ноги (ил. 279). Тело живет вокруг вертикальной оси: бедра, утолщаясь от сухощавых коленей, вдруг сходятся к очень тонкой талии; корпус, стремительно расширяясь вверх, завершается строгими плечами; поразительно высокая шея, усиленная парами локонов, симметрично падающих на плечи, возносит лицо, вторящее в уменьшенном виде треугольнику корпуса. Ось фигурки проходит меж бедер, в ложбинке посредине груди, через ямочку на подбородке, по тонкому носу и прямому пробору волос. Она процарапана на торсе и с удивительной решительностью продолжена глубокой вертикальной бороздой на всю высоту шеи от ключиц до острого подбородка. Фигурка словно растянута на воображаемой отвесной струне, при этом расходящиеся вверх контуры корпуса и лица придают ей неисчерпаемую энергию роста.

Мой герой знаменит тем, что на его бедрах спереди вычеканена «бычьей строкой» — поднимаясь от правого колена к детородному органу, оттуда спускаясь по левому бедру до колена, затем снова поднимаясь к промежности и завершаясь спуском к исходной точке (так на пашне, дотащив плуг до межи, быки идут обратно) — выдержанное гекзаметром двустишие, являющееся если не первой, то одной из самых ранних дошедших до нас надписей на греческом языке. Вот она в прозаическом переводе:

Мантикл посвящает меня сребролукому Аполлону в качестве десятины добра. Так и ты, Феб, окажи мне милость взамен[558].

Ил. 279. Статуэтка из Фив. Первая четверть VII в. до н. э. Бронза, выс. 20 см. Бостон, Музей изящных искусств. № 03.997

Статуэтку, найденную в Фивах, датируют первой четвертью VII века до н. э. Наверное, Мантикл, о котором неизвестно ничего, кроме этой надписи, был человеком из местной элиты, достаточно состоятельным, чтобы позволить себе сделать столь дорогостоящий (в глазницах, как в оправах очков, поблескивали ценные камушки, привлекшие грабителей) подарок святилищу Аполлона, чтобы испросить божественное благоволение[559].

Хотя моего героя зачастую называют куросом, он, несмотря на бодрую вертикальность и немного выставленное вперед левое бедро, в куросы все же не годится из‐за резко согнутой левой руки с отверстием в кулаке. Что бы он ни держал, само по себе присутствие некой вещи в руке принципиально отличает его от куросов: любой вещью надо уметь пользоваться. Думать же о практических умениях куросов не приходится. Кроме того, куросы не считают нужным объяснять свое появление на свет, обращаясь к кому-либо от первого лица.

Так кто же он — Аполлон или заказчик Мантикл? Подумав, что он держал лук, я буду готов принять его за Аполлона. Но тетива сильно наклоненного к плечу лука, наверняка изогнутого в плоскости, перпендикулярной торсу, натирала бы плечо. Бронзовый человечек не знал, что луки так не держат? Не верится. Присоединяюсь к тем, кто считает, что держал он копье. Еще вероятнее — петлю щита. Мантикл хотел, чтобы Аполлон признал в нем воина. А что он не бог, подтверждается тем, как напряженно тянется он ввысь, к богу, к Аполлону. У Аполлона нет причин для такой устремленности к небесам.

Древний грек, читая, был уверен, что слышит голоса реальных людей[560]. Просьба Мантикла о «милости взамен» звучала его голосом. Людмила Акимова заметила, что «в надписи, расположенной в виде двойной подковы, в обоих случаях имя божества оказывается на вершине, прямо у репродуктивного органа: снаружи — Аполлон, внутри — Феб»[561]. Не надеялся ли Мантикл, что в обмен на статуэтку Аполлон восстановит его потенцию? Я склонен предположить обратное: он уверяет Аполлона в своей абсолютной полноценности. Милость сребролукого бога, на которую он рассчитывает, скорее может быть вызвана надеждой, что жена родит ему наследника.

Обычай посвящать или «возлагать» в святилища разнообразные предметы распространялся в Элладе, вероятно, начиная с VIII века до н. э. «Подобное приношение, anathema, есть рассчитанный на долгое время, зримый дар, который свидетельствует о связи с божеством, — основная форма выражения частной религиозности и самый наглядный документ официальной. Принося такой дар, от бога ожидали, как говорят надписи, „дружеского ответного дара“ хотя бы для того, чтобы в дальнейшем снова появилась возможность „посвятить еще и другой подарок“»[562]. Ко времени Мантикла Гесиод отчеканил универсальный принцип обмена дарами:

Только дающим давай; ничего не давай не дающим.

Всякий дающему даст, не дающему всякий откажет[563].

Разумеется, «дающие» — не только люди, но и боги.

Для эллинов обмен дарами с богами — священная игра. Боги от этой игры не отказывались лишь при условии, что люди демонстрируют безупречное благочестие, выражаемое в культовых действах, порядок которых установлен с незапамятных времен. Не так уж важно, чтó ты думаешь, чтó говоришь о богах.

Не ведая страха перед всевидящей и всеслышащей духовной властью, греки весьма охотно вступали в споры о таких вещах, которые в других местах считались вообще не подлежащими обсуждению. Поминая всуе имена своих богов и героев, они то и дело «перемывали им кости» на своих попойках и на уличных сходках, не стеснялись судачить о разных щекотливых подробностях их «биографий», об их предосудительных, с точки зрения обыденной морали, поступках. Благо сама их мифологическая традиция, не отличавшаяся ни стройностью, ни единообразием, ни особой нравственной щепетильностью, давала сколько угодно поводов для такого рода толков и пересудов[564].

Важно, чтобы ты чтил богов, безоговорочно исполняя посвященные им обряды. Осмелюсь назвать такое благочестие по преимуществу демонстративным, требовавшим не столько истовой индивидуальной веры, сколько вовлеченности в культ, изобилующий «элементами, всегда свойственными игре вообще: порядок, напряжение, динамика, торжественность, восторг» и сопровождаемый сознанием — хоть и вытесненным на задний план — того, что «это все делается „как будто“, „не взаправду“»[565].

И хотя греки привыкли ожидать обретения всяческих благ в награду за благочестивые деяния, они вполне сознавали, что исполнение желаний не гарантировано, но скрыто «в лоне бессмертных»[566].

В священной игре обмена дарами фигурировали и большие статуи из известняка, мрамора или бронзы. Их

устанавливал тот, кого связывали с богом особые узы, которые он хотел увековечить — в первую очередь, мальчики и девочки, завершавшие свое служение в храме <…> или жрецы. Победившие на Олимпийских играх тоже имели право поставить в святилище бронзовую статую. Это приводит к тому, что благочестивое посвящение превращается в выставление себя напоказ перед всеми. Сооружается памятник самому себе, mnêma[567].

Нередко посвятительные статуи представляют жертвователя, несущего к алтарю на заклание домашнее животное: с ягненком на плечах — криофора, с бычком — мосхофора. Около 570 года до н. э. очень состоятельный афинянин пожертвовал кому-то из чтимых в Афинах богов статую, представляющую его в роли мосхофора. Археологи нашли ее на Акрополе среди руин и обломков, оставленных персами после того, как они побывали там в 480 году до н. э. Она выставлена в афинском Музее Акрополя (ил. 280). Предполагают, что жертвователя звали Ромбом[568].

Ил. 280. Файдим (?). Статуя мосхофора. Ок. 570 г. до н. э. Мрамор, выс. 165 см. Афины, Национальный музей Акрополя. № 624

Если бы Ромб не лишился ног ниже колен, ростом он оказался бы выше двух метров. Как обычно, мраморная статуя была раскрашена: одежда — пурпурным цветом, бычок — голубым[569]. Вряд ли такая яркость позволяла ощутить в полной мере ясное непоколебимое спокойствие, которым Ромб обладает ныне. Зато благодаря раскраске сильнее чувствовалась радость, переживаемая им как участником праздничного шествия. Он мог гордиться своим приношением — этим теленочком, будто им самим вскормленным, так крепко прижимает он его к груди, — не только надеясь, что его жертвенный дар будет богу приятен, но и предвкушая пиршество, на котором он будет чувствовать себя сотрапезником бога. Пока тот будет лакомиться дымом от сжигаемых на алтаре спинной части, жира и внутренностей бычка, Ромб ублажит себя телятиной.

Нижняя — несущая, движущая — часть его фигуры с выставленным левым бедром противопоставлена части несомой — сложной и драгоценной, неподвижно излучающей гордость и радость Ромба. Мужественно сдерживая чувства, он замкнул грудь крестом могучих рук и слабых телячьих ножек. Над сжатыми кулаками возвышается круглая физиономия с глядящими вперед широко расставленными глазами, украшенная сверху завитками, а по сторонам и снизу охваченная плотным слоем коротко стриженных бакенбард и бороды, отчего кажется, что Ромб не просто смотрит, а с улыбкой смотрит на нас из обрамления. Это не вечная «архаическая улыбка», в которой не бывает душевного тепла, а сиюминутное выражение человеческого лица, переданное четким очерком губ и складочками, раздвигающими щеки. Физиономия Ромба, чей взгляд благодаря игре светотени стал живее оттого, что вынуты цветные радужки, сияет осмысленностью и доброжелательностью рядом с такой же величины мордочкой животного, покорно потупившего большие глаза.

Ромб кажется почти обнаженным. Разумеется, никакой афинский гражданин не мог появиться на людях в таком виде. Это художественный прием возвышения персоны до уровня, приближенного к изображениям героев или даже небожителей. Едва заметные тонкие, чуть выпуклые полоски, сбегающие с торса на бедра, — края накидки. Она неотделима от тела. Но зазоры между корпусом Ромба и локтями, которые могли бы нарушить цельность силуэта, скульптор затянул изгибами ткани. Благодаря плавности силуэта и лишь слегка намеченной мускулатуре тело Ромба наливается сдержанной мощью.

Ромб и Мантикл — богатые горожане, оставившие по себе память в мраморе и бронзе. А что могли посвятить своим божествам сельские жители? В пещере близ Сикиона археологи нашли несколько деревянных пинак (расписных дощечек) 540–530 годов до н. э. Это древнейшие произведения, выполненные в данной технике. Когда-то подобного рода вещиц было в Элладе видимо-невидимо. Увы, дерево непрочно. Но микроклимат пещеры сохранил даже яркие цвета минеральных красок, положенных на розоватый, почти белый грунт. Сикионские пинаки выставлены в Национальном археологическом музее Афин.

Замечательно изображение семьи, пришедшей к алтарю, чтобы, как сообщает надпись коринфским шрифтом наверху, принести жертву местным нимфам (ил. 281). Не будем придираться к невыразительности персонажей и отсутствию живой взаимосвязи между ними. Чем богаты, тем и рады — таков выбор сельского заказчика пинаки, если не сам он был художником. Лучше порадуемся чистосердечной простоте, с какой показано, кто что делает в обряде жертвоприношения. Кроме отца семейства (его фигура у левого края сохранилась лишь частично), в процессии участвуют его жена, две дочери и три малолетних сына. Зрелище праздничное: у всех на головах миртовые венки, женщины нарядились в голубые с вышивкой пеплосы и пурпурные гиматии; мужчина и один из мальчиков — в голубых хитонах, двое других — в пурпурных.

Ил. 281. Пинака. 540–530 гг. до н. э. Дерево, минеральные краски. Выс. 15 см. Афины, Национальный археологический музей. № A 16464

Бескровная часть жертвоприношения (либация) возложена на детей. К внушительному каменному алтарю первой, как положено, подошла младшая из сестер — девочка-подросток. Сейчас из ойнохойи, которую она наклонила над алтарем правой рукой, потечет вино. Другой рукой она ловко поддерживает на голове большой поднос с двумя полными воды ойнохойями и деревянным ящиком, в котором должны лежать жареные зерна ячменя, пироги и спрятанный между ними жертвенный нож. Ее осанка восхитительна; она наклоняет ойнохойю, не сгибая стана и не глядя. Художник не забыл подложить под тяжелый поднос подушечку, а алтарь — забрызгать кровью предыдущих жертв. Меньшой братец, ростом по пояс младшей сестре, ведет на заклание овцу. Она идет смирно, не натягивая поводок. Хорошее предзнаменование! Но малыш чуть склонился над ней. Ему жаль расставаться с овечкой? За музыкальное сопровождение ответственны его братья. Тот, что помладше, только что провел плектром по струнам лиры, украшенной пурпурной лентой с кисточкой, и с улыбкой гасит их гул левой рукой. Старший играет на авлосе; чтобы было легче его держать, инструмент закреплен пурпурной петлей, охватывающей шею, и шнурком сверху. За авлетистом — выше, выше, выше — шествуют старшая сестра по имени Евколис, мать семейства Евтидика (их имена написаны) и отец. В руках у них миртовые ветви.

Сейчас начнутся главные действия, для изображения которых потребовалась бы не одна пинака. Встав вокруг алтаря, все один за другим омоют руки водой. Окропят овцу, она встряхнет головой — «кивнет» в знак согласия. Возьмут из ящика по пригоршне ячменя. В благоговейной тишине отец, воздев руки, громко и торжественно произнесет молитву: обратится к нимфам, восхвалит их, выскажет свою просьбу и пообещает отблагодарить их за ее исполнение (пинака, собственно, и есть обещанная им благодарность). Осыплют зернами алтарь и овцу. Отец срежет на ее лбу клок шерсти и бросит его в огонь на алтаре. Еще миг — и раздастся пронзительный вопль женщин: отец перерезал жертве горло. Этим воплем жизнь перекричит смерть. Овцу освежуют, разделают тушу, обжарят на алтаре потроха, прежде всего сердце и печень, и тотчас же все их отведают. Затем кости, немного мяса и пирогов разложат на огне в определенном порядке и отец окропит их вином. Когда приношение сгорит, приступят к профанной части ритуала: начнут жарить или варить мясо. Все надо будет съесть без остатка, не удаляясь от алтаря. Шкуру овцы оставят в святилище[570].

Ни скульптурные, ни живописные вотивные дары не выражают персонального отношения художника к ритуалам. Иное дело — роспись питейных сосудов. В музее Агоры хранится маленький килик, расписанный около 500 года до н. э. афинским Мастером Приветствий. Длинноногая, гибкая, полногрудая молодая особа преклонила колено перед украшенным каменной резьбой алтарем, поднеся к огню душистый венок (ил. 282). Ее зовут Ксайпэ (Счастливая). Ксайпэ — гетера. Где находится алтарь? Связан ли изображенный эпизод с посвящениями, совершавшимися проститутками на афинском Акрополе?[571] Не верится, чтобы они при этом должны были обнажаться. Скорее, Ксайпэ общается с Афродитой у алтаря во дворике своего дома[572]. Симпосиастам эта сценка предлагала роль вуайеров, ибо кому же дозволено присутствовать на интимном сеансе любовной ворожбы? Мужчина-художник обращается к пиршественному мужскому кружку, как бы подмигивая любовнику Ксайпэ.

Ил. 282. Мастер Приветствий. Килик. Ок. 500 г. до н. э. Диаметр 17 см. Афины, Музей Агоры. № P 24102

Мраморные храмы, украшенные скульптурами знаменитых ваятелей и картинами знаменитых живописцев, были построены не затем, чтобы стоять понапрасну. К ним сходились люди, чтобы чтить богов праздниками.

Помните: жители города Тарента хвастались, что у них праздников больше, чем дней в году? Афиняне были скромнее: у них в году было около 50 праздников, и занимали они в общей сложности около 100 дней. Вы скажете, что и это много? Но подумайте о трех вещах. Во-первых, у греков не было еженедельных выходных, как у нас по воскресеньям, — так что праздники были просто возможностью отдохнуть. Во-вторых, у греков бедняки почти не ели мясного, а на праздниках приносились жертвы, и жертвенное мясо шло на угощение, — так что это было возможностью подкормиться за государственный счет. А в-третьих, и в-главных, гражданам хотелось собраться вместе, и если город их процветал, то поблагодарить богов, а если бедствовал, то попросить у них помощи. На праздниках они были не зрителями, а участниками: все представления, даже театральные и хоровые, были, по-современному выражаясь, самодеятельными. Зрителями считались боги[573].

Прагматическое отношение к культовым торжествам ясно сформулировал Перикл в своей надгробной речи 431 года до н. э., записанной Фукидидом:

Мы ввели много разнообразных развлечений для отдохновения души от трудов и забот, из года в год у нас повторяются игры и празднества[574].

Три праздника были главными в афинском году: во-первых, Панафинеи в честь Афины; во-вторых, Анфестерии и Дионисии в честь Диониса; в-третьих, Элевсинии в честь Деметры[575].

Панафинеи справлялись каждый пятый год в июле, тотчас после жатвы. Этот праздник требовал присутствия всех афинян, кроме рабов. Главным его обрядом было перенесение на Акрополь нового огня, зажженного на алтаре Эрота или Прометея в роще Академа. Ночью десять команд юношей от десяти афинских фил несли факелы в эстафетном беге. Призом победителю была гидрия, наполненная водой[576].

А с восходом солнца в расположенном на северо-западе Афин квартале гончаров — Керамике — начиналось грандиозное шествие, направлявшееся на Акрополь к Парфенону с новым пеплосом, сотканным для Афины избранными по жребию афинскими девушками. Процессия шла самой оживленной торговой улицей, известной как Дромос, или Панафинейский путь, уже существовавшей лет за пятьсот до строительства Парфенона. Шли через главную площадь, сердце города — Агору. Путь этот был столь же священен, как сам Парфенон, и зрелищность шествия была не менее значима, чем его цель. За участниками закреплялись роли: «несущая корзину» с жертвенными дарами («канефора»), «несущая воду», «несущий огонь», «несущий чашу», «несущий ветви» и т. д. Шли в праздничных одеждах, в венках, с шерстяными повязками и ветками в руках. Эфебы гарцевали на лошадях. Близ Акрополя брали из Пританея — здания городских магистратов — модель корабля и укрепляли пеплос на мачте, как парус. У подножия лестницы на Пропилеи всадники спешивались. Оставив корабль внизу, с пеплосом на снятой мачте всходили на Акрополь по зигзагообразной дороге[577]. После жертвоприношения на Большом алтаре находившегося у дальнего от Пропилей торца Парфенона наступал самый торжественный момент: жрец складывал новый пеплос Афины, чтобы поместить его в храмовую сокровищницу.

Ил. 283. Парфенон. Зофорный фриз. Панафинейское шествие. 442–438 гг. до н. э. Мрамор, выс. 103 см

Почти общепризнанно, что Панафинейская процессия представлена на фризе длиной 160 метров, окаймляющем целлу Парфенона[578]. Над входом в храм изображены двенадцать богов (в интервале между двумя их группами, по шесть персон в каждой, жрец принимает от мальчика пеплос Афины) и распорядители празднества. С обеих сторон к ним приближаются девушки с фиалами для совершения либации. Далее юноши ведут жертвенных животных. За ними «несущие чаши» и «несущие воду» и (на южной стороне храма) музыканты. Медленно шествуют почтенные старцы; проносятся квадриги панафинейских состязаний. Завершают (а для осматривающих фриз с западной стороны — начинают) процессию всадники (ил. 283).

Однако не следует воспринимать изображенные на фризе действия как точное воспроизведение Панафинейского шествия. Не все совпадало с действительностью. Самое странное — на фризе нет ни одного гоплита[579], а ведь Фукидид, рассказывая, как Гиппию удалось схватить Гармодия и Аристогитона после убийства ими Гиппарха, говорит о «вооруженных гражданах» как участниках шествия[580]. Может быть, причина несовпадений в том, что под видом изображения конкретного празднества фриз прославлял только культурные институции, которые, по мысли Перикла, обеспечили Афинам первенство среди всех полисов Эллады?[581] В таком случае, как объяснить, что более половины общей длины фриза отведено всадникам? Почему почти все они — безбородая молодежь? Почему гидрии несут мужчины, тогда как это было традиционной обязанностью женщин? И почему нет канефор?[582]

Время от времени доводится слышать, что афиняне, шествовавшие к Большому алтарю вдоль Парфенона, могли, поглядывая на фриз, видеть в нем идеализированное изображение самих себя. Но представьте рельефную полосу высотой в метр, скрывающуюся в тени за колоннадой периптера в четырнадцати метрах над землей. Начиная шагов с двадцати — тридцати и далее можно было бы увидеть в просветах между колоннами фрагменты фриза почти без ракурса. Но что удалось бы вам разглядеть? Подходя ближе, вы видели бы эти фрагменты во все более остром ракурсе. Лишь поднявшись на стилобат храма, можно было увидеть фриз, не заслоненный колоннами. Но ваш луч зрения падал бы на рельеф под тридцатиградусным углом.

Может быть, почти недоступный обыкновенным эллинам фриз Парфенона видели Фидий и его помощники? Нет, в их поле зрения умещалось только то, что они видели с расстояния вытянутой руки, вооруженной резцом.

Так разве не заслуживает глубокой благодарности лорд Элджин, увезший рельефы в Англию и продавший их Британскому музею, где они выставлены в идеальных для созерцания условиях? Вот такими — с точки зрения, не имеющей ничего общего с их восприятием людьми, для которых они предназначались, — и описываем их мы, историки искусства.

«Зрителями считались боги». С не меньшим основанием, чем о Панафинейском шествии, это можно сказать о его изображении на фризе Парфенона. И все-таки этот фриз присутствовал в сознании эллинов. Но как? Мне кажется — как спокойная уверенность в том, что храм Афины украшен достойно: не зря же четыре года трудились там, за колоннадой, лучшие мастера во главе с Фидием! Этот фриз, как и новый пеплос, — подношение покровительнице Афин, которое, надо думать, пришлось ей по нраву.

Анфестерии справлялись в конце февраля — начале марта. Название праздника ассоциировалось с весенним цветением. По Фукидиду, Анфестерии — «старинные Дионисии»[583], в отличие от «Великих Дионисий», введенных только в VI веке до н. э. Праздник продолжался три дня: первый — «открывание бочек», второй — «крýжки», третий — «горшки». В первый день афиняне пробовали вино, давленное осенью, воспевали Диониса, танцевали и взывали к нему как Прекрасноцветущему, Неистовому, Буйному. В день «кружек» питие молодого вина переходило в соревнование: каждый получал свою меру разбавленного вина в особую кружку вместимостью более двух литров; по сигналу трубы начинали пить, и кто первым опустошал свой сосуд, тот становился победителем. Этот день домашнего веселья был, однако, и днем «скверны». Входы в святилища перегораживались веревками; город наводняли фигуры в зловещих масках — чужеземцы? злые духи? души умерших? Вспоминали Икария, которого Дионис научил выращивать виноград и делать вино: когда Икарий угостил первым вином односельчан, они, опьянев, подумали, что он отравил их, и убили его. Вечером бражники пьяной толпой направлялись к святилищу Диониса, старшей жрицей которого была «басилинна» — жена архонта-«басилевса», — чтобы отдать ее в жены Дионису. Бракосочетание происходило ночью при свете факелов в окруженном кутилами Буколионе — «Пастушьем доме» на Агоре. Басилинне полагалось возлечь то ли с гермой, то ли с басилевсом под маской Диониса. В день «горшков» с утра варили в меду зерна различных злаков и, поминая мертвых, приносили жертвы Гермесу Хтоническому, после чего ели из горшков, радуясь вновь обретенной жизни. Девочки в этот день качались на качелях, помня, как Эригона, дочь Икария, повсюду искала отца, и, наконец, найдя его тело в колодце, повесилась. И вот теперь, чтобы искупить вину, это ужасное событие воспроизводили в безобидной форме «айоры» — ритуального раскачивания[584]. Раскачивание к тому же было метафорой полового акта — частью обряда, готовившего девушку брачного возраста к помолвке[585].

Ил. 284. Мастер Пенелопы. Скифос. Ок. 440 г. до н. э. Выс. 20 см. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. № F 2589

На аверсе берлинского скифоса, расписанного Мастером Пенелопы около 440 года до н. э., стройный бородатый голый сатир с гирляндой на голове изображен в тот момент, когда, толкнув вперед девушку на качелях, ждет, протянув руки, ее возвращения (ил. 284). Сила толчка видна по его выставленной ноге, вздетому хвосту, разметавшимся волосам. Физиономия напряжена, глаз из-под высокого нахмуренного лба таращится не на девушку, а куда-то выше ее головы, словно на что-то, его испугавшее. А по безупречно греческому безмятежному профилю девушки было бы невозможно догадаться, что в этот момент она, держась за веревки, взмывает, резко распрямив длинные стройные ноги, чтобы подняться как можно выше. Ветер откинул за спину густые пряди вьющихся волос, надул мелкоскладчатый хитон на спине и, того и гляди, сорвет гиматий, еще держащийся на ее ногах. Выпрямленные девичьи стопы поднялись до тонких упругих ветвей фантастического растения. Над девушкой слева написано: «Ты прекрасна, Антея».

Ил. 285. Мастер Пенелопы. Скифос. Ок. 440 г. до н. э. Выс. 20 см. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. № F 2589

Другого сатира — его имя Хорилл — видим на реверсе. Бородатый и голый, однако увенчанный высокой тростниковой короной, он, откинувшись корпусом, с очень важным видом, как бы пыхтя, несет выставленный далеко вперед зонтик над медленно идущей женщиной, закутанной в гиматий так, что рук ее не видно, а внизу можно разглядеть только узенькую полоску стоп (ил. 285). Склонив голову, она с неудовольствием смотрит вниз. Еще шажок — и она достигнет ветвей растения, в которые с противоположной стороны вихрем влетает Антея. Движение справа налево в эллинской вазописи встречается нечасто. Похоже, что Мастер намеренно направил важную особу навстречу качающейся девушке и что страх в лице первого сатира вызван тем, что он встретился взглядом с Хориллом.

Нет сомнений, что сценка на аверсе имеет отношение к третьему дню Анфестерий, к айоре. Но при чем тут сатиры? Предполагают, что на реверсе изображена басилинна, сопровождаемая в «Пастуший дом» для бракосочетания с басилевсом-Дионисом[586]. Если так, то, по-видимому, сатиры замещают здесь пьяную толпу выпивох, без которой ни бракосочетание с богом, ни айора не получили бы дионисийского размаха. Гротескные физиономии сатиров выражают глубокое опьянение участников Анфестерий. У девушки ветер в голове, ей не важно, кто раскачивает качели, лишь бы качали посильнее. А вот жене архонта, которая сама когда-то качалась в день «горшков» беспечно, как Антея, теперь, быть может, не очень приятно оказаться в толпе пьяных сограждан, жаждущих ее бракосочетания с мнимым Дионисом. Я предлагаю видеть в этом произведении Мастера Пенелопы насмешливое отношение художника афинской высокой классики, современника Фидия и Еврипида, к стихийным издержкам «старинных Дионисий».

А о таинственных Элевсиниях я лучше уж умолчу, чтобы не разгневать пышноволосую Деметру-богиню.

Под надзором Геры

Первое, что видит Гомер на выкованном Гефестом щите Ахилла, опустив взгляд с небес на землю, — свадебные процессии:

Дальше два города сделал красивых, людьми населенных.

В первом пирует народ и веселые празднует свадьбы.

Мужи выводят невест из чертогов при факелах ярких

И провожают чрез город. Там свадебный гимн раздается.

Юноши в пляске кружатся, и нежно среди хоровода

Флейты и цитры звучат. И женщины перед домами,

Стоя в дверях у порога, взирают и пляске дивятся[587].

Месяцем свадеб был посвященный Гере гамелион — по-нашему январь. Справляли их, как правило, в полнолуние. В первый день невеста приносила жертвоприношения Артемиде, чтобы дети и скотина были здоровы, и Афродите, чтобы с мужем слюбиться. На второй день невесту прихорашивали, омыв из священного источника. Друзья и родственники жениха и невесты собирались на пир в его или ее доме, а иногда и в святилище. Праздновали широко: в VI веке до н. э. был принят закон, ограничивающий число гостей тридцатью персонами. Кульминацией пира было «открытие» отцом невесты ее лица жениху на глазах у собравшихся. Ночью жених в сопровождении родственников, при факелах, под музыку и с танцами увозил на колеснице укрытую фатой невесту в свой дом. Их встречала мать жениха, вела к домашнему очагу, затем в комнату невесты, и там фату снимали. На третий день родственники и друзья приносили подарки[588].

Ил. 286. Мастер Амазиса. Лекиф. 550–540 гг. до н. э. Выс. 18 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен. № 56.11.1

Ночная свадебная процессия — популярный сюжет вазописи. В Афинах он впервые, притом с образцовой обстоятельностью, был представлен в 540‐х годах до н. э. Мастером Амазиса на невысоком пузатом лекифе из Музея Метрополитен (ил. 286). Белые лица, руки и стопы женщин среди черных фигур, белые детали повозок и архитектурного убранства, красные огни факелов и украшения праздничных одежд — все это на ярком терракотовом фоне выглядит нарядно, жизнеутверждающе. Ниже ручки лекифа Мастер изобразил дом, которым замкнул круговое шествие. С какой стороны ни смотри, видна лишь часть процессии. Глядишь справа — повозка с гостями отъезжает от дома тестя. Взглянешь слева — мулы, везущие молодых, уже пришли к тому же самому дому, превратившемуся в дом свекрови. Два дома соединились в один, как соединились в один род две семьи.

Судя по дорическому портику с антаблементом, на котором выписаны черные триглифы и белые метопы, по основательным двустворчатым дверям, обитым гвоздями с крупными шляпками, по поднятому на две ступени порогу, наконец, по шахматному орнаменту стен[589], напоминающему условное изображение небосвода, появившееся на вазах за сто лет до нью-йоркского лекифа, семьи жениха и невесты принадлежат к афинской аристократии. Художник развернул фасад на девяносто градусов, чтобы мы увидели его так, как он виден с дороги. В дверном проеме появилась хозяйка с факелом. Она торопливо машет прибывшим: не ожидала, что доедут так быстро. Чтобы врисовать ее под притолоку, пришлось пожертвовать ее ростом. Возник эффект перспективы: фигурка в глубине дома. Одна из шествующих машет ей в ответ.

Дорога, которую освещает факелами сватья, широка: помещаются и повозки, запряженные парами мулов, и люди, идущие по сторонам. Впереди едут молодые: жених с длинным бичом в руке сидит справа, немного заслоняя невесту. Она показывает брачный венок и придерживает вуаль традиционным жестом новобрачной. Спиной к жениху примостился, свесив ноги, мальчик с приданым в руках[590]. Мулы второй повозки дышат в его колени. Там четверо мужчин: двое смотрят вперед, двое других сидят задом наперед. Группы сопровождающих повозки почти одинаковы: на первом плане идет мужчина, на втором — упряжка, на третьем — две женщины, частично заслоненные мулами. У меня этот ритм вызывает музыкальную ассоциацию: повозка с сидящими — аккорд, группа идущих — короткий мотив из пяти тонов; затем другой аккорд и снова такой же мотив. Чувствуется торжественная размеренность шествия.

В сравнении с жизнеподобием животных бросается в глаза условность человеческих фигур. У мужчин маленькие головы, бороды, угловатые профили, бровей нет, глаза, как монокли. Идущим на переднем плане врисована в кружок глаза радужка, придающая взгляду шальное выражение. Черточки рта у большинства мужчин улыбчиво приподняты. Непроницаемо серьезны только жених и второй возница. А женские лица — крупные, сияющие белизной, с тонкими профилями и очаровательными египетскими глазами под высоко поднятыми бровями. Все, кроме хозяйки дома, улыбаются, все черноглазые. Только у невесты глаза светлые, как у Афины.

Ил. 287. Мастер Марлея. Пиксида. 440–430 гг. до н. э. Выс. 8 см. Лондон, Британский музей. № 1920,1221.1

Этот же сюжет, изображенный лет сто спустя афинским Мастером Марлея на пиксиде из Британского музея, демонстрирует преимущества краснофигурной техники в передаче ночной атмосферы (ил. 287). Не белым пламенем факелов освещено шествие, а словно только что народившейся полной луной с красноватым оттенком. Все охвачено возбуждением: распорядитель поторапливает, кони вздели хвосты, жених вскакивает на тронувшуюся колесницу, мать невесты беспокойно оборачивается, пламя факелов рвется в разные стороны, женщины едва поспевают с приданым. Только невеста отрешенно глядит вперед, в свое будущее, сложив руки молитвенным жестом. Участников вдвое меньше, чем на нью-йоркском лекифе, однако в столь малочисленную процессию Мастер Марлея умудрился вставить великолепную квадригу! Он превратил обряд, освященный древней традицией, в авантюрную историю, как если бы, изображая свадебное шествие, вспоминал похищение Елены. И правильно сделал: ведь ночной переезд невесты из родного дома в дом жениха и в самом деле произошел из ритуального ее похищения.

В приданом, которое несут за колесницей, бросается в глаза большой лебет. Изображений на нем нет, но я уверен, что Мастер Марлея имел в виду расписанный сосуд. В Афинах в годы Пелопоннесской войны и примерно до 390 года до н. э. изображения свадебных сосудов на настоящих свадебных вазах станет общим местом[591]. Вазы с гордостью демонстрировали гостям и ротозеям. Нередко на них видна Афродита Пандемос вместе с олицетворениями Веры, Гармонии и Чести, обещающими молодым Счастье, Процветание, Здоровье и Пайдейю. Поскольку Вера, Гармония и Честь — добродетели не только личные, но и гражданские, такой сюжет способствовал формированию у присутствовавших необходимых нравственных установок. Не случайно город на щите Ахилла — прежде всего сцена, на которой играют свадьбы. Вспомним неоценимые заслуги Афродиты Пандемос в кризисную пору истории Афин.

Несмотря на популярность сюжета свадебного шествия, в течение долгого времени никому не приходило в голову изображать приготовления невест к этому важнейшему в их жизни событию. Примерно до 440 года до н. э. группы женщин на вазах появлялись, как правило, в сценах купания, домашнего труда или при исполнении религиозных обрядов. В эротических эпизодах, подчас очень откровенных, обычно участвуют как женщины, так и мужчины. И эротические сцены, и группы женщин чаще встречаются на киликах и других питейных сосудах. Их производили во множестве на экспорт, в частности, в Этрурию и Южную Италию[592].

Но в последней трети V века до н. э. в Афинах стали изготавливать много сосудов, использовавшихся преимущественно женщинами: пиксид, лутрофоров, лебетов, лекифов. Их экспорт был относительно невелик[593]. На многих изображены эпизоды приготовления невест к свадьбе.

Ил. 288. Пиксида. Ок. 425 г. до н. э. Выс. 18 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен. № 1972.118.148

Большую пиксиду в Музее Метрополитен, расписанную около 425 года до н. э. (ил. 288), надо рассматривать, начиная с опоэтизированного ритуального омовения: малыш Эрот льет из гидрии воду на обнаженную деву, опустившуюся перед ним на колено. Это первый известный пример столь решительной эротизации невесты[594]. Поворачивая пиксиду по часовой стрелке, видим последующие фазы предсвадебных приготовлений. Эрот постарше, дождавшись, когда невеста опояшется поясом, который он принес ей в ларчике, направляет ее к двум женщинам, украшающим лентами лутрофор. Та, что поднялась с клисмоса, наверное, мать невесты. Сама же невеста, встав в сторонке, повязывает лентой волосы с пока еще распущенными локонами.

Здесь кажется прозрачной аналогия между женщиной и сосудом, и мы вспоминаем о Пандоре, первой женщине, которая была вылеплена из глины, как сосуд, и принесла с собой полученный в приданое сосуд, наполненный бедствиями[595].

Лицом невеста обращена к нам, тогда как остальные персонажи представлены в профиль. Как это понять? Рядом с невестой выделен дорическими колоннами и антаблементом портик. Не предвещает ли мужской ордер вторжение мужчины? Не говорит ли изображение лица невесты анфас, что завершилась девичья жизнь? В третий раз мы видим героиню нашей истории на фоне портика. Она сидит на клисмосе и, блистая безупречным профилем и красивой прической, оживленно беседует с Эротом, усевшимся на ее бедрах. Сидя к невесте спиной, будто в ожидании кого-то, кто вот-вот войдет в портик, обернулась к ней длинноносая дама — Афродита или Гера? — будто вспомнив, что надо же показать новобрачной, как обращаются с вуалью. Справа действительно появилась еще одна фигура — но не жених, а женщина, которая глядит на невесту из-под покрывала. Предполагают, что это Пэйто — богиня убеждения[596].

Ил. 289. Мастер Мидия. Лебет. Ок. 410 г. до н. э. Выс. с подставкой 74 см. Санкт-Петербург, Государственный Эрмитаж. № П.1837-4

Корифеем воображаемых посещений гинекеев стал Мастер Мидия. В годы Пелопоннесской войны элегантные дамы и охваченные предсвадебными хлопотами миловидные подружки и служанки, которых он изображал с бесподобным изяществом, поддерживали веру афинян в красоту, способную спасти мир.

Большинство афинских девушек выходили замуж годам к шестнадцати, но у Мастера Мидия невесты выглядят, по меньшей мере, лет на двадцать пять, демонстрируя телесное превосходство зрелости над юностью и непринужденно возвышаясь над окружающей суетой. Такой вот роскошной красавицей можно любоваться на эрмитажном лебете, расписанном около 410 года до н. э. (ил. 289). Она сидит вполоборота к нам, отведя левое плечо за спинку клисмоса. Миниатюрные эроты прилежно украшают золотыми бусами ее пышные, мелко вьющиеся волосы. Взглянув влево (от себя) и едва заметно наклонив голову, она побуждает нас перевести взгляд на ее округлое плечо, далее от локтя к гибкой кисти, замершей у сердца, затем вверх по правому предплечью к невзначай приподнятому краешку гиматия и оттуда, завершая круг, к благородному лицу — к высокому, обрамленному кудрями лбу, спокойному взгляду, тонкому прямому носу, маленькому рту и изящному подбородку. Ее лицо невозмутимо. Но складки расшитого узорами гиматия волнуются так бурно, что чувствуется, как трудно невесте сдерживать эмоции в ожидании предстоящих событий. Слева к ней приблизились две хорошенькие служанки, которые были бы ей по плечо, если бы она встала. Первая несет ларчик и полотенца; у той, что за ней, на правой руке такой же ларчик, а на левой ладони уселся Эрот, дразня ее ниткой золотых бус. Справа приближается третья служанка, виртуозно удерживая на раскрытых ладонях широкие вазы с тонкими ножками. За нею, невидимая с аверса лебета, летит, гарантируя счастливый брак, Нике, победоносно демонстрирующая свой подарок — огромный алабастрон.

Одновременно в аттической вазописи вошли в моду сцены, в которых женщины выглядят предоставленными самим себе — свободными от хозяйственных обязанностей и вовсе не нуждающимися в брачных узах. Они помогают друг дружке одеться и украситься, подносят коробочки и ларчики с одеждой и косметикой, сосуды для благовоний и шкатулки для драгоценностей, венки и ручные зеркала, повязки на голову, вуали, пояса, обувь. В милой суете деятельно участвуют разнокалиберные эроты. Надо ли видеть в таких сюжетах симптом повышения статуса женщин и угрозу патриархальным устоям афинского общества?

Вот давно устоявшийся ответ на этот вопрос в изложении Сью Бланделл. Вспомним, что в финале «Лисистраты», написанной Аристофаном в 411 году до н. э., после того как героиня и ее единомышленницы успешно решили политические проблемы Афин, мужчины снова у власти, а женщины снова на кухне и в спальне. Столь же амбивалентны и сцены на вазах: приятно заглянуть в гинекей, но его изображения — лишь часть всеобъемлющего патриархального дискурса о том, кто такие женщины и зачем они нужны. И, в отличие от комедии Аристофана, вазы не говорят о политических интересах женщин или о более широком применении их домашних навыков и умений. Иногда полагают, что распространение изображений женского тела является одним из результатов происходившей в Афинах конца V века до н. э. сексуальной революции — изменения самооценки женщин в качестве сексуальных субъектов. Означает ли это, что мы должны аплодировать чувствам студентки из Кембриджа, которая пополняет свой доход, работая танцовщицей на шесте, и объявляет: «Я делаю это для себя. Это здорово, когда на меня смотрят мужчины. Благодаря этому чувствуешь себя сильной». Чувствуют ли себя женщины, вынужденные выглядеть моложе своих лет, такими же сильными? Образцы сексапильности поддерживают сугубо консервативный взгляд: женщины существуют для того, чтобы посматривать на них свысока и использовать в сексе[597].

В полемике с традиционно гетеронормативной исследовательской традицией феминистки — их взгляд представлен Нэнси Рабиновитц — уверены, что замужние афинянки могли желать близости с подругами. Гинекейные сюжеты создают впечатление, что женщины стали ощущать себя сообществом, образовавшимся благодаря совместным заботам об украшениях и обмену предметами туалета. Конечно, в этом можно видеть бегство от катастрофической действительности Пелопоннесской войны. Но чьи желания — мужские или женские — воплощают эти образы? Разве современным женщинам не нравятся изображенные на вазах? Почему бы не допустить, что то же самое чувствовали и афинянки конца V века до н. э.? Допустим, женские стереотипы, конструируемые вазописцами, поддерживали маскулинную гегемонию во внешней политике. Но они не могли не способствовать усилению влияния женщин в жизни полиса. «Лисистрата» — замечательный пример женской солидарности и напористости[598].

Новейшие исследования[599]

разрушают древний и совершенно вредный для понимания Античности миф, согласно которому греческая, особенно афинская, женщина была полностью бесправна, бесконечно подавляема маскулинным доминированием и кроме корыта с бельем, плиты, набитых сумок с продуктами и ткацкого станка ничего в своей жизни не знала и не видела. (…) В доме женщины были абсолютными госпожами, и упаси боже, если муж начинал соваться в домашние дела, — поэтому не просто так Ксенофонт называет жену «пчелиной королевой», ибо, как и последняя, хорошая жена должна строго следить за домашним хозяйством и держать в узде всю домашнюю челядь, чтобы никто не бездельничал и не превращался в трутней[600]. (…) Согласно античным афинским нормам, женщина отвечала за внутреннее пространство дома, тогда как внешнее пространство было на попечении мужчин, и в этом отношении мужчина обязан был большую часть времени проводить на людях, исполняя свои муниципальные обязанности, ничуть не в меньшей степени, чем женщина обязана была заботиться о домашнем хозяйстве. Это были их взаимные социальные обязательства, и в них не было никакой дискриминации, но разделение сфер влияния на «наружу» и «нутрь», если вспомнить термины Жака Деррида, так что снаружи господствовал мужчина, а внутри — женщина[601].

В последней четверти IV века до н. э. ясный ответ на вопрос, кто такие женщины и зачем они нужны, дали создатели терракотовых «танагрских» статуэток, появившихся не в беотийской Танагре, как думали прежде, а в Афинах. Их высота, в основном, десять — двадцать сантиметров. Эллины называли этот вид искусства «коропластикой» — «лепкой кукол». Самая многочисленная и нынче популярная группа танагр — фигурки молодых женщин, закутанных в гиматии поверх хитонов, не занятых ни семейными заботами, ни домашними трудами. Считается, что танагрские фигурки — типажи хозяек богатых афинских домов. Но мастера старались придавать им очарование танагрских женщин, славившихся красотой.

Мода на эти статуэтки распространилась, когда завоевания Александра Македонского привели в движение весь мужской мир, отчего заметнее стала роль «верных стражей имущества», как назвал Демосфен сидевших дома жен и матерей[602]. Почему это не сказалось ни в изображении практических действий, ни в предметном реквизите интересующих меня терракотовых особ? Они беззаботны. Веер или музыкальный инструмент, театральная маска или корзинка фруктов вручены той или иной из них лишь для того, чтобы показать, что заняться ей нечем, если не считать занятием демонстрировать свою элегантность.

По местам обнаружения танагр на территории древних Афин видно, что они могли быть связаны с обрядами, нацеленными на поддержание фертильности женщин[603]. Но героини терракотовых статуэток не хотят возбуждать в мужчинах желание. Драпировкой, подчас скрывающей даже кисти рук, а иногда и нижнюю половину лица, они убеждают в своей неприступности. Следовательно, факты использования танагр в женских обрядах отнюдь не означают, что именно для того их и делали.

Находки многочисленных фрагментов танагрских статуэток в жилых домах убеждают, что они служили украшением жилищ и сообщали о статусе семей. Именно поэтому их, как иные ценные предметы, пускали в дело, когда хотели ублажить богов или позаботиться об умершем родиче. Но ни благочестивые домашние обряды, ни культ умерших не были основными предназначением этих фигурок[604].

Дороти Томпсон, первой приступившая к систематическому исследованию функций танагрских статуэток, связывала их происхождение с разнообразными амплуа новоаттической комедии с ее тематикой семейных конфликтов в жизни состоятельных афинян. Имея в виду амплуа, на которые, по ее мнению, могли ориентироваться создатели интересующей меня группы танагр (это либо скромная девушка из хорошей семьи, по несчастному стечению обстоятельств попавшая в дурную обстановку, но в финале обретающая счастье в браке с юным героем, либо ее бойкая, остроумная, находчивая служанка, помогающая господам в любовных интригах), исследовательница завершила одну из своих работ таким пассажем:

Это красавицы с Самоса, Андроса и Олинфа, которые прибыли в город, чтобы вызвать смятение в трезвых афинских семьях. Жизнь Афин представлена в микрокосме танагр именно так, как она выглядела в позднейшей комедии. Как писал Бизли, это «разумная жизнь, спокойная, любящая удовольствия и знающая в них толк, относящаяся к вещам легкомысленно, насколько это возможно»[605].

Но на мой взгляд, девушка новоаттической комедии слишком скромна, а ее служанка слишком бойка, чтобы быть прототипами интересующих меня статуэток. И мне непонятно, чего ради и благодаря чему коропласты, если бы они действительно работали, впечатляясь комическими амплуа, воплощали свои впечатления в прекрасных художественных образах. Неужели какая-нибудь Хрисиппа из «Самиянки» Менандра выглядела в театре Диониса наподобие луврской «Дамы в голубом»? Читатель может возразить: «Когда б вы знали, из какого сора / Растут стихи, не ведая стыда…»[606] Мне кажется, что хотя из сора и вырастают подчас прекрасные произведения, вряд ли такое могло случиться с целым направлением в искусстве, разрабатываемым многими художниками.

Убедительнее гипотеза, к которой исследователи пришли к концу прошлого столетия. Около 330 года до н. э. афинские гончары увлеклись рельефными украшениями ваз в духе творений Праксителя и Лисиппа[607]. Приведу пример: самые выпуклые фигуры на знаменитой кумской гидрии («Царицы ваз») в Эрмитаже предварительно были вытиснены в матрицах и затем налеплены на сосуд. До танагрских фигурок отсюда один шаг.

Свободно подражая какой-нибудь известной статуе, лепили модель. Оттискивали ее в глине с двух сторон, обжигали оттиски и получали матрицы. Тончайшими слоями вдавливали глиняное тесто в рельеф матриц. Вынутые из матриц части фигурки — их толщина не превышала трех миллиметров — склеивали жидкой глиной и устраняли дефекты. Отдельно формовали и приклеивали головы и другие сильно выступающие части. После обжига фигурку раскрашивали по белой обмазке, благодаря чему она могла напоминать мраморную статуэтку.

Матрицы позволяли изготовлять множество одинаковых деталей. Танагрские статуэтки суть тиражируемые проекции высокого искусства в домашнюю среду. Это высококачественный ширпотреб, доступный даже не самой богатой публике.

Верно замечено, что, поскольку в танагрских изображениях молодых женщин нет ни повествовательных, ни религиозных мотивов, их можно рассматривать как вариации драпировки — просторного гиматия, наброшенного поверх подпоясанного под грудью хитона. Многое зависит от положения рук: скрытых или обнаженных, поднятых или опущенных, чем-то занятых или праздно упертых в бока. Танагры вызывают у меня ассоциацию с нынешними манекенщицами на демонстрационном подиуме: словно маленькие зеркала, они показывали женщинам, как надо носить хитон и гиматий, какими позами и жестами можно превратить одежду в знак причастности своему кругу. Едва ли эти статуэтки претендовали на большее. Коропластов волновала не столько социальная или ритуальная функция статуэток, сколько извечный вопрос эллинских скульпторов: как ведут себя драпировки на женском теле под воздействием силы тяжести и в зависимости от движений женщины? В чисто пластическом отношении перед ними стояли те же задачи, что перед их предшественниками и современниками в монументальной скульптуре[608].

Ил. 290. Мастерская «Дамы в голубом». «Дама в голубом». 325–300 гг. до н. э. Терракота, выс. 32 см. Париж, Лувр. № MNB 907

Я согласен, что в эллинской скульптуре изображение женщин, в отличие от изображения мужчин, которых можно было представлять обнаженными, в огромной степени определялось трактовкой одежд. Но, сводя танагры к работе их создателей только над драпировками, мы рискуем упустить из виду отношение художников, а также заказчиков и покупателей их изделий к самим женщинам. А мне интересно, чем была афинская женщина конца IV века до н. э. в представлениях этой публики.

Луврская «Дама в голубом» (ил. 290) — очень рослая рядом со своими танагрскими сестрицами: тридцать два сантиметра. У нее маленькая голова, а в изображении человеческой фигуры небольшая голова всегда создает иллюзию высокого роста. Поддаваясь этой иллюзии, ее часто фотографируют, понижая точку зрения вместо того, чтобы смотреть на нее сверху. Лишают ее права быть небольшой вещью, украшением комнаты, которое легко переставить на эту полку, в ту нишу. Но обращаться с ней надо осторожно, как с тонкостенным глиняным сосудом. Камерность, подвластность человеческим действиям и хрупкость этой статуэтки могли ассоциироваться со свойствами, которыми женщины отличаются от мужчин.

«Дама в голубом» одета на выход. Но мы не увидели бы ее среди лавочных рядов[609], шумевших вокруг Агоры, или в каком-нибудь квартале из тех, где такие статуэтки делали или продавали, на узкой пыльной улочке, пропахшей мочой и подгоревшим маслом, среди глухих обшарпанных стен[610]. Вокруг нее тихо и чисто. Ее миниатюрность заставляет сосредоточить взгляд на ней и перестать замечать окружающее. Вдруг понимаешь, что она не одна: у нее есть ты, с кем она встретилась один на один.

Она статна, но держится непринужденно. Голубизна одежд придает ей легкость. Они хорошо защищают ее от прямых лучей солнца, но не от знойного воздуха. Обмахиваясь веером, она отвела его в сторону, открыв лицо. Форма веера повторяет силуэт ее головы, поэтому возникает впечатление, что отведена маска.

Она некрасива. Полное овальное лицо на чрезмерно высокой шее, слишком высокий лоб, слишком тяжелый подбородок, слишком маленький рот. Но в приподнятых углах губ — ямочки, улыбка приподнимает пухлые щеки и чуть прищуривает глаза. Она не скромничает и не кокетничает. Все в ней кажется естественным, несмотря на нескрываемое богатство — широкую золотую кайму пеплоса и позолоченный контур веера.

Мне не кажется невероятным, что именно такое впечатление хотел произвести создавший ее Мастер. На глазах ее владельцев происходило открытие женственности — свойства женщин, прежде не осознанного. Женственность проявляется не в красоте, а в обаянии. Открытие женственности не могло произойти перед обнаженным женским телом в двух его полярных качествах — тела публичной женщины и тела Афродиты. Обаянию не нужна нагота. Нагота женщины обаянию противопоказана, потому что замещает обаяние красотой, соблазнительностью, безобразием или другими свойствами. Перед танагрскими статуэтками нам легко.

В заботах и трудах

В эллинском искусстве близость женщин к стихии воды — одно из их важнейших отличий от мужчин. Особая роль лебетов и лутрофоров в свадебных ритуалах и их изображениях, мотив предсвадебного очищения водой (после которого девушку только и можно было назвать невестой — по-гречески «нимфой»[611]), сценки купания (в мужской тематике отсутствующие), в которых женское тело впервые без мифологической подоплеки, само по себе, стало предметом интереса вазописцев и покупателей ваз[612], — свидетельства этой близости. В этом ряду и вазописные изображения женщин с гидриями у источников воды. Среди сценок, в которых женщины заняты хозяйственными делами, эти встречаются чаще других.

Наполнив гидрию водой, женщина, демонстрируя чудо равновесия, несет ее на голове, не придерживая, как видно на одном из древнейших изображений этого мотива — на аверсе афинского канфара последней четверти VIII века до н. э. в Копенгагене (ил. 291). Мужчина, играя на лире, встречает двух женщин. Взявшись за руки, они несут длинные ветви, а на их головах сами собой высятся гидрии. Сюжет не ясен, геометризованные женские фигурки неотличимы от мужской. Гидрия выполняет роль вторичного полового признака.

Ил. 291. Канфар. Ок. 720 г. до н. э. Выс. 17 см. Копенгаген, Национальный музей. № 727

Ил. 292. Мастер AD. Гидрия. 520–500 гг. до н. э. Выс. 58 см. Лондон, Британский музей. № 1843,1103.49

Из какого источника несут воду эти женщины, неизвестно. Но как выглядел афинский девятиструйный Эннеакрунос, построенный между 530 и 520 годами до н. э. (только из него дозволялось брать воду для омовения невест[613]), можно вообразить по росписи чернофигурной гидрии в Британском музее, выполненный лет десять спустя Мастером AD (ил. 292). Он предлагает заглянуть в четырехколонный дорический портик, в котором наполняются водой пять гидрий разом, стоящих под струями, отвесно падающими из пастей трех львиных маскаронов и из-под копыт коней двух юных (надо полагать, бронзовых) всадников. Львы и всадники — мужское начало, гидрии — женское. Четыре собравшиеся в портике девушки, сверкающие нежной кожей лиц, рук и стоп, не следят за наполнением сосудов. Можно подумать, воды в Афинах такое изобилие, что она денно и нощно бьет из водометов, а гидрии, стоявшие здесь до появления дев, останутся на месте и после их ухода. Мастер разместил девушек не между колонн (где они, чувствуя себя свободнее, могли бы принимать различные позы), а заставив каждую выпрямиться перед или за колонной. Украшая водометы ветками и венками накануне какого-то праздника, все четверо тянутся вверх, различаясь только жестами и профилями влево-вправо. Благодаря ветвям, прикрепленным к маскаронам и всадникам, девы одушевляют колонны, как дриады. Пожалуй, они не прочь бы и кариатидами притвориться, предваряя будущий триумф ионического ордера над дорическим. Впрочем, они, в отличие от кариатид, не труженицы. Играючи поддерживая мужественный портик, они дают понять гражданам полиса, кому, собственно, он обязан своей жизнеспособностью.

Ил. 293. Мастер Амазиса. Лекиф. 550–530 гг. до н. э. Выс. 17 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен. № 31.11.10

Эта миссия женщин подразумевалась и в весьма популярных изображениях прях. Сколь бы прозаично ни выглядела женщина, занятая прядением, она, по сути, — Клотó, первая из Мойр, чье дело — прясть нить человеческой жизни.

Около 550–530 годов до н. э. Мастер Амазиса показал на маленьком лекифе из Музея Метрополитен, как ткали шерстяное полотно (ил. 293). На плечиках лекифа, напротив ручки, он выделил размером сидящую в кресле женскую фигуру с венком в руке — быть может, богиню[614], к которой с двух сторон подходят по два юноши; за ними бегут в хороводе по четыре девушки. На тулове лекифа, как раз под «богиней», Мастер поместил весьма оригинальное украшение — смонтированный из тонких перевязанных жердей квадратный станок с многочисленными вертикальными нитями, собранными внизу в пучки с подвешенными грузиками. На нем работают две ткачихи. Та, что слева, разводит нити основы, вторая переплетает их нитью утка. Готовая часть полотна намотана на верхнюю перекладину станка. Справа две женщины взвешивают шерсть под наблюдением третьей. На оси ручки лекифа — две пряхи, одна из которых сидит на клисмосе, сучат кудель. Рядом женщины вдвоем складывают готовое полотно на низкий табурет. Наконец, еще две прядут шерсть, возвращая нас к ткацкому станку.

Ил. 294. Пинака. Ок. 460 г. до н. э. Терракота. Реджо ди Калабрия, Национальный музей.

Бывало, ткань клали под пресс, чтобы она ровнее выгладилась. Этот способ изображен на терракотовой рельефной пинаке из Локр Эпизефирских, изготовленной около 460 года до н. э. — одновременно с «Троном Людовизи». Молодая женщина, высокая и стройная, в хитоне, длинные, плавно струящиеся складки которого передают гибкость тела, легкими точными движениями укладывает сложенную ткань под крышку ящика (ил. 294). Она слегка наклонилась — ровно настолько, чтобы волна волос над высоким лбом легла горизонтально. Прямой профиль, удлиненный глаз и чувственные губы, сложенные в полуулыбке, изящный подбородок… Ящик на львиных ножках — прямо-таки архитектурное сооружение с метопами и триглифом, обрамленными меандром. Метопы украшены рельефами: слева богиня приканчивает поверженного гиганта, справа силен заигрывает с менадой. Позади хозяюшки стоит кресло, подлокотник которого поддерживает миниатюрная ионическая колонна; на сиденье — пышные подушки. На стене гинекея — корзина для шерсти, зеркало, лекиф, канфар. Около верхнего края пинаки — два маленьких отверстия, чтобы можно было, продев шнурок, повесить ее на стену рядом с такими же предметами.

Ил. 295. Мастер Мидия. Ойнохойя. 420–410 гг. до н. э. Выс. 21 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен. № 75.2.11

На ойнохойе в Музее Метрополитен, украшенной Мастером Мидия в 410‐х годах до н. э., две красивые молодые женщины в очень нарядных хитонах и гиматиях, с украшенными широкими меандровыми повязками на волосах, собранных на затылке в узел, подсушивают и ароматизируют выстиранную одежду (ил. 295). Под подвешенным табуретом с кипой узорчатых тканей разведен небольшой костер, в который одна из женщин, наклонившись, осторожно льет из маленького лекифа масло, чтобы ароматный дым пропитал одежды. Другая женщина их меняет, перекладывая на стоящий за нею клисмос. За их действиями наблюдает, не выказывая желания помочь, увенчанный венком мальчик. Это не обыденные хлопоты: семья готовится к празднику[615].

Гиматий на мальчике выглядит, как на взрослом. Ему предстоит стать мужчиной: сейчас война, но ведь настанет мир. Мужские дела — спозаранок непременно побывать на рынке и, отослав раба домой со снедью, самому остаться на Агоре — в портике ли, в лавке цирюльника или парфюмера, где всегда полно любителей поговорить-поспорить, а потом, позавтракав дома, отправиться на весь день в гимнасий. После захода солнца — пир, переходящий в симпосий[616].

Поэтому на редкость умилительна сценка, запечатленная между 440 и 420 годами до н. э. вазописцем, работавшим в манере Мастера Стирки, на аверсе пелики в Британском музее: по сторонам от ползущего дитяти стоят оба (!) его родителя (ил. 296). Судя по хмурому взгляду, бородатый папаша, посохом подталкивающий своего отпрыска вперед, не удовлетворен проворностью его передвижения и, может быть, еще более — тем, что тот приподнялся на выставленных вперед ручонках, желая поскорее оказаться на руках у мамы. Взгляд большеголового длинноносого малыша с лицом двадцатилетнего недоросля умоляюще устремлен к ней, и она манит его к себе — однако не для того, чтобы взять на руки, а чтобы он осмелился-таки встать.

Ил. 296. Мастер Стирки. Пелика. 440–420 гг. до н. э. Лондон, Британский музей. № 1864,1007.189

Ил. 297. Мастер Сотада. Килик. 460–450 до н. э. Диаметр 14 см. Лондон, Британский музей. № 1892,0718.1

Если к богатству в груди твоей сердце стремится, — поучает Гесиод. — В первую очередь — дом и вол работящий для пашни, женщина, чтобы волов подгонять: не жена — покупная![617]

Но эллинские художники, обращаясь к сельской тематике, до изображения рабынь не снисходили. Сбор плодов выглядит не трудом, а радостным общением с природой, как, например, на несказанного изящества миниатюрном белофонном килике, расписанном в 450‐х годах до н. э. афинянином Мастером Сотада (ил. 297). Внутри килика нежнейшими коричневыми линиями нарисована девушка, собирающая яблоки в подол. В сравнении с черным фоном краснофигурных росписей розовато-светлокофейный с перламутровым отливом тон этого килика воспринимается как глоток свежего воздуха. Деревце — юное, как и девушка, поднявшаяся на цыпочках и вытянувшаяся в струнку, чтобы дотянуться до яблока. От усердия она приоткрыла рот. Ветерок приподнял подол полупрозрачного хитона, обнажив стройные лодыжки. Вспоминается сад Гесперид[618], золотые яблоки которого давали вечную молодость тому, кто к ним прикоснется. Спору нет, ближайшее яблоко девушка добудет, но она видит и другое, недостижимое.

Тяжкий труд — не в саду, а в поле, и дело это не женское.

Сельскохозяйственные земли Афин, или хора, составляли около 2000 квадратных километров, однако позволяли выращивать только овец и коз (но не коров) и ячмень (но не пшеницу). Леса в Аттике были в основном вырублены уже к 600 году до н. э., что усугубляло экологические проблемы; вдобавок, как это было принято по всему Средиземноморью, греческие крестьяне, ухаживая за своими оливами и виноградниками, сильно обрезали им ветви, тем самым еще больше обнажая выжженную солнцем почву. Урожаи были настолько скудны, что две трети необходимого Афинам зерна приходилось импортировать, — пишет Ричард Сеннет. — Основным типом хозяйствования там оставалась мелкая ферма, на которой землевладелец трудился сам вместе с одним-двумя рабами. Древний мир был главным образом миром крестьянским: историк Линн Уайт писала, что по самым сдержанным оценкам, «даже в самых зажиточных регионах, чтобы прокормить одного человека, живущего не на земле, требовался труд более десятка земледельцев»[619].

Аристотелю, как и прочим грекам, и вообще всем представителям западных элит вплоть до Нового времени, физическая борьба за существование представлялась чем-то унизительным. Недаром, как давно замечено, в древнегреческой культуре не было ни слова для обобщенного понятия «труд», ни самой концепции труда как «основной общественной функции»[620]. Возможно, причиной этого была острая, всепоглощающая необходимость трудиться, до такой степени ставшая условием выживания, что труд оказывался неотличим от самой жизни. Раннеантичный поэт Гесиод писал в «Трудах и днях»:

Землю теперь населяют железные люди. Не будет

Им передышки ни ночью, ни днем от труда и от горя[621].

Только благодаря этой хозяйственной деятельности на пределе сил могла существовать городская цивилизация. Это придавало горький привкус самим словам «городской» (asteios) и «сельский» (agroikos): по-древнегречески они могли также означать «остроумный» и «тупой»[622].

Эта длинная цитата[623] помогает вчувствоваться в одно из редких изображений труда «железных людей». На килике сианского типа середины VI века до н. э. из Британского музея написаны снаружи маленькие, высотой в дюйм, фигурки пахаря и сеятеля (ил. 298). Оба большеголовые, коротконогие, задастые, с круглым глазом на курносом профиле и, как рекомендовал Гесиод, голые[624]. Пахарь с парой грандиозных быков, запряженных в плуг, на рукоять которого он налегает, взмахнув батогом, — точная иллюстрация к Гесиоду:

…Быков же

Девятилетних себе покупай ты, вполне возмужалых:

Сила таких немала, и всего они лучше в работе.

Драться друг с другом не станут они в борозде, не сломают

Плуга тебе, и в работе твоей перерыва не будет.

Сорокалетний за ними да следует крепкий работник,

Съевший к обеду четыре куска восьмидольного хлеба,

Чтобы работал усердно и борозду гнал бы прямую,

Вбок на приятелей глаз не косил бы, но душу в работу

Вкладывал. Лучше его никогда молодой не сумеет

Поля засеять, чтоб не было нужды в посеве вторичном[625].

Ил. 298. Мастер Бургундских сианских чаш. Сианская чаша. 560–550 гг. до н. э. Диаметр 27 см. Лондон, Британский музей. № 1906,1215.1

Что на аттических пастбищах коз выращивали во множестве, убеждает сценка на луврском киафе, подписанном около 540 года до н. э. гончаром Теозотом (ил. 299). Гармонии ради вазописец уравнял ростом пастуха с его паствой. Черно-белое, местами с пурпурной шерстью на шеях, стадо выглядит на терракотовом фоне так пестро и живо, что крупноголовую фигурку пастуха не сразу и найдешь. Беспорядок, с которым он борется с помощью плетки о двух концах и пары ленивых собак, усугублен тем, что некоторые козлы, запрокинув вилорогие бородатые головы, ревут во всю глотку, хоть уши затыкай.

Ил. 299. Теозот (гончар). Киаф. Ок. 540 г. до н. э. Выс. 14 см. Париж, Лувр. № F 69

Удивительно ли, что животные изображены гораздо свободнее, чем человек? Я уверен, что пастух нарисован схематичнее не оттого, что художник не сумел бы, при желании, придать ему более характерный вид, а по той причине, что именно упорядочивающим схематизмом облика должно отличаться разумное существо от неразумных. Этот признак столь важен, что по степени схематичности в том или ином изображении животного можно судить о том, как далеко ушел художник от мифологического представления о нем и приблизился к житейски-обыденному. Вазописец луврского киафа от мифологического представления далек.

Вернемся в город и заглянем в ремесленную мастерскую. Следуя давней традиции видеть в художниках лишь ремесленников, Плутарх причислил Алкамена (помните «Гермеса, Эвридику и Орфея»?), Несиота (вместе с Критием автора знаменитой группы «Тираноубийцы»), Иктина (зодчего Парфенона) ко «всем вообще людям ручного труда, ничего не ведающем об искусстве слова».

Еще бы, ведь они почитают одну лишь Афину Трудовую, и предмет их усилий — бездушное вещество, послушное ударам «меж наковальней и тяжелым молотом»[626].

Да и сын скульптора Сократ, в слове искусный, говорил:

Занятие так называемыми ремеслами зазорно и, естественно, пользуется очень дурной славой в городах. Ведь ремесло вредит телу рабочих и надсмотрщиков, заставляя их вести сидячий образ жизни, без солнца, а при некоторых ремеслах приходится проводить целый день у огня… К тому же ремесло оставляет очень мало свободного времени для заботы еще о друзьях и родном городе. Поэтому ремесленники считаются негодными для дружеского сообщества и плохими защитниками отечества[627]. А в некоторых городах, особенно в тех, которые славятся военным делом, даже и не дозволяется никому из граждан заниматься ремеслами[628].

Понятно, почему Плутарх был уверен, что

ни один юноша, благородный или одаренный, посмотрев на Зевса в Писе, не пожелает сделаться Фидием, или, посмотрев на Геру в Аргосе, — Поликлетом[629].

Комментируя это замечание, Сергей Аверинцев писал:

Любопытно, что в автобиографическом сочинении Лукиана «О сновидении, или Жизнь Лукиана» противопоставляется как раз олицетворение Ερμογλιςική τέχνη («ремесло ваятеля») — и παιδεία. Первая ссылается в своей речи на имена Фидия и Поликлета, Мирона и Праксителя; но только вторая являет собой «культуру» (по контексту Лукиана — культуру риторическую)[630].

Ил. 300. Мастер Литейной Мастерской. Килик. Ок. 480 г. до н. э. Диаметр 30 см. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. № 2294

У огня, без солнца, проводит дни напролет ремесленник Гефест, из богов самый невзрачный и уродливый. Афродита изменяет ему с Аресом — аристократом, возбуждающим воинственный дух граждан. Ремесленник вожделеет к красоте, но красота предпочитает ремесленнику аристократа.

Изображали ремесленников нечасто. Тем ценнее выполненная между 490 и 480 годами до н. э. Мастером Литейной Мастерской роспись берлинского килика, на котором снаружи представлена бронзолитейная мастерская (ил. 300). На аверсе четверо ремесленников заняты изготовлением статуи обнаженного атлета. Отлично сложенный голый молодец, отдыхающий в центре, опершись на молот и подбоченившись, смотрит влево на двоих хлопочущих у плавильной печи. Один, в шапочке кузнеца, сидит голым на низенькой скамейке и, раздвинув ноги так, что видны гениталии (характерная поза вазописных сатиров и рабов), шурует кочергой в чреве печи. На стене над ним закреплены молоты и длинная двуручная пила. Из-за печи выглядывает подмастерье, мехами раздувающий пламя. Изображенное анфас лицо со сведенными к переносице радужками выражает большое напряжение. Наверху висят на притороченных к стене козлиных рогах женская и мужская маски (или готовые бронзовые детали?), три пинаки со стоящими и сидящей человеческими фигурками и одна с изображением лошади. Может быть, это апотропеи[631], обеспечивающие благосклонность Гефеста и Афины к работе кузнецов. Недаром Гесиод назвал их «рабочими Афины»![632] По другую сторону от отдыхающего молотобойца мастер прилаживает части руки к бронзовому туловищу, лежащему на глиняной опоре. На стене висят молот и модели кисти руки и стопы.

В центре реверса стоит в лесах колоссальная, в два человеческих роста, статуя обнаженного (не считая шлема) воина. Прикрывшись щитом, он делает выпад вправо, направив копье вниз на неведомого врага. Двое ремесленников шлифуют и полируют статую. Тот, который похож на кузнеца, что у печи, и тоже голый, не поднимаясь с низкой скамеечки, дотянулся рашпилем до бронзового пениса. Его товарищ, похожий на мастера, монтирующего на аверсе руку статуи, оперся на ягодицы колосса и щекочет рашпилем бронзовое бедро. Они лукаво переглядываются. По сторонам стоят, опершись на посохи и подбоченившись, два задрапированных в гиматии бездельника. Волосы одного перевязаны красной лентой, другого — белой. Оба обуты. Эти типичные участники симпосиев, задержавшиеся на пути из палестры (о чем свидетельствуют арибалл и стригиль, изображенные рядом с каждым из них), демонстрируют калокагатийное превосходство, сильно превышая ростом работяг, которые должны обработать бронзовое тело так же тщательно, как очистили свои телеса полноценные граждане, покидая палестру.

В тондо килика покровитель кузнецов Гефест вручает Фетиде новое оружие и доспехи для Ахилла. Сценами виртуозной работы ремесленников как божественной, так и человеческой природы вазописец продемонстрировал и свое мастерство в изображении тел: калокагатийного и работящего, живого и бронзового, атлетического и воинского, человеческого и божественного, наконец, мужского и женского[633]. Он предлагает симпосиастам пересмотреть пренебрежительное отношение к труду скульпторов, преобразующих «бездушное вещество» в живые образы.

О презрительном отношении знати к торговцам свидетельствует случай с Одиссеем, отказавшимся было участвовать в атлетических состязаниях феаков. Один из них заподозрил, что он путешествует по морю ради наживы:

Прямо в лицо насмехаясь, сказал Евриал Одиссею:

«Нет, чужестранец, тебя не сравнил бы я с мужем, искусным

В играх, которых так много везде у людей существует!

Больше похож ты на мужа, который моря объезжает

В многовесельном судне во главе мореходцев-торговцев,

Чтобы, продав свой товар и опять корабли нагрузивши,

Больше нажить барыша. На борца же совсем не похож ты!»[634]

Герой разгневался:

«Язвенно слово твое. Разжег ты меня этим словом!»

Так он сказал, поднялся и, плаща не снимая, огромный

Диск рукою схватил, тяжелее намного и толще

Диска, которым пред тем состязались феаки друг с другом,

И, размахавши, его запустил мускулистой рукою.

Камень, жужжа, полетел. Полет его страшный услышав,

К самой присели земле длинновеслые мужи феаки,

Славные дети морей. Из руки его вылетев быстро,

Диск далеко за другими упал[635].

Среди презираемых Евриалом и Одиссеем мореходцев-торговцев был отец Гесиода. Описав годовой цикл полевых работ, аэд обращает взор к «многошумному морю седому», вспоминая морской торговый промысел своего отца[636]. Оказывается, собственные корабли могли иметь не только знатные и богатые люди, но и просто зажиточные крестьяне[637]. И ни малейшего предубеждения против морской торговли! Однако суда их были ненадежны:

Вплоть до конца архаической эпохи, еще в разгаре Великой колонизации, греческие корабли представляли собой не что иное, как большие плоскодонные ладьи без киля и без палубы. Они были очень неустойчивы на воде[638].

Ил. 301. Мастер Аркесилая. Килик. Ок. 560 г. до н. э. Диаметр 29 см. Париж, Национальная библиотека, Кабинет медалей. № 65.4899

Несмотря на то что эллинов можно с уверенностью назвать врожденными мореплавателями[639], купеческие корабли, в отличие от часто встречающихся в вазописи стремительных, вооруженных острыми таранами боевых, не удостаивались внимания заказчиков и художников. Причина, думаю, не только в низком статусе занятия торговлей, но и в том, что изображение торгового судна не вызывало ни мифологических, ни эпических ассоциаций.

Поразительное исключение — роспись на внутренней стороне килика в парижском Кабинете медалей, выполненная около 560 года до н. э. лаконским Мастером Аркесилая. Изображена сцена взвешивания и погрузки на борт сильфия — растения, ценившегося на вес серебра, ибо сильфий был и панацеей, и контрацептивом, и приправой (ил. 301). Рос он только в Киренаике — соседней с Египтом стране на территории нынешней Ливии. Местные цари, сидевшие в Кирене, приморском городе, основанном лаконцами, держали монополию на поставки чудодейственного сильвия по всему Средиземноморью. В пору создания килика там царствовал Аркесилай II. Документов о находке килика нет. Вероятно, его обнаружили в гробнице знатного этруска в Вульчи. Предполагают, что на килике, заказанном неким киренским торговцем для богатого этрусского дома, вазописец должен был изобразить, как под личным наблюдением Аркесилая II драгоценный груз доставляют на стоящее в киренской бухте судно для отправки в Этрурию. Заинтересованность царя в торговом предприятии не должна нас удивлять: благополучие Киренаики в значительной степени зависело от объема экспорта сильвия. Получателям же драгоценного товара личный царский контроль над взвешиванием и погрузкой сильвия гарантировал добросовестность поставщика. Килик, удостоверявший надежность торговой операции, служил не только чашей для винопития, но и знаком высокого престижа его владельца[640].

Представьте себя на месте вазописца. В оживленной гавани вы должны из множества кораблей выделить один; изобразить на нем весы и товар в особой таре для хранения и перевозки сильфия; сделать узнаваемым царя, присутствующего при взвешивании; отличить распорядителя от хлопочущих у весов рабочих и противопоставить писца, регистрирующего товар, — рабам, укладывающим мешки с сильфием на дно судна; наконец, показать, что дело происходит в стране, сопредельной с Египтом. Как вам такая задача?

Изобретательность Мастера Аркесилая ошеломляет. Как бы приблизив глаз к сомкнутым кольцом большому и указательному пальцам, он выделил из панорамы киренской гавани кружок, в который вошло все, что необходимо показать, и спроецировал содержимое этого кружка на внутреннюю поверхность килика. Этакое blowup. Но в этот крупный план не входят ни корпус судна, ни мачта, ни парус. И вот Мастер отделяет в нижней части тондо сегмент, напоминающий ладью. Вместо мачты рисует рею, высовывающуюся наверху справа из‐за рамки тондо, сажает на нее птиц и обезьяну и изображает рядом летящих птиц. Ясно, что невидимая мачта высока. Слева Мастер сажает колоссальную фигуру в роскошном хитоне, с длинным жезлом, в причудливой шапке, из-под которой спадают на спину очень длинные, тщательно расчесанные волнистые волосы. Даже не читая имени «Аркесилай», с первого взгляда понимаешь, что это он и есть. Сидит он не на троне, как подобало бы во время дворцовой церемонии, а на принесенном на судно складном стуле. На вантах натянут тент, защищающий его от солнца. Огромные весы подвешены к рее. Их коромысло застыло в равновесии, на что указывает слева один из рабочих, тогда как трое других готовы взвалить на весы сетчатые мешки с сильфием. «Тот, чей (судовой) груз находится в безопасности», — так читается имя человечка, находящегося всех ближе к царю и принимающего его указания. В сегменте как раз под фигурой царя писец регистрирует товар, наблюдая за рабами, несущими сетки с сильвием к груде, наваленной справа. Что дело происходит в египетском ареале Средиземноморья, становится ясно уже потому, что представленная на килике сцена вызывает в памяти изображения Осириса во время взвешивания сердец умерших. Мало того, к сиденью Аркесилая привязана кошка — зверек, крайне редко встречающийся в собственно эллинских сюжетах, но чрезвычайно почитаемый в Египте. Да и павиан, усевшийся на рее, кажется, изображен Мастером, чтобы напомнить о соседстве Киренаики с Египтом[641].

Дисгармоничность этой росписи вызвана необычностью задачи, стоявшей перед Мастером Аркесилая и решенной им блестяще. Специфическими требованиями круглой композиции он пренебрег намеренно, потому что документальная убедительность сюжета была для него важнее декоративного благозвучия.

Преодолевая забвение

Помните Ельпенора, разбившегося насмерть, упав с крыши в то утро, когда Одиссей с товарищами по указанию Цирцеи отправлялся в «царство Аида и Персефонеи ужасной», чтобы узнать о своем будущем?[642] Не смея задерживаться, они отложили похороны до возвращения на остров волшебницы. В Аиде первой явилась Одиссею душа Ельпенора:

Ради тех, кто отсутствует здесь, кто дома остался,

Ради отца твоего, что вскормил тебя, ради супруги,

Ради сына, который один в твоем доме остался!

Знаю ведь я, что отсюда, из дома Аида, уехав,

Прочный корабль ты обратно на остров Ээю направишь.

Вспомни же там обо мне, умоляю тебя, повелитель!

Не оставляй меня там неоплаканным, непогребенным,

В путь отправляясь домой, — чтобы божьего гнева не вызвать.

Труп мой с доспехами вместе, прошу я, предайте сожженью,

Холм надо мною насыпьте могильный близ моря седого,

Чтоб говорил он и дальним потомкам о муже бессчастном.

Просьбу исполни мою и весло водрузи над могилой

То, которым живой я греб средь товарищей милых. —

Так говорил он. И я, ему отвечая, промолвил:

— Все, несчастливец, о чем попросил ты, свершу и исполню[643].

Хотя Одиссей невысоко ставил мужество и ум Ельпенора, по возвращении на остров Ээю он первым делом пунктуально исполнил просьбу умершего[644].

Ибо страшнее смерти было для эллинов забвение. Память о человеке поддерживалась ритуалами оплакивания, погребения, траура и посещения могил, на которые ставили надгробные амфоры и кратеры, стелы, статуи.

Предоставленное самому себе переживание горя развеивается по ветру, не имеет внутри себя как психическое состояние причин дления, причин для человеческой преемственности, сохранения традиции уважения к предкам, — говорил Мераб Мамардашвили. — Ритуальный плач интенсифицирует наше состояние, причем совершенно формально, когда сам плач разыгрывается как по нотам и состоит из технических деталей. Забыть — естественно (так же, как животные забывают свои прошлые состояния), а помнить — искусственно. Дело не в содержании чувства горя, а в том, чтобы разыграть горе четко сцепленными техническими и практическими элементами действия. И они, действуя на человеческое существо, переводят, интенсифицируя, обычное состояние в другой режим жизни и бытия, в котором уже есть память, есть преемственность, есть длительность во времени, не подверженные отклонениям и распаду, которым они были бы подвержены, предоставленные естественному ходу натуральных процессов. Ритуальный плач не разжалобить нас хочет, он создает в нас структуру памяти. Благодаря ритуалу человек приобретает «избыточную жизнь», которую философ и называл, собственно, «бытием», противопоставляя «бытие» хаотической случайности обыденной жизни[645].

Итак, благодаря ритуалам — регулярному возобновлению упорядоченных формальных действий, бесполезных в обыденном, сугубо практическом отношении, — «двуногое без перьев»[646] становилось человеком. Его смерть символически преодолевалась благодаря постоянному поминанию его имени живыми.

Ил. 302. Дипилонский мастер. Амфора. 760–750 гг. до н. э. Выс. 155 см. Афины, Национальный археологический музей. № A 804

В афинском Археологическом музее хранится расписанная Дипилонским мастером гигантская, высотой 155 сантиметров, амфора из тех, что примерно с 800 года до н. э. устанавливали богатейшие знатные семейства над могилами родственников за Дипилоном — северо-западным входом в Афины (ил. 302). Увидев такую амфору, посетитель кладбища понимал, что под ней зарыта урна с прахом женщины; видя кратер, был уверен, что в урне прах мужчины[647]. Дипилонская амфора изготовлена в середине VIII века до н. э. Стоящее на узком поддоне яйцевидное тулово с покатыми плечиками, над которыми гордо возносится слегка расходящийся раструб шеи с изящным венчиком, — глиняное это существо женственно. Ее женственность — не тяжелая плодоносящая материнская, а, скорее, вечно юная, девственная, божественная. Амфора не стоит, не покоится, а благодаря расходящимся вверх контурам растет. От основания до венчика она окружена без счету орнаментальными поясами и поясочками разной высоты, вызывающими ассоциацию с вращением волчка. И только полоса на аверсе между деликатно выступающими ручками, как на ее груди, заставляет забыть о бесконечном вращательном движении и остановить взгляд на картине высотой двенадцать сантиметров, с боков и сверху обрамленной меандром, а снизу поясами треугольничков и глазков. Изображен протесис — обряд выставления тела и оплакивания особы, чей пепел захоронен в урне под амфорой.

Строение фигуры покойницы таково же, что и у плакальщиц: треугольник торса расходится от осиной талии к прямым плечам; из круглой головы, насаженной на тонкий стержень, сильно выступают нос и подбородок, глаз не показан. Но мертвая — лежит, и руки ее с разомкнутыми пальцами-граблями простерты вдоль туловища. Окутанные саваном ноги покойницы сведены вместе, а изображенные в профиль ноги плакальщиц по сторонам от одра разомкнуты и слегка согнуты, будто в ритуальном танце. Мертвец не перемещается, не действует, не жестикулирует. Таков главный признак смерти. Ибо жизнь есть движение.

Изображено лишь необходимое и достаточное для выявления ритуальной сути события. Плакальщицы, в демонстративной скорби рвущие на себе волосы, неотличимы друг от друга ни фигурами, ни упругой поступью[648]. Их нагота — не требование обычая, а художественный прием, выявляющий конструкцию человеческого тела, которая одеждами была бы скрыта. Обращение к богам передано шахматным орнаментом покрова[649], который две плакальщицы подняли над усопшей, чтобы пришедшие проститься с ней увидели ее в последний раз[650]. Ложе покойницы — перемычка между двух ножек: всякому ясно, что на самом деле ножек четыре, но их перспективный вид лишь отвлекал бы внимание от сути события. То же самое относится к потолку, полу, стенам комнаты, а также двери, к которой покойница, разумеется, обращена ногами. Пары стоящих на коленях и сидящих фигур изображены под ложем не потому, что они туда забились. Это ближайшие родственники усопшей, но они не должны заслонять ложе, перед которым расположились.

Ил. 303. Мастер Хиршфельда. Дипилонский кратер. 750–735 гг. до н. э. Выс. 123 см. Афины, Национальный археологический музей. № A 990

В Афинах хранится и 123-сантиметровой высоты кратер, расписанный Мастером Хиршфельда, который был немного позднее установлен над урной с прахом какого-то знатного афинянина (ил. 303). Тектоника этой вазы, очертаниями напоминающей бокал[651], едва ли не противоположна тектонике Дипилонской амфоры, в чем легко убедиться, представив рядом с кратером перевернутую амфору. Высокая ножка кратера несет огромную тяжесть параболического тулова. Словно от напряжения, она раздается внизу, но выполняет свой долг стоически, как Атлант, держащий на плечах небосвод. Перед нами пластическая формула мужского долга. Ассоциация с вращением вокруг оси может возникнуть, пока не переведешь взгляд с ножки на тулово. Ибо высокий фриз на уровне ручек и тот, что под ним, отданы изображению экфоры — вывоза тела покойника на некрополь.

Запряженный парой катафалк, на который взгромождено высокое ложе с лежащим на нем мертвецом, движется слева направо: умершего не встречают — с ним прощаются. Как бы сам собой поднявшийся клетчатый покров позволяет взглянуть на покойника. Множество народу сопровождает его на скорбном пути. Все обнажены. Женщины рвут на себе волосы; по этому жесту их можно было бы отличить от мужчин, даже если бы из торсов плакальщиц не торчали короткие косые черточки-груди. Мужчин узнаём по сдержанности жестов и по мечам — горизонтальным стрелкам на уровне талии. У мужчин головы черные с точкой зрачка в светлом кружке огромного глаза. Головы женщин лаком не залиты; глаз — точка в центре головы. Вокруг — птицы, а также солярные свастики и концентрические окружности: экфора происходит в предрассветных сумерках. Когда траурный кортеж достигнет некрополя, рассветет. На могиле установят кратер, который я описываю.

На нижнем фризе представлен военный парад, устроенный семьей и друзьями в честь покинувшего сей мир соотечественника (государство в траурный церемониал не вмешивалось). Воины едут плотной вереницей, стоя по одному на запряженных парами бигах. Вазописец изобразил колеса одно рядом с другим, отказавшись от крайнего лаконизма, чтобы мы были уверены: воины во время движения умеют стоять на колесницах, как вкопанные. Из головы каждого свешивается назад нечто вроде короткого шнурка. Это гребни шлемов. Тела защищены никогда не существовавшими, но героизирующими воинов «беотийскими» щитами. Воины не вооружены. Каждый держит натянутые поводья обеими руками и бич в левой.

Наверное, этот день многим афинянам запомнился надолго. Их борьба с забвением успешна: спустя двадцать восемь веков человек, сидящий за компьютером в Санкт-Петербурге, рассказывает о тех самых похоронах.

Обычай отмечать места захоронений гигантскими вазами просуществовал несколько десятилетий. В дальнейшем аристократические семьи воздвигали все более дорогостоящие надгробия в виде крупных мраморных статуй и высоких рельефных стел, высеченных из камня. На рубеже VII–VI веков до н. э. на могилах стали появляться куросы.

Не претендуя на портретное сходство с умершими, они вызывали воспоминания об их юности и силе, которые восхищали родственников и друзей, нередко поименованных в качестве дарителей[652].

На подиуме надгробного памятника высекали имя умершего, иногда эпитафию, изредка — имя скульптора. Погребальные статуи и рельефы надгробных стел ярко раскрашивали; остатки красной, черной, синей, зеленой краски можно заметить до сих пор.

Почему эллины хотели видеть в качестве надгробий обнаженные фигуры? Быть может, потому что все, что сделано в течение жизни человеком, совершено им самим, то есть его разумным телом, при жизни скрытом одеждой. Предназначение памятника — представить человека не так, каким видели его современники, а каким он должен быть, чтобы по одному лишь внешнему виду, без легендарных или исторических подсказок, он притягивал к себе внимание многих поколений. Для этого внешний вид должен быть наделен «общественно-демонстративной» калокагатией[653], лишь тогда открывающейся вполне, когда человек обнажен.

Ил. 304. «Кройсос из Анависсоса». Ок. 530 г. до н. э. Мрамор, выс. 194 см. Афины, Национальный археологический музей. № 3851

Ил. 305. «Аристодик». Ок. 500 г. до н. э. Мрамор, выс. 196 см. Афины, Национальный археологический музей. № 3938

Во второй половине VI века до н. э. от куросов стали требовать хотя бы некоторого сходства с моделью. Наряду с мемориальным предназначением статуи я вижу в этом попытку отстоять персональное право человека на телесность вопреки его бестелесному ничтожеству в Аиде:

Я б на земле предпочел батраком за ничтожную плату

У бедняка, мужика безнадельного, вечно работать,

Нежели быть здесь царем мертвецов, простившихся с жизнью, —

признается душа Ахилла спустившемуся в Аид Одиссею[654].

Сопоставим два надгробных куроса: Кройсоса из Анависсоса, созданного около 530 года до н. э. (ил. 304), и Аристодика, появившегося на треть века позднее (ил. 305). Оба изваяния афинские, оба мраморные, оба ступают левой ногой, не отрывая от земли пятку правой. Высота первой статуи 194 сантиметра, второй — 198. Не надо думать, что Кройсос и Аристодик были на редкость рослыми людьми. Скульпторы знали: чтобы статуя под открытым небом казалась в рост человека, надо сделать ее повыше. На постаменте Кройсоса написано: «Остановись перед памятником и оплачь умершего Кройсоса, которого погубил могучий Арес, сражавшегося в первых рядах»[655]. Кем был Аристодик, была ли его смерть тоже насильственной, неизвестно.

Вертикальные пропорции фигур одинаковы. Но в фигуре Кройсоса дает себя знать незабытая древнейшая конструктивная схема, известная по силуэтам на дипилонских вазах. Кройсос гораздо тоньше в талии и значительно шире в бедрах, чем Аристодик. Контуры последнего ровнее, прозаичнее, нет в них едва ли возможного в жизни соединения героической мощи торса (вид спереди) с обворожительными S, которые по сходящимся вниз бокам скользят через изящный стан к великолепным выпуклостям бедер (вид сзади). Брюшной пресс Кройсоса, расчерченный вертикалью и горизонталями, похож скорее на имитирующий тело панцирь, чем на живое тело Аристодика. Поступь Кройсоса сдержаннее. Голову он держит совершенно прямо и глядит поверх нас куда-то очень-очень далеко. Он не от мира сего, но не потому, что тот, кого он изображает, отправился к праотцам, а благодаря его прижизненной самодостаточности. Руки, опущенные вдоль тела, не хотят жестикулировать. А коли так, то исключен и разговор. Аристодик же немного склонил округлую голову, чтобы уловить наш взгляд, и его полусогнутые руки готовы чем-нибудь обменяться с нами.

Кройсос скроен для вечной жизни. Никогда не узнает он ни усталости, ни груза прожитых лет. Аристодик рядом с ним — человек отлично сложенный и, видимо, сильный силой атлета в хорошей форме, которая, однако, рано или поздно сойдет на нет. В статуе Аристодика пластическая анатомия самоценна, тогда как скульптор, ваявший Кройсоса, использовал знание анатомии лишь в качестве материала для воплощения эйдоса доблестного защитника отечества.

Следование скульптора натуре может быть прогрессом в чем угодно, только не в жанре памятника. Ведь после смерти последних современников покойника буквальное сходство изображения с моделью постепенно теряет значение. Потомки увидят человека, жившего давно, таким, каким захотят его видеть. Дело создателя памятника — художественными средствами заставить их видеть мемориальную статую именно так, как хочет он. «Сотри случайные черты — / И ты увидишь: мир прекрасен»[656], — мог бы сказать автор статуи Кройсоса своим будущим соперникам.

На погребальных стелах этого периода изображению умершего так тесно, что можно в шутку предположить, что главной заботой заказчиков была экономия камня. На самом деле важен был художественный эффект этой тесноты. Смерть — конец движения. Однако стела не до конца отнимает у изображенного подвижность — иначе его изображали бы лежащим, как в древних сценах протесиса. Она оставляет ему возможность уйти, а нам — проводить его. Мы видим умершего как бы в наполненной каменным воздухом щели, которую ему предстоит преодолеть — стало быть, исчезнуть. Это не смерть его, а уход из жизни. Что он обращен вправо, так же существенно, как правонаправленное движение погребального катафалка в вазописных экфорах. Ведь если бы умерший был представлен зеркально, посетители некрополя встречали его, вместо того чтобы провожать. Изображение высится над могилой, преодолевая забвение.

В отличие от надгробных статуй на стелах мы видим не только нагие фигуры. Одежда напоминает о профессии умершего. Пример — высеченная афинянином Аристоклом около 510 года до н. э. стела, стоявшая над могилой воина Аристиона (ил. 306). Воинская жизнь оборвалась, поэтому копье у него в левой руке. Подчеркивая крайнюю скудость оставшейся у Аристиона свободы, Аристокл решился вывернуть ему в запястье руку, держащую копье. В отличие от круглой статуи, на рельефе можно было бы, не рискуя прочностью, показать вслед шагу левой ноги приподнятую пятку правой. Но Аристокл этого не сделал, чтобы шаг был затрудненным, шаркающим. Стелу увенчивала пальметта[657].

Ил. 306. Аристокл. Стела Аристиона. Ок. 510 г. до н. э. Мрамор, выс. 202 см. Афины, Национальный археологический музей. № 29

Афинский демос с возмущением следил за все более назойливой озабоченностью знати вечной памятью родственников. В конце VI века до н. э. устанавливать на могилах скульптурные надгробия, в том числе стелы, было запрещено. В Аттике этот жанр возродится только в тридцатых годах следующего столетия. Но в других областях Эллады он продолжал существовать в обновленных формах.

Около 490 года до н. э. Алксенор с Наксоса (колонизированного ионянами крупнейшего острова Кикладского архипелага, знакомого нам по истории Ариадны) создал стелу нового типа. Как и предыдущая, она хранится в Афинах, но нашли ее в беотийском Орхомене, и сделана она из местного сорта мрамора. Если раньше умерших изображали непременно молодыми, то здесь перед нами старик, хотя по скрытому гиматием телу видно, что в молодости он был неплохим атлетом (ил. 307). Вряд ли скульптор мог принять такое решение, не считаясь с требованиями заказчика. Надо думать, последний пожелал внести в изображение и главный сюжетный мотив. Старик никуда не уходит, увлекшись игрой с забежавшей вперед собакой: протягивает ей пойманного кузнечика, а та охотно делает вид, что никак ей не дотянуться до насекомого. Ради собаки Алксенор отодвинул вправо рамку изображения, а избытком пустоты распорядился виртуозно: наверху старик смог, ссутулившись, наклонить голову, чтобы видеть своего дружка, а в нижний правый угол уткнул посох, поставленный по диагонали правой половины изображения. Старик стоит, невероятным образом скрестив ноги, и улыбается радостно, а не загадочно-архаически. «Смотри же!» — подзадоривает собаку надпись[658].

Ил. 307. Алксенор. Стела из Орхомена. Ок. 490 г. до н. э. Мрамор, выс. 197 см. Афины, Национальный археологический музей. № 39

Глядя на этот рельеф, думаешь не о смерти, а о радости жить на белом свете. Но музейная экспликация безжалостно напоминает, что перед тобой не просто идиллическая сценка, а надгробие, и от этого острее переживаешь невозвратимую утрату человека. Возникает впечатление, что старик не «ушел из жизни», как утверждалось старой традицией надгробных рельефов, а был застигнут смертью на месте. Наверное, на орхоменском некрополе современники Алксенора переживали перед этой стелой драму смерти с непривычным им сентиментальным чувством[659].

Ил. 308. Рельеф с Фасоса. Ок. 460 г. до н. э. Мрамор, выс. 62 см. Стамбул, Археологический музей. № 578

В Археологическом музее Стамбула хранится продолговатая мраморная плита с рельефом примерно 460 года до н. э. с острова Фасоса (ил. 308). Посредине сцены, замкнутой пилястрами, полулежит на великолепном клине перед пустой трапедзой величественный бородач с обнаженным торсом. Он протягивает фиалу, оказавшуюся благодаря этому жесту в самом центре, мальчику, который подошел с поднятой ойнохойей к диносу, стоящему на подставке в левом углу комнаты. С противоположной стороны, за изголовьем бородача, сидит на подушках в высоком изящном кресле женщина в длинном хитоне и гиматии. Она открыла алабастр, наполнивший комнату благоуханием. Над диносом висит на стене коринфский шлем, между мальчиком и возлежащим — легкий кожаный щит, над женщиной — зеркало. Строгое построение сцены, ширина которой ровно вдвое больше высоты; прямоугольные формы мебели, варьирующие эту пропорцию; одновременно поднятые руки трех персонажей; величавый жест мужчины; египетски-иератическая строгость женщины, — все это далеко от бытовой сценки. Похоже, что героизированный предок поминает здесь свою жену. Она-то и представлена сидящей в кресле — образ, оживший в его памяти[660]. Быть может, предназначенная ей в дар перепелка под креслом — намек на ее имя? Не звали ли ее Ортигией (Перепелкой)? В тогдашней Элладе, особенно малоазийской, аналогичные рельефы, изготовлявшиеся во множестве, могли служить надгробными стелами[661].

Ил. 309. Палион с Пароса. Рельеф. Ок. 460 г. до н. э. Мрамор, выс. 156 см. Икария, Музей

В те же годы Палион с острова Пароса создал надгробную стелу другого типа, находящуюся в музее в Икарии (Аттика). Большой мраморный рельеф посвящен Аполлонии, смерть которой оставила сиротами пятерых мальчиков — от грудного младенца до подростка (ил. 309). Мы видим, как по-разному выражают они свою привязанность на воображаемой встрече с матерью, торжественно восседающей на высоком стуле и все-таки дарящей им улыбку. Детали сохранились плохо, но мне они и не нужны, потому что новшество Палиона не в технике резьбы или нюансах изображения тел, а в самой по себе теме рельефа и ее проникновенной разработке. Похоже, что кровопролитная борьба против персов заставила-таки эллинов испытать благодарность к своим женам — матерям семейств, на которых держалась жизнеспособность каждого полиса, каждого дема. Заслуга Палиона (и его заказчиков — братьев Аполлонии) не только в том, что главная героиня рельефа — женщина. В былые времена в исключительных случаях на могиле могла стоять статуя коры. Но кора не пробуждала гражданские настроения, важные для самосохранения полиса. А рельеф Палиона дает им ощутимый импульс. Да, Аполлония умерла. Но само спокойствие квадратной формы стелы и ее тяготение к земле служат зримой метафорой несокрушимости семейного мира, центром которого была эта женщина. Она ушла из жизни, дав жизнь пятерым, и эти пятеро, взрослея и мужая, будут притчей во языцех у всех, кто знал их детьми. Один за другим они, пройдя инициацию, станут эфебами и войдут полноправными гражданами в мужское сообщество родного полиса. Впоследствии такого рода стелы получат повсеместное распространение.

Смысл стелы Аполлонии патриотичен, но не вызывает политических коннотаций. Чисто политический смысл воплощен в другом мемориальном жанре — в знаменитом памятнике тираноубийцам Гармодию и Аристогитону. Созданный по государственному заказу афинянином Критием вместе с островитянином Несиотом и установленный в 477 году до н. э. на Агоре на месте убийства[662] вместо похищенного Ксерксом памятника работы Антенора[663], этот монумент стал символом столь важным, что был издан указ, запрещавший ставить рядом с ним статуи знаменитых деятелей, ибо никто не имел права на сравнение с провозвестниками афинской демократии. Бронзовый оригинал погиб. Найденные на вилле Адриана мраморные копии обеих фигур, считающиеся наиболее близкими к нему, хранятся в Неаполитанском археологическом музее (ил. 310).

Ил. 310. «Тираноубийцы». Римская копия бронзового оригинала 477 г. до н. э. работы Крития и Несиота. Мрамор, выс. 195 см. Неаполь, Национальный археологический музей. № G 103/104

В 514 году до н. э. Гармодий и Аристогитон убили Гиппарха — одного из двух сыновей Писистрата, правивших Афинами.

Гиппарх влюбился в сестру Гармодия и преследовал ее, уговаривая стать его любовницей. Девушка отвергла тирана. Гиппарх не простил ей этого: когда в Афинах был праздник и девушки лучших семейств должны были идти с корзинами на головах в торжественной процессии к храму Афины, Гиппарх запретил сестре Гармодия участвовать в этом шествии, заявив, что она недостойна такой чести. Гармодий решил отомстить за унижение сестры. В заговоре с ним было лишь несколько человек, среди них — одна женщина, по имени Леэна. Приближался праздник Панафиней, когда юноши должны участвовать в процессии со щитами и копьями в руках. Заговорщики явились на этот праздник и с мечами, скрыв их ветками мирного мирта. Здесь Гармодий и Аристогитон бросились на Гиппарха и убили его. Но Гиппий спасся. Началась расправа. Заговорщиков жестоко пытали, выведывая имена соучастников. Тверже всех держалась женщина, Леэна. Чтобы не заговорить под пытками, она сама откусила себе язык: Аристогитон поступил иначе: на допросе он назвал своими соучастниками всех лучших друзей тиранов, чтобы Гиппий их погубил и остался одинок[664].

В памяти афинян, четыре года спустя изгнавших Гиппия, тираноубийцы превратились в самоотверженных борцов за демократию, достойных сооружения монумента в их честь.

Замечательно сформулировал Борис Виппер: «Группа задумана символически — не как действие, а как воля к действию»[665]. Слева — Аристогитон, справа — Гармодий. Нагота тираноубийц выводит монумент за рамки документального жанра, сближает их с эпическими героями, тем более что оружие они не прячут. Благодаря тому, что старший шагнул с левой ноги и выставил левую руку, а младший шагнул с правой и правой же взмахнул, они вторгаются в пространство клином, как корабль, рассекающий воду. Глядя спереди — так мог увидеть их Гиппарх в последний миг своей жизни[666], — воспринимаешь их не порознь, а обоих разом.

Аристогитон, выставив вперед ножны, отвел назад руку для колющего удара[667]. Гармодий поднял меч. На самом деле они сжимают только рукояти мечей: изобразить лезвия в мраморе невозможно. Но жесты столь внятны, что в изображении оружия не было нужды. Вообразив отвесно опущенные ножны Аристогитона и воздетый меч Гармодия, я вижу, что эти детали усложняли бы контуры, отвлекали бы взгляд на периферию группы, препятствовали бы сплоченности героев.

Впечатление их единства усилено тем, что у них скорее три, чем четыре опоры, потому что шаг вперед не «в ногу» воспринимается не как сумма двух ног, а как единая опора, тогда как две ноги укрепляют ее позади. Но самый остроумный прием Крития и Несиота, обеспечивающий нераздельное (хоть и неслиянное) единство героев, — функциональная взаимосвязь ножен Аристогитона и меча Гармодия. Хотя у Гармодия тоже есть ножны, он отвел левую руку так далеко, что невозможно преодолеть впечатление, будто меч он выхватил из ножен, протянутых ему другом. Иллюзия поддержана драпировкой на руке Аристогитона, тяжесть которой по контрасту увеличивает силу взмаха Гармодия. «Наносимый им рубящий удар — это coup de grâce, последний удар, которым обычно добивают уже выведенного из строя противника. Прибегнуть к нему в ином случае просто безрассудно, так как тело атакующего остается незащищенным. Какая блестящая находка скульптора — одним смелым, но опрометчивым действием разом обрисовать и человека, и его судьбу! Такой уязвимый, Гармодий мог быть легко убит»[668]. А как тонко охарактеризована разница возрастов и социального статуса героев! Аристогитон — пожилой, незнатный, сдержанный; Гармодий — юный, аристократичный, пылкий. Старший — земной вполне, младший — лишь наполовину.

Радикальное новшество Крития и Несиота заключалось не столько в пластическом стиле самих фигур тираноубийц, сколько в их активном воображаемом вторжении в окружающую среду и, следовательно, в виртуальном приближении зрителя к изображенным персонажам[669]. Поэтому памятник сыграл важную роль в утверждении гомоэротической дружбы как основы афинской политической свободы и источника мужских доблестей — мужества, смелости и самопожертвования — гарантий ее дальнейшего существования[670]. Благодаря тому, что Гиппарх не изображен, памятник легко поддавался переосмыслению и со временем стал символом борьбы против любой формы угнетения: сначала против персов, а веком спустя после убийства Гиппарха — против олигархического режима Тридцати тиранов, поспешивших убрать «Тираноубийц» с Агоры. Вскоре он был туда возвращен. Но в эллинистическую эпоху, когда гражданский патриотизм афинян угас, памятник утратил политический смысл и постепенно был забыт[671].

К тому времени, когда на Агоре появились «Тираноубийцы», на афинском некрополе давно уже не ставили ни новых надгробных статуй, ни искусных рельефов, ни высоких стел с капителями или сфингами. Однако скромные надгробные стелы вовсе не выглядели in situ так же сиротливо, как нынче в музеях:

Когда стела была поставлена, ее умащали маслом, клали на ступени арибаллы[672], лекифы и алабастры, венчали надгробие лентами, украшали подиум ветвями вечнозеленых деревьев и оставляли еду для умерших — яйца, мед, фрукты, ритуальные пироги попаноны[673].

В это время важную роль в погребальных обычаях афинян и эретрийцев[674] стали играть белофонные лекифы. Их погребали пустыми вместе с умершим, либо, наполнив ароматическим маслом полость, занимавшую малую часть объема (трогательная экономия, не правда ли?), оставляли у стелы. После изгнания персов в росписи этих сосудов возобладали не силуэтные, а контурные изображения, открывшие путь для полихромной живописи, к которой вазописцы и перешли около 470 года до н. э. Белофонные лекифы с полихромной росписью, краски которой долго сохраняли яркость, хорошо выглядели на фоне мраморных стел. Вскоре расписывавшие их художники почти всецело сосредоточились на сюжетах, связанных со смертью[675].

Самая большая тематическая группа известных на сей день погребальных белофонных лекифов — более трехсот — представляет идиллические сценки домашней жизни[676]. Главную роль в них играют женщины. Вдруг вспыхнувший интерес заказчиков к столь непритязательной стороне повседневности удивляет. Вплоть до конца XX столетия антиковеды неустанно втолковывали нам, что единственная забота жены афинского гражданина — рожать детей и воспитывать сыновей до семилетнего возраста, когда их от нее отнимают, ибо она всего лишь предмет домашнего обихода, первая среди его служанок[677]. Что интересного в жизни замужней женщины?

Взрыв популярности домашних сценок не объяснить ни изнутри собственно художественной проблематики, ни обсуждая отношение эллинов к смерти. Истинная причина — в законодательстве. Статус афинянок резко повысился благодаря принятому при Перикле в 451 году до н. э. закону, согласно которому гражданином может быть только тот, у кого оба родителя — уроженцы Афин.

Этот закон, безусловно, соответствовал прочим действиям афинян, направленным на установление их исключительности и превосходства над другими греками и особенно над их союзниками по Делосскому союзу.

Формальное исключение неафинских мужчин из афинского политического общества заставило остальных закреплять свои притязания на гражданский статус, рекламируя своих матерей и жен как легитимных афинянок, воплощающих идеалы афинской женственности, блюстительниц автохтонного семейного уклада. А «единственным местом, где было допустимо публичное выставление респектабельной женщины напоказ, был некрополь»[678].

Типичен лекиф того времени из берлинского Старого музея, расписанный Мастером Ахилла (ил. 311). Кормилица подносит молодой матери голенького малыша, который к ней тянется, — и она, сидя на клисмосе, готова его принять. На невидимой стене гинекея висит зеркало между канфаром (почти исчезнувшим) и ойнохойей. Над мальчиком написано: «Прекрасен Дромипп, сын Дромоклейда». На первый взгляд, всем троим хорошо. Однако весьма вероятно, что сидящая — умершая мать маленького Дромиппа. Его красота, которой он ей обязан, — «одно из субстанциальных проявлений жизни»[679] — поможет ему пережить сиротство.

Ил. 311. Мастер Ахилла. Лекиф. Ок. 450 г. до н. э. Выс. 37 см. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. № F 2443

Примерно на ста лекифах изображено посещение могилы, причем четыре из пяти от общего числа посетителей — женщины, ибо, как в нынешней Греции, так и в древней ухаживать за гробницей считалось женской обязанностью[680]. Пелопоннесская война этот обычай укрепила, ибо кому, как не женщинам, пришлось поминать погибших на поле боя братьев, сыновей, мужей? Зачастую мы видим в сценах посещения весьма сложные надгробия: стелы со статуями атлетов или львов, напоминающие аристократические гробницы поздней архаики. Но это не зарисовки реальных надгробий, а художественное выражение глубокого пиетета перед умершими[681].

Мастер Бозанке, современник Фидия, изобразил на белофонном лекифе женщину, которая принесла корзину с венками из дикой оливы к высокой стеле, воздвигнутой на шестиступенном постаменте и наверху украшенной фронтоном со вписанной в него пальметтой, а на ступенях уставленной лекифами и ойнохойями с надетыми на них венками (ил. 312). Едва она успела поставить ногу на нижнюю ступень, как слева появился похожий на нее лицом прекрасный молодой охотник с парой копий; на нем гиматий, на спину откинут широкополый петас. Она на него не смотрит — но ей и не нужно поднимать взор, потому что, судя по ойнохойе, висящей над ним, а также лекифу и зеркалу над нею, встреча происходит не на некрополе, а в ее воображении, тогда как находится она у себя в гинекее. Сестра думает о смерти брата, и мысль о нем приняла вид эйдолона — зримой души юного скитальца, неотличимой от него самого.

Ил. 312. Мастер Бозанке. Лекиф. Ок. 440 г. до н. э. Выс. 30 см. Афины, Национальный археологический музей. Инв. № A 1935

Знакомство с белофонными погребальными лекифами освобождает нас от распространенного предубеждения, заключающегося в том, что до эллинистической эпохи мимика якобы не интересовала греческих художников, а если они и прибегали к мимическому выражению состояния людей, то лишь в комических сюжетах. Это предубеждение сложилось благодаря привилегированному положению, которое в наших представлениях об эллинском искусстве занимает крупная скульптура. С легкой руки Винкельмана, красотой ваз восхищавшегося (помните письмо из Рима, в котором он упомянул «Гидрию Гамильтона»?), но в «Истории искусства древности» ими пренебрегшего, эллины стали для нас по преимуществу «древними пластическими греками», над чем уже Козьма Прутков посмеивался: «Красивой хламиды тяжелые складки / Упали одна за другой…»[682] Усвоив идею калокагатии, действительно чрезвычайно важную для эллинского искусства, мы убеждаем себя в несовместимости подвижности человеческого лица с лицом бога, героя, царя и видим подтверждение этой идеи в «спокойном величии» (по Винкельману) мраморных ликов, невозмутимо взирающих сквозь нас, если не поверх, в музейных залах.

Ил. 313. Мастер Группы Тростника. Лекиф. 410–400 гг. н. э. Выс. 48 см. Афины, Национальный археологический музей. № A 1816

Эпизодически я уже обращал внимание на выразительность лиц в эллинской вазописи. Для погребальных лекифов мимическая экспрессия персонажей — норма. Тяжелая скорбь может смягчиться, разве что, если сам чудотворец-Психопомп соизволит позаботиться об умершем, как, например, на афинском лекифе Мастера Сабурова, о котором шла речь в главе о Гермесе (ил. 58, с. 116). В большинстве случаев несчастье умерших и их близких бросается в глаза с первого взгляда, сколь бы величаво ни выглядели их фигуры.

Раз увидев, невозможно забыть лицо эйдолона на эретрийском белофонном лекифе, расписанном около 410 года до н. э. художником, близким к Мастеру Тростника. Он сидит между подошедшими юношей и женщиной на ступенях собственной стелы (ил. 313) с двумя копьями в левой руке и устало опустив правую на колено. Никого и ничего вокруг себя не замечая, глядит он исподлобья широко раскрытыми огромными светлыми глазами, как человек, всецело погруженный в себя. Резко опущенные уголки рта и выпяченная нижняя губа — гримаса подавленного всхлипывания. Да и глаза, кажется, заплаканы. А ведь он красив, если не сказать — великолепен. Бурно клубится шевелюра над широким лбом, деликатно очерчен нос с чувствительными ноздрями, упрямо выставлен мощный подбородок. Сколько нерастраченной силы было в этом прекрасно сложенном теле, когда погубил его ненасытный Арес!

В конце V века до н. э. белофонные лекифы внезапно исчезли из аттических заупокойных обрядов. Среди возможных причин — экономические затруднения Афин после проигранной войны против Спарты, вызвавшие прекращение ввоза некоторых красителей, необходимых для полихромной росписи[683].

Несколько ранее был снят запрет на установку рельефных стел. Но теперь стали устанавливать их не над могилой, а на обращенной к кладбищенской дороге высокой подпорной стене, ограждающей насыпную террасу семейного участка, причем изнанку стелы, с дороги не видную, оставляли необработанной[684].

Между 410 и 400 годами до н. э. на участке, принадлежавшем в некрополе Внешнего Керамика одной из богатейших афинских семей, появилась мраморная стела Гегесо — жены Коройбоса. Только обладая очень острым зрением, можно было разглядеть в подробностях рельеф этой стелы, ныне стоящей в афинском музее на пьедестале сорокасантиметровой высоты, так что глаза посетителя находятся на уровне пиксиды, поданной госпоже молодой служанкой (ил. 314). Гегесо вынула из пиксиды ожерелье, которое было изображено красками, ныне исчезнувшими. Ожерелье здесь играет роль, аналогичную авлосу в «Афине и Марсии» Мирона: притягивает внимание двух персон, организует их поведение, определяет характер жестов и обостряет наше чувство момента. Сиюминутное удовольствие Гегесо создает щемящий душу контраст с вечным небытием, в которое она ушла.

Ил. 314. Каллимах (?). Стела Гегесо. 410–400 гг. до н. э. Мрамор, выс. 156 см. Афины, Национальный археологический музей. № 3624

Но уход человека из жизни, на архаических стелах демонстрировавшийся наглядно, здесь лишь подразумевается. На первом плане — беспечная жизнь в неге и аристократической роскоши. Перебирание драгоценностей, изящный клисмос, красивая скамеечка под ногами… На Гегесо — ионический хитон с рукавами на пуговках, поверх него — короткая накидка; волнистые волосы прикрыты почти прозрачной вуалью. Скульптор ловко сочетает профили лиц с трехчетвертным ракурсом торсов женщин, так что видны их груди, с вкрадчивым сладострастием обтекаемые тонкими тканями. Узнаём руку Каллимаха — автора утраченного бронзового прототипа луврской «Афродиты Фрежюс».

Эдикула с украшенным акротериями фронтоном, под которым читаем: «Гегесо [дочь] Проксена», — делает сцену столь интимной, что чувствуешь себя подглядывающим. Вместе с тем проем соразмерен служанке, а не госпоже, которая благодаря малому размеру строеньица (гипотезу о перспективном эффекте можно смело отбросить) выглядит величаво. Может быть, эдикула, напоминающая храм в антах, символизирует богатство дома, навсегда покинутого Гегесо? Вряд ли. Мне думается, что глухая плоскость под фронтоном — проем в ничто, в смерть. Мы видим Гегесо на пороге бытия. А может быть, ее эйдолон явился служанке, когда та навестила могилу госпожи, и тогда драгоценности — метафора светлой памяти об умершей?

Ил. 315. Скопас (?). «Стела Илисса». Ок. 340 г. до н. э. Мрамор, выс. 168 см. Афины, Национальный археологический музей. № 869

Ил. 316. Мелеагр. Римская копия сер. II в. с оригинала работы Скопаса. Мрамор, выс. 210 см. Ватикан, Музей Пио-Клементино. № 490

Лица Гегесо и служанки бесстрастны, какими и должны быть в адресованном посетителям некрополя изображении обитательниц аристократического дома, в котором калокагатия — не только идея, но и практика самодисциплины. Наверное, на погребальном лекифе они проявляли бы свои чувства ярче, потому что лекиф — вещь из частного обихода, в отличие от скульптурного произведения, обращающегося к любому посетителю некрополя.

Глубокое различие между приватным и публичным выражением лиц очевидно, если сравнить воина на рассмотренном выше эретрийском белофонном лекифе (ил. 313, с. 519) с охотником на горельефе надгробной стелы с речки Илисс[685], хранящейся в том же афинском музее (ил. 315). Созданный около 340 года до н. э. горельеф обрамляла глубокая эдикула, как было принято в скульптурных надгробиях второй половины IV века до н. э. Расставшийся с жизнью молодой охотник, его отец, маленький мальчик и гончая были обособлены от окружающего мира не только стенками эдикулы, но и их тенью. Молодой человек сел, подстелив плащ, на невысокое собственное надгробие, непринужденно скрестил ноги и немного повернулся вправо — в сторону отца. Он держится прямо, демонстрируя совершенство обнаженного героизированного тела. Правая рука (сохранившаяся только выше локтя) была, вероятно, сомкнута с левой на палице — между прочим, атрибуте Геракла. Прекрасное лицо молодого человека под коротко стриженными курчавыми волосами отрешено и от собственного энергичного жеста, и от отца, пристально вглядывающегося в его профиль, и от мальчика, скорчившегося у его ног, и от собаки, и от тех, кто смотрел и смотрит на них. Его взгляд направлен чуть вверх и не выражает ни малейшего переживания, вызванного обреченностью на вечное блуждание бледной тенью среди бесчисленных таких же теней в Аиде. Не зная, что молодой охотник — эйдолон, явившийся близким, пришедшим к его могиле, можно было бы принять его за изваянного Скопасом другого созерцательного охотника — Мелеагра (ил. 316).

Кто бы ни был создателем «Стелы Илисса», скульптора интересовали не переживания умершего, а его место на жизненном пути человека от детства к старости. Этот рельеф — аллегория трех возрастов. Охотник олицетворяет расцвет человеческой жизни. И не важно, кем приходится ему малыш, прикорнувший на ступеньках стелы, — сыном (что почти невероятно, так как в таком случае нельзя было бы не изобразить и его мать), младшим братом или слугой. Он был нужен заказчику или скульптору как олицетворение начальной поры человеческой жизни. Осмелюсь вложить в ум отца, задумчиво поглаживающего бороду, строки Пиндара:

Но кто и обречен умереть,

Тот станет ли в темном углу праздно

варить бесславную старость,

Отрекшись от всего, что прекрасно?[686]

В агональном пылу

Гесиод в «Работах и днях» не упоминает об охоте. Но на вазах охотничьи сцены встречаются нередко. Эту бешеную забаву аристократы всех времен обожали. Охота на чудовищного Калидонского вепря — ее героический прототип[687].

Взгляните на очень древнее, VIII века до н. э., изображение льва в смертельной схватке с охотником, украсившее подставку для котла в Археологическом музее Керамика в Афинах (ил. 317). Судя по мечу и копью в руках охотника, это не Геракл (Киферонского льва Геракл убил дубиной, Немейского задушил). Человек и зверь не уступают друг другу схематичностью силуэтов. Фигура охотника — агрегат, в котором тонкими шарнирами соединены профиль крохотной головы; показанный спереди торс, резко сужающийся от очень широких плеч к талии; изображенные сбоку сильные бедра, икры, стопы. Шарниры — шея, локти, талия, колени, лодыжки. Длинные ноги поднимают талию на высоту почти двух третей фигуры. Кистей рук нет: меч вырастает из выдвинутого вперед правого предплечья, копье — перпендикулярно вертикальной черточке левого. Эластичность силуэта нарушена лишь зазубринами шевелюры и клинышком пениса.

Лев, встав на дыбы, чтобы когтями вырвать куски мяса из ноги охотника, теряет равновесие, но упасть ему некуда: там край ножки керамического изделия. Силуэт льва, достигающий плеч охотника, будто вырезан из тонкого листка железа такими тупыми ножницами, что местами приходилось этот листок рвать, оставляя зазубрины, и с усилием скручивать. Голова льва больше торса охотника; пасть разинута так, что весь этот торс в ней поместился бы; язык торчит клином величиной немногим меньше меча; тело от массивной груди сужается к талии такой же тонкой, как у его врага; лапы, наверху толстые, переходят в ломкие линии; хвост бешено извивается. Топорщатся зазубрины гривы, зубов, шерсти над лапами. Огромный круглый глаз, выделенный белой линией, находится на оси языка.

Ил. 317. Подставка для котла. Ок. 750 г. до н. э. Выс. 18 см. Афины, Археологический музей Керамика. № 407 (Boardman J. Greek Art. London, 2016. Fig. 23)

Ил. 318. Ашшурбанипал убивает льва. 645–635 гг. до н. э. Гипс. Выс. 89 см. Лондон, Британский музей. № 124874

На первый взгляд, этот поединок напоминает сцену убийства льва Ашшурбанипалом на рельефе из Северного дворца в Ниневии, выполненном около 640 года до н. э. (ил. 318). Однако ассирийский царь пронзает мечом льва, который кидается на него в предсмертный миг, ибо меткая стрела стоящего чуть поодаль лучника уже поразила в лоб зверя, выпущенного из клетки. Смертельный удар меча выглядит, как ритуальный акт, символизирующий могущество царя. Ничего героического.

В эллинском же воображении чудовищный лев, встав на задние лапы, приобрел нечто антропоморфное, как если бы анонимный вазописец решил загодя снабдить Вальтера Буркерта иллюстрацией к его теории о первобытном охотнике, видевшем в звере, которого он убивает, родственное себе существо[688]. Охотник — как бы лев и, наоборот, лев — как бы охотник. Но в презумпции их мифического равенства художник обостряет основные различия силуэтов. Силуэт зверя — зазубренный, сложно-угловатый, из‐за гигантской головы тяжелый. Человеческий силуэт — обтекаемый, упругий и благодаря маленькой голове легкий. Яростная сила льва равноценна хладнокровной ловкости человека.

Героической забаве взрослых противопоставлялась охотничья инициация эфебов. Прежде чем стать воинами-гоплитами, обладающими всей полнотой гражданских прав, эфебы (в Спарте — «крипты»), то есть юноши, достигшие восемнадцати лет, должны были прожить два года в каком-нибудь пограничном гарнизоне в дикой местности, населенной только дровосеками и бродячими пастухами, пробавлялись без гоплитского снаряжения, с помощью лишь палок, сетей и ловушек, охотой на мелкую дичь (в Спарте — и на илотов!). Они должны были проявлять не мужество, не силу, а неприхотливость, хитрость, коварство, временами вступая в поединки с такими же молодцами из соседних полисов. Другое дело, что в это время они обучались не только «сражаться, как гоплиты, но также стрелять из лука, бросать дротики, управлять катапультой»[689].

На знаменитой «Вазе Киджи» — коринфской ольпе 650–640 годов до н. э. из Национального музея этрусского искусства в Риме — можно видеть оба вида охоты (ил. 319). Мастер Киджи украсил вазу тремя фризами[690]. Верхний — сцена битвы. Это самое раннее изображение греческой «фаланги».

Ил. 319. Мастер Киджи. Ольпа. 650–640 гг. до н. э. Выс. 26 см. Рим, Национальный музей этрусского искусства (Вилла Джулиа). № 22679

На среднем фризе — страшный момент: гигантский лев, в которого три охотника вонзили копья, успевает в последний момент сомкнуть челюсти на спине четвертого, упавшего на четвереньки. Пятый охотник занес копье для удара, который, наверное, избавит зверя от мук. Кровь льется ручьями из двух его ран на задней ноге и еще двух на холке; но из пасти льется кровь человеческая. Слева, отделенные от этой сцены двумя вперившимися в нас сфингами, символизирующими, наверное, смерть, приближаются управляемая возницей квадрига и четыре всадника, каждый из которых ведет запасную лошадь. Колесница в охоте на льва — мотив, в конечном счете восходящий к ассирийским царским охотам. Пустое место на биге плюс четыре свободных скакуна — пять мест по числу охотников. Стало быть, не из простых эти грациозные молодые мужчины с завитками волос надо лбами и длинными локонами, спускающимися на грудь и на спину. Трое — в коротких туниках, двое — поражающий льва сзади и обреченный на смерть — обнажены.

Нижний фриз — увлекательный рассказ об охоте эфебов (узнаём их по наготе, коротко остриженным волосам и отсутствию оружия) на зайцев и лису. Юноша с парой добытых зайцев за спиной пригнулся в засаде за кустом, сдерживая рвущуюся вперед мощную собаку; его товарищ, убегая вправо, обернулся, указывая рукой: жди. Правее большая часть росписи утрачена, а дальше притаился за кустом третий юноша с палкой для охоты на зайцев, и мчится к нему на свою погибель прелестный зайчик, преследуемый четырьмя собаками. К кусту под ручку ольпы устремилась лисица, за которой рванули три собаки. По напряженности действия, в котором затаившиеся охотники чередуются с бешеным бегом своры собак, настигающих дичь, этот фриз высотой двадцать два миллиметра не имеет равных в эллинской вазописи.

Чтобы читатель посочувствовал не только зайцам, но и их ловцам, вот рассказ из уст Сократа, разговаривающего со знаменитой красавицей Феодотой:

Не думай, что вот так запросто можно поймать такую дорогую добычу, как друга. Разве не видишь, что и при ловле столь малоценной добычи, как зайцы, люди употребляют много хитростей? Зайцы кормятся по ночам: ввиду этого охотники заводят у себя собак, приученных к ночной охоте, и с ними ловят их. Зайцы с наступлением дня убегают: охотники приобретают других собак, которые по запаху чуют, какой дорогой зайцы ушли с пастбища в свое логовище, и отыскивают их. Зайцы так проворно бегают, что исчезают прямо на глазах у охотников. Тогда те добывают себе еще и других собак, быстрых, чтобы они ловили зайцев на бегу. Но зайцы и от них убегают, так охотники ставят сети на тропинках, где они бегут, чтобы они попадали в них и запутывались[691].

Водились ли в VII веке до н. э. львы в окрестностях Коринфа, не важно, как и вопрос о том, какое именно сражение идет на верхнем фризе ольпы. Ибо здесь представлены в обобщенном виде основные принципы эллинской доблести — arête[692]. Что делает человека мужчиной? Выдержав в юности испытание скудной жизнью вдали от родного города или селения, получишь от государства копье и щит и в составе фаланги победишь врагов. Если в жилах твоих течет благородная кровь, мощным духом или силой естества обратишь их в бегство, истребляя их со своей квадриги. Чтобы не остыла кровь, пока Арес спит в объятьях Афродиты, тешься смертельно опасной охотой. Не упустил Мастер Киджи и осложнений, вызванных присутствием в твоей жизни женщин. Для этого на среднем фризе изображен еще и Суд Париса: не подражай троянскому пастушку, чтобы не разгневать своим выбором Геру — Коринфа покровительницу. Родится сын — сделай все, чтобы он вырос добродетельным гражданином. Если победит он в соревновании флейтистов, редкостной чести сможет удостоиться: идти перед фалангой, возбуждая боевой дух гоплитов музыкой, как изобразил Мастер Киджи на верхнем фризе ольпы.

Ил. 320. Мастер Амазиса. Амфора. 550–540 гг. до н. э. Выс. 41 см. Аверс. Мюнхен, Государственные античные собрания. № 8763

Об устойчивости принципиального различия охот эфебов и взрослых как отдельных ступеней мужественности свидетельствует мюнхенская амфора, расписанная веком спустя Мастером Амазиса. На аверсе господствует Дионис (ил. 320). К нему, стоящему в центре лицом вправо, подошли спереди и сзади по два юноши. Тот, что с богом визави, наполняет вином из ойнохойи Дионисов канфар. За ним стоит, приветствуя бога, молодой человек, принесший убитых зайца и лису. Из-за спины Диониса помахивает веткой плюща юноша с такой же добычей. Слева вошел четвертый с полным вина бурдюком. У всех длинные, аккуратно ложащиеся на спину волосы, повязанные пурпурными лентами, и тонкие прядки, свисающие с висков. Их праздничный вид и амфора, стоящая в ногах у Диониса, — точно таких очертаний, как та, на которой они изображены, — наводит меня на предположение, что справляется праздник в честь окончания инициации эфебов и что амфора заказана Мастеру Амазиса как раз для такого события.

Ил. 321. Мастер Амазиса. Амфора. 550–540 гг. до н. э. Выс. 41 см. Реверс. Мюнхен, Государственные античные собрания. Инв. № 8763

А на реверсе галопирует великолепная кавалькада четырех всадников, одетых в короткие, по-разному украшенные туники (ил. 321). У ног первого скакуна несется собака. Каждый держит по копью. Они не так молоды, как те четверо: у первого на подбородке щетина, у последнего — порядочная борода. Остроконечные охотничьи шапочки, смахивающие на Гермесов петас, заставляют вспомнить, что эфебия и криптий проходили в местах, владение которыми оспаривалось Дионисом и Гермесом:

Последнее божество воплощает цивилизующие установки общества, прокладывающего дороги с межевыми знаками (…). Дионис, напротив, представляет неистовые силы дикой природы[693].

Эфеб, выдержавший испытание в диких владениях Диониса, станет образцовым воином и будет допущен к охоте на крупную дичь, — утверждает Мастер Амазиса.

Там же, в Мюнхене, на аверсе большой краснофигурной амфоры, расписанной полвека спустя Мастером Клеофрада, вы сможете полюбоваться первым выездом молодого охотника (ил. 322). Вооруженный копьем и мечом, в коринфском шлеме и кирасе, но без щита, он с подчеркнуто бывалым видом протягивает матери фиалу, в которую она льет из ойнохойи вино для жертвы богам. Немного взволнованный отец — неизвестно ведь, какой зверь на сына выйдет, — стоит рядом, отвернувшись, а в ногах у бравого охотника принюхивается к земле пес. Семейная сценка — краснофигурная. На венчике же реверса мелкими фигурками, как бы вдали, в воображении родителей и сына, представлена в чернофигурной технике, более подходящей для пафосных сюжетов, мужская забава: охота верхом на гигантского, крупнее лошади, онагра. Окружившие его всадники метнули по копью, так что животное оказалось на перекрестье безжалостных тонких линий. Если онагр не упадет, каждый метнет по второму копью. В охотничий фриз включена квадрига; на нее ступает человек с мечом и копьем, которого можно, при желании, отождествить с юношей, отправляющимся на охоту.

Ил. 322. Мастер Клеофрада. Амфора. Ок. 500 г. до н. э. Выс. 76 см. Мюнхен, Государственные античные собрания. № J 411

К концу V века до н. э. сцены охоты исчезнут из аттической вазописи. Но в IV веке до н. э. эта тема получит новую жизнь в многофигурных живописных и скульптурных изображениях, украшающих македонские гробницы. Эти сцены — гибриды ближневосточных и эллинских представлений о властителе, не уступающем богатством владений и доблестью ни героям Гомера, ни царям ассирийским или персидским.

Знаменита панорама царской охоты в гробнице Филиппа II Македонского в Вергине. На фреске высотой 1,2 и длиной 5,6 метра изображена охота, устроенная Александром Македонским далеко на востоке, в Бактрии, в 327 году до н. э. (ил. 323). Панорама построена так, чтобы вести взгляд обитателя склепа от одного эпизода к другому по нарастающей напряженности. Слева на среднем плане погибают онагры, правее, поближе к краю сцены, — вепрь, и, наконец, еще ближе — апофеоз: гибель льва и медведя. В центре — Александр. Он выделен бледно-голубой туникой среди преимущественно охристых тонов картины. Осадив коня в дюжине шагов от тяжело раненного вздыбившегося льва, окруженного охотниками и собаками, он оборвет муки зверя, метнув смертоносный дротик. Эллинские художники тактичнее ассирийских. Они не льстят царю безмерно, не превращают его ни в волшебного стрелка, который, играючи, десятками расстреливает львов из лука с мчащейся колесницы, ни в смельчака, протыкающего клинком льва, заблаговременно пораженного метким лучником. Александр не только в битвах, но и в бактрийской роще — властитель: он охоту затеял, он ее и завершит. Но он лишь первый среди равных, поэтому по-рубенсовски патетический момент непосредственной стычки со львом отдан не ему, а начальнику его телохранителей Птолемею Лагиду — внебрачному сыну Филиппа II Македонского.

Ил. 323. Вергина. Роспись гробницы Филиппа II Македонского. После 327 г. до н. э. Фреска. Выс. 120 см

Кроме охоты на крупного зверя — забавы, к которой простые эллины не допускались, была у знати другая пламенная страсть — спорт, которому лучшие из лучших регулярно предавались у всей Эллады на глазах, чтобы выяснить, кто же из них лучше всех. Самые престижные и притягательные спортивные состязания проводились раз в четыре года в Олимпии. Объявлялось всеэллинское священное перемирие, и со всей Эллады толпы стекались на великий праздник атлетической доблести. Собственно, только там, во время игр, они могли чувствовать себя сыновьями единого народа[694]. Чувством этим эллины так дорожили, что не отменили Олимпийские игры даже во время вторжения Ксеркса. Его это поразило и встревожило: «Увы, Мардоний! Против кого ты ведешь нас в бой? Ведь эти люди состязаются не ради денег, а ради доблести!»[695]

Агональный дух сопутствовал грекам всюду, где бы они ни появлялись. (…) Даже греческие наемники из армии Кира Младшего, блуждавшие по бескрайним просторам Персидского царства вдали от берегов родного им всем Эгейского моря, не могли отказаться от своей врожденной любви к агонам и устраивали их при первой же возможности во время коротких передышек между боями и утомительными переходами, как об этом рассказывает Ксенофонт[696], один из участников похода Десяти тысяч. Для этих солдат, надолго оторванных от родины и уже почти потерявших надежду на возвращение, агон оставался последним напоминанием об их принадлежности к всеэллинскому культурному сообществу и последней попыткой не потерять себя, не раствориться без следа в безбрежном варварском море[697].

Греческий спорт возник не из потребности готовить хороших воинов. От атлета и воина требовались совершенно разные физические навыки.

Не случайно Платон, недовольный отношением к атлетике как к занятию, несущему в себе непосредственную ценность, мечтал о безраздельном господстве военно-воспитательной функции спорта и планировал в идеальном государстве «Законов»[698] различные состязания в беге, но все непременно с оружием[699].

Александр Македонский, увидев в Милете множество статуй атлетов-победителей в Олимпии и Дельфах (то есть на Пифийских играх), иронически спросил: «А где же было столько молодцов, когда варвары брали ваш город?»[700]

Против решающей роли военно-утилитарного назначения в греческой агонистике говорит и очевидный параллелизм в развитии атлетических и мусических агонов в архаической Элладе[701].

Греческие состязания должны были выявить не того, кто лучше всех в данном спортивном искусстве, а того, кто лучше всех вообще, — того, кто осенен божественной милостью, — писал Михаил Гаспаров. — Спортивная победа — лишь одно из возможных проявлений этой божественной милости; спортивные состязания — лишь испытание, проверка обладания этой божественной милостью[702].

Ни второе, ни третье место не засчитывались. Был только победитель и все остальные — проигравшие.

Победа на общегреческих играх рассматривалась как благоволение бога родному городу победителя. Поэтому возвращавшегося домой олимпионика приветствовали с необыкновенной торжественностью. Граждане полиса выходили ему навстречу, когда он, облаченный в пурпурный хитон, въезжал в город на квадриге во главе целой процессии. В Акраганте

при встрече олимпионика Экзайнета в процессии участвовало 300 повозок, запряженных белыми лошадьми. Ряд городов, встречая олимпионика, срывал часть городской стены, чтобы торжественно пропустить процессию победителя в город через брешь[703].

Сопровождаемый согражданами, олимпионик

входил в главный храм полиса и там приносил в дар богам свой венок. Затем в его честь устраивался пир в пританее или в помещении для заседаний совета. На пиру исполнялись торжественные гимны-эпиникии, которые обычно заказывали лучшим поэтам. «Наконец, для увековечения его памяти благодарные сограждане ставили его мраморную или бронзовую статую в портике храма, на агоре, в здании городского гимнасия или в театре. Начиная с 540 г. до н. э., статуи олимпиоников разрешено было ставить и в самой Олимпии, причем это можно было делать после каждой победы»[704].

Фантастический почет, который воздавался в Греции олимпийским, пифийским и прочим победителям, стремление городов и партий в любой борьбе иметь их на своей стороне, — все это объяснялось именно тем, что в них чтили не искусных спортсменов, а любимцев богов. Спортивное мастерство оставалось личным достоянием атлета, но милость богов распространялась по смежности на его родичей и сограждан. (…) Исход состязаний позволял судить, чье дело боги считают правым, чье нет. Греки времен Пиндара шли на состязание с таким же чувством и интересом, с каким шли к оракулу[705].

Слава Пелопа

Далеко озирает весь мир с Олимпийских ристалищ,

Где быстрота состязается с быстротой

И отважная сила ищет своего предела.

Это фрагмент эпиникия Пиндара в честь Гиерона, правителя Сиракуз, и коня его Ференика, победивших в скачках на Олимпийских играх 476 года до н. э.[706] Эпиникий назван именем Пелопса, потому что, по преданию, именно он учредил Олимпийские игры после того, как на колеснице, предоставленной ему Посейдоном, умчал красавицу-Гипподамию, дочь жестокого местного царя Эномая, коварно подстроив его гибель.

«Блистательная гоньба»[707], как однажды назвал Пиндар колесничный бег, была самым почетным и самым дорогим видом состязаний. Особенно велики были расходы на содержание конюшен с лошадьми, ибо лошади символизировали социальное положение владельца. Сама победа прежде всего вела к новым расходам: на стоивший немалых денег эпиникий; на пиршественное угощение; на посвятительную статую на месте победы. Участие в играх требовало много свободного времени:

например, в Олимпии атлеты собирались за месяц до начала игр, а взрослым атлетам была вменена в обязанность предварительная годичная тренировка у себя на родине[708].

Поэтому в ристалищах могли участвовать только очень богатые люди, свободно распоряжавшиеся своим временем.

…возницы там погоняли

Быстрых коней, на пышноскрепленные став колесницы

И оттянув повода. Летели вперед, громыхая,

Сбитые крепко повозки, и ступицы мощно гудели[709].

«Блистательная гоньба» — спорт жесткий, опасный. Запряженная четверкой двуколка должна была пройти двенадцать кругов ипподрома. «Меж сорока возниц, павших, удержал ты колесницу недрогнувшим духом», — славил Пиндар пятой Пифийской песней Каррота — шурина Аркесилая Киренского, управлявшего его квадригой[710]. «Павшие» возницы — упавшие с биги на повороте при скорости, достигавшей пятидесяти километров в час.

Израненных или уже бездыханных возниц уносили с ипподрома через специальный выход, который многозначительно назывался «калитка печали»[711].

Неудивительно, что обычно владелец колесницы не сам правил, а нанимал профессионального возницу, который, однако, тоже должен был быть человеком благородного происхождения[712].

Ил. 324. Возница. Ок. 730 г. до н. э. Бронза, выс. 8 см. Афины, Национальный археологический музей. № 6190

Ил. 325. Софил. Динос. 580–570 гг. до н. э. Фрагмент. Афины, Национальный археологический музей. № A 15499

В афинском Археологическом музее маленький бронзовый человек, нагнувшись, перенес корпус вправо, чтобы колесница не опрокинулась (ил. 324). Самый рискованный момент — вираж вокруг поворотной меты на трассе ипподрома — схвачен скульптором с такой остротой, что ни колеса, ни лошади, если бы они и сохранились, не усилили бы моей тревоги за возницу. Бронзовая вещица высотой восемь сантиметров переносит меня на олимпийский ипподром самой ранней поры. Высокий гребень сдвинутого на затылок шлема со свистом режет воздух. Брови сведены над темными глазницами, рот приоткрыт над выставленным от напряжения подбородком. Бронза поблескивает под летним солнцем, как пот. Вероятно, статуэтка была заказана олимпиоником для приношения святилищу Зевса в благодарность за победу.

От диноса, расписанного в 570‐х годах до н. э. Софилом, сохранился только хранящийся в афинском Археологическом музее небольшой треугольный фрагмент, в верхней части которого изображен колесничный бег (ил. 325). Из надписи явствует, что сюжет росписи — игры в честь Патрокла. Но Софил не собирался иллюстрировать XXIII песнь «Илиады». Он стремился передать азарт, царящий на ипподроме, когда колесницы проносятся мимо трибун.

Думаю, когда ваза была цела, накал эмоций не чувствовался так сильно. Благодаря случайности фрагмента получился эффект blowup. Кажется, «конная четверня»[713] прямо у нас на глазах врывается в горячий терракотовый воздух. Из-за силуэта белой лошади выскакивают ноги, копыта, шея, части голов черных. Этот взрыв направлен вправо — к показанному как бы издали (стало быть, применен монтаж, опять-таки протокино) черному профилю восьмиярусной трибуны. Она набита неистовствующей публикой: громоздятся десять большеголовых, размахивающих руками силуэтов в пурпурных одеждах. Среди разнообразных — исключительно мужских — голов нет ни одной, схожей с четко угловатыми контурами Софиловых богов и героев. Хаос. Невообразимый гам. На трибунах справа публика сидит спокойно, потому что оттуда колесницы пока не видны. На кусочке фриза, сохранившемся ниже, великолепный лев, раздраженно обернувшись и бичуя воздух хвостом, сопровождает рыком гам болельщиков.

Преимущества чернофигурного стиля в изображении гонки колесниц умел использовать Мастер Клеофрада. На мюнхенской краснофигурной амфоре, рассмотренной выше (ил. 322, с. 531), он сопоставил с охотой атлетические состязания: на аверсе изобразил юношей, которые готовятся к кулачному бою, а на крышке — вереницу несущихся по кругу-ристалищу четырех чернофигурных (!) квадриг, управляемых возницами в длинных белых хитонах. Миниатюрные квадриги, словно набитые по трафарету, образуют удивительный декоративный мотив.

Ил. 326. Мастер Клеофрада. Панафинейская амфора. Ок. 490 г. до н. э. Выс. 65 см. Малибу, вилла Гетти. № 77.AE.9

Ил. 327. «Дельфийский возница». 478 или 474 г. до н. э. Бронза, выс. 180 см. Дельфы, Археологический музей

Но на реверсе панафинейской амфоры в музее Гетти, расписанной Мастером Клеофрада около 490 года до н. э. и, по традиции, чернофигурной, представлен только победитель (ил. 326). Это сильно приближенная к нам, так, что видны детали, колесница из тех четырех, что мчались на крышке мюнхенской амфоры. Что изменилось бы в краснофигурном варианте, если бы таковой существовал? Наиболее чувствительной утратой было бы исчезновение белого цвета — хитона возницы и белых контуров коней и колесницы. Картина стала бы более тусклой, формы — более плотными и, чего доброго, обзавелись бы линиями, моделирующими объемы. Нервный порыв был бы укрощен материальностью. Движение превратилось бы в знак движения.

Если бы мне довелось сочинить афишу воображаемой выставки «Эллада навсегда» (вслед за уже предложенной афишей к «Освобожденному Прометею»), я сделал бы главным ее мотивом изображение «Дельфийского возницы» — большой бронзовой статуи, найденной в 1896 году в Дельфах, в святилище Аполлона, и ныне хранящейся в местном музее (ил. 327). Ее заказал неизвестному нам афинскому скульптору Полизал, будущий тиран сицилийской Гелы, в дар Аполлону за победу, одержанную в колесничной гонке на Пифийских играх 478 или 474 года до н. э. До этой находки не было известно ни одной оригинальной эллинской бронзовой статуи в полный рост[714].

Возница молод и строен. Он высится, как колонна, установленная на очень медленно движущейся биге. Неподвижны отвесные складки хитона — «каннелюры»; выше пояса — «капитель». Колонна, в отличие от столба, всегда устремлена вверх, вырастая от основания. Но у этой колоннообразной фигуры вместо базы — изящные лодыжки. Он не просто устремлен вверх — он еще и легок. Чтобы тем не менее устоять, он должен являть совершенное самообладание. Что ж, в этом ему не откажешь. Чисто фронтальная постановка, как у куросов, выглядела бы напряженно. Статуе куроса было бы опасно стоять на подвижном основании. Возница же от стоп слегка поворачивается по часовой стрелке, ввинчиваясь в пространство. Он достигает тем самым и непринужденного равновесия, и статуарной прочности.

Средоточие его воли — взгляд. Возница глядит поверх наших голов к своему очень далеко простертому и высокому горизонту, не совпадающему с окоемом наших обыденных дел, забот, устремлений. Глаза его асимметричны. Взгляд правого (от нас левого) направлен выше. Ему в этот миг открылось нечто не от мира сего, трансцендентное. Взгляд левого — благожелательно-земной. Вознице дано свыше озарение, не требующее отвлечения от посюсторонней жизни. Асимметричен и очерк чуть приоткрытых губ, молча проговаривающих то, что звучит в его воображении.

Только что он мчался, широко расставив чуть согнутые в коленях ноги, в пыли, конском храпе, громыхании повозок, вскриках соперников и свисте бичей — а теперь, победоносный и невозмутимый, совершает круг по ипподрому в ясном осознании, что его избрал Аполлон.

Я не уверен, что в первоначальном виде «Дельфийский возница» мог производить столь сильное впечатление, как ныне. Статуя была частью скульптурной группы, включавшей бигу, четырех коней и двух мальчиков — слуг победителя. При взгляде спереди возница был виден в некотором отдалении между лошадьми, отчасти заслоненный дышлом и передком колесницы. Чтобы увидеть его лучше, надо было зайти сбоку — но тогда внимание отвлекали лошади, колесница, упряжь, грумы, — причем тем в большей степени, чем совершеннее было исполнение всех этих частей группы. Сыграть на символическом преувеличении роста возницы относительно роста его лошадей скульптор не мог, потому что, надо думать, Полизалу хотелось принести в дар Аполлону едва ли не документальное изображение всех подробностей, обеспечивших победу его вознице. Поэтому высота статуи не превышает среднего роста человека, а это не очень хорошо для монумента, стоящего под открытым небом. В музее этот недостаток незаметен. Наверное, единственное, что не подлежало точному воспроизведению, — лицо самого возницы. Скульптор этим воспользовался, создав гениальный образ эллина на пике славы.

…там победитель

До самой смерти

Вкушает медвяное блаженство

Выигранной борьбы, —

День дню передает его счастье,

А это — высшее, что есть у мужей[715].

На первых тринадцати Олимпиадах эллины соревновались только в беге на один стадий (около 185 метров), называвшийся «стадионом». На четырнадцатой Олимпиаде (в 724 году до н. э.) ввели двойной бег, то есть с возвращением к старту; на пятнадцатой — «длинный» бег (примерно 4600 метров); на тридцать седьмой (в 632 году) — бег для мальчиков[716]. Однажды упомянутый Пиндаром «голый бег»[717] — не метафора: бежали действительно голыми.

Ил. 328. Мастер Бегуна. Амфора. Ок. 540 г. до н. э. Выс. 34 см. Лондон, Британский музей. № 1864,1007.156

Черный силуэт очень быстро бегущего человечка, изображенного милетским (?) Мастером Бегуна на аверсе амфоры примерно 540 года до н. э. из Британского музея — телесная машина, работающая на пределе возможностей (ил. 328). У каждой ее части своя функция. Двигатель, находящийся ниже пояса, откуда торчит пенис и выступает округлая ягодица, приводит в действие могучие бедра. Упругие линии, прочерченные вверх и вниз от этого центра, изображают энергетические импульсы. Несоразмерно изящные голени и стопы не годились бы для стоящей или идущей фигуры, но здесь они и должны быть такими, потому что их дело — лишь пунктирно касаться земли, не тормозя движения. Чтобы усилить впечатление легкости бега, вазописец, полагаясь на здравый смысл симпосиастов, не стал изображать землю. Задача торса — обеспечивать бегу инерцию и гибко соединять тазовый пояс с плечевым, который непрерывно поворачивается влево-вправо, вынося вперед и отбрасывая назад руки, согнутые в локтях под прямым углом. Кисти с тонкими пальцами загребают и отбрасывают назад воздух. Шея, отграниченная от плеч тонкой линией, — шарнир, обеспечивающий неукоснительно профильное положение головы, в которой заключена целеустремленная воля: вправо! вправо! вправо! Без фантастических растительных украшений, нарисованных под ручками амфоры, о бегуне невозможно было бы сказать, где он находится в данный момент. Возник бы эффект белки в колесе. Эти украшения — вехи на пути атлета: удаляясь от левой, он приближается к правой. Благодаря пространственной определенности включается время — данный момент. Судя по мощи бедер и резкости движений, перед нами спринтер, не уступающий резвостью Персею, преследуемому Горгонами.

Ил. 329. Мастер Евфилита. Панафинейская амфора. Ок. 530 г. до н. э. Выс. 62 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен. № 14.130.12

Я не прочь примкнуть к тем, кто видит в этой фигуре желание Мастера позабавить симпосиастов. Но важнее воплощенный в ней принцип, сформулированный Кеннетом Кларком, описывавшим архаические изображения эллинских атлетов:

Движение в искусстве невозможно передать в полной мере без некоторого искажения идеальных пропорций тела[718].

Забег стайеров видим на реверсе панафинейской амфоры из Музея Метрополитен, расписанной около 530 года до н. э. аттическим Мастером Евфилита (ил. 329). Слегка варьирующиеся силуэты одинаково сложенных атлетов Мастер объединил в орнаментальную цепочку, которая и движением насыщена, и симметрична, ибо в ней различаются три фигуры первого плана и две промежуточные. Возникает подобие хорея: ∩́ __ / ∩́ __ /∩́. Эту живую хореическую строку Мастер исполнил крещендо: напор нарастает от левого (единственного безбородого) бегуна к возглавляющему группу, который приблизился к Афине Промахос, ждущей победителя на аверсе амфоры — справа. Взглянув на группу сверху, мы увидели бы, что атлеты выстроились на беговой дорожке клином, расширяющимся от лидера, как стая журавлей в небе. Не думаю, что Мастер Эвфилита счел бы мои аналогии неуместными.

Логика движений этих бегунов нам знакома: оттолкнувшись правой ногой, атлет выносит левую далеко вперед. Если бы Мастер запечатлел естественное для движущегося человека перекрестное движение рук и ног, бегун заслонял бы грудь правой рукой. Если бы толчок шел от левой ноги, был бы скрыт пенис. Чтобы тело атлета было видно сверху донизу, Мастер отказался от хиазма: одновременно вынесены вперед левая нога и левая рука. Движение от этого несколько утяжелено. Встает проблема перехода от фронтального верха к профильному низу. Мастер разрубил гордиев узел: членения груди, показанные спереди, без каких-либо ухищрений соседствуют с мускулатурой живота, видной сбоку. Аристотель мог бы сказать, что здесь правдивое принесено в жертву невозможному, зато убедительному[719].

Около 500 года до н. э. Онесим поместил прелестную пародию на «голый бег» в тондо небольшого килика, ныне хранящегося в Британском музее. Может быть, юный Леагр (имя надписано) — из компании молодых подвыпивших комастов с внешних сторон килика? Они, танцуя между скифосами, щеголяют перед ним ловкостью, а он перед ними — резвостью (ил. 330). Юноша пустил в бега ручного зайца, чтобы посоревноваться с ним в честном единоборстве, без псов и ловушек. Долго ли смогут они мчаться по кругу тондо? Поймает ли бегун за уши своего дружка? Надписи комментируют: и Леагр, и ушастый скакун — прекрасны.

Ил. 330. Онесим. Килик. Ок. 500 г. до н. э. Диаметр 23 см. Лондон, Британский музей. № 1892,0718.7

Увы, до нас не дошла созданная Мироном знаменитая бронзовая статуя лакедемонянина Лада — прославленного стайера, умершего от переутомления после своей последней победы на Олимпийских играх. Вот одна из нескольких посвященных этой статуе эпиграмм:

Полон надежды бегун; на кончиках губ лишь дыханье

Видно; втянувшись, полыми стали бока.

Бронза стремится вперед за венком; не сдержать ее камню;

Ветра быстрейший бегун, чудо он Мирона рук[720].

Что Мирон бесподобно передавал мгновение в движении, вызванном аффектом, мы убедились, обсуждая фигуру Марсия в группе «Афина и Марсий». Эпиграммист ни слова не говорит о позе бегуна, сосредоточившись на дыхании — проявлении живой души. Оно затруднено. Причина в том, что бегун опередил ветер, то есть дыхание самой природы. Тем самым он осмелился выйти за пределы законосообразного. Как в истории Марсия, так и здесь изображенное мгновение предшествует смерти героя.

Ил. 331. Бегущая девушка. 520–500 гг. до н. э. Выс. 11 см. Лондон, Британский музей. № 1876,0510.1

Эллинский спорт не был исключительно мужским. Павсаний, описывая храм Геры в Олимпии, коснулся Герей — игр лаконских девушек, проводимых каждый пятый год служительницами храма:

Эти игры состоят из состязания девушек в беге. (…) Бегут они так: волосы у них распущены, хитон немного не доходит до колен, правое плечо открыто до груди. И для их состязания предоставляется Олимпийский стадион… Победительницам дают венки из маслины и часть коровы, приносимой в жертву Гере. Им разрешено ставить свои статуи с надписанными на них своими именами[721].

В Спарте последней четверти VI века до н. э. бронзовыми фигурками бегуний украшали ритуальные сосуды, в том числе вотивные котлы. Эти изделия находят и за пределами Лаконии. В фигурке одиннадцатисантиметровой высоты в Британском музее, датируемой 520–500 годами до н. э., узнаём участницу олимпийских Герей (ил. 331). Но телосложение бронзовой девушки не имитирует натуру. Ноги необыкновенно длинны, торс фантастически строен и изящен. Не приходится сильно напрягать воображение, чтобы сквозь бронзу проступил женский силуэт с дипилонских сцен протесиса и экфоры. Но в этой бронзе древняя схема облеклась плотью, впрочем, необременительной: толщина фигурки чуть больше двух сантиметров. Главное же — схема ожила в грациозном беге на кончиках пальцев. Это не кульминация агона, а замедляющиеся шаги по инерции: финиш позади. Девушка оглядывается. Благодаря ее оглядке нам легче вообразить самих себя на стадионе зрителями всего забега. Ясно, что она пришла к финишу первой, ибо отставшие не стали бы выделять себя среди других: ведь и второе, и третье места считались поражением, как все остальные. Естественный, психологически понятный поворот головы бегуньи позволил скульптору оправдать традиционно-фронтальное положение ее торса; здесь это было крайне важно из‐за малой глубины объема фигурки. Обострилось наше переживание момента: вместо механистически повторяющихся движений, совершавшихся на дистанции, оглядка бегуньи — лишь миг. Через мгновение она, окончательно замедлив бег, обратит лицо вперед и отпустит приподнятый подол туники. Победительница получит право заказать статую со своим именем.

Я думаю, самым увлекательным, но и трудным в творчестве эллинских художников видом спорта была борьба. Вазописцу или скульптору, взявшемуся изобразить сцену безоружного единоборства, приходилось решать две плохо согласующиеся задачи. Одна похожа на выбор стоп-кадра из киносъемки: надо вообразить и запечатлеть момент, в котором тела атлетов сплетаются так, что зритель мгновенно поймет: борьба! Другая задача — добиться, чтобы и в столь динамичном сюжете человек оставался «мерой всем вещам», вопреки тому, что человек в момент борьбы очень далек от выполнения этой своей космически важной функции. Приемлемое решение задачи должно напоминать демонстрацию телесного противоборства на экране теневого театра: фигуры ни на миг не должны сливаться в бесформенное нечленораздельное пятно.

На состязаниях борцы выглядели так, какими увидел их скиф Анахарсис в диалоге Лукиана из Самосаты, мастерски использовавшего прием остранения, чтобы вывести за скобки все то, что у самих эллинов вызывало азарт, восхищение, гордость победой «своего» атлета над «чужим»:

Скажи мне, Солон, для чего юноши проделывают у вас все это? Одни из них, перевившись руками, подставляют друг другу ножку, другие давят и вертят своих товарищей, валяются вместе в грязи и барахтаются в ней, как свиньи. А между тем сначала, как только они разделись, ведь я сам это видел, они жирно намазались маслом и совсем мирно по очереди натирали друг друга; потом, неизвестно, что случилось, они стали толкать друг друга и, наклонившись, начали сшибаться головами, как бараны. И вот один из них, схватив другого за ноги, бросает его на землю, затем, наседая на него, не позволяет поднять голову, толкая его обратно в грязь; наконец, обвив ногами живот и подложив локоть под горло, душит несчастного, а тот толкает его в плечо, как мне кажется, умоляя, чтобы первый не задушил его насмерть. Хотя бы ради масла избегали они пачкаться, — нет, они вымазались так, что масла от грязи совсем не стало видно, все оказались в поту и представляют очень смехотворное зрелище, выскальзывая из рук подобно угрям.

Другие же делают то же самое во дворе на чистом воздухе, только уже не в грязи, но, набросав в яму много песку, они сами охотно посыпают себя им, как петухи, для того чтобы труднее было вырываться из рук, так как песок, по-видимому, делает тело менее скользким и дает возможность прочнее ухватиться за сухое тело. (…)

И вот, мне хотелось бы знать, чего ради они так поступают: по-моему, все это похоже на безумие, и нелегко будет разубедить меня, что люди, поступающие так, не сумасшедшие[722].

Ил. 332. Мастер Андокида. Амфора. Ок. 520 г. до н. э. Выс. 58 см. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. № F 2159

На берлинской амфоре, расписанной около 520 года до н. э. Мастером Андокида, необузданному своеволию Геракла, на аверсе пытающегося отнять у Аполлона дельфийский треножник, противопоставлена на реверсе тренировка атлетов в палестре (ил. 332). Слева здесь стоит очень затейливо причесанный юный щеголь, одетый в роскошный гиматий, оставляющий открытой половину груди. Держа длинный хлыст и вдыхая аромат большого цветка, он не сводит глаз с двух пар обнаженных борцов (древнегреческое «гимнóс» означает «нагой»). Его называют то судьей, то, чаще, тренером, но, по-моему, для таких ролей он слишком юн, да и ведет себя, как праздный зритель, а не знаток атлетики. Предположение, что он олицетворяет Пайдейю, было бы ближе к истине, не будь эта фигура мужской. Слишком уж он похож на Аполлона в сцене борьбы за треножник, чтобы не предположить, что на реверсе Мастер изобразил его же, но на сей раз в роли куратора эллинского воспитания, незримо воодушевляющего атлетов. Если так, то его хлыст — атрибут дисциплинарного контроля, а наслаждение ароматом цветка — знак удовлетворенности тем, как эллины используют досуг. На аверсе амфоры симпосиасты видели пример недостойного применения силы, на реверсе — достойного.

В обеих парах борцов один молод, другой зрелого возраста. Под ручками амфоры притаились зайцы, которые часто встречаются в вазописи в качестве любовного подарка. Вполне вероятно, что старшие атлеты — эрасты, младшие — эромены.

В гимнасии юноша учился владеть своим телом так, чтобы с честью желать и быть желанным, — пишет Ричард Сеннет. — На протяжении жизни каждому греку предстояло побывать возлюбленным старшего мужчины, с возрастом испытать любовь к мальчикам, и при этом чувственно любить женщин. (…) Его наставником в любви мог оказаться юноша постарше или взрослый мужчина, зашедший в гимнасии посмотреть на борьбу и прочие состязания. Старший партнер, эраст, добивался любви младшего, эромена; возрастная граница между этими двумя ролями определялась формированием вторичных половых признаков, прежде всего растительности на теле и лице, хотя для того, чтобы считаться достаточно взрослым для роли эромена, юноша должен был достичь нормального мужского роста… Как правило, эрастом был молодой мужчина, холостой или женившийся недавно. Эраст делал эромену комплименты, дарил ему подарки и искал случая его приласкать. Общие помещения гимнасия не предназначались для секса. Там налаживались отношения, а когда оба партнера убеждались во взаимной симпатии, они уединялись в окружавших гимнасий садах или назначали вечернее свидание где-нибудь в городе[723].

Мастер Андокида изобразил приемы борьбы так ясно, что, кажется, по его рисунку и профан мог бы кое-чему научиться. В левой паре младшему не удается обхватить старшего, а тому достаточно шагнуть вправо, отвести и заломить правую руку юноши, чтобы опрокинуть его. Чтобы показать, что поражение юноше обеспечено, сам вазописец тоже применил прием сногсшибательный: скрыл большую часть лица юноши плечом его наставника и оставил расширившийся от напряжения глаз под высоко поднятой бровью, тогда как лицо побеждающего невозмутимо. В соседней паре победа, напротив, достается молодому борцу. Прижав к себе старшего, он высоко его поднял, и по лицу, обращенному к нам анфас, — знаку потери сил — видно, что разъять объятье не удастся. Мгновение — и он будет брошен в песок. Юноша и бородач — как Геракл и Антей. В противовес преступному Гераклу аверса реверс дает намек на Геракла героического. Тем самым подтверждается моя догадка: гламурный красавец, наблюдающий за тренировкой, — Аполлон.

Ил. 333. Евфроний. Пелика. Ок. 510 г. до н. э. Выс. 32 см. Санкт-Петербург, Государственный Эрмитаж. № ГР-8057

В конце VI — начале V века до н. э. атлетика — самая востребованная из всех немифологических тем вазописи[724]. События, изображенные Евфронием около 510 года до н. э. на обеих сторонах знаменитой эрмитажной «Пелики с ласточкой», происходят в палестре (ил. 333)[725]. На аверсе юноша, мужчина и мальчик показывают взглядами и жестами на маленькую, почти бестелесную и невесомую, несколькими штришками нарисованную птичку. Они переговариваются надписями: «Смотри — ласточка!» — «Правда, клянусь Гераклом!» — «Вот она!» Но нельзя быть уверенным, что реплика «Уже весна», написанная по вертикали между мальчиком и мужчиной, тоже принадлежит мальчику, а не самому Евфронию, тем самым напомнившему симпосиастам, что и за вазой, и за ее росписью стоит труд умелого художника.

Только ли радостное предвосхищение весны могли переживать симпосиасты, глядя на пелику Евфрония? Поворот среднего персонажа — не межа ли на жизненном пути до и после акме? Не пройдоха ли этот юноша, воспользовавшийся прилетом ласточки (или выпустивший пойманную), чтобы отвлечь внимание мужчины и что-то стянуть? А как отнестись к тому, что скорому приходу весны радуется то ли мальчик, то ли сам вазописец? Не повод ли это для симпосиастов позубоскалить над недотепой-ремесленником, якобы забывшим аттическую мудрость: «Одна ласточка весны не делает»? Не помнит, что ли, Евфроний притчу Эзопа о молодом горожанине, промотавшем все свое добро, который, заметив ласточку и посчитав ее предвестницей тепла, продал последнее, что у него оставалось, — плащ, а когда поднялась метель, увидел ласточку мертвой и понял, что она, поспешив, погубила и себя, и его?[726]

Эта сценка — целый трактат о природе времени. На ней есть время мгновений — явление ласточки, жесты, поворот мужчины. Есть время возгласов. Есть ежесуточный цикл, в котором сегодня благодаря ласточке выделилось между вчера и завтра. Есть периоды человеческой жизни: детство, юность, зрелость (как это не похоже на европейскую триаду возрастов, завершаемую старостью!). Есть космический цикл — весна (ласточки прилетают в Элладу в конце февраля — начале марта), лето, осень, зима. И все эти времена явлены в актуальном времени симпосия, собравшего людей, которые поднимали и опускали пелику, наполняли и опорожняли ее, разглядывали с разных сторон, передавали из рук в руки, делились впечатлениями.

На реверсе пелики — схватка молодых борцов. «Прекрасен юный Леагр», — написано под их сплетенными руками. На первый взгляд, юноши сложились в симметричную фигуру на поверхности вазы. Но посмотрите на их стопы. Стопа ближней к нам ноги левого юноши заслонена рамкой, тогда как стопа дальней ноги правого — целиком перед обрамлением. Евфроний создает впечатление, будто поверхности вазы принадлежит только орнамент; фигуры же борцов с ней не считаются. Линия, на которой они стоят, — как бы подмостки, которые до их выхода были скрыты ширмами; но вот ширмы раздвинуты — начался сеанс борьбы. Единоборство — комментарий к происходящему на аверсе. Законосообразное чередование времен не происходит плавно. Вся жизнь — агон. Время — универсальная многослойная канва, на которой у каждого получается свой узор.

Ил. 334. Евфроний. Кратер. 510–500 до н. э. Выс. 35 см. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. № F 2180

Из рук Евфрония вышел и берлинский кратер, на котором изображена подготовка молодых атлетов к состязанию (ил. 334). Здесь никто не стоит спокойно, все в движении. На аверсе слева, спиной к нам, балансирует на одной ноге юноша, опираясь на посох и на голову обнаженного нагнувшегося подростка. Эффектно свисающий с плеч гиматий прикрыл только поясницу. Обнаженный мальчик, на которого он посматривает через плечо, массирует ему лодыжку и стопу. В центре юноша, высоко подняв и перевернув арибалл, выливает на ладонь остатки масла. Его одежда на табурете. Справа раздевается третий юноша, хитон которого готов принять еще один обнаженный мальчик. Все в венках, рядом с каждым написано имя.

На реверсе четыре атлета. Слева нагой юноша собирается повязать кинодесмой крайнюю плоть. На процедуру восхищенно глядит мальчик, держащий на плече одежду старшего друга. Он робко протянул руку к колену юноши. В центре — обнаженный дискобол по имени Антифон. Обеими руками подняв диск, он резко откинулся корпусом назад, чуть согнув правую ногу и оторвав от земли левую. В опасной близости стоящий справа юноша в гиматии указывает на чуть качнувшийся вверх пенис Антифона. Справа четвертый юноша, Леагр, передает обнаженному снятый хитон. Все тоже поименованы и увенчаны венками.

Дискобол меня особенно заинтересовал, но не пенисом, как его соседа, а способом метания. Эллины не крутились вокруг собственной оси, как нынешние спортсмены, прежде чем выпустить снаряд под пологим углом к земле. Перед тем, как метнуть диск, атлет его раскачивал: то нагибался, чуть согнув ноги отведя диск назад, при этом голова, плечи и грудь оказывались в плоскости будущего броска, а свободная нога, согнувшись, уходила назад; то распрямлялся, и тогда голова и корпус поворачивались в направлении броска, а свободная нога, оторвавшись от земли, выпрямлялась, как у Антифона. После нескольких взмахов атлет пускал его снизу вверх, так что диск летел в вертикальной плоскости.

Не мог ли Евфроний обойтись без наготы мальчиков и подростка? Не мог, потому что в палестрах юные эллины не только развивались физически, но и учились быть обнаженными: мальчик усваивал, что его тело принадлежит полису, и осваивал сексуальные аспекты наготы. Ибо «в отличие от современных моралистов, афиняне воспринимали сексуальность как важный элемент гражданского опыта»[727].

Чуть позднее Дурис посвятил роспись килика, ныне хранящегося в Музее Метрополитен, одному из аспектов сексуальности, воодушевлявшему юношей за дверями гимнасиев. На внешней стороне килика молодые обнаженные атлеты упражняются в метании диска и копья и в прыжках с гантелями в руках. А в тондо внутри чаши мы подглядываем сбоку за молодой женщиной, опустившей руки в умывальник (ил. 335). Острый носик, большой миндалевидный глаз, высокая бровь, сочные губы, изящный подбородок, вьющиеся волосы, убранные в нарядный саккос. Тонкий хитон с короткими широкими рукавами струится наверху мягкими волночками, а ниже пояса колышется длинными прямыми складками. Из полости опустившегося рукава выглядывает грудь, а полупрозрачный хитон, предлагающий полюбоваться контурами ноги, становится почти невидим на безупречной округлости пониже спины. Уже этих прелестей достаточно, чтобы понять, что перед нами гетера. У ее ног невинно стоит кувшин для воды. Но на стене висят атрибуты симпосия, на котором гетера предстанет перед юношами, тренирующимися в палестре. Теперь вообразите симпосиаста, прильнувшего губами к краю килика и, медленно наклоняя его по мере опорожнения, оглядывающего женщину с головы до ног.

Ил. 335. Дурис. Килик. Ок. 500 г. до н. э. Диаметр 27 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен. № 1986.322.1

Со второй половины V века до н. э. греческая аристократия «начинает утрачивать свои позиции во всех видах атлетики, постепенно уступая место представителям демоса, которые, пользуясь тем, что в греческом мире наряду со славными общегреческими состязаниями существовали многочисленные агоны с внушительными призами, все чаще выступают в качестве атлетов-профессионалов. Естественно, это вело к падению престижа атлетики»[728]. Ценностный аспект в пайдейе смещается с атлетики на мусические искусства, в которых самым привлекательным для молодых афинян становится риторика. Спорт уступает место культуре.

В «Облаках» Аристофана гимнасии, какими они были во времена Евфрония и Дуриса, — невозвратимая старина, которую Правда безуспешно расхваливает в споре с Кривдой:

Будет, друг, у тебя —

Грудь сильна, как меха. Щеки — мака алей.

Три аршина в плечах, за зубами — язык.

Зад — могуч и велик. Перед — мал да удал.

Если ж будешь по новым обычаям жить,

Заведешь ты себе восковое лицо,

Плечи щуплые, щучьи, тщедушную грудь,

Язычок без костей, зад — цыплячий, больной,

Перед вялый, большой; болтовню без конца[729].

А в Аристофановых «Лягушках» Эсхил упрекает Еврипида:

Научил ты весь город без толку болтать, без умолку судачить и спорить.

Ты пустынными сделал площадки палестр, в хвастунов говорливых и вздорных

Превратил молодежи прекраснейший цвет[730].

Его современник сетует на то, что молодые афиняне предпочитают проводить время не в гимнасиях, а в судах, привлекаемые искусными речами, которые там произносятся[731]. Неудивительно, что с середины V века до н. э. атлетические сюжеты все реже появляются на вазах.

Случайно ли, что как раз тогда были созданы прекраснейшие статуи атлетов — «Дискобол» Мирона и «Дорифор» Поликлета? Я убежден, что пластические проблемы, решавшиеся этими мастерами, возникали независимо от изменения ориентиров в воспитании молодежи. Но если это и было так, большинство современников смотрело на их произведения, понятия не имея о пластических проблемах. Зато люди знали, что происходит в гимнасиях. Контекст восприятия «Дискобола» и «Дорифора» был иным, нежели тот, в котором оказались бы эти статуи, появись они несколькими десятилетиями раньше.

На мой взгляд, встревоженность афинян грозящей телесной деградацией свидетельствовала о кризисе идеи калокагатии. Парадоксальное для современного западного ума убеждение эллинов архаической эпохи, что внешняя красота есть очевидное проявление всей целиком личности и ее «идеальной ценности»[732], сменилось привычным для нас обособлением, даже соперничеством телесного и духовного в человеке. Уже у Пиндара мы видели упование не на слитную силу «мощного духа» и «силы естества», а на их раздельное проявление. Я не хочу сказать, что примирить и уравновесить их стало вовсе невозможным. Но симптоматично, что

Афины, превратившиеся в V в. до н. э. в центр духовной жизни Греции, не дали после 460 г. до н. э. в течение долгого времени ни одного олимпийского победителя[733].

Возродить престиж, которым атлетика обладала в пору расцвета аристократической калокагатии, было невозможно, поэтому демос нуждался в новых опорах для поддержания веры в превосходство эллинов над варварами не только «мощью духа», но и «силой естества». Чтобы мысленно уравновесить дух и естество и тем самым компенсировать кризис калокагатии, телесное начало человека надо было представить в форме, позволяющей оценивать его по критериям, хотя бы отчасти совпадающим с духовными ценностями. Главным таким универсальным критерием была красота, поэтому эллинам надо было эстетизировать атлетическое тело. Эстетизировать — значит представить «силу естества» не портретами Фрасибула, Гиерона, Эрготела или других олимпиоников в моменты их подвигов в пыли, поту и смертельном риске перед ошалевшими от азарта зрителями, а отвлеченными от действительности прекрасными образами, которые способны выполнять функцию идеальной телесной нормы для каждого гражданина полиса. Присутствие таких художественных образов в памяти граждан — важное условие спасения патриотических моральных ценностей в пору распада идеи калокагатии.

Я не утверждаю, что «Дискобол» и «Дорифор» были созданы именно с такими намерениями. Но, повторяю, настроение современников Мирона и Поликлета, в общем, способствовало тому, чтобы они играли роль противовесов достижениям самих же эллинов в области духовной культуры. Эти бронзовые атлеты виртуально восстанавливали сугубо телесную, без примеси духовных интересов, сторону аристократической калокагатии. Будучи совершенно новаторскими в области решения пластических проблем художественной формы, «Дискобол» и «Дорифор», думается мне, воспринимались современниками ретроспективно — как воодушевляющие послания из героической эпохи. В этой атмосфере переживание прекрасного приближало к этическому итогу аналогично эффекту пайдейи[734].

Ил. 336. «Дискобол Ланчелотти». Римская копия ок. 140 г. с бронзового оригинала работы Мирона. Мрамор, выс. 155 см. Рим, Национальный римский музей палаццо Массимо. № 126371

Мирон отлил из бронзы «Дискобола» (ил. 336) около 450 года до н. э.

Взмах отведенной назад руки с диском достиг предела. «Следующее мгновение дает движение в обратную сторону»[735]. Остановлено моментальное положение тела, которое в действительности едва ли может быть схвачено зрением как отдельная фаза броска. Тем самым Дискобол демонстративно изъят из естественной непрерывности, изменчивости всего живого. Его фигура затвердела в окружающей среде, как если бы отвердел сам воздух вокруг нее, превращенный в невидимое стекло. Статуя становится идеограммой: «Дискобол». Этот эффект не запечатлевался бы в нашем сознании так глубоко, будь само тело Дискобола схематизировано, как фигурки живых существ в египетских иероглифах, которые тоже ведь идеограммы. Гениальность Мирона в том, что он превратил в идеограмму тело, кажущееся живым, хотя (соглашусь с Фуртвенглером) без мягкости, свойственной живой плоти[736].

Взмах требует поворота торса на четверть оборота — и фигура распластывается в слое пространства глубиной в полметра, удерживая нас от желания покидать ту единственную точку зрения, с которой мы видим «Дискобола» в бесчисленных воспроизведениях еще до того, как подходим к нему в зале палаццо Массимо. Сосредоточенный на себе, не обращающий на нас внимания, он — идеальный объект созерцания. Перед «Дискоболом» каждый из нас — только зритель, которому остается эмоционально реагировать на зрелище и давать волю воображению.

Силуэт бронзового «Дискобола» был темным, поблескивающим бликами. Обострялось парадоксальное свойство статуи — ее затвердевшая жизненность. Темный силуэт фигуры с почти фронтальным торсом и ногами в профиль родствен поблескивающим черным силуэтам архаической вазописи. Послание героической эпохи!

«Да не внидет не знающий геометрии», — мог бы сказать Мирон за сто лет до Платона, вычерчивая в уме «Дискобола» как инженер, конструирующий механизм. Пары параллельных линий: правая голень и левая рука; правое бедро и правая рука; левая голень и ось торса, делящая пополам угол между руками. Равноострые углы: ось торса и вертикаль левой руки сходятся к голове атлета, линии голеней — к правому колену.

Есть и динамическая метафора: голова Дискобола — наконечник стрелы, совпадающей с осью торса, и положена эта стрела на лук, образованном руками атлета[737], тогда как натянутая тетива угадывается в линии правого бедра и в невидимой линии между ягодицей и диском. Отпускаем тетиву — стрела устремляется параллельно оптимальной траектории диска.

«Индивидуализация выражения головы не соответствовала бы общему тону отвлеченности композиции»[738]. Верно. И все-таки не может не изумить безучастность лица атлета к работе его тела, особенно если сравнить эту мимическую атрофию с полным противоречивых чувств лицом Марсия, увидевшего брошенный Афиной авлос (ил. 103, с. 205). Дискобол — аристократ, Марсий — плебей[739].

Ил. 337. «Дорифор». Римская копия ок. 120–150 гг. с бронзового оригинала работы Поликлета. Мрамор, выс. 212 см. Неаполь, Национальный археологический музей. № 6011

Темным, поблескивающим мускулатурой, был и бронзовый «Дорифор», созданный немного позднее «Дискобола» соперником Мирона[740] — Поликлетом. Но плоть Дорифора — налитая, упругая (ил. 337).

Спор о том, кого именно изображает эта статуя — победителя в беге с оружием (в таком случае, его копье должно бы быть гораздо короче) или Ахилла —

очень мало соответствует искусству Поликлета. Кого бы ни изображал Дорифор, его автор ставил себе совершенно абстрактную задачу воплощения идеального атлетического тела[741].

«Дорифор» — потомок куросов. Подобно куросам, он существует как напоминание о том, что «человек есть мера всем вещам», в том числе и Космоса. Он — микрокосм. Понятно желание некоторых ученых видеть в Поликлете философствующего скульптора, наслышанного о пифагорейских идеях[742]. Как и куросы, Дорифор — вне действия, вне сюжета. Этим он резко отличается от Дискобола, тело которого решает задачу: метнуть диск. А Дорифор просто присутствует. Не будем путать присутствие и жизнь. Противоположность присутствию — отсутствие; противоположность жизни — смерть. В качестве совершенного микрокосма Дорифор присутствует, как присутствуют на иконах лики святых.

Можно возразить: чтобы просто присутствовать, не надо никуда идти, не надо никуда обращать взгляд, не надо нести копье. А в статуе Поликлета все это есть. Уточню. Давайте различать присутствие активное и пассивное. Быть активным не значит непременно действовать. Дорифор ничего не делает, ничем не занят, ни к чему не стремится. Его движение вперед равноценно шагу куроса: ведь курос не идет, он лишь выражает активность. Дорифор тоже не идет. Внимательно изучая работу его мышц, исследователи приходят к выводу, что верны взаимоисключающие утверждения: он начинает двигаться, он остановился, он завершает движение. Его шаг — изобретение Поликлета: он «стоит в позе шага»[743].

Копье в левой (!) руке Дорифора — только возможность броска. Он не смотрит на нас, потому что это обязывало бы его к чему-то — хотя бы к проявлению господства. Но медиуму космической гармонии ни над кем господствовать не нужно. Опущенная рука Дорифора — наверное, первая совершенно свободная рука в эллинском искусстве[744].

Быть медиумом Космоса — значит быть свободным, как Дорифор. Но ведь он эллин? Поэтому «Дорифор» — аллегория эллинской свободы, завоеванной афинскими тираноубийцами, спартанскими воинами Леонида, отдавшими жизни за свободу Эллады, всеми эллинами, побеждавшими варваров на суше и на море.

Несмотря на то что никому не известно содержание трактата Поликлета «Канон», в котором все члены человеческого тела были исчислены относительно некоего модуля, многие видят в «Дорифоре» пример практического применения теоретически установленных пропорций. Но мне представляется, что наилучшим наглядным сопровождением расчетов был бы как можно более простой и ясный чертеж фронтальной проекции человеческой фигуры, аналогичный тем, которыми иллюстрируют свои труды теоретики архитектурных ордеров. Не странно ли было бы вместо этого отливать из дорогостоящего материала хаистическую статую с копьем на плече? Мне кажется слишком самоуверенным мнение ученых, которые считают ошибкой Плиния сообщение, что Поликлет создал, кроме «Дорифора», «и то произведение, которое художники называют Каноном, усваивая из него основы искусства, словно из какого-то правила»[745]. Они утверждают, что «Канон» и «Дорифор» суть два имени одной статуи[746]. Но я думаю, «Дорифор» и «Канон» — вещи разные. Недаром Плиний называет «Канон» не статуей, а «произведением». Не идет ли речь об учебном пособии, даже не обязательно скульптурном?

Не прекращается спор о смысле определения «квадратный» у Плиния Старшего:

Особенность его [Поликлета. — А. С.] в том, что он начал создавать статуи опирающимися на одну ногу, однако Варрон говорит, что они квадратны[747].

Похоже, ссылка на Варрона понадобилась Плинию, чтобы показать, что не ему одному плечистые атлеты Поликлета нравятся меньше, нежели статуи Лисиппа, который делал «тела стройнее и сухощавее, чтобы благодаря этому статуи казались выше»[748]. Я думаю, Плиний не понял, что Варрон имел в виду другое значение слова «квадратный», известное по цитированному мной в главе об Аполлоне фрагменту из Симонида:

Трудно стать человеком, который хорош —

Безупречен, как квадрат,

И рукою, и ногою, и мыслью…[749]

«Дорифор» безупречен, как квадрат.

Следуя Плинию, Винкельман поставил Поликлета в ряд с Фидием, Скопасом, Алкаменом и Мироном — мастерами «высокого стиля», придерживавшимися «некоторой квадратности» очертаний. Вершиной же искусства древности он считал «изящный стиль», видя его главное отличие от «высокого стиля» в особом характере грации, ибо он различал два рода грации.

Грация «высокого стиля» порождена гармонией. «Она так же постоянна и неизменна, как и вечные законы этой гармонии». Она

словно довлеет сама себе и не напрашивается, а требует, чтобы ее искали; она слишком возвышенна, чтобы быть доступной чувствам, — писал Винкельман, ссылаясь на диалог Платона «Политик». — Она общается с одними только мудрецами, толпе же представляется строптивой и неприветливой; она скрывает в себе движения своей души и близится к блаженному спокойствию той божественной природы, образ которой стремились, по словам древних писателей, уловить великие художники[750].

Художники изящного стиля, — продолжал Винкельман, — присоединили к первой и высшей грации вторую, и подобно тому, как Юнона у Гомера надела пояс Венеры, чтобы понравиться Юпитеру и показаться ему красивее, так и эти мастера стремились придать высшей красоте более чувственную прелесть и сделать ее величавость более доступной путем заманчивой прелести.

Греки сравнили бы вторую грацию с ионической, а первую — с дорической гармонией[751].

Корифеи «изящного» стиля «избегали всех угловатостей, сохранившихся еще до того времени в статуях таких великих мастеров, как, например, Поликлет. Заслуга эта перед искусством приписывается в области ваяния в особенности Лизиппу», — подчеркивал Винкельман. «Волнообразную округлость форм» его фигур он объяснял тем, что Лисипп «подражал природе более других своих предшественников». Фигуры «высокого стиля» соотносятся с «героями и людьми Гомера» так же, как фигуры «изящного стиля» — с «культурными афинянами в пору расцвета их республики»[752].

Вот таким — померившимся силой с партнером на песке палестры и счищающим грязь, чтобы, придя в себя, вернуться к менее утомительным удовольствиям, — являет себя «Апоксиомен» («Отчищающийся»), отлитый из бронзы Лисиппом между 330 и 320 годами до н. э. (ил. 338). Благодаря небольшому размеру головы Апоксиомен кажется выше Дорифора. И он старше. Мускулатура мягче, лицо шире, мясистей. В левой руке у него стригиль.

Ил. 338. «Апоксиомен». Римская копия I в. с бронзового оригинала работы Лисиппа. Мрамор, выс. 205 см. Ватикан, Музей Пио-Клементино. № 1185

Он стоит расслабленно, немного отставив в сторону и чуть согнув правую ногу, уравновешивая движение рук. Встаньте в его позу — почувствуете, как приятно колебаться корпусом и вытянутой рукой вправо-влево, как стрелкой горизонтального циферблата весов. При этом левая рука будет работать, не меняя положения: стригиль сам собой будет ходить по очищаемой руке. Легкому наклону шеи к левому плечу отвечает наклон головы в противоположную сторону. Отклонения от симметрии и возвраты к ней складываются в поднимающуюся снизу плавную волну, благодаря которой возникает впечатление, будто фигура растет, неподвластная силе тяготения. Будь «Апоксиомен» извлечен из-под земли раньше, Хогарт мог бы указать на него, как на образец фигуры, построенной по S-образной «линии красоты». Для того Лисипп и вытянул его в высоту, чтобы заиграл в полную силу эффект роста.

По губам Апоксиомена видно, что дыхание его еще не успокоилось. Однако утомление преодолено легкостью роста. Но это не только визуальный эффект. Запечатлев действие, вроде бы не заслуживающее художественного воплощения, Лисипп трактует очищение аллегорически: не было бы нужды в этой процедуре, не будь в жизни Апоксиомена совершенно иных занятий, не требующих физической силы. Вообще мотив очищения в палестре был одним из традиционных в эллинской вотивной скульптуре.

Статуя Дискобола подразумевает прерванную неизбежность следующей фазы движения; Дорифор отвлечен как от течения времени, так и от конкретного местопребывания. Нет смысла фантазировать по поводу их социальной среды. Но Апоксиомена мы застаем не где-нибудь, а именно в палестре — значит, среди ее посетителей.

Дискобол не поощряет круговой осмотр; Дорифор к такому поведению зрителя равнодушен. Апоксиомен же прямо-таки требует осмотра со всех сторон, потому что находится в общественном пространстве, где люди с интересом смотрят друг на друга. Эта статуя буквально воплощает утверждение Лисиппа, что прежние художники «изображают людей такими, какие они есть, а он — такими, какими они представляются»[753]. Завершив сеанс борьбы, он оказывается под перекрестными взглядами партнера, тренера, иных присутствующих в палестре — и каждый видит его по-своему. Художественный эквивалент многообразия жизненных впечатлений — изменения состояния атлета в зависимости от того, с какой стороны на него смотреть. Глядишь спереди — он утомлен. Смещаешься вправо — его усталость возрастает. Смотришь сзади — он силен и спокоен. Заходишь слева — он оратор, взывающий к нашему гражданскому долгу. Каков же он на самом деле? Да и есть ли в нем нечто несводимое к вариантам с их бесчисленными нюансами?

На поверхности лежит Лисиппова идея субъективности каждого впечатления. Но интереснее другой аспект переменчивости Апоксиомена: перед нами человек полиса.

«Апоксиомен» столь не похож на «Дорифора», что невольно задаешься вопросом: почему Лисипп, если верить Цицерону, говорил, что «Копьеносец» Поликлета был для него образцом?[754] Цицерон не уточняет, относится ли признание мастера к работе над определенным произведением или к творчеству в целом. Вероятнее последнее. В таком случае можно указать на два принципа, единых для обоих мастеров. Во-первых, у Лисиппа, наверное, тоже была своя система пропорций — следовательно, он мог быть признателен Поликлету за изобретение, которое можно варьировать без ущерба для убедительности изображения. Во-вторых, Лисипп, как и Поликлет, был озабочен эстетической полноценностью своих статуй во всех трех измерениях, во всех ракурсах. Вытянутая вперед правая рука Апоксиомена играет столь же важную роль, как копье Дорифора, в приглашении зрителя к круговому обходу статуи.

Ил. 339. Лисипп или Аполлоний. «Квиринальский боец». Около 340 или 350 г. до н. э. Бронза, выс. 128 см. Рим, Национальный музей в Палаццо Массимо. № 1055

В одном из залов римского палаццо Массимо вас ждет одна из самых загадочных среди знаменитых эллинских скульптур — бронзовая статуя сидящего кулачного бойца (ил. 339). Исследователи не могут прийти к окончательному мнению ни о датировке статуи, варьирующей между IV и I веками до н. э., ни о ее авторе — Лисипп или работавший при Октавиане Аполлоний? — ни о том, кто изображен: Олимпионик? Геракл? сраженный Полидевком правитель бебриков Амик[755] — отважный боец, который «заставлял чужестранцев, причаливавших к его земле, биться с ним на кулаках и таким способом их убивал»?[756] Свидетельство магического воздействия этого произведения — пальцы правой ноги атлета, стертые прикосновениями людей, веривших в его целительную силу. А вот воспоминание археолога Родольфо Ланчиани, присутствовавшего при находке статуи в 1885 году на склоне Квиринальского холма[757]:

За свою долгую карьеру в области полевой археологии я был свидетелем многих открытий… иногда совершенно неожиданно встречал настоящие шедевры; но я никогда не испытывал такого необычайного впечатления, как то, которое производит вид этой великолепной особи атлета-полуварвара, медленно выходящего из-под земли, как бы пробуждающегося от долгого отдыха после своих доблестных боев[758].

Окончив бой, «Квиринальский боец» — голый, но еще не снявший длинных перчаток, заканчивающихся подобием кастетов, — тяжело дыша ртом, сел, наклонившись и положив натруженные руки на ляжки. Начинают провозглашать победителя — и он, навострив правое ухо характерным движением глуховатых людей, обернулся, чтобы услышать имя. Чье? Этого мы не узнаем. Он уже не молод, с пышными усами и густой бородой. Короткие курчавые волосы слиплись упругими прядками. Могучее бронзовое тело поблескивает, словно покрытое потом. Эллинским атлетам запрещалось бить по корпусу. Поэтому следы жестокого поединка видны только на высоколобом лице атлета, благородном и страшном. Глаза вынуты грабителями — и я этому рад, потому что на бронзовом лице белки и радужки выглядели бы протезами. А опустевшие глазницы источают боль. Ссадины на щеках и на лбу сочатся кровью, капли которой, изображенные вставками красной меди, от резкого поворота головы упали на руку, на перчатку, на ногу. Под правым глазом — гематома, выполненная из темного сплава. Верхние зубы выбиты, так что губа опустилась, и выдыхаемый воздух приподнимает усы. Сломанный нос и отекшие уши, затрудняющие слух, — атрибуты профессионала.

Вдохновленные Музами

Присмотримся к произведениям, в которых изображения музицирования и танца, не включенные в некий объемлющий сюжет, являются сюжетами сами по себе.

В третьей четверти VIII века до н. э. некий критянин отлил из бронзы фигурку сидящего кифареда, которая свободно помещается на ладони (ил. 340). Даже если мастеру не довелось видеть ни одного мраморного кикладского арфиста — а ведь от Крита до Кикладских островов рукой подать, — критская бронзовая фигурка тематически родственна сидящим кикладским идолам III тысячелетия до н. э. Сравнение с ними поможет почувствовать своеобразие эллинской художественной интуиции.

Бросается в глаза глубочайшая увлеченность критского кифареда своим занятием. Мастер передал его состояние, сконцентрировав внимание на голове, вернее, на лице музыканта, на кифаре и на пальцах правой руки, коснувшихся струн. Ради этого он пожертвовал правдоподобием фигуры своего человечка, превратив ее, по сути, в требующую минимума бронзы конструкцию, исправно держащую голову, инструмент и руку. Огромная голова склонилась к кифаре, поставленной на немного разведенные колени. Лоб нависает над выпученными глазами, уставившимися вперед бессмысленно, ибо не смотреть надо сейчас этому музыканту, а слушать; рот открыт. Уж не поет ли он? Низко нахлобученный лоб и скошенный подбородок — этот аутичный профиль ясно говорит, что сейчас для этого человека не существует ничего, кроме звучащей музыки. Если бы мастер попытался изобразить струны, им пришлось бы быть в масштабе статуэтки тоньше волоса. Вместо этого он, напротив, сделал их толще канатов, ибо чем же издает звук кифара, как не струнами? И вот на эти бронзовые стержни, вставленные в раму над резонатором, легли три толстых растопыренных пальца. Почему не пять? Потому что незачем перечислять все, чем наделила природа человеческую конечность. Не сами по себе пальцы надо изображать, а просто наличие пальцев в отличие от лап или копыт.

Ил. 340. Статуэтка кифареда. 750–725 гг. до н. э. Бронза, выс. 6 см. Гераклион, Археологический музей. X 2064

Ил. 341. Арфист с острова Керос. Ок. 2800–2300 гг. до н. э. Мрамор, выс. 22 см. Афины, Национальный археологический музей. № 3908

Теперь бросьте взгляд на кикладского идола с арфой (ил. 341). Он завораживает слаженностью форм. Телу уделено внимания не меньше, чем арфе, струн в которой нет, потому что они тонки до невидимости. Трон не менее интересен, чем тело. Голова, слитая с высоким головным убором, вдохновенно поднята над арфой. Вместо лица — гладкая яйцеобразная форма, из которой выступает клинышек носа. Красота неземная. Но я — за уродца из музея в Геркулануме, потому что он не бог и не жрец, а, не в обиду музыкантам будь сказано, настоящий музыкант.

А вот перед нами бронзовый кифаред из Эрмитажа — миниатюрная реплика «Кифареда Клеона», созданного Пифагором Регийским для Фив между 470 и 460 годами до н. э. (ил. 342). Юноша уселся на камне со своим инструментом. Ветерок, приподнявший край плаща у опущенной правой ноги, овевает обнаженное до пояса тело. Кифару он держал на приподнятом левом бедре. Она не сохранилась, но положение рук настолько характерно, что, будь она восстановлена, статуэтка не стала бы выразительней. Ударив плектром по струнам, музыкант отвел его. По наклону головы и расслабленным губам кифареда видно, что он улавливает тающий в воздухе аккорд, то ли настраивая инструмент, то ли кончив играть. Из эпически протяженного времени, в котором творит музыку критский кифаред VIII века до н. э., Пифагор перенес нас в определенный момент, в конкретное пространство распространяющегося звука. Глубокие, плавные складки плаща волнами расходятся вниз от кифары. Неужели регийский скульптор знал о волнообразности акустических явлений?

Ил. 342. Кифаред. Уменьшенная реплика «Кифареда Клеона» работы Пифагора Регийского. Бронза, выс. 12 см. Санкт-Петербург, Государственный Эрмитаж. № ГР 4943 (Акимова Л. Искусство Древней Греции. Классика. СПб., 2007. С. 94, ил. 67)

Ил. 343. Берлинский Мастер. Амфора. Ок. 490 г. до н. э. Выс. 42 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен. № 56.171.38

Немного ранее Берлинский Мастер изобразил на аверсе амфоры (ныне она в Музее Метрополитен) молодого певца с кифарой, выступающего на состязании в присутствии судьи, которого, при желании, можно увидеть на реверсе (ил. 343). Возникнуть такое желание может разве что из научного интереса или из праздного любопытства, ибо созданный Мастером образ музыканта завораживает. Самозабвенно запрокинув голову, он посылает небожителям завершающий возглас пеана. Слегка согнутые ноги выпрямятся, устремляя вслед песне стройную гибкую фигуру в длинном хитоне. Ничто земное не существует для него в этот момент. Да и земли нет, буквально нет. Плавно развевающийся шарф, колеблющиеся складки переброшенной через плечо хламиды наполнены волнообразными движениями. Какой контраст с кифарой, представленной в его руках с обстоятельностью инженерного чертежа! Голос берет верх над струнным аккомпанементом. Правая рука отвела от струн плектр, левая приглушила две струны указательным и средним пальцами. Выступление завершено.

Ил. 344. Дурис. Килик. Ок. 480 г. до н. э. Диаметр 28 см. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. № 2285

Еще недавно замечательный певец учился в гимнасии. Как это выглядело, можно представить по сценам, представленным Дурисом около 480 года до н. э. на знаменитом берлинском килике (ил. 344). Изображены четыре урока. На аверсе один учитель преподает стихосложение и письмо, другой учит играть на лире. В комнате висят две лиры, пара киликов, корзина, чехол флейты. На реверсе постигают грамматику и учатся петь. На стене — свиток, лира, дощечка для письма, мешок и крестообразная линейка, с помощью которой ученики проводили горизонтальные и вертикальные линии, помогающие писать прямо[759].

По одному или по два разных учителя представлены на сторонах килика? Не берет ли все четыре урока один и тот же мальчик, приведенный в гимнасий наставником? Или мальчики и наставники тоже разные? Оставляю эти спорные вопросы в стороне, потому что Дурис, адресуя килик симпосиастам, может быть, и не стремился к определенности. Отправляйте, мол, сыновей в гимнасии, где и вас учили. Ибо настоящим гражданином полиса становится только тот, кто облагорожен пайдейей. В тондо на дне килика виден повзрослевший мальчик — прекрасный нагой эфеб, снимающий сандалию перед омовением.

Преподаватели стихосложения и игры на лире старше, опытнее учителей грамматики и пения. Главная фигура — сидящий посредине аверса на изящном клисмосе бородач, который с улыбкой демонстрирует симпосиастам папирус с поэтическим текстом: посмотрите-ка, что тут написано!

Скорее всего, это зачин утраченной поэмы Стесихора: «О Муза, позволь мне воспеть широкотекущий Скамандр»[760], — переписанный, может быть, по заданию учителя, на память, с забавными орфографическими и синтаксическими ошибками. Ошибки допустил не Дурис, а мальчик, стоящий перед учителем[761]. Юмор положения могли оценить вполне только грамотные сотрапезники, в свое время учившиеся в гимназии прилежнее очаровательного маленького грамотея. Без этой мизансцены роспись килика была бы удручающе дидактичной.

Дурис представил в наглядной форме программу воспитания в духе пайдейи, которую полвека спустя изложит Протагор[762] в названном его именем диалоге Платона, возражая Сократу, сомневающемуся, что добродетели можно научиться «старанием и обучением». Родители,

когда посылают детей к учителям, велят учителю гораздо больше заботиться о благонравии детей, чем о грамоте и игре на кифаре. Учители об этом и заботятся; когда дети усвоили буквы и могут понимать написанное, как до той поры понимали с голоса, они ставят перед ними творения хороших поэтов, чтобы те их читали, и заставляют детей заучивать их, — а там много наставлений и поучительных рассказов, содержащих похвалы и прославления древних доблестных мужей, — и ребенок, соревнуясь, подражает этим мужам и стремится на них походить.

И кифаристы, со своей стороны, заботятся об их рассудительности и о том, чтобы молодежь не бесчинствовала; к тому же, когда те научатся играть на кифаре, они учат их творениям хороших поэтов-песнотворцев, согласуя слова с ладом кифары, и заставляют души мальчиков свыкаться с гармонией и ритмом, чтобы они стали более чуткими, соразмерными, гармоничными, чтобы были пригодны для речей и для деятельности: ведь вся жизнь человеческая нуждается в ритме и гармонии. Кроме того, посылают мальчиков к учителю гимнастики, чтобы крепость тела содействовала правильному мышлению и не приходилось бы из‐за телесных недостатков робеть на войне и в прочих делах[763].

Совершенствовать чувство ритма и гармонии можно было и вне стен гимнасия у профессионалов, дающих частные уроки. В конце VI века до н. э. таким был прославившийся игрой на лире и флейте афинянин Смикитос. Его имя встречается на трех вазах той поры[764]. Одна из них — мюнхенская гидрия, расписанная Мастером Финтия около 510 года до н. э. На тулове гидрии Смикитос учит играть на лире Евтимида — юного, но уже с пушком на щеках, и Тлеполема, мальчика лет десяти (ил. 345). В сторонке стоит, опираясь на посох, Деметрий, муж во цвете лет, может быть, родитель или эраст одного из учеников. Все в венках. Смикитос, сидящий справа на клисмосе, обнажен по пояс. Он играет на лире, внимательно следя сразу за обоими учениками. Тлеполему, стоящему перед учителем, пока рано брать в руки лиру. Закутанный до плеч в гиматий, он двумя высунутыми пальчиками повторяет движение пальцев учителя. Евтимид в гиматии, переброшенном через плечо и открывающем торс, сидя на табурете, провел плектром по струнам своей лиры, приглушил струны и взглянул на Смикитоса. Деметрий, глядя слева, с любопытством вытянул шею. Судя по надписи за ним, он присутствует на этом уроке с удовольствием.

Ил. 345. Мастер Финтия. Гидрия. Ок. 510 г. до н. э. Выс. 47 см. Мюнхен, Государственные античные собрания. № 2421

На плечиках гидрии пируют, полулежа, опираясь на узорчатые подушки, две полуобнаженные гетеры. Они играют в коттаб. Хотя эта игра изображалась на вазах часто, точного ее описания нет. Ясно, однако, что она состояла в том, чтобы, объявив во всеуслышание имя того, чьей любви ты добиваешься (на вазах имя нередко указывали), раскрутить сосуд с недопитым вином на указательном пальце, просунутом сквозь ручку, и плеснуть по какой-то цели. Нужен отменный глазомер и ловкость руки, чтобы попасть в цель и тем самым получить предзнаменование взаимной любви.

Та, что слева, — черноокая, легкая, гибкая, проворная, с высоким тюрбаном на голове, очень идущим к ее живой физиономии, — крутанув на пальце сосуд, напоминающий и скифос, и килик, внезапно обернулась к подруге и, улыбнувшись, с очаровательной грацией взбрыкнув точеными ножками, сопроводила посвящение возлюбленному восклицательным жестом. Ее сотрапезница — с повязкой, охватывающей волосы, светлыми глазами и мощным торсом — вращает свой скифос спокойно, утвердив локоть на колене. Мы не знаем, кому из них и не обеим ли сразу принадлежит посвящение. Как бы то ни было, в этот момент они становятся соперницами за любовь того, чье имя указано в надписи, проходящей между их лицами. Это имя одного из тех, кто изображен внизу на тулове вазы. Кто же он? Знаменитый музыкант? Респектабельный Деметрий? Трогательный Тлеполем? Нет, нет и нет. «Тебе, прекрасный Евтимид, жертвую я этот глоток!» — гласит надпись. Как вы думаете, нравился ли бы он им так же, если бы не умел играть на лире?

С гимнасических и частных уроков перенесемся лет на сто вперед — в афинский театральный мир конца V века до н. э. Роскошный волютный кратер в неаполитанском Археологическом музее, прославлявший фиванского авлетиста Пронома и давший имя расписавшему его Мастеру, — самая известная эллинская ваза с театральным сюжетом.

Персонажи, чьи имена можно на вазе прочитать, размещены двумя нестрого разграниченными ярусами на полосе, занимающей около одной трети общей высоты кратера. Размеры фигур более или менее близки к пятнадцати сантиметрам. Этого было достаточно, чтобы показать важные для заказчика подробности, вплоть до мелких деталей костюмов.

На аверсе (ил. 16, с. 46), в центре верхнего яруса, сидят на клине в обнимку Дионис и Ариадна. Маленький крылатый Гимерос близ Ариадны обратил речь не к ней, а к присевшей на краешек клина прекрасной женщине, показывающей женскую маску. Если это персонификация Трагедии, эпизодически сопровождающей Диониса в эллинском искусстве[765], почему бы не допустить, что Гимерос, вообще-то олицетворявший вожделение к тому, кто с тобою рядом, посвящает Трагедию в перипетии любовной истории Ариадны? Близ правой ручки кратера актер в роли Геракла беседует с коллегой — Паппасиленом. Оба сняли маски.

В центре нижнего яруса сидит на прекрасном клисмосе Проном, наигрывая на авлосе. На него как на главного героя вазы указывает хорег Харин — фигура, афинянам известная. Не исключено, что он и был заказчиком кратера[766]. Опустив лиру в знак признания превосходства авлоса, он стоит в позе Апоксиомена, откинув на спину хламиду, чтобы мы полюбовались его безупречным сложением. Слева сидит на табурете увенчанный венком обнаженный молодой человек с двумя свитками. Это драматург Деметрий, тоже персонаж не выдуманный. Похоже, что на свитке, который у него в руке, — текст сатировской драмы, сыгранной актерами, снявшими маски, чтобы показаться публике. На всех меховые набедренники, к которым спереди приделаны воздетые фаллы, а сзади хвосты. В таком случае, на втором свитке — трагедия Деметрия[767].

Нет смысла спрашивать, где именно собрались все эти персонажи. Ясно, что небожители присутствуют в сознании актеров, сами же актеры, собственно, нигде не находятся, ибо не включены в сюжет, который подразумевал бы определенное место действия. В отличие от гимнасия Дуриса, Мастер Пронома представил не театральное заведение, не орхестру, не сцену, а ряд типичных амплуа эллинской комедии. Это мир актеров. Чтобы было ясно, что в театральном искусстве важна не столько индивидуальность каждого исполнителя, сколько герой, которого он играет, Мастер, вместо того чтобы изощряться в индивидуализации лиц и характеров, открывшихся, когда актеры сняли маски, обострил характерность самих масок. Было бы нелепо раздваивать внимание тех, для чьего удовольствия расписан кратер, между обозначенным маской амплуа актера и его собственным обликом.

Ил. 346. Мастер Пронома. Кратер. Ок. 400 г. до н. э. Выс. 75 см. Реверс. Неаполь, Археологический музей. № 81673

Эта роспись — отличная иллюстрация к «принципу маски», который я положил в основу своего взгляда на эллинское искусство как на тотальный театр. Богов и богинь, героев и царей, сатиров и менад, ремесленников и крестьян, охотников и атлетов, учителей и учеников, музыкантов и танцоров, симпосиастов и их подруг, участников религиозных обрядов, свадеб и похорон, — короче говоря, всех, кого мы видим в эллинском искусстве, художники изображали такими, какими хотели их видеть современники, не придавая большого значения разнообразию исходного человеческого материала.

На реверсе этого кратера (ил. 346) Мастер Пронома представил ночное дионисийское шествие. По холмистой стране стремительно шагают, обнявшись и не отрывая взгляда друг от друга, нагой Дионис и Ариадна в длинном развевающемся хитоне. Он держит лиру, она освещает путь факелом. За ними, взмахнув кимвалами, летит Эрот. Вокруг этой троицы танцуют сатиры и менады. Внизу, на первом плане, — неистовый танец двух менад с тирсом и с факелом. Наверху сатир, играющий на авлосе, остановился перед украшенным лентами треножником, которым разделены и связаны мифическая и театральная стороны кратера.

Ил. 347. Килик. Ок. 550 г. до н. э. Диаметр 24 см. Париж, Лувр. № F 68

Танцующих менад и сатиров эллины изображали гораздо чаще, чем людей. А из танцев людских предпочитали женские. Правда, два вида мужской хореографии все-таки встречаются в эллинском изобразительном искусстве довольно часто: воинственные танцы с оружием, называемые пиррическими, и фривольные пляски комастов на празднике Дионисий. Но сейчас меня интересуют не имитации боев и не оргиастические экстазы, а то, что является настоящей редкостью в вазописных сюжетах, — изображение мужчины, танец которого, как мне кажется, не продиктован заботой об обороноспособности полиса и не включен в разнузданное празднество.

Сценка, которой ионийский мастер с Самоса украсил в середине VI века до н. э. небольшой луврский килик, — не просто тематическая редкость. Она и сама по себе замечательна. В центре тондо большеголовый щуплый человек в короткой пурпурной юбке пляшет, подскакивая и в такт цепляясь за ветви деревьев (ил. 347). На лице у него маска. Не изображает ли он Диониса? Что сам он не Дионис, ясно: нет в этой роще ни лозы, ни виноградных гроздьев. Мощные волнующиеся стволы двух деревьев текут влево и вправо черными реками. Ветви расходятся так широко, что весь фон занят прозрачным кружевом побегов, тройных листиков и радостных сережек. Радость беспечной жизни! Но не для всех. Кроме двух птиц (этого достаточно, чтобы в Лувре сочли героя росписи птицеловом[768]), одна из которых несет ждущим в гнезде птенцам муху, в роще живут саранча и змея. Не мнимого птицелова надо опасаться пташкам, а змеи, приблизившейся к гнезду.

Ил. 348. Мастер Мидия. Пиксида. 420–410 гг. до н. э. Выс. 8 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен. № 09.221.40

Когда симпосиаст подносил килик к губам, деревья принимали вертикальное положение, а человек горизонтальное, как бы соединяя воздух с землею.

Наш герой, — пишет Людмила Акимова, — держит руками ветви обоих деревьев, словно входя внутрь их естества: руки словно сливаются с ветвями, от тела отходят стволы, ноги претворяются в корни деревьев; он причастен к их жизни, как бы входит в их мир — он умирает и возрождается с ними[769].

В Музее Метрополитен хранится пиксида, на которой Мастер Мидия между 420 и 410 годами до н. э. представил олицетворение Пайдейи в сюжете, типичном для расписных сосудов, преподносимых невестам: служанки, персонифицирующие блага, показывают госпоже-Афродите свои дары, испрашивая ее одобрение (ил. 348). Пэйто (Убедительность в речах), Гигиея (Здоровье), Эвдемония (Счастье), Эвклея (Доброе имя), Эвномия (Здравомыслие) ведут себя чинно. Но Пайдейя делает прямо-таки фехтовальный выпад в сторону соседки — Эвдемонии, только вместо клинка, обратив ладонь вверх, безукоризненно вертикально держит на конце указательного пальца палочку, вызывая немое изумление Эвдемонии. Пайдейя здесь единственное юное существо. Ветер взметнул распущенные волосы, ноги сквозь хитон видны до промежности. Ее имя — над нею, а имя Эвдемонии — в интервале между ними как раз над палочкой, которую иначе не воспримешь как указательную стрелку. Получается, что Пайдейя, столь тесно связанная с женским Счастьем, — главный персонаж среди служанок Афродиты Пандемос. Этим нью-йоркская пиксида Мастера Мидия выделяется среди множества аналогичных памятников.

Что же такое женская пайдейя? Быть может, это умение сохранять равновесие даже в самых неустойчивых житейских ситуациях? Увы, дисциплины, которая специально воспитывала бы в девочках эту ценную, как теперь любят говорить, компетенцию, не существовало. Зато сохранилось множество ваз, на которых изображены женщины, играющие на авлосах и лирах, женщины танцующие и, пусть значительно реже, женщины со свитками, то есть грамотные. «Женский ум нельзя назвать закрытым», — великодушно заявил Еврипид, современник Мастера Мидия[770]. У кого учились они всему этому?

Гимнасиев для девочек не существовало. Свои умения они приобретали прежде всего дома, не только перенимая от матери хозяйственные навыки, умение совершать обряды, заботиться о своей привлекательности, нянчить малышей, но и, насколько позволяли наклонности и способности старших, приобщаясь к мусическим искусствам. Если позволяли средства, отец (или опекун) девочки мог обратиться к услугам профессиональных наставниц, которые приходили на дом, а старших учениц принимали у себя.

Ил. 349. Мастер Ниобид. Гидрия. Ок. 460 г. до н. э. Выс. 29 см. Ранее — Лозанна, Частная коллекция

Как раз последний из этих вариантов имел в виду Мастер Ниобид, расписывая около 460 года до н. э. гидрию, до недавнего времени находившуюся в собрании лозаннского коллекционера. Две взрослые девушки пришли к учительнице со своими лирами, принеся в ларцах рукописи песен, которые они собираются спеть на предстоящем состязании. На свитках — тексты и, возможно, буквенная нотация (ил. 349).

Учительница увела их во дворик, оставив дверь полуоткрытой в ожидании следующих учениц[771]. На клисмос, водрузив его на подиум, чтобы приблизить репетицию к условиям выступления на публике, она усадила девушку с особенной лирой — барбитоном. В свое время, на барбитоне аккомпанируя, Терпандр в Спарте, Алкей на Лесбосе, Анакреон в Афинах пели эротические песни. Учительница, повесив свою лиру на стену, развернула перед певицей вынутый из ларца свиток со стихами, надо полагать, кого-то из этих знаменитых лириков. Ученица, заняв строго фронтальную позу и отведя молчащий пока барбитон в сторону, читает текст. В этот момент ее фигура напоминает классическую статую — впечатление, усиленное симметричностью сцены: напротив учительницы стоит в ожидании своей очереди вторая ученица с лирой в правой опущенной руке и ларцом на согнутой левой. В наступившей тишине мне так и слышится голос наставницы: «Постарайся стать Эрато».

Ил. 350. Мастер Берлинской Танцующей девушки. Кратер. 440–430 гг. до н. э. Выс. 26 см. Аверс. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. № F 2400

Ил. 351. Мастер Берлинской Танцующей девушки. Кратер. 440–430 гг. до н. э. Выс. 26 см. Реверс. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. № F 2400

Урок танца видим на аверсе кратера 430‐х годов до н. э., давшего имя одному из пионеров апулийской краснофигурной вазописи — Берлинскому Мастеру Танцующей девушки (учился он в Афинах). Ученица танцует под аккомпанемент наставницы, играющей на авлосе (ил. 350). Висящий на стене чехол авлоса — атрибут дома музыкантши. Обе отдаются своему занятию, не переглядываясь, самозабвенно. Стремительно крутится, поднявшись на цыпочки и легко раскинув в стороны руки, девушка в хитоне, не доходящем до колен. Ноги видны в профиль, торс — в три четверти: винтообразный крутящий момент. Разметались на затылке короткие волосы, взвился сзади подол. Сидящая на клисмосе авлетистка, напрягая щеки, невидящим взглядом уставилась в пол перед собой. Проследите ее взгляд — и вы обнаружите ровно посредине сценки восхитительную деталь — высунутую из-под хитона стопу, непроизвольно отбивающую такт. Сценка построена виртуозно под стать изображенному моменту. Танцовщица распростерла руки, пальцы ее свободны — пальцы непрерывно играющей на авлосе движутся; танцовщица чуть касается пола — стопа авлетистки твердо опирается на пятку; бедра у обеих сведены, а голени расходятся от колен по параллельным линиям. Противопоставления и соответствия передают слаженность музыки и танца, при том, что чисто физически мы ведь не можем ни слышать звучание музыки, ни видеть движений танца.

На реверсе кратера тоже двое (ил. 351). Бородатый наставник и юноша вперились друг в друга, стоя по сторонам от торчащей посредине дорической колонны — атрибута гимнасия. Сценка напрашивается на обложку «Пайдейи» Йегера, сводившего пайдейю к трем историческим фазам воспитательного воздействия великой литературы: Гомер — Софокл — Сократ. Юноша, завернувшийся в гиматий так, что рук не видно, находится слева, как и танцовщица на аверсе. Зрелый муж с твердо поставленной палкой — справа, как и авлетистка. Мужская пайдейя противопоставлена женской. Будь кратер прозрачен, вы увидели бы, что стопа авлетистки накладывается на основание дорической колонны, а потом обнаружили бы, что девушка и бородач, юноша и авлетистка образуют пары. Не говорит ли эта забавная инверсия об отношении заказчика кратера к обеим сценкам? Насколько постно выглядит «егеровская» пайдейя, настолько же артистична, эмоциональна картинка воспитания девицы. К каким комментариям могло побуждать симпосиастов сравнение свободы танцовщицы со скованностью ученика? — вопрос риторический.

Похоже, что девушка разучивает калатискос — танец, возникший из Элесинских мистерий и названный так потому, что, исполняя сложные па и балансируя руками, девушки должны были удерживать равновесие и не уронить калаф — головной убор в виде расширяющейся кверху плетеной корзины для сбора плодов, который считался символом плодородия[772].

Ил. 352. Девушка, танцующая калатискос. Римская реплика I в. бронзового рельефа Каллимаха «Танцующие лаконянки». Мрамор, выс. 95 см. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. № 1456

Вот подтверждение. В том же берлинском Старом музее находится римский мраморный рельеф I века — скорее всего, реплика «Танцующих лаконянок», бронзового рельефа, отлитого Каллимахом около 420 года до н. э. Изображена спартанская девушка, танцующая калатискос. Поза и ракурс у нее те же, что и у девушки на апулийском кратере. Но чем больше сходств, тем интереснее наблюдать различия (ил. 352).

По неизвестным мне причинам скульптору надо было заключить изображение девушки в вертикальную раму. Этим предопределено все, начиная с темы рельефа. Кстати, я не отождествляю тему с сюжетом. Девушка, танцующая калатискос, — сюжет; так я называю это произведение в примечании. Тема же — не действие девушки, а проявляющаяся в танце красота тела. Недостаток простора Каллимах компенсирует не только выпуклостью рельефа, но и тем, что показывает ноги танцовщицы в том же трехчетвертном ракурсе, что и торс. Он ставит ее на котурны. Шаг становится шажком, в стройных выпрямленных ногах больше силы и телесной прелести. Кручение усмиряется стремлением вверх, замедленным, однако, складками короткой юбочки, взметнувшимися, оголившими выпуклое бедро и подтянутый живот, перехваченный широким поясом. Вырвавшись из этих сладострастных препятствий, торжествующе высится обнаженный торс. Обрамление рельефа заставляет танцовщицу согнуть руки. Каллимах подчиняет жесты плоскости фона. Трехчетвертной ракурс завершен чистым профилем: голова девушки со взвихренными волнистыми волосами, выбившимися из-под калафа, — своего рода капитель ожившей колонны, примиряющая пафос танца с несокрушимостью камня.

Ил. 353. «Танцовщица Бейкера». Кон. III в. до н. э. Бронза, выс. 21 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен. № 1972.118.95

Плиний Старший писал о «Танцующих лаконянках»: «Произведение, исполненное безупречно, но в нем тщательность погубила все очарование»[773]. Благодаря свойствам мрамора, препятствующим воспроизведению бронз Каллимаха во всей их тонкости, римская реплика воскресила очарование его рельефа.

Танцующих фигурок без признаков включенности в некий ритуал довольно много среди танагрских статуэток. Родственна им «Танцовщица Бейкера» — бронзовая статуэтка конца III века до н. э. из Музея Метрополитен, происходящая, вероятно, из Александрии (ил. 353). Она была настолько же дороже терракотовых танцовщиц, насколько бронза дороже глины. Стало быть, украшала очень богатый дом и изображала особу соответствующего статуса — не чета женщинам, зарабатывающим танцами на жизнь.

В пеплос она закуталась не для того, чтобы сидеть в гинекее. Попробуйте представить себя на ее месте, на людях. Что могло бы побудить вас, респектабельную даму, вдруг подхватив покров широким жестом, вынести вперед выпрямленную ногу и (вообразим следующий момент), ступив на нее, круто повернуться, склонив голову и корпус в противоположном направлении и скрыв пеплосом пол-лица? Столь экстравагантное поведение вы, наверное, могли бы позволить себе только в некой особенной ситуации, в особенном месте, в уверенности, что не уроните свою репутацию. Для «Танцовщицы Бейкера» такой ситуацией мог быть праздник, а таким местом, допустим, святилище, где вместе с ней могли танцевать, каждая на свой лад, уважаемые особы ее круга[774]. И все-таки александрийская дама не решилась открыть хотя бы верхнюю часть лица. На ней маска.

Теперь я прошу вас вообразить себя скульптором. Что вы станете делать, если захотите представить в гармоническом взаимодействии чуть ли не взаимоисключающие качества: неприступное самообладание женщины высокого социального ранга — и способность поддаться вдохновению, заставляющему тело двигаться так, словно в него вселилась сама Терпсихора? Такая задача могла быть умозрительной, без прецедентов в реальной жизни и не требующей изображения какого бы то ни было реально существовавшего танца. Речь о конструировании искусственного, однако убедительного движения фигуры.

Вы столкнулись бы с одной из фундаментальных проблем эллинских скульпторов — изображением женских драпировок, характером которых красота и смысл статуи определялись не в меньшей степени, чем строением тела, позой и жестами. Никто не решал эту проблему лучше Фидия. Вспомним Афродиту с восточного фронтона Парфенона. Пребывающее в неге тело богини угадывается под стремительными мраморными потоками драпировок, которые зависят от его форм, но своей жизненной мощью ничуть ему не обязаны.

Ил. 354. Мастер Данаи. Кратер. Ок. 460 г. до н. э. Выс. 30 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен. № 23.160.80

Следовать Фидию было бы нелепо. Здесь жизнь драпировкам должно давать само одержимое Музой тело. Но позволить зрителю любоваться телом вашей героини, как сделал это Каллимах в «Танцующих лаконянках», значило бы пожертвовать ее престижем. Нет, решили бы вы, надо окутать тело одеждой, но убедить зрителя, что силуэт и рельеф статуи полностью определяются центробежным телесным воздействием. Тем самым вы, осмелюсь предположить, приблизились бы к логике александрийского скульптора.

Конфигурация и игра складок пеплоса «Танцовщицы Бейкера», весь их сложнейший рельеф определяются не корпусом, которого как бы и нет, а выступами рук и обутой в туфельку ноги, приподнявшей подол хитона. Тело обнаруживаешь, только взглянув на статуэтку сзади. Но в этом ракурсе движение невнятно, силуэт зауряден, грация убита увесистостью. Хочется тут же забыть эти впечатления и вернуться к фронтальному виду. Единственный момент, как будто нарушающий чистоту моей интерпретации, — бронзовый блик на правом бедре ниже талии танцовщицы. Но кокетству знатность не помеха.

Вернемся к сольной мелике. Около 460 года до н. э. Мастер Данаи расписал кратер, находящийся в том же нью-йоркском музее. На аверсе — три женщины в дорическом портике. У правой колонны сидит на клисмосе женщина с барбитоном (ил. 354). Проведя по струнам плектром, она прижала их левой рукой. Спета любовная песнь. Тишина. У противоположной колонны стоят не шелохнувшись завороженные подруги. Та, что поближе к арфистке, не сводя с нее глаз, поднесла руку к шее жестом, выражающим глубокое волнение. Положив ей на плечо руку и подбородок, прильнула к ней мечтательница, устремив взор во что-то нам невидимое, надчеловеческое. Мастер возложил на них роль медиумов между арфисткой и нами, тоже на нее смотрящими, но лишенными возможности ее слышать.

А на реверсе видим трех женщин, и нет у них ни архитектуры, ни музыки. Стоящая справа испепелила бы взглядом девушку, доверчиво идущую к той, постарше, которая манит ее, стоя посредине. Где нет мусических искусств, взрывоопасно тлеет раздор.

Если, как предполагают, увы, без достаточных оснований, арфистка — Сафо, можно было бы сказать, вслед за Фаноклом Александрийским:

Песни и струнные звоны наполнили сладостью остров,

И музыкальней с тех пор в мире не стало страны[775].

Портрет Сафо (насколько портретным могло быть изображение, сделанное спустя сто лет после ее смерти?) в паре с не менее знаменитым поэтом Алкеем, ее соотечественником и приятелем, можно видеть на аверсе калатоса (керамической корзины) в мюнхенских Государственных собраниях античного искусства. Автором росписи считают художника круга Мастера Брига (ил. 355).

Алкей стоит слева, позволяя нам вдоволь налюбоваться благородным, строго греческим профилем, тщательно расчесанными волнистыми прядями волос, охваченных повязкой, и клином великолепной бороды. Сквозь тончайшую ткань струящегося хитона видны не только его ноги, но и аристократически миниатюрный пенис. Ударив плектром по струнам барбитона и приглушив рукой аккорд, он, судя по потупленному взору и чуть разомкнутым губам, очень тихим голосом обращается к Сафо с песней. Насколько важно было Мастеру показать, что Алкей преодолевает робость, видно по изображению звука — пяти кружочкам, поднимающимся от его уст над арфой.

Ил. 355. Вазописец круга Мастера Брига. Калатос. Ок. 470 г. до н. э. Выс. 52 см. Мюнхен, Государственные античные собрания. № 2416

Барбитоном, наклонно повисшим над черной пропастью, отделяющей его от Сафо, Алкей едва не коснулся ее плеча. Его слова заставили ее обернуться, когда она собиралась уйти. На миг остановленное движение побудило Мастера изобразить лицо Сафо в три четверти. Для вазописи его времени такой ракурс столь необычен, что и помимо внезапно расширившихся глаз, метнувших взор на Алкея, и поднятых бровей Сафо ясно, насколько она изумлена услышанным. Отделенная от фона тонкой светлой линией, плотная масса волос, окружающая ее темя и затылок, круглится, как черный нимб. Из-под узорчатой повязки выбились на лоб и скулу мелкие завитки. На спокойном овале лица ярко краснеют капризно выпятившиеся губы. Несколько длинных волнистых прядей падают на мельчайшие складки хитона, под которыми тело видно далеко не столь отчетливо, как у Алкея. Ниже пояса фигура скрыта плотным гиматием, из-под крупных складок которого, волнующихся вокруг колен из‐за резкой остановки Сафо, хитон ниспадает почти до земли. В левой руке у нее опущенный барбитон, играть на котором, кажется мне, она не собиралась.

Сохранилось стихотворное обращение Алкея к поэтессе:

Сафо фиалкокудрая, чистая,

С улыбкой нежной! Очень мне хочется

Сказать тебе кой-что тихонько,

Только не смею: мне стыд мешает[776].

Сохранился и ее ответ:

Будь цель прекрасна и высока твоя,

Не будь позорным, что ты сказать хотел, —

Стыдясь, ты глаз не опустил бы,

Прямо сказал бы ты все, что хочешь[777].

Я не сомневаюсь, что вазописец имел в виду этот диалог. Можно ли было найти лучший сюжет для вазы, в которой хранились свитки?

Жизнерадостные

Не угашай жизненных утех:

Сладкое бытие —

Лучшее из лучшего у человека, —

пел Пиндар в одном из энкомиев[778]. «Не угашай…» — отзвук представлений эллинов о внутреннем устройстве тела.

Телесный жар считался ключевым элементом физиологии человека: те, кто умел накапливать жар и управлять им, не нуждались в одежде. Более того, горячее тело откликалось на нужды других лучше, чем холодное и вялое. Горячие тела были сильными, их жара хватало на то, чтобы действовать и взаимодействовать[779].

«Сладкое бытие» эллинов — в жарком взаимодействии. В эллинском искусстве особенно ярко представлены три его формы: комос, гомосексуальная мужская любовь и симпосий.

Из этих утех комос — древнейшая. Первые упоминания комоса — у Гомера и Псевдо-Гесиода — в описаниях свадеб, изображенных у первого из них на щите Ахилла («Юноши в пляске кружатся, и нежно среди хоровода / Флейты и цитры звучат. И женщины перед домами, / Стоя в дверях у порога, взирают и пляске дивятся»)[780], у второго на щите Геракла («Юноши там иные под флейту справляли веселье. / Были средь них и такие, что тешились пляской и пеньем»)[781]. Однако комос не был обязательной частью свадебного обряда, не подчинялся никакому сценарию, не возглавлялся хорегом. Он разгорался стихийно, не превратившись в ритуальное действо и позднее, когда влился в увеселения первого дня Великих Дионисий[782]. Неистовство и буйство, охватывавшее уже не только юношей, но и женщин, которые прежде не решались на большее, чем дивиться пляске, не переступая порога, сильно возбуждало воображение художников, изображавших комос.

Ил. 356. Мастер, работавший в манере Мастера KX. Килик. 580–570 гг. до н. э. Диаметр 21 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен. № 22.139.22

Около 580–570 годов до н. э. аттическому вазописцу, работавшему в манере Мастера KX, понадобилось всего три фигуры, чтобы представить комос на аверсе небольшого килика, находящегося в Музее Метрополитен (ил. 356). Две фигуры сближаются, третья предоставлена самой себе. У каждой — свой силуэт, так жадно вторгающийся в пространство, что четвертой фигуре тут не место. За кажущимся разнобоем контуров скрыт ясный алгоритм: изображены три момента одного скачка. Правая фигура отталкивается от земли — средняя только что приземлилась — левая, встав твердо, подтягивает ногу для скачка. Все три фигуры черные, в длинноносых бородатых масках. Может показаться, что перед нами трое комастов. Однако тут только два мужчины с накладными женскими бюстами, а слева — женщина в трико, скрывающем грудь и якобы маскирующем пенис. Наклон ее головы и вытянутая к партнеру рука таят подвох: простодушно воображая, что его примут за мужеподобную женщину, он тянет руку к мнимому комасту. Чтобы не обманулись и симпосиасты, Мастер нарисовал женщину в профиль: видна выпуклость груди и ничто не топорщится пониже живота.

Ил. 357. Мастер Группы Гульельми. Амфора. Ок. 560 г. до н. э. Выс. 41 см. Мюнхен, Государственные античные собрания. № 1432

Иначе подошел к делу Мастер Группы Гульельми, изображая комос на мюнхенской амфоре примерно 560 года до н. э. На аверсе — шестеро мужчин и четыре женщины (ил. 357). Некоторые мужчины и здесь с накладными бюстами, но три женщины сверкают голыми телесами. В тесноте разгораются страсти. Удалец подсадил на бедра подружку, задравшую ноги выше его плеч. Другие подставляют зады. В тесноте силуэты совмещаются. Мужчина в центре, высоко подскочив, оседлал женщину, весело обернувшуюся. Четвертая женщина, в коротком красном хитоне, озираясь и патетически приставив пальцы ко лбу, кидается вправо, где ее, однако, встречает молодец с чашей вина. Выпивки хватает: два кратера стоят на земле. Бессмысленные вереницы букв, вставленных в узкие промежутки, надо не понимать, а озвучивать, — и тогда в ушах возникает шум. Как ни удивительно, здесь нет воздетых фаллов. Есть они, притом размера, каким могли бы гордиться сатиры, только на реверсе, где среди семерых мужчин нет ни одной женщины.

Было бы неверно видеть в этих сценках документальные свидетельства непотребств комастов на афинских улицах. У вазописца нет иных средств для передачи жаркой радости праздника, кроме предельной выразительности каждого элемента изображения. Картина получается невероятная, но убедительная. В этом художники архаики превзошли мастеров краснофигурной вазописи, которые, однако, могли компенсировать остроумием слабый эмоциональный накал изображения.

Ил. 358. Мастер, работавший в манере Мастера Эвергида. Килик. 520–510 гг. до н. э. Диаметр 20 см. Париж. Лувр. № G 98

Ил. 359. Дурис. Килик. 480–470 гг. до н. э. Диаметр 33 см. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. № F 2289

Бросьте, например, взгляд на тондо маленького луврского килика, расписанного между 520 и 510 годами до н. э. в манере аттического Мастера Эвергида (ил. 358). Молодого комаста, весело подбежавшего к кратеру, чтобы наполнить киафом опорожненный килик, Мастер повернул к нам на три четверти спиной лишь для того, чтобы там, где мог бы быть виден пенис, из‐за контура фигуры торчал краешек килика. Мило, но не более того.

Дурис, расписывая в 470‐х годах до н. э. килик, ныне хранящийся в Берлине, предпочел заинтриговать симпосиастов намеком. Снаружи он изобразил по всему периметру комос. Одиннадцать элегантных бородачей во цвете лет, в разной степени обнаженных, движутся под звуки авлоса со скифосами и киликами в руках так плавно, что красивые складки гиматиев едва колышутся. Похоже на замедленную киносъемку. Все благопристойно и на дне килика. Прелестная молодая женщина, усевшись на клисмос и поставив ногу на специальную подставку, прядет пурпурную шерсть (ил. 359). К ней подошла красавица постарше. Подбоченившись, приподняв краешек гиматия и доверительно немного наклонившись, отчего под складками хитона вырисовался великолепный бюст, она что-то говорит пряхе. Что именно — написано по внутреннему краю тондо: «Мальчик красивый». Ее реплика побуждает связать внутренний сюжет росписи с внешним. Не предлагает ли Дурис заглянуть в публичный дом, порнейон, работница которого, порнэ, чтобы и время ожидания клиентов умножало доход содержательницы заведения, занята побочным заработком[783], и не сообщает ли ей сводница о ком-то из мужчин, танцующих на улице? В пользу этого предположения свидетельствует короткая стрижка обеих. Но, может быть, перед нами гетеры? Это предположение основано на описании Феокритом в Идиллии II («Колдунья») жестоких любовных терзаний Симайты, надеющейся вернуть возлюбленного магическими средствами[784]:

Где же это лавр у меня? Фестилида! А где ж мои зелья?

Кубок теперь обмотай поплотнее ты шерстью пурпурной[785].

Из художников-краснофигуристов только Евфимиду удалось выразить стихийную мощь комоса не хуже, чем мастерам чернофигурного стиля. Достиг он этого около 500 года до н. э. на мюнхенской амфоре, прославленной не только росписью, но и надписью: «Евфимид расписал, как Евфроний никогда бы»[786]. На аверсе амфоры Приам и Гекуба провожают в бой Гектора. Предвестью смерти героя противопоставлен на реверсе комос. Как и вазописец, работавший в манере Мастера KX (ил. 356, с. 596), Евфимид ограничился тремя фигурами, но у него все мужчины. Они без масок, в венках. Гиматии сползли на руки, изрядно оголив тела (ил. 360).

Ил. 360. Евфимид. Амфора. 510–500. Выс. 60 см. Мюнхен, Государственные античные собрания. № J 378

Глядя на толстяка в центре, я думаю о грации полных людей, о невесомом атектоничном великолепии кучевых облаков, облака же, как известно, бывают в штанах и без оных. Ноги несут толстяка вправо. Вдруг он осознаёт, что мгновением раньше промелькнул в чьей-то руке канфар. Хоть бы глоточек! Он оборачивается. Левой рукой надо не уронить гиматий, в правой — палка. Евфимид разыгрывает пантомиму. Палка спрашивает: «Не поделишься?» — «Попляши — дам; нет — катись подальше!», — отвечает фаскеломой комаст. К затее подключается второй, преградив толстяку путь. Притоптывают: «Ну-ка, приятель, канфар не пуст!»

Чтобы перенести вес тела на опорную ногу, толстяк будет вынужден повернуться вокруг оси. Поэкспериментировав с собой, вы убедитесь, что Евфимид решился повернуть героя спиной к зрителю не оригинальности ради, а потому, что только так можно было создать вращательный импульс и заставить толстяка жестикулировать палкой, не перечеркивая лицо. Кружась, человек включается в комос. Венок на голове героя — знак того, что затея озорникам удастся.

Как становятся комастами — тема этой композиции. Включив неумеху в бесшабашное веселье беззлобно-ехидных приятелей, Евфимид раздвинул эмоциональный диапазон комоса, увенчал смехом телесную природу разгула. Предвосхищая Мирона, он доводит движение до предельной точки, чтобы накопленная энергия вырвалась кинетическим взрывом.

Ил. 361. Мастер Амазиса. Котила. Ок. 550 г. до н. э. Диаметр 18 см. Париж, Лувр. № A 479

В первый день Великих Дионисий — в день открытия кувшинов с молодым вином — Дионис Неистовый возбуждает в людях неудержимую похоть, не нуждаясь во вмешательстве Афродиты. В сексуальном хаосе, выглядящем, как на амфоре Мастера Группы Гульельми (ил. 357, с. 597) первобытным промискуитетом (если таковой вообще имел место в предыстории человечества), не место любовному воодушевлению, переживаниям, привязанностям. А возникают эти чувства благодаря Афродите без Диониса: Пандемос направляет мужчину к женщине, Урания крепко связывает любовной дружбой мужчину с мужчиной.

Как это представлено в эллинской вазописи?

Луврская котила (небольшая чаша на ножке, нечто среднее между киликом и скифосом), расписанная около 530 года до н. э. Мастером Амазиса, прославилась тем, что на ней представлены мужчины, преподносящие богатый, как ни на какой иной эллинской вазе, ассортимент подарков женщинам и юношам (ил. 361). На каждой стороне — по три пары фигур. Эмоции, на первый взгляд, отсутствуют, но приподнятые черточки ртов говорят о приподнятом настроении. Стоя лицом к лицу, черные мужские и белые женские обнаженные фигуры излучают эротическую энергию. Словесные объяснения Мастер предлагает придумывать симпосиастам. Под ручками котилы ждут удобного момента еще двое с подарками. Судя по предметам в верхней части фона, все четырнадцать персонажей находятся не под открытым небом. Но нет смысла гадать, где именно. На вазе собраны шесть встреч, происходящих в разных местах.

На обеих сторонах в центре внимания — встреча с женщиной. Не с порнэ и не с девушкой в приличном доме. Обитательницы порнейона могли бы встречать клиентов, в чем мать родила, но их услуги запросто, без подарков, покупали за обол[787]. Для дочерей же из приличных семейств такие встречи просто немыслимы. Перед нами гетеры, по-гречески — подруги. Они богаты: диадемы в тщательно убранных волосах, крупные серьги, ожерелья, браслеты. Обе вдыхают аромат укрепленного в кольце цветка лотоса. В отличие от стандартных обликов своих ухажеров они не похожи друг на дружку. Заботясь об их неповторимости, Мастер на аверсе нарисовал женщину со светлыми глазами, на реверсе — черноглазую. Первой мужчина дарит, кажется, ожерелье; второй преподнесена курочка. Места свиданий обозначены висящими на воображаемой стене ожерельями. По-видимому, поклонники навестили подруг в их домах. Вспоминается Ксайпэ, которую мы видели ворожащей нагишом перед алтарем во дворике собственного дома (ил. 282, с. 452).

Юношам эрасты дарят на аверсе петушка и убитого зайчика (вообще-то чаще дарили живых), на реверсе — олененка и маленького лебедя. Молодые люди с копьями, двое держат арибаллы. На реверсе еще один арибалл висит на стене помещения. Следовательно, эрасты одаривают своих избранников в палестрах. Под левой ручкой котилы преклонил колено юноша с охотничьей пантерой, под правой сидит на складном табурете бородач с курицей.

Я нахожу программу всей росписи дидактической: дескать, вырастете под попечительством старших в хороших атлетов и воинов — сможете, повзрослев, удостоиться дружбы гетер.

Ил. 362. Берлинский Мастер 1686. Амфора. Ок. 540 г. до н. э. Выс. 34 см. Лондон, Британский музей. № 1865,1118.39

Любовные пары без женщин представил около 540 года до н. э. на лондонской амфоре Берлинский Мастер 1686 (ил. 362). На обеих сторонах — группы из семи стоящих фигур: три пары лицом к лицу плюс танцующие между второй и третьей парами. Посредине аверса и реверса изображена интимная близость: старший, обняв юношу и немного согнув ноги, протискивает пенис между его бедрами.

На этом этапе, согласно сексуальным нормам, не допускалась пенетрация ни в какие отверстия, то есть ни оральное, ни анальное соитие. Вместо этого юноша и мужчина зажимали половые члены друг друга между бедрами и начинали совершать ритмичные движения. Считалось, что такое трение повышает температуру их тел, и именно этот жар, а не семяизвержение, был кульминацией полового акта между мужчинами. (…) Во время секса двое мужчин часто стояли лицом друг к другу. В такой позе, воздерживаясь от пенетрации и совершая сходные движения, любовники оказываются равными, несмотря на разницу в возрасте. Они занимаются любовью, как подобает гражданам[788].

По сторонам от этих пар Мастер изобразил дарение олененка, петушка, курочки. В помещении на аверсе висят охотничьи трофеи: маленький олень и лиса.

Ил. 363. Пейфин. Килик. Ок. 500 г. до н. э. Берлин, Государственные музеи, Античное собрание. № F 2279

Обе группы оживлены танцующими мужами. Кто они? Танцор на аверсе (единственный, прикрытый хламидой, не скрывающей, однако, его пенис), — обернулся к юноше с жестом, как бы отвлекающим его от секса, и тот протягивает ему венок. Фигура танцующего на реверсе отличается отвислой грудью, округлым животом и сильно выпяченным задом. Мне мнятся некие примеры недостойного образа жизни. Скажем, тот, что в хламиде, предпочитает жар речи жару тела. А тот, что на реверсе, — из тех, кого называли мальфакои, то есть мужчинами с «мягкими» телами: «Они деятельно стремятся к тому, чтобы другие мужчины использовали их в сексуальном акте в „женской“ (то есть в пассивной) роли»[789]. По своему телесному жару мальфакои находились где-то посредине между мужским и женским. «В гимнасии мальчик должен был научиться заниматься любовью активно, а не пассивно, как мальфакои»[790].

С другой возрастной группой любовников знакомит нас Пейфин, работавший в Аттике, на килике, расписанном около 500 года до н. э. (ил. 363). Снаружи на аверсе — четыре пары юношей с мальчиками в палестре и молодой человек, который, опершись на посох и подбоченившись, опустил голову как бы в раздумье. Уж не в этой ли голове чередуются сцены любовного ухаживания? Мальчики становятся всё выше, взрослеют. При этом ракурсы их фигур одинаковы, тогда как ракурсы юношей последовательно изменяются: первый виден почти анфас, второй и третий — в промежуточной фазе поворота, четвертый — почти со спины, как если бы молодой человек, стоящий слева, мысленно попрощался с ним. Получается, что сначала мы видим юношей глазами мальчиков, а в последней паре, наоборот, мальчика с точки зрения юноши. Посох задумавшегося — вещь, сближающая его с юношами; никто из мальчиков не может быть удостоен такого аттестата зрелости. С посохом и юноша в последней паре. Возникает впечатление, что задумавшийся путешествует в памяти по собственной истории возмужания.

Если так, то юноши и женщины на реверсе продолжают эту тему. Их тут три пары, но сексуальной близости нет ни в одной. Женщины не меняют ракурса, как и мальчики на аверсе. Эта аналогия наводит на мысль, что, если юноши хотят с ними подружиться, придется им завоевывать симпатии желанных подруг: насильно мил не будешь. Роскошно одетые гетеры испытывают юношей на зрелость. Испытуемые (кстати, они здесь с посохами) представлены в такой же смене ракурсов, как на аверсе: сначала женщины оценивают юношей, в завершение же истории юноша оценивает женщину. Закутавшийся в гиматий юнец в первой паре выглядит столь же жалко, сколь авантажен юноша в последней. Меняется и поведение женщин. Первая кажет собеседнику фаскелому, гонит его прочь. Средняя протягивает своему визави, несравненно более привлекательному, цветок. Третья, скромно склонив голову, приподнимает правой рукой подол великолепного хитона, и, хотя жест левой напоминает отторжение, оно выглядит скорее как колебание между «да» и «нет». Перипетии желания говорят о презрении эллинов к тем, кто отдается легко. Они высоко ценили «сопротивление телесному соитию до тех пор, пока потенциальный партнер не покажет себя достойным»[791].

Наверное, Пейфин или его заказчик решили вставить в тондо на дне килика приручение Фетиды Пелеем, чтобы эта сцена метафорически пояснила дидактику, развернутую на внешней стороне чаши.

Следуя совету Хирона схватить Фетиду и держать ее, какой бы облик она ни принимала, Пелей подстерег ее и унес. Фетида превращалась то в огонь, то в воду, то в зверя, но Пелей не отпускал ее, пока не увидел, что она возвратила себе свой первоначальный облик[792].

Фетида — образ и образец женщины, добиться благорасположения которой непросто.

Но не надо воображать гетер неприступными крепостями. Продолжим разговор Сократа с Феодотой после его рассказа о том, как ловят зайцев:

— Да какие же у меня сети? — спросила Феодота.

— Есть одна, — отвечал Сократ, — и очень ловко обвивающаяся вокруг человека, — твое тело, а в нем душа: она учит тебя, как смотреть на человека, чтоб ему доставить удовольствие; учит тебя, что человека, заботящегося о тебе, надо принимать с радостью, а кто надут чванством, от того держать двери на запоре; заболел друг — принять в нем участие, навестить его; улыбнулось ему счастье — от всего сердца разделить с ним радость; много внимания оказывает он тебе — быть преданной ему всей душой. А в любви, я уверен, ты можешь быть не только нежной, но и заботливой; что друзья тебе дороги, в этом ты их убеждаешь, я уверен, не словом, а делом.

— Нет, клянусь Зевсом, — отвечала Феодота, — я никаких таких способов не употребляю.

— Однако гораздо лучше, — продолжал Сократ, — обходиться с человеком как должно, сообразуясь с его характером: ведь силой, конечно, не поймаешь и не удержишь друга; надо делать добро и доставлять удовольствия этому зверю, чтобы он попался и никуда не убежал.

— Правда твоя, — согласилась Феодота.

— Ты должна, стало быть, — продолжал Сократ, — прежде всего у людей, относящихся к тебе со вниманием, просить лишь таких услуг, которые им доставляют возможно меньше хлопот, а затем и со своей стороны отвечать им такими же услугами: при этих условиях люди скорее всего могут стать друзьями, всего дольше любить и всего больше оказывать добра. Всего приятнее им будет, если то, что у тебя есть, ты будешь дарить им, когда им это нужно: как видишь, даже самое вкусное блюдо кажется невкусным, если подают его, когда еще нет аппетита; а когда человек сыт, оно производит даже отвращение; но если подать кушанье, возбудив в человеке голод, то оно, хотя бы было и плоховато, кажется очень вкусным.

— Так как же я могла бы возбудить голод к тому, что у меня есть? — спросила Феодота.

— А вот как, клянусь Зевсом, — отвечал Сократ. — Прежде всего, если ты не будешь ни предлагать этого, ни поминать, когда люди сыты, пока не пройдет у них чувство пресыщения и не явится вновь желание; затем, когда у них будет желание, будешь напоминать им о нем лишь в самой скромной форме, так чтобы не казалось, что ты сама навязываешься им со своей любовью, а, напротив, что ты уклоняешься от этого, пока наконец их страсть не дойдет до высшего предела: в такую минуту те же самые дары имеют гораздо более высокую цену, чем если предлагать их, пока еще нет страсти[793].

Выдержав с честью эротическое испытание, эллин готов к испытанию вином.

Злое дитя, старик молодой, властелин добронравный,

Гордость внушающий нам, шумный заступник любви![794] —

вот с кем он встречается на симпосии. Возникнув в VII веке до н. э. как частная антидемократически-эскапистская форма сплочения узких дружеских кружков[795], симпосии и впоследствии в какой-то мере сохраняли аристократический дух.

Строго говоря, симпосий — не пир, а время совместного питья, ибо начинается симпосий обычно после еды.

Это социальный институт, который объединяет взрослых мужчин, граждан, и в рамках которого они пьют, исполняют лирическую поэзию, играют на музыкальных инструментах и обмениваются всевозможными речами[796].

Пью — так пей, а люблю — тоже люби! Вместе возьмем венки!

Я шалею — шалей! В разуме я — в разум и ты войди[797].

Участники хором исполняют пеан, прославляющий бога, после чего

под началом руководителя пира, симпосиарха, устанавливаются правила, которым пирующие должны подчиняться. Определяются музыкальные темы или предмет беседы… фиксируется количество кратеров, которые предполагается выпить, и пропорции смешения, которые могут варьироваться в пределах от трех частей воды на одну часть вина до пяти к трем или трех к двум[798].

Хитрая цель коллективного испытания вином — распознание чужого нрава, мыслей и чувств.

Страсти улика — вино. Никагора, скрывавшего долго

Чувства свои, за столом выдали чаши вина:

Он прослезился, потупил глаза и поник головою,

И на висках у него не удержался венок[799].

Возвышенная цель — важнейшая в утопических мечтах Платона, но не в действительности — воспитание. Опьянение учит основополагающей добродетели — умеренности.

Мы установим закон, — говорит Афинянин в «Законах», — чтобы дети до восемнадцати лет совершенно не вкушали вина… не надо ни в теле, ни в душе к огню добавлять огонь, прежде чем человек не достигнет того возраста, когда можно приняться за труд. Должно остерегаться неистовства, свойственного молодым людям. Более старшим, 30-летним, можно уже вкушать вино, но умеренно, ибо молодой человек должен совершенно воздерживаться от пьянства и обильного употребления вина. Достигшие сорока лет могут пировать на сисситиях[800], призывая как остальных богов, так в особенности и Диониса на священные празднества и развлечения стариков. Ведь Дионис даровал людям вино как лекарство от угрюмой старости, и мы снова молодеем и забываем наше скверное настроение, жесткий наш нрав смягчается, точно железо, положенное в огонь, и потому делается более гибким[801].

Если симпосиарх объявлял философский симпосий, пирующие, по идее, обязаны были соблюдать умеренность в винопитии. Но осуществить это благое намерение вполне удавалось только таким философски настроенным симпосиастам, у которых хватало ума, поняв, что их речи недоступны собутыльникам, перестроиться и снисходительно принять их легкомысленное времяпрепровождение: ведь философствовать можно и в молчании, и в игре, и даже в насмешках, — писал Плутарх. «Беседа должна быть столь же общим достоянием пирующих, как и вино»[802]. Как у Анакреона:

Мил мне скромный собеседник,

Кто, дары царицы Книда

С даром муз соединяя,

На пиру беспечно весел[803].

Но самая желанная цель совместного винопития — развлечения. Аристотель подчеркивал самоценность развлечений. «Их избирают не ради других благ: от них ведь, скорее, бывает вред, а не польза»[804]. Симпосии разнообразны, игривы: «и́гры на ловкость и умение держать равновесие, игры на смекалку и на память, словесные шутки»[805]. Но никакие затеи не могли сравниться с многообразными наслаждениями души и тела, которыми одаривали своих друзей приглашенные на симпосий гетеры. Их присутствие давало художникам ярчайшие впечатления. Поэтому по вазописным изображениям симпосиев, которые стали появляться во множестве с VI века до н. э., складывается впечатление, возможно превратное, что апофеозом симпосиев были не философские откровения истин, а оргии.

Ил. 364. «Гробница Ныряльщика». 480–470 гг. до н. э. Фрески. Пестум, Национальный музей

Из созданных между 700 и 400 годами до н. э. эллинских фресок с изображениями людей сохранилась полностью только роспись гробницы молодого человека, раскопанной археологами в 1968 году на небольшом некрополе за стеной древней Посейдонии. Сложенная из четырех плит продолговатая прямоугольная камера длиной чуть больше двух метров, шириной около метра и высотой восемьдесят сантиметров была накрыта плитой, на внутренней стороне которой покойник созерцал юношу, кинувшегося с большой высоты в воду. Отсюда название «Гробница Ныряльщика». Рядом с покойником лежал лекиф примерно 480 года до н. э. и панцирь черепахи, оставшийся от лиры. На продольных и торцовых стенках изображены сцены симпосия. Ныне росписи экспонируются в местном музее (ил. 364).

Что побудило заказчиков создать вокруг умершего столь жизнерадостную атмосферу? Восприимчивость эллинских колонистов Посейдонии к этрусским представлениям о загробной жизни? Этрусское происхождение Ныряльщика? Скелет сохранился так плохо, что ответить на этот вопрос невозможно. Как бы то ни было, очевидно, что местным художникам (различают две манеры) велели ориентироваться на изображения симпосиев на новейших вазах, доставленных в Посейдонию из Аттики. В остальном они были самостоятельны. Не подражая вазописи буквально, они создали между 480 и 470 годами до н. э. картины пиршеств, которые сами по себе, если не иметь в виду уникальность их размещения на стенках погребальной камеры и сюжета на потолке, не содержат ничего заупокойного[806].

На длинных стенках — северной и южной — изображены по три клина, на которых возлежат, облокотившись на подушки, пирующие: слева — клин с одиноким симпосиастом, за ним еще два клина с парами. Стало быть, всего десять человек, по пять на северной и южной сторонах. Гиматии спущены до низа живота, на головах венки. К клинам придвинуты трапедзы, на которых лежат венки.

Я не уверен, что это один симпосий, а не два разных. Нормой считалось, что участников должно быть не менее числа Граций и не более числа Муз. Для удобства беседующих клины расставляли в комнате покоем, оставляя четвертую сторону свободной для входа-выхода слуг, музыкантш, танцовщиц, гимнасток. Трудно представить, как выглядел бы зал на десять симпосиастов. Общаться им было бы трудно.

На северной стороне юноша, лежащий на среднем клине, решил попытать счастья в игре в коттаб. Он хочет плеснуть вином из своего килика в килик, который держит в вытянутой руке средних лет муж, лежащий в одиночестве на левом клине. Это не значит, что в него-то и влюблен юноша. Он всего лишь попросил подержать чашу — и тот держит. А вот сосед юноши не обращает внимания на его переживания. Забыв в руке килик, он, рот разинув, наблюдает, как на клине справа юный арфист останавливает порыв своего соседа, который, охватив его затылок, попробовал притянуть его для поцелуя. Их килики стоят на трапедзе. Любовная интрига, которой художник искусно охватил пятерых, — лишний довод в пользу того, что этот симпосий — отдельный.

На южной стене интрига не любовная, а музыкальная, тоже представленная пятью участниками. Лежавший на клине слева играл на арфе. Вдруг зазвучал авлос юноши с правого клина, и потянулась вдохновенная песнь его эраста. Перехватив лиру правой рукой, арфист оглядывается, удивленный бесцеремонным вторжением лирической волны в его эпический сказ. На среднем клине юноша и его друг с киликами в руках переглядываются: эромен с явным удовольствием глядит на авлетиста и певца; эраст, кажется, не знает, что и думать.

На восточной стене нагой мальчик-виночерпий отходит с ойнохойей от стола, на котором стоит увитый венками монументальный кратер высотой этак в половину его роста. Со стола свисают венки. Не надо думать, будто виночерпий обслуживает всех десятерых симпосиастов. Ведь перед нами не документальная фиксация события, якобы имевшего место в некоем зале, а изображение симпосиев вообще: одного — под знаком Эроса, другого — под знаком Муз.

Наконец, на западной стенке представлен комос — уход некоторых гостей с симпосия. Комос благородных господ не похож на комос демоса. Конечно, двое мужчин, шествующих за миниатюрной девушкой, наигрывающей на авлосе, пьяны. Это видно по их походке, в которой не чувствуется веса, потому что они сами его не ощущают. Но они именно шествуют! Соблюдают приличия, если не говорить о том, что молодой гол. Голубая накидка, свисающая у него с рук на спину, только подчеркивает наготу. Даже в ранний предрассветный час, когда расходились гости с симпосиев, невозможно было бы увидеть такую фигуру на афинской улице. Но повторю: эта фреска — не документ о конкретном событии. В эллинском искусстве обнаженность мужчины — художественное средство возвышения его значимости. Помните статую мосхофора Ромба из музея Акрополя в Афинах? На экстравагантности облика молодого человека с голубой накидкой держится предположение, что он-то и есть обитатель гробницы. Его прощальный жест не оставляет сомнений, что эти трое не в гости идут, а, напротив, покидают симпосий[807]. Немаловажно, по-моему, что они уходят на западе, а кратер дарит симпосиастам дионисову радость с востока. Нет ли в этом мысли о движении солнца от восхода к закату как метафоры человеческой жизни, протекающей между рождением и смертью?[808]

Ил. 365. Евфроний. Псиктер. Ок. 500 г. до н. э. Выс. 36 см. Санкт-Петербург, Государственный Эрмитаж. № ГР.4584

Свои вечеринки проводили и гетеры. Как это могло выглядеть, показал Евфроний на знаменитом эрмитажном псиктере, который он расписал около 500 года до н. э. Их тут четверо, длинноногих жриц любви, голышом развалившихся на тюфяках и подушках на все тулово псиктера: Секлина, Палайсто, Смикра, Агапа (ил. 365). Расположились они, в отличие от мужчин, поодиночке. Их имена, на вазе указанные, я перечислил справа налево, приняв за начало осмотра висящий за спиной Секлины чехол авлоса. Как раз под ним прервана линия полосатых тюфяков. Заиграв на авлосе, Секлина, единственная, изображенная в чистый профиль, велит нам двинуться налево.

Мысленно выверните поверхность псиктера наизнанку — вы окажетесь в комнате гетер, разумеется, не круглой. Ложа в ней стоят не в линию, а наперекрест. Против Секлины — Смикра, против Агапы — Палайсто. «Тебе бросаю эту каплю, Леагр!» — восклицает Смикра под аккомпанемент авлоса и, не глядя, крутит на пальце сосуд (точно такой, как у гетеры на мюнхенской гидрии Мастера Финтия), надеясь, что капли вина попадут в скифос, протянутый Агапой. Палайсто, беззастенчиво уставившаяся на симпосиастов (ныне на посетителей Эрмитажа) над поднесенным к губам скифосом, выпила уже слишком, чтобы реагировать на затею подруг. Она выделяется не только фронтальным ракурсом лица — единственным среди всех изображений пирующих женщин в аттической вазописи[809], — но и тем, что на голове у нее узорчатая повязка вместо саккоса, а в руке наготове килик, то есть чаша как бы не женская. Не хозяйка ли она на этой вечеринке?

Уцелело, да и то не всегда полностью, всего лишь около ста псиктеров, тогда как счет амфор или киликов идет на тысячи. Войдя в обиход во второй половине VI века до н. э., псиктеры к середине V века до н. э. из употребления вышли[810]. Это предметы роскоши, которые можно было увидеть только на элитарных застольях в центре андрона — мужской комнаты дома, в которой собирались симпосиасты[811]. Как же воспринимали изображенный Евфронием пир гетер участники симпосия, на котором эрмитажный псиктер появился впервые? Произошло это не в Афинах, а в далекой Этрурии, ибо наш псиктер был заказан для вывоза. Поскольку маловероятно, чтобы, расписывая его, Евфроний знал и учитывал специфику вкусов и ценностных предпочтений жителей далекой колонии[812], вопрос лучше поставить так: как восприняли бы созданную им сценку из жизни гетер собравшиеся на симпосий афинские аристократы?

Согласно тщательно аргументированной гипотезе Элисон Глейсбрук, изображенная Евфронием пирушка гетер должна была служить своего рода кривым зеркалом, пародийно искажающим эстетику и смысл правильных, мужских симпосиев и, таким образом, поддерживать в кругу тех, кто взирал на эрмитажный псиктер, чувство превосходства над женщинами. По мнению Глейсбрук, подчеркнувшей роль дорийских диалектизмов в восклицании Смикры и в имени Палайсто (по-лаконски — Борец), Евфроний изобразил спартанских женщин, которых в Афинах считали самыми красивыми и, зная о большей их свободе от мужского контроля по сравнению с афинянками, огульно обвиняли в крайней распущенности. То, что Евфрониевы спартанки пьют вино не из изящных, почти плоских киликов, а из весьма емких скифосов, само название которых вызывало ассоциацию с варварами-скифами, в выпивке не знавших удержу, якобы неопровержимо свидетельствовало о склонности женщин (уже не только спартанских) к пьянству. А надежда Смикры, что ее полюбит кумир афинян прекрасный Леагр, якобы превращалась в их глазах в жалкое покушение на самые основы афинской гомоэротической культуры. Вывод Глейсбрук: Евфроний создал сцену, способствующую самоидентификации мужчин через отторжение «другого» и напоминающую о необходимости держать под контролем и женщин, и самих себя[813]. Убедительная в частностях, эта гипотеза не устраивает меня, во-первых, потому что ее автор, изначально провозгласив нежелание использовать термин «гетера» (она называет героинь Евфрония female banqueters), обходит молчанием все, что известно из литературных источников о глубоко сердечных любовных отношениях между гетерами и их партнерами. Во-вторых, мне кажется, что, если бы намерение Евфрония или его заказчика действительно было принципиально мизогинным, не только он, но и другие вазописцы не стали бы изображать гетер привлекательными. А они были в этом неутомимы! Не думаю, что таким способом они обличали коварство зла, которое умеет быть обольстительным.

Мне ближе мысль Аманды Битс, которая тоже видит перформативную функцию эрмитажного псиктера в стимулировании мужской идентификации симпосиастов — однако не через унижение женщин, а благодаря эротическому возбуждению, подогреваемому в мужчинах блестящей работой Евфрония[814].

Чуть ранее расписанный Смикром, подражателем Евфрония, брюссельский краснофигурный стамнос — первое во всемирной истории искусств произведение, в котором художник изобразил самого себя. И в какой ситуации? На симпосии! Смикр поместил себя в самый центр аверса: посадил, до чресл обнажив, на роскошный клин между двумя сотрапезниками, расположившимися на таких же дорогих ложах. Каждый, облокотившись на левый локоть, держит левой рукой наполненный килик (ил. 366).

Ил. 366. Смикр. Стамнос. 510–500 гг. до н. э. Выс. 38 см. Брюссель, Королевский музей искусств и истории. № A 717

Ил. 367. Никосфен. Канфар. 520–510 гг. до н. э. Выс. (с ручками) 24 см. Бостон, Музей изящных искусств. № 95.61

У каждого своя подруга. Гетеры одеты в тонкоскладчатые хитоны и гиматии. Вспоминая ли вечеринку, на которой ему довелось развлечься, или о такой вечеринке мечтая, Смикр выбрал себе из трех гетер самую маленькую, а ведь «Малышка» по-гречески — «Смикра». Впрочем, в надписи Смикр предпочел этот намек предоставить разгадке тех, кто будет его стамносом пользоваться, дав подружке имя Хелике (Ива). Она стоит у его изножья, вытянувшись в струнку, и, запрокинув голову, играет на авлосе. Смикр, в отличие от друзей, усадивших подруг на ложа, не тянется к груди своей, как Фейдиад, и не обнимает, как Автомен. Хотя авлос Хелике слышат все, невидимая ее мелодия течет прямо к вдохновенно запрокинутому профилю художника, мечтательно отведшего правую руку за плечо. И еще одной приметой он себя выделил: очертив килики друзей только линией, свой показал черным силуэтом.

На реверсе двое в набедренных повязках — юноша и среднего возраста бородач — орудуют с остроконечными амфорами, озабоченные нужной пропорцией вина и воды в стамносе, аналогичном тому, на котором Смикр запечатлел их хлопоты. Казалось бы, неприметная бытовая сценка. Однако у современников амфоры такой формы вызывали эротические ассоциации[815]. Им было ясно, что симпосий Смикра непременно завершится оргией.

Между 520 и 510 годами до н. э. Никосфен расписал им самим изготовленный канфар, ныне хранящийся в Бостоне. На аверсе и реверсе по пять обнаженных фигур: три юноши, две женщины (ил. 367). Все в венках. Они сгруппированы по одинаковой схеме: слева и справа — гетеросексуальные пары, между ними — юноша, благодаря которому образуется сценка. Говоря «сценка», я вовсе не хочу сказать, что Никосфен собирался запечатлеть с дотошной правдивостью два момента оргии, завершившей симпосий в доме кого-то из его знакомых. Он создавал графический эквивалент апофеоза вожделения. Симпосиарх здесь — Афродита.

Юноши, воспламененные прелестями подруг, на аверсе бросаются за ними, кокетливыми и верткими, — но не стремятся тут же слиться с ними в объятьях. Объединенные хорегическими жестами молодого человека, бегущего в центре, все вовлечены в экстатический ритуальный, по сути, танец, в котором выражено и преследование, и ускользание, и отталкивание, и стремление обладать, и желание отдаться. Как и на реверсе, здесь нет вина, не слышно музыки, а между фигурами звучат, как в древних изображениях комоса, звуки бессмысленных буквенных цепочек.

Жаркая шумная увертюра разрешается на обороте канфара любовными радостями на длинном ложе, на котором хватает места двум парам любовников и трикстеру, играющему грандиозным фаллоимитатором. Посмотрите на грудь гетеры в левой паре, на грудь юноши в правой. Не покажется ли вам, что в разыгравшемся воображении участников попойки юноша слева вообразил свою подружку мужчиной, а гетере справа мнится, что перед нею женщина? Похоже на маскарадное переворачивание полов в изображениях комоса.

«Слабая, наивная работа, возможно, созданная новичком», — отметил сэр Бизли[816]. Позволю себе не согласиться. Не столько даже потому, что бостонский канфар подписан мастером, проявившим безупречный вкус в качестве гончара, сколько в характере самой росписи. Думаю, она не понравилась Бизли, потому что не совпадает с укоренившимся представлением о том, каким должно быть эллинское искусство на пороге раннеклассического строгого стиля. Никосфен расписал канфар размашисто, передав любовное возбуждение, охватившее симосиастов и их подруг. Мне кажется, его рисунок, особенно два юноши на аверсе, так похожие на одного, стремительно меняющего позу, мог бы восхитить и Матисса.

Вместо занавеса

Читатель помнит, наверное, что во введении я отнесся скептически к нашей возможности приблизиться к восприятию эллинами произведений, созданных их художниками. Вопреки этой декларации книга оказалась насыщена выдаваемыми за действительность воображаемыми художественными впечатлениями людей, которые жили в далекой стране две-три тысячи лет тому назад. Изредка спохватываясь, я спрашивал себя, достаточно ли у меня оснований для бесцеремонных попыток вторжения в их духовный мир. Но, найдя какой-нибудь утешительный довод, продолжал в таком же духе.

Воображаемые впечатления эллинов оказались не очень-то четко отделены от моих личных, описывать которые я не стеснялся. Ведь яркость наших художественных впечатлений не зависит от древности произведений. Нередко они трогают нас сильнее, чем то, что создано вчера, в прошлом году, в минувшем столетии. О силе переживаний старинного искусства, как самого что ни на есть современного, известно по волнам увлечения античностью, неоднократно накатывавшимся на Запад.

Всякий раз, когда я разглядывал произведение, сюжет которого ясен по литературным источникам, — а в главах книги, посвященных богам, героям и царям, таких случаев подавляющее большинство, — я убеждался, что позы, жесты, мимика и вообще характер воображаемого поведения персонажей не противоречат смыслу сюжетов. Не могу представить, чтобы для эллинов эти соответствия не были важны. «Если они были чувствительны к таким достоинствам произведений, — рассуждал я, — то мое и их восприятие не разделены непреодолимой пропастью». Этот опыт убедил меня, что вовсе не обязательно превращать окружающий нас мир в Древнюю Грецию и самому облачаться в хитон и гиматий либо раздеваться догола, чтобы приблизиться к восприятию произведений искусства гражданином Афин, Фив или Коринфа.

«Как живой» — высшая похвала художественному произведению со времен Гомера и Гесиода, описавшими кипучую жизнь, изображенную Гефестом на щитах Ахилла и Геракла, и это признание остается высшей похвалой, которой большинство наших современников награждают произведения искусства всех времен и народов. Гераклит, высмеивавший такое отношение к изображениям, судил как философ, обязанный различать изображение и изображаемое. Но зрители не обязаны быть философами. И в далекой Элладе, и нынче они не считают нужным, увидев произведение искусства, анализировать его, чтобы отделить знак от значения и смысла. Устойчивость критерия «как живой» не позволяла мне отнестись к нему с профессионально-снобистским высокомерием, как к проявлению наивного вкуса. Как раз наоборот: рассматривая очередную вазу или скульптуру, я старался смотреть на изображения живых существ наивным взглядом и лишь потом пускать в дело знания.

Однако упругость двадцатипятивекового времени чувствовалась. Оно превращалось в пространство, отделяющее меня от произведений искусства. Мой анимационный взгляд был похож на впечатления зрителя театрального спектакля: он видит людей не существующих, но оживляемых игрой актеров и его воображением. На сцене перед ним не сама жизнь, а как бы жизнь.

Это убеждало меня на протяжении всей работы, что я присутствую на захватывающих спектаклях в «Театре эллинского искусства».

Выходные данные

Александр Степанов

Театр эллинского искусства

Дизайнер Д. Черногаев

Редактор Г. Ельшевская

Корректоры О. Пономарёв, О. Панайотти

Верстка Д. Макаровский

Адрес издательства:

123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1

тел./факс: (495) 229-91-03

e-mail: real@nlobooks.ru

сайт: nlobooks.ru

Присоединяйтесь к нам в социальных сетях:

Телеграм

VK

Яндекс. Дзен

Youtube

Новое литературное обозрение

Примечания

1

На раннем этапе покорения Греции римляне в насмешку над гортанным выговором назвали «греками» маленькое племя, обитавшее на северо-западной окраине нынешней Греции. Сами греки примерно с конца VIII в. до н. э. называли себя эллинами, поэтому писать «эллины», «эллинский» вместо «древние греки», «древнегреческий» — допустимо, хотя на фоне сложившейся у нас традиции это выглядит несколько манерно. И все-таки за отказ от бесконечного повтора прилагательного «древние» я готов принять такой упрек.

2

Гаспаров М. Л. Занимательная Греция: Рассказы о древнегреческой культуре. М., 1995. С. 186.

3

Плиний Старший. Естественная история. Кн. XXXV, гл. V, 15. Перевод Г. А. Тароняна.

4

Там же. Кн. XXXV, гл. XLIII, 151.

5

Гёте И.‐В. Простое подражание природе, манера, стиль. М., 1980.

6

Стоикита В. Краткая история тени. СПб., 2004. С. 17, 18.

7

Плиний Старший. Указ. соч. Кн. XXXV, гл. XLIII. Римский полководец Муммий взял Коринф в 146 г. до н. э.

8

Там же. Кн. XXXV, гл. V, 15.

9

Чернофигурные вазы начали изготовлять в Афинах около 630 года до н. э., краснофигурные — веком позднее.

10

Геродот. История. Кн. II, 53. Перевод Г. А. Стратановского.

11

Гаспаров М. Л. Поэзия Пиндара // Пиндар, Вакхилид. Оды. Фрагменты. М., 1980. С. 361.

12

Пиндар. Немейские песни. 6 <«Бассиды»>. 1–3. Перевод М. Л. Гаспарова.

13

Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. Кн. IX, 51. Перевод М. Л. Гаспарова.

14

Там же. Кн. IX, 54.

15

Там же. Кн. IX, 52.

16

Аристотель. Никомахова этика. Кн. X, 1177b 30. Перевод Н. В. Брагинской.

17

Аристотель. Сочинения: В 4 т. Т. 4. М., 1983. С. 750.

18

Гомер. Илиада. XVIII, 538. Перевод Н. М. Минского.

19

Плиний Старший. Указ. соч. Кн. XXXV, гл. XXXVI, 66.

20

Панченко Д. Гомер, «Илиада», Троя. СПб., 2016. С. 46.

21

Гомер. Указ. соч. XVIII, 569–571.

22

Буркерт В. Греческая религия: Архаика и классика. СПб., 2004. С. 162.

23

Плиний Старший. Указ. соч. Примеч. 1 к кн. XXXV, гл. XXXVI, 65.

24

Сенека Старший. Контроверсии. X, 34, 27.

25

Аристотель. Поэтика. 1461b 11, 12. Перевод В. Г. Аппельрота.

26

Там же. 13–14.

27

Плиний Старший. Указ. соч. Кн. XXXV, гл. XXXVI, 64.

28

Афиней. Пирующие софисты. Из рассуждения грамматика Мирсила о знаменитых женщинах. XIII, 590F. Перевод Т. А. Миллер и М. Л. Гаспарова.

29

Вафилл // Лирика Эллады: Антология античной лирики в русских переводах / Сост. Я. Э. Голосовкер. Кн. II. Томск; М., 2006. С. 187. Перевод Л. А. Мея.

30

Винкельман И.‐И. История искусства древности // Винкельман И.‐И. Избранные произведения и письма. М., 1996. С. 297, 298.

31

Isler-Kerény C. Dionysos in Archaic Greece. An Understanding through Images. Leiden, Boston. 2007. P. 172. Корнелия Излер-Кереньи ссылается на: Frontisi-Ducroux F. Du masque au visage. Paris, 1995. 100 f.

32

Доддс Э. Р. Греки и иррациональное. СПб., 2000. С. 143, примеч. 82.

33

Якобсон Р. Лингвистика и поэтика // Структурализм: «за» и «против». М., 1975. С. 228.

34

Кларк К. Нагота в искусстве. Исследование идеальной формы. СПб., 2004. С. 50, 51.

35

Доддс Э. Р. Указ. соч. С. 263, 264.

36

Там же. С. 264.

37

«Правда, именно в тех местах [на пилосских табличках. — А. С.], где говорится об этом боге, отсутствует надежный контекст» (Буркерт В. Указ. соч. С. 70, 71).

38

Павсаний. Описание Эллады. Кн. I, гл. 3: 1. Перевод С. П. Кондратьева.

39

Неоднократные упоминания о воображаемом перевоплощении симпосиастов в сатиров: Isler-Kerény C. Op. cit.

40

Виппер Б. Р. Искусство Древней Греции. М., 2017. С. 216.

41

Дионис изображен еще раз на противоположной стороне кратера, ярусом ниже, в сцене возвращения Гефеста на Олимп.

42

Гомер. Одиссея. XXIV, 72. Перевод В. В. Вересаева.

43

Henrichs A. Myth Visualized: Dionysos and His Circle in Sixth-Century Attic Vase-Painting // Papers on the Amasis Painter and his World. Malibu, 1987. P. 94, 95.

44

Гомер. Илиада. XXIII, 91, 92.

45

Isler-Kerény C. Op. cit. P. 75–79.

46

Гомер. Одиссея. XI, 6, 7.

47

Isler-Kerény C. Op. cit. P. 186.

48

Boardman J. Greek Sculpture. The Classical Period. London, 2005. P. 186.

49

Гомеровы гимны. VII. Дионис и разбойники. 34–39, 44–53. Перевод В. В. Вересаева.

50

Пиндар. Энкомий Фрасибулу Акрагантскому. Перевод М. Л. Гаспарова.

51

Isler-Kerény C. Op. cit. P. 226.

52

Доддс Э. Р. Указ. соч. С. 119.

53

Аполлодор. Мифологическая библиотека. Кн. III, гл. V: 3. Перевод В. Г. Боруховича.

54

Isler-Kerény C. Dionysos in Classical Athens. An Understanding through Images. Leiden, Boston. 2015. P. 63.

55

Называя того или иного вазописца «первым», я имею в виду сохранившиеся памятники (в архиве сэра Джона Бизли их зарегистрировано примерно 130 тысяч). По мнению специалистов, это от 0,5 до 1 процента от расписанных античными мастерами (Вудфорд С. Образы мифов в классической античности. М., 2023. С. 242).

56

Убедительная реконструкция К. Излер-Кереньи: Isler-Kerény C. Op. cit. P. 169.

57

Ibid. P. 170, 171.

58

Isler-Kerény C. Op. cit. P. 166–177. Эту идентификацию с оговоркой «почти достоверная» еще до швейцарской исследовательницы принял Джон Бордман. Ранее кандидатом был Геракл, а ближе к временам Ницше — Тесей (Boardman J. Op. cit. P. 101).

59

Лет на десять раньше Мастер Персефоны написал ночную сцену возвращения Персефоны на землю на кратере из Музея Метрополитен (№ 28.57.23).

60

Гомер. Илиада. XXI, 461–466.

61

Буркерт В. Указ. соч. С. 251.

62

Доддс Э. Указ. соч. С. 117, 118.

63

Йегер В. Пайдейя. Воспитание античного грека. Т. 1. М., 2001. С. 212.

64

Юнгер Ф. Г. Греческие мифы. СПб., 2006. С. 137, 145.

65

Доддс Э. Указ. соч. С. 98 (Доддс цитирует К. М. Робертсона).

66

Там же. С. 146.

67

Гомеровы гимны. I. К Аполлону Делосскому. 1–4. Перевод В. В. Вересаева.

68

Начинаю обзор скульптурной иконографии Аполлона с ксоана в Амиклах, а не с относящейся примерно к этому же времени посвятительной статуэтки из Фив (ок. 700–675 гг. до н. э. Бронза, выс. 20 см. Бостон, Музей изящных искусств. № 03.997), следуя Джону Бордману, сомневающемуся, что эта статуэтка изображает Аполлона.

69

Павсаний. Указ. соч. Кн. III, гл. 19: 2, 3. Описание Павсания подтверждается найденным в Амиклах вотивным барельефом классического периода и изображениями на монетах.

70

Там же. Гл. 10: 8.

71

Павсаний. Указ. соч. Кн. III, гл. 19: 5.

72

Там же. Гл. 16: 2.

73

Гомер. Указ. соч. I, 600–603.

74

Гомеровы гимны. III. К Гермесу. 510. Перевод В. В. Вересаева.

75

Буркерт В. Указ. соч. С. 249.

76

Boardman J. Op. cit. P. 23, 24.

77

Ольга Палагия считает эту статую архаизирующим пастишем, созданным в IV или начале III в. до н. э.: Palagia O. Towards a publication of the Piraeus bronzes: the Apollo // Monographie Instrumentum 52. Proceedings of the XVIIth International Congtess on Ancient Bronzes, Izmir. 2016. P. 234.

78

Boardman J. Op. cit. P. 85, Il. 150; Акимова Л. Искусство Древней Греции: Геометрика, архаика. СПб., 2007. С. 309, 310.

79

Mitsopoulou Th. Apollo of Piraeus Archer or Charioteer? URL: https://www.greecetravel.com/archaeology/mitsopoulou/apollo/ (дата обращения 19.08.2021).

80

Boardman J. Op. cit. P. 85

81

Сеннет Р. Плоть и камень: Тело и город в западной цивилизации. М., 2016. С. 34.

82

Прекрасным аристократам противопоставляются сатиры с их гигантскими фаллами (Галанин Р. Мясная ляжка, широкоанусность и фаллефория: Краткое введение в язык древнегреческой гомосексуальности. URL: https://knife.media/greek-gay-language/ (дата обращения 01.12.2021)).

83

Babich B. Greek Bronze: Holding a Mirror to Life. Expanded reprint from the Irish Philosophical Yearbook 2006: In Memoriam John J. Cleary 1949–2009. P. 24–30.

84

«Tapeinos, „смиренный“ в связи с религией всплывает лишь у позднего Платона» (Буркерт В. Указ. соч. С. 469).

85

Йегер В. Указ. соч. С. 472.

86

Цитату из Симонида, приведенную Платоном в «Протагоре», привожу в переводе М. Л. Гаспарова: Гаспаров М. Л. Древнегреческая хоровая лирика // Пиндар, Вакхилид. Оды. Фрагменты. М., 1980. С. 349.

87

Винкельман И.‐И. Указ. соч. С. 293.

88

Буркерт В. Указ. соч. С. 247.

89

Аполлодор. Указ. соч. Кн. II, гл. VI: 2.

90

Janicka J. The struggle for the Delphic tripod — a historical approach to an iconographic motif // Actas XIV Congreso de Estudios Clásicos (Barcelona, del 13 al 18 de juliol de 2015) / Ed. J. Carruesco. P. 1–11.

91

Boardman J. Op. cit. P. 76.

92

Кочерга Витгенштейна. URL: https://pikabu.ru/story/kocherga_vitgenshteyna_5530485 (дата обращения 29.09.2023).

93

Шпенглер О. Закат Европы: Очерки морфологии мировой истории. Т. 1. Гештальт и действительность. М., 1993. С. 440.

94

Аполлодор. Указ. соч. Эпитома, гл. I, 21.

95

Barringer J. M. The Temple of Zeus at Olympia, Heroes, and Athletes // Hesperia: The Journal of the American School of Classical Studies at Athens. Apr. — Jun., 2005. Vol. 74. № 2. P. 236.

96

Кларк К. Указ. соч. С. 54.

97

Boardman J. Greek Sculpture. The Classical Period. London, 2005. P. 36.

98

Barringer J. M. Op. cit. P. 236.

99

Кларк К. Указ. соч. С. 55, 56.

100

Диодор Сицилийский. Историческая библиотека. Кн. IV: VII, 4. Перевод О. П. Цыбенко.

101

Шекспир У. Сонет 23. Перевод С. Я. Маршака.

102

Плиний Старший. Указ. соч. Кн. XXXIV, гл. XIX.

103

Кливлендский художественный музей приобрел в 2004 году бронзовую статую Аполлона Савроктона, которая во всем, включая размер, аналогична луврскому мрамору. Глаза бронзового Аполлона инкрустированы, руки и ствол дерева утрачены; отдельный сохранившийся фрагмент — ящерица. Происхождение этой статуи вызывает споры специалистов.

104

Neils J. Praxiteles to Caravaggio: The Apollo Sauroktonos Redefined // The Art Bulletin. Vol. 99. № 4 (December 2017). P. 24. Я не принимаю интерпретацию этой картины, основанную Дженнифер Нейлз на фаллических коннотациях ящерицы.

105

Цит.: Алпатов М. В., Ростовцев Н. Н. Искусство: живопись, скульптура, архитектура, графика: В 3 т. Т. 1. М., 1987.

106

Хоркхаймер М., Адорно Т. Диалектика Просвещения: Философские фрагменты. М.; СПб., 1997. С. 16–22.

107

Гегель Г. В. Ф. Лекции по эстетике. Т. 2. СПб., 2007. С. 136.

108

Кларк К. Указ. соч. С. 65.

109

Делёз Ж. Ницше. URL: http://www.bim-bad.ru/docs/deleuze_nietzsche.pdf (дата обращения 05.09.2021).

110

Хогарт У. Анализ красоты. Л., 1987. С. 166, 168.

111

Кларк К. Указ. соч. С. 427. Кларк указал высоту этой статуи приблизительно: 200 см.

112

Leventi I. Leochares // The Dictionary of Art. New York, 2003. T. 19. P. 169, 170.

113

Винкельман И.‐И. Пояснение к мыслям о подражании греческим произведениям в живописи и скульптуре // Винкельман И.‐И. Избранные произведения и письма. М., 1996. С. 171.

114

Винкельман И.‐И. О способности чувствовать прекрасное в искусстве // Там же. С. 217.

115

Буркерт В. Указ. соч. С. 327.

116

Доддс Э. Р. Указ. соч. С. 52.

117

Гомеровы гимны. III. К Гермесу. 387–390. Перевод В. В. Вересаева.

118

Там же. 52, 436.

119

Там же. 424, 447–449, 486–488, 524–526.

120

Гомер. Указ. соч. XXIV, 333, 334.

121

Эсхил. Прикованный Прометей. 945, 946. Перевод А. И. Пиотровского.

122

Буркерт В. Указ. соч. С. 261, 262.

123

Гомер. Указ. соч. XXIV, 346, 347.

124

Alexandridou A. Hermes in Attic Early Black-Figured Vase-Painting. Reflections of Contemporary Attica // BABESCH 86 (2011). P. 15–20.

125

Пиндар. Олимпийские песни. 7 <«Родос»>. 38. Перевод М. Л. Гаспарова.

126

Lowell E., Stealing H. The Myth of the Abducted Wife in Comparative Perspective // Princeton Univercity Press, 2016. P. 125.

127

Буркерт В. Указ. соч. С. 470.

128

«Куротропос» — статуэтка женщины с младенцем.

129

Гомеровы гимны. III. К Гермесу. 301.

130

Павсаний. Указ. соч. Кн. IX, гл. 22: 2.

131

Moore M. B. Satyrs by the Berlin Painter and a New Interpretation of His Namepiece // Antike Kunst. 2006. 49. Jahrg. (2006). P. 24.

132

В 1927 году С. К. Дженкинс предположила, что Берлинский Мастер воспроизвел на амфоре ныне утраченную скульптурную группу работы Мирона (Jenkins C. K. The Reinstatement of Myron — II // The Burlington Magazine for Connisseurs. Apr. 1927. Vol. 50. № 289. P. 190–196). Более надежные датировки показали ошибочность этой гипотезы. Но само по себе сходство группы на амфоре Берлинского Мастера с некой (пусть не существовавшей в действительности) скульптурной группой отрицать невозможно.

133

Лира у греков — общее название группы струнных музыкальных инструментов, к которым относится и кифара.

134

Moore M. B. Op. cit. P. 28.

135

Гомер. Указ. соч. XXIV, 339.

136

Павсаний. Указ. соч. Кн. VI, гл. 26: 5.

137

Буркерт В. Указ. соч. С. 261.

138

Цицерон. О природе богов. 3, 56. Перевод М. И. Рижского.

139

Буркерт В. Указ. соч. С. 261.

140

Radulovic C., Vukadinovic S., Smirnov-Brkic A. Hermes the Transformer Agora // Estudos Classicos em Debate. January 2015. P. 51.

141

Буркерт В. Указ. соч. С. 261.

142

Radulovic C., Vukadinovic S., Smirnov-Brkic A. Op. cit. P. 47–51.

143

Павсаний. Указ. соч. Кн. I, гл. 15: 1.

144

Radulovic C., Vukadinovic S., Smirnov-Brkic A. Op. cit. P. 52, 53, 55.

145

Платон. Кратил. 408 a — b. Перевод Т. В. Васильевой.

146

Jenkins C. K. Op. cit. P. 190.

147

Гомер. Одиссея. XXIV, 1–14.

148

Georgiades R. Deathly Depictions and Descriptions: Understanding Attic Representations of the Deceased in the Afterlife in Text and Image during the 6th and 5th Centuries BC. University of Sydney, 2016. P. 13.

149

Death and the Vase: A Panoply Interview with Dr Bridget Martin. URL: http://panoplyclassicsandanimation.blogspot.com/2016/10/death-and-vase-panoply-interview-with.html (дата обращения 14.10.2021).

150

Terracotta Bell Krater Attributed to the Persephone Painter in the Metropolitan Museum of Art, November 2009. URL: http://www.ipernity.com/doc/laurieannie/24663715 (дата обращения 17.10.2021).

151

Вакхилид. Отрывок из гимна Гекате // Пиндар. Вакхилид. Оды. Фрагменты. М., 1980. С. 275. Перевод М. Л. Гаспарова.

152

Гомеровы гимны. V. К Деметре. 440. Перевод В. В. Вересаева.

153

Литвинец Н. С. Комментарий к кн.: Rainer Maria Rilke. Gedichte. Moskau, 1981. S. 438.

154

Рильке Р. М. Орфей. Эвридика. Гермес. Перевод В. Б. Микушевича.

155

Гомер. Илиада. XXIV, 347.

156

Акимова Л. Искусство Древней Греции. Классика. СПб., 2007. С. 337.

157

«Только тот, кто неважно знает обычаи греков, может воспринимать этот жест как призыв» (Mach E. von. A Handbook of Greek and Roman Sculpture. Boston, 1905. P. 221).

158

Павсаний. Указ. соч. Кн. V, гл. 17: 3.

159

Впечатляющий перечень мнений специалистов по Ричарду Уайчерли: 1) «Гермес» — эллинистическая копия (прекрасная или не очень, или плохая, — эстетические суждения варьируют широко). 2) Это эллинистический оригинал, возможно, работы некоего другого Праксителя. 3) Это римская копия императорского периода. 4) Оригинал был из мрамора. 5) Оригинал был из бронзы. 6) «Гермес» сильно отличается от манеры Праксителя (согласия о степени отличий нет). 7) Пракситель сначала создал статую Пана с младенцем Дионисом, которую после некоего ее повреждения переделал в «Гермеса». Вывод Уайчерли — «оставаться с Павсанием» (Wycherley R. E. Pausanias and Praxiteles // Hesperia Supplements. Vol. 20. Studies in Athenian Architecture, Sculpture and Topography. Presented to Homer A. Thompson (1982)). Но вопрос остается открытым по сей день (Ajootian A. Praxiteles // Personal Styles in Greek Sculpture / Eds. O. Palagia, J. J. Pollitt. Cambridge, 1998. P. 104–108).

160

Гомер. Указ. соч. XXIV, 340, 341.

161

Вероятно, гроздь была сделана из бронзы. Предположение о ее существовании подтверждается композиционным сходством статуи Праксителя с изображением сатира, забавляющего виноградной гроздью младенца-Диониса, на стене дома Навильо в Помпеях (Carpenter R. Op. cit. P. 11. Pl. 2. Fig. 5).

162

«Ствол дерева с накинутым на него плащом является здесь не просто абстрактной опорой, но имеет реальное пейзажное значение» (Виппер Б. Р. Указ. соч. С. 421).

163

«Изнеженное тело Гермеса мало соответствует характеру подвижного вестника богов, спортивным наклонностям покровителя палестры» (Там же).

164

Cit.: Smith A. H. The Sculptures in Lansdowne House // The Burlington Magazine for Connoisseurs. Vol. 6. № 22. Jan. 1905. P. 277.

165

Гомеровы гимны. III. К Гермесу. 571.

166

Буркерт В. Указ. соч. С. 256, 385.

167

Гомер. Одиссея. VIII, 333, 334.

168

Павсаний. Указ. соч. Кн. III, гл. 23: 1.

169

Там же. Кн. III, гл. 15: 8.

170

Budin S. L. Aphrodite Enoplion // Brill’s Companion to Aphrodite / Eds. A. C. Smith, S. Pickup. Leiden; Boston, 2010. P. 83.

171

Гомер. Илиада. V, 310–351.

172

Там же. V, 427–429.

173

Гесиод. О происхождении богов (Теогония). 176–200. Перевод В. В. Вересаева.

174

Гомеровы гимны. IV. К Афродите. 7–15. Перевод В. В. Вересаева. Две другие богини, неподвластные Афродите, — Артемида и Гестия.

175

Еврот — самая большая река в Лаконии (Пелопоннес), на берегу которой находится древний и нынешний город Спарта.

176

Леонид Тарентский. 24. Афродита в Спарте // Греческая эпиграмма. Л., 1992. Перевод Л. В. Блуменау.

177

Леонид Тарентский. 103. Афродита в боевых доспехах // Там же. Перевод С. П. Кондратьева.

178

Павсаний. Указ. соч. Кн. III, гл. 15: 8.

179

Гесиод. Указ. соч. 200 (строка, В. В. Вересаевым пропущенная).

180

Сафо. «Пестрым троном славная Афродита…» // Эллинские поэты. М., 1963. С. 233. Перевод В. В. Вересаева.

181

Гомер. Указ. соч. XIV, 215–216.

182

Сафо. Указ. соч.

183

Гомеровы гимны. IV. К Афродите. 69–73 // Эллинские поэты. М., 1963. С. 233. Перевод В. В. Вересаева.

184

Тацит. История. 2. 3. Перевод Г. С. Кнабе.

185

Гомер. Указ. соч. XXIV, 22–29.

186

Mancilla C. Artistic and literary representations of the judgement of Paris in antiquity. A thesis submitted for the degree of Master of Philosophy of the Australian National University. 2015. P. 19.

187

Lemos A. A. Iconographical Divergencies in Late Athenian Black-Figure: The Judgement of Paris // Athenian Potters and Painters / Eds. J. H. Oakley, O. Palagia. Vol. II. Oxford, 2009. P. 135, 136.

188

Boardman J. Athenian Black Figure Vases. A Handbook. London, 1997. P. 228.

189

Павсаний. Указ. соч. Кн. I, гл. 22: 3.

190

«Трон Людовизи». Ок. 460 г. до н. э. Мрамор, 89 × 176 × 69 см. Рим, Национальный музей Палаццо Альтемпс. Инв. № 8570. Мрамор греческого происхождения (Boardman J. Greek Sculpture. The Classical Period. London, 2005. P. 67), верхний край утрачен. В исходном состоянии «трона» его высота составляла не менее метра.

191

Boardman J. Op. cit. P. 67.

192

Casson S. Hera of Kanathos and the Ludovisi Throne // The Journal of Hellenic Studies. Vol. 40 (1920). P. 139.

193

Schindler R. K. Aphrodite and the Colonization of Locri Epizephyrii // Electronic Journals from the Digital Library and Archives, University Libraries, Virginia Tech. Vol. 11. November 2007.

194

Трактовка Людмилы Акимовой: гетера — «представительница Афродиты Пандемос», матрона — «служительница более новой ипостаси богини, Афродиты Урании» (Акимова Л. Указ. соч. С. 110).

195

Великолепная метафора «ландшафт» применительно к рельефу женского тела пришла в голову Кеннету Кларку, когда он описывал «Трон Людовизи» (Кларк К. Указ. соч. С. 96).

196

The British Museum. URL: https://www.britishmuseum.org/collection/object/G_1816-0610-97 (дата обращения 27.11.2021).

197

Винкельман И.‐И. Мысли по поводу подражания греческим произведениям в живописи и скульптуре // Винкельман И.‐И. Избранные произведения и письма. М., 1996. С. 107.

198

Павсаний. Указ. соч. Кн. I, гл. 14: 7.

199

Stewart A. Hellenistic Free-Standing Sculpture from the Athenian Agora. Part 1. Aphrodite // Hesperia. Vol. 81. 2012. P. 272.

200

Геродот. Указ. соч. Кн. I, 8. См. примеч. 17.

201

Ксенофонт. Воспоминания о Сократе. Кн. III, гл. 11. 1, 4. Перевод С. И. Соболевского.

202

Stewart A. Op. cit. P. 278.

203

Widdowson A. J. The Many Faces of «Golden Aphrodite» — An exploration of Aphrodite’s multidimensionality // University of Reading. Department of Classics. 2014. P. 28–40.

204

Доддс Э. Указ. соч. С. 259.

205

Буркерт В. Указ. соч. С. 259.

206

Sokolowski F. Aphrodite as Guardian of Greek Magistrates // Harvard Theological Review. Vol. 57. January. 1964. № 1. P. 1–8.

207

Мысль, подсказанная мне Борисом Николащенко.

208

Пример — фрагмент афинского килика в Музее Метрополитен, расписанного около 400 г. до н. э. Йенским Мастером, на котором сохранилось изображение обнаженной по пояс Афродиты с Эротом, играющим на арфе.

209

Мимнерм. Из песен к Нанно. 1 // Эллинские поэты в переводах В. В. Вересаева. М., 1963. С. 285.

210

Платон. Пир. 211 c — e; 212 a. Перевод С. К. Апта.

211

Плиний Старший. Указ. соч. Кн. XXXV, гл. XLV, 156. Цезарь учредил культ Venus Genetrix, поскольку считал, что его род восходит к Юлию — сыну Энея и внуку Венеры.

212

Boardman J. Op. cit. Fig. 197.

213

Плиний Старший. Указ. соч. Кн. XXXVI, гл. IV, 16.

214

Павсаний. Указ. соч. Кн. I, гл. 19: 2.

215

Лукиан из Самосаты. Изображения. 4. Перевод Н. П. Баранова.

216

Кларк К. Указ. соч. С. 96.

217

Harcum C. G. A Statue of the Type Called the Venus Genetrix in the Royal Ontario Museum // Vol. 31. № 2. P. 141.

218

В главе «Дионис» я описал берлинский динос, расписанный этим мастером ок. 415 г. до н. э. (ил. 14).

219

Письмо из Рима от 19 декабря 1767 года (Winkelmanns Briefe. Dritter Band. 1766–1768. Berlin, 1825. S. 279).

220

Mountza. URL: https://en.wikipedia.org/wiki/Mountza (дата обращения 16.01.2022).

221

Павсаний. Указ. соч. Кн. IV, гл. 31: 8.

222

В том, что это Афина, не сомневается Людмила Акимова (Акимова Л. Указ. соч. С. 266).

223

Ляпустин А. Г. Соотношение предела и беспредельного в ранней греческой философии. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/sootnoshenie-predela-i-bespredelnogo-v-ranney-grecheskoy-filosofii (дата обращения 17.01.2022).

224

Платон. Указ. соч. 212с.

225

Ныне город Текир, расположенный на конце узкого полуострова на юго-западе Турции.

226

Плиний Старший. Указ. соч. Кн. XXXVI, гл. IV, 20, 21. О существовании «Афродиты Косской» сообщает только Плиний. Не исключено, что рассказ об одновременном создании Праксителем двух Афродит — одетой и нагой (соответственно, Косской и Книдской) — позднейший вымысел. Но если эта история и не соответствует исторической истине, для меня она не утрачивает ценности, поскольку важна для обсуждения «Афродиты Книдской».

227

Лукиан из Самосаты. Две любви. 13–17.

228

Havelock Ch. M. The Aphrodite of Knidos and Her Successors. A Historical Review of Female Nude in Greek Art. University of Michigan, 1995. P. 37.

229

Love I. C. A Preliminary Report of the Excavations at Knidos, 1970 // American Journal of Archaeology. Jan., 1972. Vol. 76. № 1. P. 72–74.

230

Mellink M. J. Archaeology in Anatolia // American Journal of Archaeology. Jan. 1992. Vol. 96. № 1. P. 139 (Knidos).

231

Havelock Ch. M. Op. cit. P. 2.

232

Фуко М. История сексуальности-III: Забота о себе. Гл. 2. Псевдо-Лукиан. URL: http://www.filosofa.net/book-91-page-45.html (дата обращения 27.01.2022).

233

О том, что моделью Праксителя была Фрина, сообщает Афиней (Указ. соч.). Клемент Александрийский и Арнобий называют Кратину.

234

Критика этого представления: Havelock Ch. M. Op. cit. P. 19–37.

235

Другое мнение: «Пракситель представил Афродиту обнаженной, сюжетно оправдывая это моментом купания, но купания не в море, а, как это делали гречанки, поливая себя водой из кувшина, вот почему рядом с богиней стоит гидрия — сосуд для воды» (Давыдова Л. И. Греко-римская скульптура в собрании Эрмитажа. СПб., 2020. С. 227).

236

Эту гипотезу первым высказал швейцарский археолог Иоганн Якоб Бернулли в 1873 году (Havelock Ch. M. Op. cit. P. 22).

237

Быт. 2: 25; 3: 7.

238

Там же. 1: 28.

239

Lamar L. Aphrodite and Her Famous Nudity. An Analysis on The Origins of Praxiteles’ Creation of the Aphrodite of Knidos // Heritage Daily. May 28. 2013.

240

Палья К. Языческая красота // Палья К. Личины сексуальности. Екатеринбург, 2006. С. 139, 149.

241

Carpenter R. Greek Sculpture. Chicago, 1960. P. 174.

242

Кларк К. Указ. соч. С. 102.

243

Афиней. Указ. соч.

244

Ныне турецкий город Измит в 60 км восточнее Стамбула.

245

Кларк К. Указ. соч. С. 394.

246

Указания на статую «Арротино» («Точильщик» — копия I в. до н. э. с эллинистического оригинала. Мрамор, выс. 106 см. Флоренция, галерея Уффици. Инв. № 549) как на пример аналогичной позы не вполне корректно: точильщик прочно сидит на каком-то выступе.

247

Кларк К. Указ. соч. С. 396.

248

Там же. С. 112.

249

Gardner E. A. The Aphrodite from Cyrene // The Journal of Hellenic Studies. 1920. Vol. 40. Part 2 (1920). P. 203.

250

Пиндар. Пифийские песни. 5 <«Батт»>. 24. Перевод М. Л. Гаспарова.

251

Наблюдение Эрнста Гарднера (Op. cit. P. 204).

252

Кларк К. Указ. соч. С. 114.

253

Postrel V. What Was the Venus de Milo Doing With Her Arms? // Slate. Culturebox. May 1. 2015. Вирджиния Пострел рекламирует идею Элизабет Барбер, выдвинутую ею в книге «Труд женщин. Первые 20 000 лет. Женщины, одежда, общество в древности», изданной в 1994 г. Что касается позы, знакомой гречанкам «до боли», должен заметить, что они пряли шерсть не стоя, а сидя. Бедро, чтобы обматывать вокруг него нить, накрывали эпинетроном — терракотовым (иногда прекрасно расписанным) щитком полуцилиндрической формы, со стороны колена закрытым и украшенным рельефной головой богини (Акимова Л. Указ. соч. С. 158). Искусной пряхой среди олимпийских богинь была противница Афродиты — Афина.

254

Вскоре после доставки статуи в Лувр исчезла и до сих пор не найдена правая часть постамента с неглубоким прямоугольным пазом 13 × 7 см для крепления стойки и надписью на передней грани: «Александр, сын Менида, гражданин Антиохии Меандра, сделал статую». Эти подробности известны благодаря случайно сохранившейся зарисовке оригинала, сделанной вскоре после находки статуи (Furtwängler A. Masterpieces of Greek Sculpture. A Series of Essays on the History of Art. London, 1895. P. 367–375). В настоящее время в Лувре на табличке при «Венере Милосской» указана 2‐я четв. II в. до н. э., но имя автора отсутствует.

255

Furtwängler A. Op. cit. P. 378–384.

256

Corso A. A Short Note about the Aphrodite of Melos // Xenia Antiqua. 1995. № 4. P. 32.

257

Furtwängler A. Op. cit. P. 391–401.

258

Kousser R. Creating the Past: The Vénus de Milo and the Hellenistic Reception of Classical Greece // American Journal of Archaeology. Vol. 109, No. 2, Apr. 2005. P. 237–250.

259

Ibid. P. 383.

260

Andrew K. et al. Does the Venus de Milo have a Spinal Deformity? // Cureus. URL: https://www.cureus.com/articles/14246-does-the-venus-de-milo-have-a-spinal-deformity (дата обращения 02.02.2022).

261

Кларк К. Указ. соч. С. 109.

262

Бог реки Тритон в Беотии.

263

Афина и Паллада были молочными сестрами.

264

Эта Электра — не несчастная микенская царевна, а дочь титана Атланта, владычица Самофракии, родившая Зевсу Ээтиона, Гармонию и Дардана — основателя троянской царской династии, отца Ила.

265

Богиня безумия.

266

Аполлодор. Указ. соч. Кн. III, гл. XII: 3.

267

Аполлодор. Указ. соч. Кн. III, гл. XII: 3.

268

«Слово „Паллада“ остается неясным; его толкуют то как „девушка“, то как „заносящая оружие“, но за ним может скрываться и нечто негреческое» (Буркерт В. Указ. соч. С. 241).

269

Аполлодор. Указ. соч. Эпитома, гл. V, 13. Аполлодор пересказывает один из последних эпизодов поэмы Лесха «Малая Илиада», созданной около середины VII в. до н. э.

270

Буркерт В. Указ. соч. С. 242.

271

Павсаний. Указ. соч. Кн. I, 28: 9.

272

Пиндар. Олимпийские песни. 7 <«Родос»>. 36. Перевод М. Л. Гаспарова.

273

Буркерт В. Указ. соч. С. 239, 240.

274

Гесиод. Указ. соч. 318.

275

Буркерт В. Указ. соч. С. 254.

276

Панченко Д. Указ. соч. С. 120.

277

Гомер. Одиссея. XIII, 288, 289, 314, 315.

278

Павсаний. Указ. соч. Кн. III, 17: 3.

279

Stafford E. Athena: The creation of an iconography, and its representation on Attic Red-figure vases in the sixth and fifth centuries B. C. E. 2015.

280

Гомер. Илиада. V, 737–741.

281

Stibbe C. M. Lakonische bronzene Hopliten: Die erste Generation // Antike Kunst. 1995. № 38. Jahrg., H. 2. (1995). S. 75, Anm. 62.

282

Геродот. Указ. соч. Кн. I, 60.

283

Гомеровы гимны. XI. К Афине. 2, 3. Перевод В. В. Вересаева.

284

Henrichs P. Op. cit. P. 103.

285

Meyer M. Machtlose Aphrodite. Körper und Körpersprache in Bildern der jungfräulichen Göttingen Athena und Artemis // Die Körper der Religion — Corps en religion / Hg. O. Krüger, N. Weibel. Zürich, 2015. S. 73, 74.

286

Геродот. Указ. соч. Кн. III, 57.

287

Павсаний. Указ. соч. Кн. X, 11: 2.

288

Гесиод. Указ. соч. 185. Змееногость гигантов — мотив, вошедший в поэзию и искусство позднее.

289

Аполлодор. Указ. соч. Кн. I, гл. VI: 2.

290

Идентифицирую гигантов по Джону Бордману (Boardman J. Greek Sculpture. The Archaic Period. N. Y. and Toronto, 1978. P. 76. Fig. 212.1).

291

Richter G. M. A. Red-figured athenian vases in the Metropolitan Museum of art. New Haven, 1936. Vol. 1. Text. P. 64.

292

Villing A. C. The Iconography of Athena in Attic Vase-painting from 440–370 BC. Oxford, 1992. P. 71.

293

The Mourning Athena // GJCL Classical Art History. March 29, 2016. URL: http://gjclarthistory.blogspot.com/2016/03/the-mourning-athena.html (дата обращения 06.03.2022).

294

Robertson M. A History of Greek Art. 2 vols. Vol. 1. Cambridge, 1975. P. 178.

295

Подробное описание группы: Вальдгауэр О. Ф. Мирон. Берлин, 1923. С. 23–26.

296

Аполлодор. Указ. соч. Кн. I, гл. IV: 2.

297

Виппер Б. Р. Указ. соч. С. 290.

298

Athena Lemnia // Bulletin of the Institute of Classical Studies, Volume 56, Issue Supplement 105, Part 1. May 2013. P. 45.

299

Павсаний. Указ. соч. Кн. I, 28: 2.

300

Надетая так Эгида встречается в круглой скульптуре с 460‐х гг. до н. э. (Villing A. C. Op. cit. P. 128, A10).

301

Furtwängler A. Op. cit. P. 4–8.

302

Hartswick K. J. The Athena Lemnia Reconsidered // American Journal of Archaeology. Vol. 87. № 3. Jul., 1983. P. 335–346.

303

Palagia O. Ἐρύθημα… ἀντὶ κράνους: In Defense of Furtwängler’s Athena Lemnia // American Journal of Archaeology. Vol. 91. № 1 (Jan., 1987). P. 81–84.

304

Лукиан из Самосаты. Указ. соч. 4, 6.

305

Villing A. C. Op. cit. P. 71.

306

Аполлодор. Указ. соч. Кн. III, гл. XIV: 6.

307

Meyer M. Op. cit. S. 75.

308

Доддс Э. Р. Указ. соч. С. 54.

309

Буркерт В. Указ. соч. С. 427.

310

Там же.

311

На ладони правой руки есть отверстие для крепления, и большой палец указывает на то, что Афина держала какой-то предмет.

312

Эпитеты Зевса из поэм Гомера и Гомерова гимна XXIII (К Зевсу).

313

Буркерт В. Указ. соч. С. 68, 225, 231.

314

Schwabacher W. Olympischer Blitzschwinger // Antike Kunst. 1962. 5 Jahrg., H. 1 (1962). S. 14, 15.

315

Ibid. S. 16.

316

Буркерт В. Указ. соч. С. 228.

317

По версии Мартина Робертсона, Зевс здесь расправляется именно с гигантом, а не титаном (Robertson M. A Shorter History of Greek Art. Cambridge, 1981. P. 16, 17).

318

Юнгер Ф. Г. Указ. соч. С. 77.

319

Там же.

320

Гомер. Указ. соч. I, 525, 526.

321

Сиблер М. Искусство Древней Греции. М., 2007. С. 36.

322

Tsakos K., Viglaki-Sofianou M. Samos. The Archaeological Museums. 2012. P. 69.

323

Буркерт В. Указ. соч. С. 244.

324

Аристотель. Указ. соч. 1461b 29.

325

Гомер. Указ. соч. XIV, 313–315.

326

Геродот. Указ. соч. Кн. VII, 192.

327

Тит Ливий. История Рима от основания города. Кн. XLV, 28. Перевод В. М. Смирина.

328

Lippold G. Die Skulpturen des Vatikanischen Museums. Bd. III 1. Berlin, 1936. S. 110, Nr. 539.

329

Ярхо В. Н. Примечания // Эсхил. Прикованный Прометей. Калининград, 1997. С. 78.

330

Узнав от Прометея, что ради сохранения власти надо отказаться от брака с Фетидой, Зевс поспособствовал тому, чтобы ее мужем стал Пелей.

331

Гесиод. Указ. соч. 517–525.

332

Euphorion. Collectanea Alexandrina. Oxford, 1925. P. 42, fr. 99.

333

Kerényi C. Prometheus. London, 1963. P. 57, 58.

334

Williams D. Prometheus, Epimetheus and Pandora: from Athenian pottery to satyr-plays and cult // Des Vases pour les Athéniens. Paris, 2014. P. 265–290.

335

Beazley J. D. Prometheus Fire-Lighter // American Journal of Archaeology., Oct. — Dec., 1939. Vol. 43. № 4. P. 625, 626.

336

Эсхил. Указ. соч. 111, 112.

337

Beazley J. D. Op. cit. P. 619, 620.

338

Trendall A. D. Three Apulian Kraters in Berlin // Jahrbuch der Berliner Museen. 1970. 12. Bd. S. 168–174.

339

Ibid. S. 168.

340

Аполлоний Родосский. Аргонавтика. III, 851–853. Перевод Г. Ф. Церетели. Догадку Хью Ллойд-Джонса о «прометееве цвете» на кратере, расписанном Мастером Бранка, принял Артур Трендалл (Trendall A. D. Op. cit. S. 173).

341

Гомеровы гимны. XV. К Гераклу Львинодушному. Перевод В. В. Вересаева. Название гимна — византийского происхождения.

342

Гомер. Указ. соч. XV, 17–26.

343

Пиндар. Немейские песни. 3 <«Ахилл»>. 24. Перевод М. Л. Гаспарова.

344

Геродот. Указ. соч. Кн. II, 44.

345

Буркерт В. Указ. соч. С. 370, 371.

346

Там же. С. 367.

347

Аполлодор. Указ. соч. Кн. II, гл. V: 11.

348

Boardman J. Op. cit. P. 76.

349

Борухович В. Г. Примечания // Аполлодор. Указ. соч. С. 247.

350

Boardman J. Op. cit. Р. 154.

351

Стесихор. Герионеида. 9, 10. Перевод Н. Казанского и В. Ярхо.

352

Геракл и Самсон — современники. Придумали ли этот мотив эллины и евреи независимо друг от друга или он кем-то из них позаимствован?

353

Ridgway B. S. Sculptor and Painter in Archaic Athens // Papers on the Amasis Painter and his World. Malibu, 1987. P. 83.

354

Геродот. Указ. соч. Кн. II, 45.

355

Сиблер М. Указ. соч. С. 48.

356

Parke W., Boardman J. The Struggle for the Tripod and the First Sacred War // The Journal of Hellenic Studies. Vol. 77. Part 2 (1957). P. 279.

357

Аполлодор. Указ. соч. Кн. II, гл. V: 11.

358

Boardman J. Greek Sculpture. The Classical Period. London, 2005. P. 170.

359

Павсаний. Указ. соч. Кн. V, гл. 10: 9.

360

Соколов Г. И. Олимпия. М., 1980. С. 125, 126.

361

Boardman J. Greek Sculpture. The Classical Period. London, 2005. P. 37.

362

Аполлодор. Указ. соч. Кн. II, гл. V: 11.

363

Ксенофонт. Воспоминания о Сократе. Кн. II, гл. 1. 28.

364

Акимова Л. Искусство Древней Греции. Классика. СПб., 2007. С. 36, 37.

365

Там же. С. 273.

366

The British Museum. URL: https://www.britishmuseum.org/collection/object/G_1851-0416-16 (дата обращения 03.07.2022).

367

Александр Митчелл, напротив, видит в этой сцене юмористически представленный обмен одеждами между Гераклом и Омфалой: Mitchell A. G. Greek Vase-Painting and the Origins of Visual Humour. Cambridge, 2009. P. 111, 112.

368

Статуэтка Геракла, сидящего на скале с чашей в руке, созданная Лисиппом для Александра Великого, который всюду возил ее с собой, утрачена. Она известна по описаниям Марциала и Стация и по многочисленным мраморным репликам.

369

Palagia O. Op. cit. P. 61–64.

370

Аполлодор. Указ. соч. Кн. II, гл. V: 11.

371

Там же.

372

Тахо-Годи А. А. Тесей // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1982. С. 502.

373

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Тесей. 6. Перевод С. П. Маркиша.

374

Псевдо-Гесиод. Щит Геракла. 28. 29. Перевод О. П. Цыбенко. «Хотя эта небольшая поэма сохранилась вместе с бесспорно гесиодовскими „Теогонией“ и „Трудами и днями“ во многих средневековых рукописях, а отрывки из нее — в папирусах, уже в IV в. до н. э. ее считали неподлинной, а современные филологи единогласно относят к первым десятилетиям VI в. Автором поэмы являлся, вероятно, рапсод из Фессалии, предназначавший ее к исполнению в Пагасейском святилище Аполлона» (URL: http://ancientrome.ru/antlitr/hesiod/shield-f.htm (дата обращения 14.07.2022)).

375

Плутарх. Указ. соч. 23.

376

Там же. 16.

377

Там же. 29.

378

Плутарх. Указ. соч. 26, 27.

379

Аполлодор. Указ. соч. Кн. II, гл. V: 12.

380

Другие античные авторы сообщают, что ей было десять или даже семь лет.

381

В посаженной этим героем оливковой роще, где находился его дом и где он будет похоронен, впоследствии будет учить Платон.

382

Плутарх. Указ. соч. 35.

383

Аполлодор. Кн. III, гл. V: 9.

384

Там же. Кн. III, гл. VII: 1

385

Еврипид. Геракл. 1156–1430. Перевод И. Ф. Анненского.

386

Диодор Сицилийский. Указ. соч. Кн. IV: LVII, 6.

387

Robert C. Archaeologische Hermeneutik. Anleitung zur Deutung klassischer Bildwerke. Berlin, 1919. S. 38, 39.

388

Некоторые авторы идентифицируют этих персонажей как Елену и Париса, например: Shapiro H. A. The Judjement of Helen in Ahthenian Art // Periklean Athens and its Legacy. Problems and Perspectives / Eds. J. M. Barringer, J. M. Hurwit. Austin, 2005. Однако в справке Британского музея дана ссылка только на книгу Карла Роберта (The British Museum. URL: https://www.britishmuseum.org/collection/object/G_1899-0219-1 (дата обращения 26.01.2023)). Обстоятельное обсуждение вопроса: Edmunds L. The Myth of the Abducted Wife in Comparative Perspective. Princeton and Oxford, 2016. P. 129–131.

389

Von den Hoff R. Media for Theseus, or: the Different Images of the Athenian Polis-Hero // Intentional History — Spinning Time in Ancient Greece / Eds. L. Foxhall, Gehrke H.‐J., N. Luraghi. Stuttgart, 2010. P. 164.

390

По-видимому, эллины считали колени одним из вместилищ жизненной силы (Онианс Р. На коленях богов: Истоки европейской мысли о душе, разуме, теле, времени, мире и судьбе. М., 1999. С. 187–191).

391

Плутарх ссылается на Герея Мегарского, который утверждал, что Писистрат вычеркнул из Гесиода стих: «Страсть пожирала его к Панопеевой дочери Эгле» (Плутарх. Указ. соч. 20).

392

Von den Hoff R. Op. cit. P. 164.

393

Вакхилид. Дифирамбы. Песнь 18, для афинян. Фесей. 20–29. Перевод М. Л. Гаспарова.

394

Плутарх. Указ. соч. 10.

395

Boardman J. Op. cit. P. 170.

396

Вакхилид. Указ. соч. 52.

397

Плутарх. Указ. соч. 21.

398

McNally Sh. Ariadne and Others: Images of Sleep in Greek and Early Roman Art // Classical Antiquity. Oct., 1985. Vol. 4. № 2. P. 161.

399

Masters S. The Abduction and Recovery of Helen. Iconography and emotional Vocabulary in attic Vase-Painting c. 550–350 BCE. University of Exeter, 2012. P. 97.

400

Вовсе не обязательно видеть в таких сценах воспроизведение действительных ситуаций, ибо давно установлено, что изображения на афинских вазах суть воображаемые ситуации, имеющие сложное отношение к реальным практикам того времени, — отмечает Ял Янг. — Однако можно утверждать, что, изображая мужчину, использующего сандалию таким образом, художник намекал, что такой вещью можно наносить удары и что симпосиасту, разглядывающему вазу, намек был ясен (Young Y. A painful matter: the sandal as a hitting implement in Athenian iconography // Humanities & Social Sciences Communications 7. № 64. 2020. P. 8).

401

Webster T. B. L. The Myth of Ariadne from Homer to Catullus // Greece & Rome. Cambridge University Press, Apr., 1966. Vol. 13. № 1 (Apr., 1966). P. 24. Томас Вебстер сообщает об этой практике, не касаясь рассматриваемой мной сцены.

402

Исократ. Похвала Елене. 18, 19. Перевод М. Н. Ботвинник и А. И. Зайцева.

403

Bissett M. Abduction or performance? A re-interpretation of scenes depicting satyrs carrying maenads in black-figure vase-painting. Auckland, 2012. P. 6. Игнорируя явно ироническое отношение Евфимида к этому сюжету, Мириам Биссетт допускает, что перестановка имен Елены и Коронеи — ошибка.

404

Брагинская Н. В. Надпись и изображение в греческой вазописи // Культура и искусство античного мира. М., 1980. С. 75.

405

University of Cambridge & Museum of Classical Archaeoljgy Databases. URL: https://museum.classics.cam.ac.uk/collections/casts/theseus-and-antiope (дата обращения 12.10.2022).

406

Выразительно сравнение ракурсов на фотографиях в книге Джона Бордмана: Boardman J. Op. cit. Fig. 205.2.

407

Greene A. Theseus, Hero of Athens // Heilbrunn Timeline of Art History. N. Y., The Metropolitan Museum of Art, August 2009. URL: https://www.metmuseum.org/toah/hd/thes/hd_thes.htm (дата обращения 13.11.2022).

408

Boardman J. Op. cit. P. 169.

409

Буркерт В. Указ. соч. С. 192.

410

Carpenter T. H. Prolegomenon to the Study of Apulian Red-Figure Pottery // American Journal of Archaeology. Jan., 2009. Vol. 113. № 1. P. 32–34.

411

Винкельман И.‐И. История искусства древности // Винкельман И.‐И. Избранные произведения и письма. М., 1996. С. 375.

412

Винкельман И.‐И. История искусства древности. С. 346, 354.

413

Если бы Ариадна опиралась локтем на сосуд, обращенный к нам устьем, ее можно было бы принять за нимфу, олицетворяющую некую реку.

414

Пиндар. Пифийские песни. 4 <«Аргонавты»>. 12. Перевод М. Л. Гаспарова.

415

Аполлодор. Указ. соч. Кн. I, гл. IX: 16.

416

Там же. Кн. I, гл. IX: 27.

417

Пиндар. Указ. соч. 82.

418

Там же. 244–247.

419

Таким образом, я солидарен не с Гизейлой Рихтер, которая видела в этой сцене отголосок утраченной трагедии Эсхила «Арго, или Гребцы» (Richter G. M. A. Jason and the Golden Fleece // The Metropolitan Museum of Art Bulletin. Apr., 1935. Vol 30. № 4. P. 86–88), а с Цинтией Кинг, относящейся к работе Мастера Фруктового Сада скорее как к пародии на подвиг Ясона (King C. Who Is That Cloaked Man? Observations on Early Fifth Century B. C. Pictures of the Golden Fleece // American Journal of Archaeology. Jul., 1983. Vol. 87. № 3. P. 385–387).

420

Гаспаров М. Л. Поэзия Пиндара // Пиндар. Вакхилид. Оды. Фрагменты. М., 1980. С. 378–383.

421

Пиндар. Указ. соч. 9–12.

422

Сэр Джон Бизли считал его беотийским, Кэролайн Хэспелс — аттическим.

423

Isler-Kerényi C. Immagini di Medea // Medea nella letteratura e nell’arte / Ed. B. G.‐F. Perusino. Venezia, 2000. P. 99; Chiarloni A. Images of Medea: From Ancient Ceramic Art to Eugene Delacroix. Brill. Neulektüren. P. 11, 12.

424

Lewis S. Iconography and the Study of Gender // Images and Gender: Contributions to the Hermeneutics of Reading Ancient Art / Ed. S. Schroer. Academic Press Fribourg, 2006. P. 31.

425

Овидий. Метаморфозы. Кн. VII, 156–293. Перевод С. В. Шервинского.

426

Имена персонажей читаются рядом с фигурами.

427

Аполлоний Родосский. Аргонавтика. IV, 810–815. Павсаний (Указ. соч. Кн. III, гл. 19: 11–13) сообщает о предании, известном в Великой Греции и на Сицилии: якобы женой Ахилла в загробной жизни стала Елена Троянская.

428

Борухович В. Г. Указ. соч. С. 220.

429

Harrison E. B. Hesperides and Heroes: A Note on the Three-Figure Reliefs // Hesperia: The Journal of the American School of Classical Studies at Athens. Jan. — Mar. 1964. Vol. 33. № 1. P. 76–82.

430

Аполлодор. Указ. соч. Кн. I, гл. IX: 26.

431

Oettl M. Euripideische Gestalten auf süditalischen Vasen und ihr Weiterleben in der römischen Wandmalerei und auf römischen Sarkophagen. Wien, 2015. S. 60.

432

Такую идентификацию предпочитает Мария Эттль, упоминая и другие, например, слева — невеста Ясона, справа — Гелиос (Oettl M. Op. cit. S. 61).

433

Еврипид. Медея. 1320–1322. Перевод В. Н. Ярхо. Он восстановил этот фрагмент, пропущенный в переводе И. Ф. Анненского.

434

Еврипид. Медея. 1328–1330.

435

Другая идентификация: «Почти всегда эриний изображали в виде красивых молодых женщин со змеями в волосах или в руках, поэтому эти две фигуры следует рассматривать не как эриний, а как ужасных ненасытных демонов, олицетворяющих месть и страдания» (Taplin O. Pots & Plays. Interactions between Tragedy and Greek Vase-painting of the Fourth Century B. C. Los Angeles, 2007. P. 123). «Почти» — важное уточнение. См., например, апулийский краснофигурный волютный кратер 365–350 гг. до н. э. в Национальном археологическом музее Ятта в Руво, инв. № 1094, на котором изображены Аид и Персефона, наблюдающие за эринией, связывающей Пиритоя. Лицо ее отвратительно, змей нет.

436

Гомер. Илиада. XIV, 319.

437

Павсаний. Указ. соч. Кн. II, гл. 15: 4.

438

Там же. Кн. II, гл. 20: 4; гл. 22, 1.

439

Jünger F. G. Griechische Mythen. Frankfurt am Main, 1994. S. 282.

440

Стилистически единую группу пифосов, к которой он принадлежит, называют «беотийской» по месту первых находок, но сделаны ли эти сосуды в Беотии — неизвестно.

441

Буркерт В. Указ. соч. С. 304.

442

Там же. С. 316, прим. 10.

443

Пиндар. Пифийские песни. 10 <«Персей Гиперборейский»>. 49. Перевод М. Л. Гаспарова.

444

Mitchell A. G. Greek Vase-painting and the Origins of Visual Humour. N. Y.: Cambridge University Press, 2012. P. 39.

445

Vernant J. Mortals and immortals: collected essays. Princeton University Press, 1991. P. 137, 138.

446

Phillips K. M. Perseus and Andromeda // American Journal of Archaeology. Jan., 1968. Vol. 72. № 1. P. 1.

447

Howe T. P. The Origin and Function of Gorgon-Head // American Journal of Archaeology. Jul., 1954. Vol. 58. № 3. P. 220, n. 63.

448

Serfontein S. M. Medusa: from Beast to Beauty in Archaic and Classical Illustrations from Greece and South Italy. City University of New York, 1991. P. 30.

449

Serfontein S. M. Medusa. P. 30.

450

Topper K. Perseus, the Maiden Medusa, and the Imagery of Abduction // Hesperia. № 76 (2007). P. 76, 77.

451

Аполлодор. Указ. соч. Кн. II, гл. IV: 3.

452

Пиндар. Пифийские песни. 12 <«Горгона»>. 16. Перевод М. Л. Гаспарова.

453

Юнгер Ф. Г. Указ. соч. С. 306.

454

Howe T. P. Op. cit. P. 221.

455

Topper K. Op. cit. P. 83, 84.

456

Phillips K. M. Op. cit. P. 7.

457

Аполлодор. Указ. соч. Кн. II, гл. IV: 3.

458

Запись в «Итальянском путешествии» от 25 декабря 1786 года.

459

Furtwängler A. Op. cit. P. 159.

460

Belson J. D. The Medusa Rondanini: A New Look // American Journal of Archaeology. Jul., 1980. Vol. 84. № 3. P. 373–378. Датировка на сайте мюнхенской Глиптотеки — ок. 440 г. до н. э.

461

Мандельштам О. «Бессонница. Гомер. Тугие паруса…»

462

Гомер. Указ. соч. III, 157.

463

Там же. III, 129.

464

Там же. III, 227.

465

Гомер. Одиссея. IV, 305.

466

Там же. IV, 122.

467

Edmunds L. Op. cit. P. 168.

468

Эпиталамий пели девушки перед брачным покоем «для того, чтобы не слышен был и остался скрыт за голосом девушек голос девы, которой с силою овладевает муж в брачном покое» (Мякин Т. Г. Право женщины — право богини? Смысл и функция образа Елены в поэзии Сапфо (в свете новейших папирологических открытий) // ΣХOΛH. Vol. 14. № 1. 2020. С. 190).

469

Феокрит. Идиллия XVIII. Эпиталамий Елены. 20–31, 43–48. Перевод М. Е. Грабарь-Пассек.

470

Аристофан. Лисистрата. 1331–1337. Перевод А. И. Пиотровского.

471

Плутарх. Указ. соч. 31.

472

Гомер. Илиада. III, 163, 164.

473

Там же. III, 398–428.

474

Мякин Т. Г. Указ. соч. С. 196.

475

Перевод Т. Г. Мякина (Указ. соч. С. 187).

476

Мякин Т. Г. Указ. соч. С. 203.

477

Ervin M. A Relief Pithos from Mykonos // APXAIOΛΟΓΙΚΟΝ ΔΕΛΤΙΟΝ. № 18. 1963. P. 61, 62.

478

Гомер. Указ. соч. III, 120, 328; VII, 354. Перевод Н. И. Гнедича.

479

Stewart A. F. Narrative, Genre, and Realism in the Work of the Amasis Painter // Papers on the Amasis Painter and his World. Malibu, 1987. P. 34.

480

Вудфорд С. Указ. соч. С. 118.

481

Гомер. Указ. соч. VI, 342–352.

482

Masters S. Op. cit. P. 72–76.

483

Никосфеновские амфоры Ольтоса шли на экспорт в Этрурию.

484

Аристотель. Политика. 1255а. 35. Перевод С. А. Жебелева.

485

Masters S. Op. cit. P. 81.

486

Рыжкина З. А. Эпическая традиция и творчество Ивика (F 282 P) // Ранняя греческая лирика. СПб., 1999. С. 103.

487

Masters S. Op. cit. P. 185.

488

Sutton R. F. The Visual Discourse of Marriage in Classical Athens // The Journal of the Walters Art Gallery. 1997/1998. Vol. 55/56. P. 43.

489

Арриан. Объезд Эвксинского Понта, 34. Перевод П. И. Прозорова.

490

Юнгер Ф. Указ. соч. С. 304.

491

Ярхо В. Н. Ахилл // Мифы народов мира. Т. 1. М., 1980. С. 138, 139.

492

Цит. по: Хоммель Х. Ахилл-бог // Вестник древней истории. 1981. № 1. С. 76.

493

Там же. С. 74, 76.

494

Нина Брагинская показывает, что мирмидонцы, последовавшие за Ахиллом под Трою, в мифологической ретроспекции — не этнос, а «страшные демоны преисподней»; таинственная Фтия, в которой Пелей ждет возвращения Ахилла и которую тщится локализовать историческая география, — «мифологическая страна смерти, царство Ахилла» (Брагинская Н. В. Кто такие мирмидонцы? // От мифа к литературе: Сб. в честь семидесятипятилетия Елеазара Моисеевича Мелетинского. М.: РГГУ, 1993. С. 231–256).

495

Гомер. Указ. соч. XI. 489–491.

496

А. П. Ахилл Эрмитажа // Журнал Министерства народного просвещения. СПб., август 1868. Ч. 139. С. 401.

497

Химин М. Н. Иконография Ахилла и тема предопределенности судьбы героя в древнегреческой вазописи VI–IV вв. до н. э. Автореферат диссертации на соискание степени кандидата искусствоведения. СПб., 2009. С. 12, 13.

498

Согласно гипотезе Ф. Йохансена, до 550 г. до н. э. вазописцы изображали только первое преподнесение доспехов Ахиллу (Johansen F. The Iliad in Early Greek Art. Copenhagen, 1969. P. 91–127).

499

Алексинский Д. П. Беотийский щит — иконографический феномен? // Материалы конференции «Война и военное дело в античном мире» (16–17 февраля 2004 г.) URL: http://xlegio.ru/ancient-armies/armament/is-a-boeotian-shield-an-iconographic-phenomenon/ (дата обращения 07.03.2023)).

500

Bartlett E. A. The Iconography of the Athenian Hero in Late Archaic Greek Vase-Painting. University of Virginia, 2015. P. 153.

501

Если датировка килика № 398 по каталогу Э. Коссатз-Дейссманна в «Лексиконе иконографии классической мифологии» (1981) примерно 540 г. до н. э. верна, сцену Эксекия на ватиканской амфоре следует признать второй по времени, но по композиции независимой.

502

Mariscal L. R. Ajax and Achilles playing a Board Game: Revisited from the Literary Tradition // The Classical Quarterly. December 2011. New Series. Vol. 61. № 2. P. 394.

503

Акимова Л. Искусство Древней Греции. Геометрика, архаика. СПб., 2007. С. 184.

504

Хёйзинга Й. Homo ludens. В тени завтрашнего дня. М., 1992. С. 72.

505

Woodford S. Ajax and Achilles Playing a Game on an Olpe in Oxford // Journal of Hellenic Studies. 1982. Vol. 102. P. 181–184.

506

Аполлодор. Указ. соч. Эпитома, гл. III, 7, 8.

507

Mariscal L. R. Op. cit. P. 394–401.

508

Boardman J. Exekias // American Journal of Archaeology. Vol. 82. № 1. 1978. P. 18–24.

509

Геродот. Указ. соч. Кн. I, 63.

510

Гомер. Указ. соч. XIX, 312.

511

Гомер. Указ. соч. XXIV, 442–514.

512

Гомер. Указ. соч. XXIV, 596, 597.

513

Там же. XXIV, 616.

514

Там же. XXIV, 583–585.

515

Гомер. Указ. соч. IX, 185–189.

516

Людмила Акимова называет Мастера Ахилла «основоположником нового стиля» и, признавая сходство Ахилла на его именной амфоре со скульптурным памятником, отрицает зависимость Мастера от современной ему пластики: «Его герой пришел к статуарности своим путем: выключенный из сюжетной сцены, обособленный, индивидуализированный, внутренне уравновешенный, он вычленился из прежних драматических сцен, но не вступил пока в иные фабульные связи. „Скульптурность“ вазописных образов этой поры — примета творчества не одного только мастера Ахилла» (Акимова Л. Искусство Древней Греции. Классика. СПб., 2007. С. 137).

517

Гомер. Указ. соч. XXIII, 174–176.

518

Там же. XXIV, 415, 416.

519

Данте Алигьери. Божественная комедия. Ад, XXVI, 52–142. Перевод М. Л. Лозинского.

520

Данте Алигьери. Божественная комедия. М., 1967. Примечания. С. 538.

521

Голенищев-Кутузов И. Н. «Божественная комедия» // Данте Алигьери. Божественная комедия. М., 1967. C. 472, 473.

522

Хоркхаймер М., Адорно Т. В. Диалектика Просвещения: Философские фрагменты. М.; СПб., 1997. С. 13–98.

523

Glotz G. Histoire Grècque. Band I. Paris, 1938. P. 140.

524

Лосев А. Ф. Одиссей // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1982. С. 244.

525

Гомер. Одиссея. IX, 515.

526

Гомер. Одиссея. IX, 325.

527

Там же. IX, 332, 333.

528

Там же. IX, 387, 388.

529

В амфоре найдены останки десятилетнего мальчика.

530

Акимова Л. Искусство Древней Греции. Геометрика, архаика. СПб., 2007. С. 109.

531

Гомер. Указ. соч. X, 293–301.

532

Вазописцу дали имя по редкой сцене на реверсе килика: Одиссей предлагает Полифему вино (Luce S. B. A Polyphemus Cylix in the Museum of Fine Arts in Boston // American Journal of Archaeology, Jan. — Mar., 1913. Vol. 17. № 1. P. 1).

533

Гомер. Указ. соч. X, 215–219.

534

Гомер. Илиада. IX, 184–655.

535

Buitron-Oliver D. A Cup for a Hero // Greek Vases in the J. Paul Getty Museum. Vol. 5. Malibu, 1991. P. 72.

536

Гомер. Указ. соч. IX, 259.

537

Гомер. Одиссея. XII, 184–191.

538

Хоркхаймер М., Адорно Т. В. Указ. соч. С. 51.

539

Гомер. Указ. соч. XII, 180.

540

Гомер. Указ. соч. XII, 193–196.

541

Аполлодор. Указ. соч. Эпитома, гл. VII, 19.

542

Гомер. Указ. соч. XIII, 429–438.

543

Гомер. Указ. соч. XIX, 96–103.

544

Там же. XIX, 535–558.

545

Там же. XVII, 36, 37.

546

Там же. XVIII, 195.

547

Там же. XIX, 381.

548

Там же. XVI, 172–174.

549

Там же. XIX, 386–393, 467–486.

550

Гомер. Указ. соч. XIX, 479–482.

551

Там же. VI, 137–139.

552

Там же. VI, 139, 140.

553

Гомер. Указ. соч. XI, 42, 43.

554

Там же. XI, 492, 493.

555

Hal V. Drinking with the Dead: Odyssean Nekuomanteia and Sympotic Sophrosyne in Classical Greek Vase Painting. Cardiff III, 2015. P. 57.

556

Гомер. Указ. соч. XI, 96.

557

Там же. XI, 113–121.

558

Акимова Л. Указ. соч. С. 294.

559

MFABoston. Mantiklos «Apollo». URL: https://collections.mfa.org/objects/152660 (дата обращения 22.04.2023).

560

Сеннет Р. Указ. соч. С. 46.

561

Акимова Л. Указ. соч. С. 294, 295. Курсив автора.

562

Буркерт В. Указ. соч. С. 163.

563

Гесиод. Работы и дни. 354, 355. Перевод В. В. Вересаева.

564

Андреев Ю. В. Цена свободы и гармонии. Несколько штрихов к портрету греческой цивилизации. СПб., 1999. С. 235.

565

Хёйзинга Й. Указ. соч. С. 29, 34.

566

Буркерт В. Указ. соч. С. 100.

567

Там же. С. 164.

568

Первая буква имени, высеченного на основании статуи, отсутствует.

569

Виппер Б. Р. Указ. соч. С. 178.

570

Буркерт В. Указ. соч. С. 102–104.

571

Neils J. Looking for the Images: Representations of Girls’ Ritual in Ancient Athens / Eds. M. Parca, A. Tzanetou. Women’s Rituals in the Ancient Mediterranean. Indiana University Press, 2007. P. 73.

572

Talcott L. Some Chairias Cups in the Athenian Agora // Hesperia: The Journal of American School of Classical Studies at Athens. Jan. — Mar., 1955. Vol. 24. № 1. P. 72.

573

Гаспаров М. Л. Указ. соч. С. 189–190.

574

Фукидид. История. Кн. 2: 38.

575

Гаспаров М. Л. Указ. соч. С. 189–190.

576

Акимова Л. Искусство Древней Греции. Классика. СПб., 2007. С. 183, 184.

577

Буркерт В. Указ. соч. С. 180, 181; Акимова Л. Указ. соч. С. 184, 185; Сеннет Р. Указ. соч. С. 38.

578

Из них 75 м в Британском музее.

579

Politt J. J. The Meaning of the Parthenon Frieze // Studies in the History of Art. 1997. Vol. 49. Symposium Papers XXIX: The Interpretation of Architectural Sculpture in Greece and Rome. P. 51.

580

Фукидид. Указ. соч. Кн. 6: 58.

581

Politt J. J. Op. cit. P. 63.

582

Краткая сводка некоторых трактовок фриза Парфенона: Вудфорд С. Указ. соч. С. 221–225.

583

Фукидид. Указ. соч. Кн. 2: 15.

584

Буркерт В. Указ. соч. С. 408–413.

585

Sani E. The Penelope Painter I — Skyphos A. URL: https://www.flickr.com/photos/69716881@N02/26304758492 (дата обращения 29.04.2023).

586

Акимова Л. Указ. соч. С. 152.

587

Гомер. Илиада. XVIII, 489–495.

588

Smith A. C. The politics of weddings at Athens: an iconographic assessment // Leeds International Classical Studies. 4.01 (2005). P. 3–7.

589

Дом кирпичный, колонны мраморные, верхняя часть дверей обита серебром, нижняя медью (Акимова Л. Указ. соч. С. 176).

590

В народном обряде, дожившем до наших дней, мальчик «должен был гарантировать рождение у новой четы первого ребенка-сына» (Там же. С. 177).

591

Smith A. C. Op. cit. P. 1.

592

Blundell S., Rabinowitz N. S. Women’s Bonds, Women’s Pots: Adornment Scenes in Attic Vase-Painting // Phoenix, 2008. Vol. 62. № 1/2. P. 115.

593

Bennett D. S. Targeted Advertising for Women in Athenian Vase-Painting of the Fifth Century BCE. Basel, 2019. P. 10.

594

Sutton R. F. Op. cit. P. 41.

595

Blundell S. and Rabinowitz N. S. Op. cit. P. 128.

596

Dipla A. Eros the mediator: Persuasion and seduction in pursuit, courting and wedding scenes // Mediterranean Archaeology and Archaeometry. Vol. 6. № 2. P. 25.

597

Blundell S., Rabinowitz N. S. Op. cit. P. 131, 137–139. Статья написана в форме диалога Сью Бланделл, автора известной монографии Women in Ancient Greece (Harvard University Press, 1995), и специалистки по древнегреческой литературе Нэнси Рабиновитц.

598

Blundell S., Rabinowitz N. S. Op. cit. P. 135, 138, 140.

599

Glazebrook A. Sexual Labor in the Athenian Courts. University of Texas Press, 2022.

600

Ксенофонт. Указ. соч. VII, 32–34.

601

Галанин Р. Порнэ-Афины: как была организована публичная секс-работа в Древней Греции. URL: https://knife.media/hellenic-sex-work/ (дата обращения 14.07.2023). Курсив автора.

602

Демосфен. Речи. LIX. Против Неэры. 122. Перевод В. Г. Боруховича.

603

Lönnqvist M. «Nulla signa sine argilla». Hellenistic Athens and the Message of the Tanagra style // Papers and Monographa of the Finnish Institute at Athens. Vol. VI. Early Hellenistic Athens. Symptoms of a Change. Helsinki, 1997. P. 171–182.

604

Bell M. III. Tanagras and the Idea of Type // Harvard University Art Museums Bulletin. Spring, 1993. Vol. 1. № 3. Greek Terracottas of the Hellenistic World: The Coroplast’s Art. P. 41.

605

Thompson D. B. The Origin of Tanagras // American Journal of Archaeology. Jan., 1966. Vol. 70. № 1. P. 63.

606

Ахматова А. «Мне ни к чему одические рати…» // Анна Ахматова. Стихи и проза. Л., 1976. С. 310.

607

Lönnqvist M. Op. cit.

608

Bell M. III. Op. cit.

609

«Женщина, если она была богатой или даже просто зажиточной, никогда не ходила сама на рынок, и даже не посылала служанок. Все покупки совершал муж» (Колобова К. М., Озерецкая Е. Л. Как жили древние греки. Л., 1959. С. 43).

610

Сеннет Р. Указ. соч. С. 38.

611

Sutton R. F. Jr. Family Portraits: Recognizing the «Oikos» on Attic Red-Figure Pottery // Hesperia Supplements. Vol. 33. ΧΑΡΙΣ: Essays in Honor of Sara A. Immerwahr (2004). P. 338.

612

Sutton R. F. Jr. Female Bathers and the Emergence of the Female Nude in Greek Art // The Nature and Function of Water, Baths, Bathing and Hygiene from Antiquity through the Renaissance. Boston, 2009. P. 61–86.

613

Smith A. C. Op. cit. P. 4.

614

Terracotta lekythos (oil flask). URL: https://www.metmuseum.org/art/collection/search/253348 (дата обращения 16.05.2023).

615

Lewis S. The Athenian Woman. An iconographic handbook. London, New York, 2005. P. 87.

616

Колобова К. М., Озерецкая Е. Л. Указ. соч. С. 45–53.

617

Гесиод. Указ. соч. 381, 405, 406.

618

The British Museum. Kylix. URL: https://www.britishmuseum.org/collection/object/G_1892-0718-1 (дата обращения 18.05.2023).

619

Цит. по: Cipolla C. M. Economic History of Europe. London, 1972. Vol. I. P. 144, 145.

620

Finley M. I. The Ancient Economy. 2nd ed. London, 1985. P. 81.

621

Гесиод. Указ. соч. 176, 177.

622

Roberts J. W. City of Sokrates: An Introduction to Classical Athens. London, New York, 1984. P. 10, 11.

623

Сеннет Р. Указ. соч. С. 36, 37.

624

Гесиод. Указ. соч. 392.

625

Там же. 436–446.

626

Плутарх. Наставления о государственных делах. 5. Перевод С. С. Аверинцева.

627

Сократ доблестно сражался в рядах гоплитов.

628

Ксенофонт. Домострой. IV, 2–3. Перевод С. И. Соболевского.

629

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Перикл. 2.

630

Аверинцев С. С. Античный риторический идеал и культура Возрождения // Античное наследие в культуре Возрождения. М., 1984. С. 147.

631

Manfrini I., Strawczynski N. Une forge ambiguë // Mètis. № 5.5. 2007. Tekhnai / artes. Paris, 2007. P. 8.

632

Гесиод. Указ. соч. 430.

633

Manfrini I., Strawczynski N. Op. cit. P. 50–52.

634

Гомер. Одиссея. VIII, 158–164.

635

Там же. VIII, 185–193.

636

Гесиод. Указ. соч. 618–634.

637

Андреев Ю. В. Указ. соч. С. 36.

638

Там же. С. 37.

639

Там же. С. 36.

640

Скузе М. Л. Кубок Аркесилая в контексте: Греческое взаимодействие с погребальным искусством позднего периода. URL: https://coollib.net/b/586992-metyu-l-skuze-kubok-arkesilaya-v-kontekste-grecheskoe-vzaimodeystvie-s-pogrebalnyim-iskusstvom-pozdn__/read (дата обращения 10.06.2023).

641

Скузе М. Л. Кубок Аркесилая в контексте.

642

Гомер. Указ. соч. X, 551–560.

643

Там же. XI, 66–80.

644

Там же. XII, 9–16.

645

Мамардашвили М. К. Лекции по античной философии. Лекция 1. URL: file:///Users/maria/Desktop/mamar01/txt01.htm (дата обращения 11.06.2023).

646

«Человек есть животное о двух ногах, лишенное перьев», — данное Платоном определение, имевшее, как сообщает Диоген Лаэртский, большой успех (Диоген Лаэртский. Указ. соч. Кн. VI, 40).

647

Kurtz C., Boardman J. Greek Burial Customs. London, 1971. P. 58.

648

Мужчинам положено выражать скорбь поднятием одной руки (Ibid. P. 59). Таких фигур здесь только две: маленькая у изголовья одра и одна из двух сидящих.

649

Акимова Л. Указ. соч. С. 37.

650

Bohen B. E. The Dipylon Amphora: Its Role in the Development of Greek Art // The Journal of Aesthetic Education. 1991. Vol. 25. № 2 (Summer, 1991). P. 63.

651

Акимова Л. Указ. соч. С. 39.

652

Boardman J. Greek Sculpture. The Archaic Period. N. Y.; Toronto, 1978. P. 22.

653

Лосев А. Ф. Классическая калокагатия и ее типы // Вопросы эстетики. М., 1963. Вып. 3. С. 419–421.

654

Гомер. Указ. соч. XI, 489–491.

655

Акимова Л. Указ. соч. С. 305.

656

Блок А. Возмездие. Пролог. 11, 12.

657

Акимова Л. Указ. соч. С. 331.

658

Акимова Л. Искусство Древней Греции. Классика. СПб., 2007. С. 114.

659

«Уже отмечалось, что собака на стелах — существо не случайное. Собачий облик Скиллы, Артемиды, Гекаты, Персефоны хорошо известен; собака — это потусторонняя мать, жрица, мрачная ипостась супруги-спасительницы (в таком качестве она фигурировала на рельефах с „загробными трапезами“, на вазе с Актеоном мастера Пана и др.). Как жрица она предстает и на стеле Алксенора; она — агрессивный хищник — стремится схватить саранчу. Умерший, приманивая собаку к жертве, выступает как жрец; они оба „охотники“. Однако это только один аспект образа. С другой стороны, умерший связан и с саранчой — насекомым, которое уподоблялось греками воплощению психеи-души, маленькой, хрупкой и беззащитной. Саранча как потенциальная жертва воплощает душу умершего. Сам же он являет двуединую сущность тела — души: его мертвое тело принадлежит матери-псице, бессмертная душа — матери-саранче. Усложненный союз матери-сына, их „разделение — соединение“, предстает теперь в акте жертвоприношения. Умерший приносит жертву (саранчу) богине-матери (собаке), и сам, как плотское творение, выступает ее жертвой: ведь он уже умер, но она, в облике крылатого небесного существа, воскресит его душу. Саранча улетит, как душа из бренного тела, а собаке достанется только мертвая плоть. Так древняя тема терзания — жертвоприношения проникает в надгробие в метафорическом облике, давая толчок развитию сюжета и показывая вместе с тем, что смерть тела не означает смерти души. Глубинный смысл сюжета скрыт от зрителя под покровом обычной житейской ситуации: человек играет с любимым псом, и эта маленькая радость наполняет его душу нежностью», — пишет Людмила Акимова (Там же. С. 115). В чьих головах — заказчика стелы? скульптора? посетителей могилы старика? — рождались эти мысли?

660

Джон Бордман считает, что изображен симпосий (Boardman J. Greek Sculpture. The Classical Period. A Handbook. London, 1991. P. 67, 70), но мне кажется, что одиночество главного героя не соответствует сути симпосия как совместной попойки (вспомним поговорку: «Застольников должно быть не меньше числа Харит и не больше числа Муз»), а женщину в кресле трудно назвать гетерой.

661

Акимова Л. Указ. соч. С. 105.

662

Kim S. J. Concepts of Time and Temporality in the Visual Tradition of Late Archaic and Classical Greece. Columbia University. 2014. P. 88–90.

663

«Тираноубийцы» Антенора — первый и на протяжении целого столетия единственный (если не считать нового варианта) памятник, посвященный смертным. В IV или III веке до н. э. группа Антенора была возвращена, и оба монумента стояли на Агоре рядом. Как выглядел старый вариант, неизвестно.

664

Гаспаров М. Л. Указ. соч. С. 103.

665

Виппер Б. Р. Указ. соч. С. 255.

666

Kim S. J. Op. cit. P. 82.

667

Azoulay V. Les Tyrannicides d’Athènes: vie et mort de deux statues. Paris, 2014. P. 64.

668

Вудфорд С. Указ. соч. С. 152.

669

Kim S. J. Op. cit. P. 82–92.

670

Stewart A. Art, Desire, and the Body in Ancient Greece. Cambridge, 1997. P. 73.

671

Телепередача 4 июня 2022 г. с участием Винсента Азуле: ARTE. Making History. The Statue of Tyrannicide. URL: https://www.arte.tv/en/videos/101944-015-A/making-history/ (дата обращения 22.06.2023).

672

В надгробных приношениях классической эпохи арибаллы не использовались (Oakley J. H. Picturing Death in Classical Athens. The Evidence of the White Lekythoi. Cambridge, 2004. P. 9).

673

Акимова Л. И. Белофонный лекиф с изображением двух женщин у стелы. URL: http://www.antic-art.ru/data/greece_classic/62_white_lekif/index.php (дата обращения 23.06.2023).

674

В Эретрии на близлежащем острове Эвбея жили выходцы из Аттики.

675

Oakley J. H. Op. cit. P. 7–9.

676

Jong L. de, Williamson C. Death in Antiquity. Strategies of dealing with death in the ancient Greek and Roman world. URL: https://deathinantiquity.wordpress.com/2016/05/17/athenian-white-ground-lekythoi-a-closer-look/ (дата обращения 25.06.2023).

677

Боннар А. Греческая цивилизация. Т. I. От Илиады до Парфенона. М., 1992. С. 73. Это второе издание труда Андре Боннара. Первое вышло в СССР в 1958 году — по сути, мгновенно после выхода в свет в Лозанне.

678

Osborne R. Law, the Democratic Citizen and the Representation of Women in Classical Athens // Past & Present. May, 1997. № 155. P. 3–33.

679

Акимова Л. Искусство Древней Греции. Классика. СПб., 2007. С. 241.

680

Shapiro H. A. The Iconography of Mourning in Athenian Art // American Journal of Archaeology. 1991. Vol. 95. № 4. P. 651.

681

Jong L. de, Williamson C. Op. cit.

682

Козьма Прутков. Древний пластический грек. 1854.

683

Jong L. de, Williamson C. Op. cit.

684

Death, Burial, and the Afterlife in Ancient Greece Department of Greek and Roman Art. The Metropolitan Museum of Art. October 2003. URL: https://www.metmuseum.org/toah/hd/dbag/hd_dbag.htm (дата обращения 25.06.2023).

685

Вдоль Илисса тянулась южная оборонительная стена Афин.

686

Пиндар. Олимпийские песни. 1 <«Пелоп»>. 83, 84. Перевод М. Л. Гаспарова.

687

Видаль-Накэ П. Черный охотник: Формы мышления и формы общества в греческом мире. М., 2001. С. 150.

688

Burkert W. Homo Necans: The Anthropology of Ancient Greek Sacrificial Ritual and Myth. Berkeley, Los Angeles and London. 1983. P. 20.

689

Там же. С. 131, 132, 135–154.

690

Между верхним и средним фризами пропущен еще один, настолько узкий и темный из‐за утраты белой и пурпурной краски, отслоившейся от черного фона, что я не берусь обсуждать его.

691

Ксенофонт. Воспоминания о Сократе. Кн. III, гл. 11. 7, 8.

692

Hurwit J. M. Reading the Chigi Vase // Hesperia: The Journal of the American School of Classical Studies at Athens. Jan. — Mar., 2002. Vol. 71. № 1. P. 1–22.

693

Видаль-Накэ П. Указ. соч. С. 37.

694

Гаспаров М. Л. Указ. соч. С. 31.

695

Геродот. Указ. соч. Кн. VIII, 26.

696

Ксенофонт. Анабасис. Кн. IV, гл. VIII, 25–28. Перевод М. И. Максимовой.

697

Андреев Ю. В. Указ. соч. С. 188, 189.

698

Платон. Законы. 832d–834c. Перевод А. Н. Егунова.

699

Зайцев А. И. Культурный переворот в Древней Греции VIII–V вв. до н. э. Л., 1985. С. 94.

700

Намек на пословицу «были когда-то и милетцы молодцы»; имеется в виду взятие Милета персами в 494 г. до н. э. (Плутарх. Изречения царей и полководцев. 26. Александр. 8 // Плутарх. Застольные беседы. Л., 1990. Перевод М. Л. Гаспарова).

701

Зайцев А. И. Указ. соч. С. 95.

702

Гаспаров М. Л. Поэзия Пиндара // Пиндар. Вакхилид. Оды. Фрагменты. М., 1980. С. 362.

703

Зайцев А. И. Указ. соч. С. 101.

704

Андреев Ю. В. Указ. соч. С. 189, 190.

705

Гаспаров М. Л. Указ. соч. С. 363.

706

Пиндар. Олимпийские песни. 1 <«Пелоп»>. 96, 97. Перевод М. Л. Гаспарова.

707

Пиндар. Пифийские песни. 5 <«Батт»>. 51. Перевод М. Л. Гаспарова.

708

Зайцев А. И. Указ. соч. С. 94–98.

709

Псевдо-Гесиод. Щит Геракла. 306–311. Перевод О. П. Цыбенко.

710

Пиндар. Пифийские песни. 5 <«Батт»>. 50. Перевод М. Л. Гаспарова.

711

Шанин Ю. В. Герои античных стадионов. Гл. IX. На опасных поворотах. URL: https://coollib.com/b/515536-yuriy-vadimovich-shanin-geroi-antichnyih-stadionov/read (дата обращения 02.07.2023).

712

Гаспаров М. Л. Примечания // Пиндар. Вакхилид. Оды. Фрагменты. М., 1980. С. 452.

713

Пиндар. Истмийские песни. 1 <«Иолай и Кастор»>. 14. Перевод М. Л. Гаспарова.

714

Сиблер М. Указ. соч. С. 58.

715

Пиндар. Олимпийские песни. 1 <«Пелоп»>. 98–102. Перевод М. Л. Гаспарова.

716

Шанин Ю. В. Указ. соч. Гл. VII. Если бы эллин пришел в Лужники.

717

Пиндар. Истмийские песни. 1 <«Иолай и Кастор»>. 23. Перевод М. Л. Гаспарова.

718

Кларк К. Указ. соч. С. 203.

719

Аристотель. Поэтика. 1461b 11, 12.

720

Неизвестный автор. Бегун Мирона // Античные поэты об искусстве. СПб., 1996. С. 89, 90. Перевод С. П. Кондратьева.

721

Павсаний. Указ. соч. Кн. V, гл. 19: 2.

722

Лукиан из Самосаты. Анахарсис, или Об упражнении тела. 1, 2, 5. Перевод Д. Н. Сергеевского.

723

Сеннет Р. Указ. соч. С. 50, 51.

724

Lewis S. Athletics on Attic Pottery: Export and Imagery // The World of Greek Vases / Eds. V. Norskov, L. Hannestad, C. Isler-Kerenyi, S. Lewis. University of St. Andrews, 2009. P. 132.

725

Immerwahr H. R. Hipponax and the Swallow Vase // The American Journal of Phylology. Vol. 131. № 4. Winter 2010. P. 578, 579.

726

Steiner D. Swallow this: a pelike within Late Archaic Song and Visual Culture // Helios. Vol. 40. № 1–2. Spring / Fall 2013. P. 41–70.

727

Сеннет Р. Указ. соч. С. 47, 50.

728

Зайцев А. И. Указ. соч. С. 112.

729

Аристофан. Облака. 1011–1018. Перевод А. И. Пиотровского.

730

Аристофан. Лягушки. 1069–1071. Перевод А. И. Пиотровского.

731

Зайцев А. И. Указ. соч. С. 115.

732

Йегер В. Указ. соч. С. 472. Примеч. 4 к гл. I.

733

Зайцев А. И. Указ. соч. С. 116.

734

Babich B. Greek Bronze: Holding a Mirror to Life. Expanded reprint from the Irish Philosophical Yearbook 2006: In Memoriam John J. Cleary 1949–2009. P. 24–30.

735

Вальдгауэр О. Ф. Указ. соч. С. 20.

736

Furtwängler A. Op. cit. P. 181.

737

Акимова Л. Указ. соч. С. 99.

738

Вальдгауэр О. Ф. Указ. соч. С. 22.

739

Furtwängler A. Op. cit. P. 181.

740

Плиний Старший. Указ. соч. Кн. XXXIV, гл. V, 10.

741

Виппер Б. Р. Указ. соч. С. 303.

742

Sparkes B. A. (rev.); Moon W. G. (ed.). Polykleitos, the Doryphoros, and Tradition (Wisconsin Studies in Classics). Madison & London, 1995 // Cambridge University Press. The Classical Rewiev. New Series. Vol. 47. № 2 (1997). P. 397.

743

Виппер Б. Р. Указ. соч. С. 304.

744

Hafner G. Art of Crete, Mycenae, and Greece. N. Y., 1969. P. 162.

745

Плиний Старший. Указ. соч. Кн. XXXIV, гл. XIX, 55.

746

Виппер Б. Р. Указ. соч. С. 303; Акимова Л. Указ. соч. С. 226; Давыдова Л. Греко-римская скульптура в собрании Эрмитажа. СПб., 2020. С. 104.

747

Плиний Старший. Указ. соч. Кн. XXXIV, гл. XIX, 56.

748

Там же. Кн. XXXIV, гл. XIX, 65.

749

Гаспаров М. Л. Древнегреческая хоровая лирика // Пиндар, Вакхилид. Оды. Фрагменты. М., 1980. С. 349.

750

Винкельман И.‐И. Указ. соч. С. 377.

751

Там же. С. 378, 379.

752

Там же. С. 373–375.

753

Плиний Старший. Указ. соч. Кн. XXXIV, гл. XIX, 65.

754

Цицерон. Брут, или О знаменитых ораторах. 86 (296).

755

Аполлодор. Кн. I, гл. IX: 20.

756

Rossbach O. Amykos // Festschrift für Otto Benndorf zu seinem 60. Geburtstage gewidmet von Schülern, Freunden und Fachgenossen. Vienna, 1898. S. 148–152; Fuschino F. Lisippo. Bellezza e Armonia nell’Antica Grecia // Mediterraneo Antico. Digital Magazine di Egittologia.net. Bollettino Informatio dell’Associazione Egittologia.net. 2014. № 1. P. 13–15.

757

Возможно, статую привезли в Рим по инициативе Максенция, чтобы украсить термы, построенные в 306–312 гг. в его честь и позже названные термами Константина (Fuschino F. Op. cit. P. 14).

758

Cit.: Hemingway S. The Boxer: An Ancient Masterpiece Comes to the Met. URL: https://www.metmuseum.org/blogs/now-at-the-met/features/2013/the-boxer (дата обращения 22.07.2023).

759

Колобова К. М., Озерецкая Е. Л. Указ. соч. С. 83.

760

Eirini G. The Depiction of Ancient Greek Education in Classical Period Attic Vase-Painting. Athens, 2018. P. 33.

761

Sider D. Greek Verse on a Vase by Douris // Hesperia. December 2010. P. 552.

762

Stamatis P. J. Communication in ancient Greek teaching procedures: Interpreting images of Douris’ kylix in comparison to modern pedagogical communication styles // Electryone. № 4. 2016. P. 12–25.

763

Платон. Протагор. 325, 326. Перевод Вл. С. Соловьева.

764

Corpus Vasorum Antiquorum. Deutschland, Bd. 20. Munich, Museum antiker Kleinkunst, Bd. 5 / Ed. R. Lullies. Munich, 1961. S. 18.

765

Seaman K., State K. (Rev.). Taplin O., Wyles R. The Pronomos Vase and its Context. Oxford, New York, 2010. URL: https://bmcr.brynmawr.edu/2012/2012.03.17/ (дата обращения 27.07.2023).

766

Ibid.

767

Ibid.

768

Coupe à l’oiseleur. URL: https://commons.wikimedia.org/wiki/File: Coupe_%C3%A0_l%27oiseleur_Louvre_F68.jpg (дата обращения 28.07.2023).

769

Акимова Л. Указ. соч. С. 194.

770

Еврипид. Указ. соч. 1085–1089.

771

Ракурс двери выдает особенный интерес Мастера Ниобид к пространственным эффектам.

772

Байгузина Е. Н. Танагра — Танцующая терракота. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/tanagra-tantsuyuschaya-terrakota (дата обращения 31.07.2023).

773

Плиний Старший. Указ. соч. Кн. XXXIV, гл. XIX.

774

Naerebout F. G. The Baker dancer and other Hellenistic statuettes of dancers. Illustrating the use of imagery in the study of dance in the ancient Greek world // Imago Musicae. International Yearbook Of Musical Iconography. 2002. 18/19. P. 75.

775

Фанокл. Любовные страсти, или Прекрасные. 21, 22 // Лирика Эллады. Кн. I. Томск; М., 2004. С. 75. Перевод Я. Э. Голосовкера.

776

Эллинские поэты в переводах В. В. Вересаева. М., 1963. С. 292.

777

Там же.

778

Пиндар. Энкомий Гиерону Сиракузскому [О струнном барбитоне]. Перевод М. Л. Гаспарова.

779

Сеннет Р. Указ. соч. С. 34.

780

Гомер. Илиада. XVIII, 489–495.

781

Псевдо-Гесиод. Указ. соч. 281, 282.

782

В фундаментальном труде о греческой религии Вальтер Буркерт не упоминает комос ни словом.

783

О типичности такой практики: Fischer M. Ancient Greek Prostitutes and the Textile Industry in Attic Vase-Painting ca. 550–450 D. C. E. // Classical World. December 2013. P. 1–29.

784

Fischer M. The Prostitute and Her Headdress: the Mitra, Sakkos and Kekryphalos in Attic Red-figure Vase-painting ca. 550–450 BCE. Calgary, 2008. P. 172–174.

785

Феокрит. Идиллия II. Колдунья. 1, 2. Перевод М. Е. Грабарь-Пассек.

786

Акимова Л. Указ. соч. С. 215.

787

Kurke L. Inventing the «Hetaira»: Sex, Politics, and Discursive Conflict in Archaic Greece // Classical Antiquity. Apr., 1997. Vol. 16. № 1. P. 107, 108.

788

Сеннет Р. Указ. соч. С. 51–53.

789

Halperin D. M. One Hundred Years of Homosexuality. London, 1990. P. 22.

790

Сеннет Р. Указ. соч. С. 50.

791

Dover K. Greek Homosexuality. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1989. P. 106.

792

Аполлодор. Указ. соч. Кн. III, гл. XIII: 5.

793

Ксенофонт. Воспоминания о Сократе. Кн. III, гл. 11. 10–14.

794

Ион Хиосский. Вино // Лирика Эллады. С. 95. Перевод А. С. Пушкина.

795

Kurke L. Op. cit. P. 106–150.

796

Лиссарраг Ф. Вино в потоке образов. Эстетика древнегреческого пира // Неприкосновенный запас. № 5, 2005. URL: https://magazines.gorky.media/nz/2005/5/vino-v-potoke-obrazov-estetika-drevnegrecheskogo-pira.html#_ftn18 (дата обращения 11.08.2023).

797

Застольные песни. Фрагмент 19 // Эллинские поэты VII–III вв. до н. э. М., 1999. С. 404. Перевод О. В. Смыки.

798

Лиссарраг Ф. Указ. соч.

799

Асклепиад Самосский. «Страсти улика — вино…» // Лирика Эллады. С. 297. Перевод Л. В. Блуменау.

800

Сиссития — совместная мужская трапеза.

801

Платон. Законы. II. 666 a — c.

802

Плутарх. Застольные беседы. Кн. I, 1: 3, 5.

803

Анакреон. «На пиру за полной чашей…» // Лирика Эллады. С. 111. Перевод М. Л. Михайлова.

804

Аристотель. Никомахова этика. 1176b 10, 11. Перевод Н. В. Брагинской.

805

Лиссарраг Ф. Указ. соч.

806

Holloway R. R. The Tomb of the Diver // American Journal of Archaeology. Jul., 2006. Vol. 110. № 3. P. 365–388.

807

Holloway R. R. The Tomb of the Diver. P. 367.

808

Рукопись книги была уже у корректора, когда я смог прочитать прекрасную книгу Тонио Хёльшера «Ныряльщик из Пестума: Юность, эрос и море в Древней Греции» (М., 2023). Несмотря на расхождения в деталях (Хёльшер видит в росписи один, а не два симпосия; на западной стене — приход гостей, а не уход), я воодушевлен тем, что он описывает изображение пиршества как сцену жизненную и жизнерадостную.

809

Glazebrook A. Prostitutes, Plonk, and Play: Female Banqueters on a Red-figure Psykter from the Hermitage // The Classical World. Summer 2012. Vol. 105. № 4. P. 502.

810

Калинина К. Б., Петракова А. Е., Чугунова К. С., Шувалова О. М. Псиктер с гетерами в собрании Государственного Эрмитажа: история, проблемы, перспективы // Сообщения Государственного Эрмитажа. LXX. СПб., 2012. С. 79–94. На с. 81 авторы назвали Смикру — Секлиной.

811

Kurke L. Op. cit. P. 137.

812

Glazebrook A. Op. cit. P. 498, n. 7.

813

Ibid. P. 502–519.

814

Beats K. A. Size, Surface and Shape. Experiencing the Athenian Vase. University of Warwick, 2012. P. 122, 123.

815

Beats K. A. Op. cit. P. 154–157.

816

Cit.: Vermeule E. Some Erotica in Boston // Antike Kunst. 1969. H. 1. P. 13.

Content

Александр Степанов
Театр эллинского искусства

Принцип маски

БОГИ

Дионис

Аполлон

Гермес

Афродита

Афина

Зевс

Прометей

ГЕРОИ И ЦАРИ

Геракл

Тесей и Ариадна

Ясон и Медея

Персей и Медуза

Елена

Ахилл

Одиссей

ПРОСТО ЭЛЛИНЫ

Общаясь с небожителями

Под надзором Геры

В заботах и трудах

Преодолевая забвение

В агональном пылу

Вдохновленные Музами

Жизнерадостные

Вместо занавеса

Выходные данные

Примечания