Анна Родионова

Волшебный магазин

Художественное электронное издание

ХУДОЖНИК

Валерий Калныньш

ФОТО АВТОРА НА ОБЛОЖКЕ

Ксения Родионова

© Анна Родионова, 2021

© «Время», 2021

* * *

«Я – жизнь, которая хочет жить в живом окружении жизни, которая хочет жить»

Анна Родионова – живое воплощение этой максимы Альберта Швейцера. Я не знаю человека, чье сцепление с жизнью было бы таким полным. Хочется сказать: она держится за жизнь мертвой хваткой.

Знаю, что говорю: я наблюдаю это чудо уже тридцать лет. Кинолента памяти услужливо нарезает клип: мы с Аней бежим босиком голышом по снегу с ведрами крещенской воды из-под крана – облиться; мы с Аней чокаемся валерьянкой, решая, уходить ли мне от мужа; мы попадаем в аварию, и сливы из багажника летают по всему салону Аниных белых «жигулей».

Десятки, сотни эпизодов, и в каждом – сгущенная, стремительная, ослепительная жизнь. И Анька – можно я буду называть ее Анькой, как привыкла? – кидается в нее с головой, без промедления, никогда не уклоняясь. Отдается ей без остатка. Но при этом зорко выхватывает и накрепко запоминает ее признаки, ее особые приметы. Чтобы потом рассказать. Устно. За столом. Многочисленным гостям.

«Аня, почему ты не пишешь? Ты просто обязана писать!» – восклицают слушатели. Нет. Некогда. Жизнь отнимает все время. Один старый поэт как-то сказал мне: «Плох тот поэт, который, выбирая между писанием стихов и любовным свиданием, выбирает стихи». Анин выбор все эти годы был выбором настоящего поэта. И уже казалось, что ей суждено вслед за Сирано де Бержераком стать поэтом, не оставившим поэмы.

И тут – новое чудо: Анька стала писать. И кинулась в этот омут, как привыкла: очертя голову. Рассказ за рассказом. Книга за книгой. Когда Анька прислала мне первый рассказ, я открыла его со страхом. Вдруг сработает эффект гальки? Подбираешь ее на пляже влажную – нет ничего красивее. А высохнет – серый невзрачный камешек.

Начала читать – и с первых же слов испытала облегчение: не высохли. Вся стремительность Анькиной жизни, вся блистательность ее устных рассказов – тут. В каждой строчке, с безоглядной щедростью, с детской смелостью, с поразительной зоркостью сердца и гибкостью ума, – признаки жизни.

Вера Павлова

В спальном корпусе идет работа

повесть

Пробую писать левой рукой. Загружать другое полушарие.

Меня и так муж называет «Боккаччо». Тот в самый разгул чумы кропал своего стоглавого «Декамерона».

Предложила Саше писать с ним «двумя перьями». Сто глав не потянем, но двадцать вполне. Ответил: «Меня не надо уговаривать».

Ах, этот русский язык:

Не надо меня уговаривать – означает категорическое нет.

Меня не надо уговаривать – означает категорическое да.

Сошлись на воспоминаниях о начале нашей с ним жизни – ведь у каждого своя правда, интересно же увидеть себя с его стороны. Что он там про меня понял.

Саша сказал, что попробует, хотя завален работой.

А у меня уже азарт. Ни дня без строчки.

Начало

В Ялту Татьяна ехала в состоянии сильной неприязни к себе самой. Когда-то неплохо начала – писала пьесы, закончила Литинститут, кланялась на премьерах. Но источником хоть каких-то доходов этот труд не стал. А больше она ничего не умела. Конечно, она жаловалась на цензуру, и правильно жаловалась, но, честно говоря, положа руку на сердце, понимала – не ее дело.

Сердце давила тоска от невостребованности, невысказанности и никчемности. Зависть к успешным драматургам душила – когда она получала из ВААПа тоненький бумажный отчет распространения пьес по городам и театрам, ее внимание притягивали везунчики, у которых был городаж. Максимальным успехом пользовались пьесы, уже прогремевшие в столицах, а также детские поделки, которые разбирали ТЮЗы. Но за них мало платили. А вот городаж обеспечивал отличную жизнь, просто сказочную, – можно было путешествовать с детьми к морю, заказывать продукты в ГУМе и шить платья в литфондовском ателье.

Договоры под заявки с ней пока еще заключали. Она писала страничку какой-то лабуды, завершала удобоваримой моралью, как в басне, типа «Высокое чувство ответственности за свой труд и забота о процветании великой страны и бла-бла-бла…».

Но она страдальчески относилась к авансам, которые ей незамедлительно выплачивали, потому что их надо было отрабатывать. А именно это и не получалось. И не хотелось.

Поэтому согласилась поехать на семинар в Ялту, чтобы в уединении, вдали от семьи и детей, сосредоточиться на работе. Написать пьесу о молодежи. Сроки поджимали.

Заняла у обеспеченной родственницы сто рублей и оставила детей на няньку. На кого мужа – не знала и не вникала. У них уже давно все шло наперекосяк.

К поезду ее провожал один из поклонников – уже отработанный номер. Согласилась из жалости, ей он был совершенно по фигу.

Он жалко посидел в купе, неловко тюкнул в щеку и удалился, оглядываясь.

Она забыла о нем в ту же секунду.

В поезде ехал веселый народ – братья-драматурги. Государство изредка подкармливало авторов выездными семинарами. В Ялту в феврале на целый месяц – это была удача. С ними ехали руководители и их жены – наиболее свободная и обеспеченная группа товарищей. Хорошо одетые, с запасами хороших лекарств лечить свои хорошие болезни. Уже в поезде они все надели солнечные очки и стали похожи на кобр.

Ехали к теплу, везли легкую одежду, рассчитывали на приятный ранний загар, который потом закрепят в августе в Юрмале.

Татьяна, которую все звали Тусей, мучительно копалась в своей несостоятельности. Один известный, но полумаститый драматург – с поредевшей лысиной, но с хорошим чувством юмора, по имени Рудик, оказался с ней в одном купе СВ. Татьяне это не понравилось – пилить до Симферополя прилично, и что – не расслабиться, не переодеться?

Направилась к своей еще литинститутской преподавательнице напроситься к ней в купе. Но у той весь двойной номер был в ее пользовании и она совершенно не желала никого впускать.

– Ничего, справишься, будет хорошо, потом спасибо скажешь, – цинично утешила она и выставила бывшую ученицу в коридор.

По коридору фланировал драматург от Латвии Валдис, цепко наблюдая за перемещениями коллег, за стихийно возникающими романами, прислушиваясь к порхающим репликам, – и сразу же записывал в записную книжку. Он писал пьесу о богеме и ее тлетворном влиянии на здоровое советское общество.

Туська попила чаю со своим соседом по купе. Латыш, проходя мимо, каждый раз чуть тормозил возле приоткрытой двери. Рудик сыпал анекдотами, оттачивая их на Туське. А она была очень благодарным слушателем – хохотала как сумасшедшая.

Валдис старался запоминать анекдоты, но переспросить стеснялся. Надеялся, что потом вспомнит.

Наконец настало время ложиться спать. Давясь от хохота, Рудик и Туська решили не закрывать дверь – «чтобы все нам завидовали». Потом он все же вышел и дал ей переодеться. Она, радуясь, что у нее есть летнее платье, в котором можно было элегантно прилечь, быстро постелила постель и легла, натянув одеяло с простыней до глаз. Освобождать соседу купе она не собиралась.

Рудик быстро лег, и некоторое время они лежали молча. Туся думала, сказать или не сказать, что она храпит.

– Между прочим, я храплю, как денщик, – сообщила она соседу. Тот вынул беруши и спросил, что она сказала.

Повторять не хотелось. Она сказала:

– Надо занавеску спустить. Свет в глаза!

Это был как бы намек, чтобы это сделал Рудик, но тот уже запихнул свои беруши. Пришлось самой вылезти из-под одеяла и, радуясь своему летнему платью, потянуть вниз тяжелую штору.

Неожиданно раздался голос Рудика:

– Какая у тебя хорошенькая ночная рубашечка!

Туська задохнулась от негодования:

– Между прочим, это мое самое красивое летнее платье.

Рудик уже не реагировал, на глаза он натянул простыню. Некоторое время лежали молча. Потом вдруг оба начали хохотать. Валдис уже бежал от дальнего сортира с блокнотом наизготове.

Еще немного похохотали. Рудик заснул.

Туська лежала и думала, что жизнь не удалась и что никаких проблесков не предвидится, нет у нее способностей для легкого и быстрого заработка. Нет умения организовать жизнь. А жизнь стала очень тесной, как в коммунальной квартире, – варианты только в личной жизни. Не в работе, не в поездках, не в творчестве.

В ней кипела и перегорала какая-то страсть, она еще не понимала какая, но понимала, что наступает конец желаниям, новым встречам, подползает возраст, о котором она никогда не думала, – возраст подводить итоги.

В большой необъятной стране стало нечем дышать. Однажды от тоски она полетела от Бюро пропаганды на Дальний Восток, и когда вышла в Хабаровске из самолета и увидела корявое слово «Агитпункт» в окружении тусклых электрических лампочек, поняла, что все они живут в одной гигантской ловушке. И единицы, буквально единицы могут дышать, но за это надо стать сволочью.

Иногда она думала – может, стать, но и для этого надо было иметь связи, талант, как у Евтушенко, и в партию вступить, как ее уговаривали. Да она еле из комсомола вылезла по возрасту. А то должна была как миленькая ходить на собрания в Союз писателей и голосовать за весь этот бред.

Вспомнила, что на семинаре будут новые люди. Хотя бы пообщаться.

Драматургов встретили и на комфортабельном «икарусе» повезли через перевал в Ялту. После грязной московской зимы засияло крымское солнце. Вокруг все было совершенно вечнозеленое. После Байдарских ворот засинело море.

Автобус карабкался все выше и выше в горы. И море опускалось ниже. Туся заволновалась – а как же оттуда к морю ходить? Пешком?

– Канатная дорога! – объяснили ей. – И сразу на пляж.

– Какой пляж в феврале? Где купаться?

– В открытом бассейне.

Вот о таком она даже не мечтала – открытый бассейн, а вокруг горы и небо. Еще бы сюда какую-нибудь любовь. Как все засияет!

Народ был знакомый. Сказали, что еще подъедут из Ленинграда.

Туся пошла после завтрака с пластиковым пакетом и набрала зеленых веток – очень много самых разных. Вечная зелень была очень яркая и очень колючая.

А у нее был очень яркий плащ – пальто на теплой подкладке. Ярко-ярко красный.

Перед ужином зашла в столовую и спросила, нет ли ненужных стеклянных банок. Ее равнодушно послали на помойку. Там особенно подошли молочные бутылки с широким горлышком.

Ее комната превратилась в оранжерею. Вдохновения это не прибавило, но стало чуть уютнее в казенном номере.

На дверь, которая была обита звукоизолирующей паклей, прикрытой кожзаменителем, Туся прикрепила много фотографий: семейные, детские, из своих спектаклей со знаменитыми актерами – это особенно тешило ее страдальческое самолюбие. Но экскурсии она не водила и хвастаться особо не собиралась.

Поставила пишущую машинку «Олимпия», вставила бумагу и…

В коридоре послышались шаги. И смех. Время, отведенное для творчества, кто-то проводил весело.

Туся высунула нос: двое, удаляясь, несли свои чемоданы, непринужденно и довольно громко беседуя.

«Новенькие, – поняла она, – не читали, наверное, объявления при входе, которое неизменно вызывало восторг пишущей братии: “Тихо. В спальном корпусе идет работа!”».

За ужином она, как всегда сидя со своим руководителем и его женой, небрежно спросила:

– А что за шум в коридоре был? Народ появился?

– Двое из Питера сегодня приехали.

С соседнего стола ей кивал знакомый драматург из Молдавии. Она однажды переводила его пьесу. Это не значило, что она знает молдавский, все было с подстрочника. Но за литературную обработку подстрочника неплохо платили – половину стоимости сочиненного текста. Фамилия драматурга в переводе с молдавского означала Василёк. Этот Василёк хотел, чтобы она перевела еще одну его пьесу. Потому что она не просто переводила, а заново писала многие сцены и диалоги.

В конце концов, с паршивой овцы хоть шерсти клок, но сначала она была обязана написать договорную пьесу, а уж потом заниматься приработком.

Но Василёк был настойчив. Он сказал, что будет ей диктовать перевод, чтобы у нее уже был текст на русском. А потом она может с ним делать все что угодно.

В принципе, это было более реально, чем та молодежная лабуда, которую она должна была сдать. Молдавских героев звали красиво Аурел и Ануца. Звучало интереснее, чем Иван Пантелеев и Светлана Филимонова.

Как же она все это не любила! Давать имена – ну как в роддоме. Да не все ли равно, как их зовут.

Короче, она согласилась на молдавский подстрочник. Только велела все перевести, быстро и не очень афишируя. Потом она скажет, что вот случайно нашлась хорошая пьеса из дружественной республики.

Договорились засесть немедленно.

Когда шли к ней в комнату, навстречу в столовую, явно опаздывая, спешила давешняя парочка. Одного из них она знала по московским встречам. Поздоровались.

Странно, что они оба из Питера. Один точно москвич.

– Ты не знаешь, кто это в темном плаще и в красивых перчатках? – спросила она Василька.

– Народный артист Толя, – не моргнув глазом, ответил молдаванин.

До завтрака желающих отвезли на автобусе в бассейн. Туся плавала неважно, но все равно очень любила. Вставало солнце. Вокруг темнели горы. Василёк рвался ее учить, но она предпочитала собачий стиль каким-то там кролям и брассам.

Накупавшись, сели в автобус. Солнце уже сияло вовсю.

После душа побежала завтракать.

Народный артист Толя шел к столику с тарелкой рисовой каши. Она прошла было мимо, но Толя задержал на ней взгляд и спросил:

– Если не ошибаюсь, в мурманском театре идет ваша пьеса? Моя пьеса в том же театре, мы на одной афише.

Тусе польстило внимание. Ее мало где ставили.

– Вы – Таня, я – Саша, – распределил народный артист Толя, – правильно?

«Сволочь Василёк, хорошо, что я еще никак не назвала его, – мелькнуло в голове», – и она сказала:

– Правильно.

А что она еще могла сказать?

И разошлись по своим столикам.

Потом Туся вспоминала – пробежала ли хоть какая искра, хоть намек на значимость в этом диалоге. Кроме раздражения на молдаванина, ничего. Таня подумала: какая же я была толстокожая!

Сломанное колесо

Около него хорошо было быть. Просто стоять. Ни малейшей мысли о романе. Просто надежность. Просто тепло. Просто куда-то вместе пойти.

О чем говорили? О чем-то тогда важном. Может, о Чехове? Может, о погоде?

Сели в вагончик подвесной дороги. Последним подбежал Василёк. И сразу обида – мы же договаривались работать над подстрочником. Уже ногу поставил, чтобы войти.

И такое недовольство! Просто собственник. Татьяна этого очень не любила, давления любого.

Неожиданно Саша отстранил молдавского драматурга и не дал ему зайти внутрь. Вагон дернулся и пополз вниз.

– Это что такое? – возмущенно завопил Василёк.

– Ты нам надоел, – приветливо сказал Саша.

И Тусе немедленно захотелось его обнять.

Вагончик плыл не спеша, низко, почти касаясь крыш домов, сараев. Виноградные плети еще оставались голыми, но на них уже зарождались будущие грозди, наполненные крымским солнцем и вином. Обнажены были жалкие хозяйственные постройки. Стояли водокачки, ждали воды с гор.

Люди, собаки, кусты сирени ждали весны.

Рванул внезапно ветер, и Саша обнял ее, закрывая от негодования природы. Хотелось плыть и плыть. Татьяна ничего не знала ни о его профессии – понятно, что драматург, но это не способ заработка, это дар Божий и ничто больше (например, Татьяна себя числила домохозяйкой), ни о его прошлом, ни о его настоящем, ни где он живет, ни с кем он живет. Не знала и не хотела знать.

А вот бесконечно плыть к морю на подвесной дороге – хотела.

На набережной гуляли зимние курортники – тепло одетые, даже укутанные. От моря дуло ледяным весенним ветром.

Подошли к воде. Постояли. Вдали, на самом горизонте, шел большой пароход.

– Интересно, как его зовут? – произнесла Туся.

– «Александр Грибоедов», – моментально ответил Саша, даже не прищуривая глаз.

Туся подивилась остроте зрения, но решила, что врет. Надо было потом прожить столько лет, чтобы поверить, что сказал правду.

Зашли в цветочный магазин. Аромат был нежный и не депрессивный – Татьяна терпеть не могла цветочные магазины, они ей напоминали кладбища.

А здесь стояли слабо окрашенные природой фрезии – и от них шел запах, который обычно эти цветы не издавали. Зимние сорта не пахнут. У них нет на это сил.

Он хотел купить ей букет, но не решился. Не хотел походить на Василька.

А вот и он. Стоит, обиженный, смотрит на колесо обозрения.

– Пошли от него, – потянула Туся.

Саша уже купил в кассе два билета и повел ее к кабинке.

Василёк исчез.

Кабинки поочередно спускались вниз и заселялись пассажирами. А их кабинка поднималась по мере заполнения. И вот они уже на самом верху, вот стали спускаться.

– Ты боишься высоты? – спросил Саша.

«Очень, – хотела сказать Туся, но не сказала, а подумала: – С тобой я ничего не боюсь!» Но показалось тривиальным и то и другое. Смолчала.

И вот включили музыку, и под вальс Штрауса они стали вздыматься к небесам, к солнцу, к вечности.

И опять захотелось, чтобы никогда не кончалось это колесо. Какой сегодня насыщенный день – одни полеты!

На полуобороте их заваливало, но не вниз головой, слава богу. Просто возникало чувство, что они лежат на одной постели – головами к небу.

Пока шел круг, Татьяна ждала этого момента. Желала.

И по ее желанию именно в этой перевернутой позиции сломалось колесо обозрения. Встало.

В полувисячем положении Саша обнял ее, и они замерли.

Из соседней кабинки раздался певучий голос Василька:

– Хорошо из горла пить!

Он тоже висел, сильно запрокинувшись.

В его руках был остродефицитный, но доступный в Ялте 78-го года напиток пепси-кола.

Обратно поднимались пешком – подъемник уже не работал. Ужин диктовал расписание дня.

Влетели последними – никого уже не было в столовой. Официантки снимали с себя фартучки и кружевные наколки.

Ворчливо покормили чем Бог послал.

Татьяна и Саша были рады, что они одни.

Хотелось исчезнуть с поля зрения всего семинара.

Хотелось скрыть от самих себя волнение в висках.

Татьяна ушла в душ, который находился на этаже, и простояла под горячей струей почти час. Приходила в трезвое чувство.

Саша засел за пьесу, которую готовил к завершению. И хорошо пошло.

Потом Туся заперлась у себя в комнате и не отвечала на стук – не знала кто и не хотела знать, кому она понадобилась. Пусть думают, что она крепко спит или сидит в каком-нибудь номере в веселой компании братьев-драматургов.

День завершался, горы засыпали. Море исчезало. Чехов грозил пальцем.

На стене висело ружье.

Переговорный пункт

Утром в автобусе, который отправлялся в бассейн, Саши не было, а она была совершенно уверена, что будет. Что-то сбоило.

Без всякого удовольствия побарахталась в хлорке, выслушала очередные вопли Василька, обещала ему сегодня же записать под его диктовку весь текст.

Когда автобус вскарабкался в гору и подкатил к Дому творчества, наверху в окне мелькнуло Сашино лицо и скрылось.

«Ну и фиг с тобой!»

И пошла смывать хлорку. Еле успела на завтрак. Вяло жевала манную кашу и слушала новости про вновь прибывших. У москвича уже шли последние репетиции в питерском театре, а Саша, оказывается, никакой не артист и никакой не народный. Работает на телевидении. Но это было неважно. Важно было, что он дописывает пьесу и хочет ее прочитать перед самым отъездом, поэтому никуда не ходит и никого не видит.

Чуть отпустило. Решила сразу после завтрака пренебречь подстрочником и сходить на набережную позвонить домой.

Вниз бежать было легко. Навстречу с одышкой взбирался уставший полуклассик, с которым она ехала в одном купе, – Рудик.

– Рудик! Беги скорей завтракать. Ты куда ходил, звонить?

– А ты догадайся, – исчерпывающе сказал измученный Рудик и, задыхаясь, продефилировал к столовой.

Побежала дальше. Внизу на набережной зашла в цветочный и купила себе фрезии.

На переговорном была небольшая очередь к автомату. Встала за Валдисом. Поговорили о погоде. Вдыхая слабый дух весенних цветов, Татьяна поняла, что надо уехать как можно скорее. Наплести про детей, няньку, болезни – да мало ли…

Говорила с нянькой. Дети были в школе, младший в садике. Хозяин, как сказала о муже нянька, еще спит. Разбудить?

– Нет-нет-нет!

– А вы, Танечка, как?

– Работаю. Пишу, – покривила душой Туся, – привезу с собой пьесу. Продам – будут деньги.

Няньке эта мысль понравилась – ей не платили уже полгода и жили за ее счет.

Обратно шла очень долго – думала много. Надвигалось что-то очень страшное и серьезное. И при этом волшебное, такое, чего не было никогда. Такое страшное и волшебное обычно бывало в классических операх – там, где надо было выбирать между страстью и долгом, между детьми и силой судьбы.

Проще всего – убежать.

С полдороги вернулась в город и направилась на вокзал. Купила новый билет на послезавтра – через два дня.

Получалось ненамного раньше, но все же не со всеми. И вообще она никому не скажет.

И это придало ей силы.

Вошла в спальный корпус, прошла к себе. Спрятала билет. Порвала старый и бросила в корзину для бумаг и черновиков – не очень-то их много там было, этих черновиков.

Потом поднялась на верхний этаж, вошла к Саше, не постучавшись, заперла дверь и бросилась к нему – крепко, крепко, тесно, тесно, близко, до боли, – надо было отрываться, пока не приросла. Оказалось – приросла. И когда успела?

Она не разглядывала и не гадала, как он принял ее появление, – мысль была одна: это прощание, а на прощание можно все.

Да вообще мыслей не было.

Почему-то Саша сказал:

– Сейчас придет Толя.

– Какой Толя?

– Народный артист.

Решила – шутит.

Однако через какое-то время в дверь постучали. Они замерли, спрятавшись под одеялом, как преступники.

Но стук не повторился.

За окном стремительно темнело, и свет зажигать не хотелось.

Наутро выпал снег и не было бассейна.

За завтраком не общались. Делали вид, что незнакомы. В этом была какая-то сладость.

После завтрака сделали общее фото на фоне заснеженных пальм.

Недавно, ну вот как только начался карантин, умер самый последний из состава преподавателей на этом семинаре. Ему было девяносто четыре, как английской королеве.

На фотографии стоит впереди, среди руководства.

Остальные сзади.

Таня тоже впереди. В своем ярком красном плаще. Жаль, фотография черно-белая. Но она сама светилась, как этот плащ. Саша в темно-зеленом стоял сзади.

Когда Туся потом показала эту фотографию своей подруге и сказала, что влюблена страшно, – та спросила, где он на снимке. Таня удивилась: он – самый заметный, он просто бросается в глаза. И не поняла, почему подруга так долго разглядывает людей на фотографии, – глупости какие, он же виден невооруженным глазом. Подруга неуверенно ткнула в Рудика.

Оказывается, Саша был виден только ей.

Все равно пришлось сказать, иначе ее стали бы искать с милицией.

Оказалось, что маститый руководитель, тот, что проживет очень долго, должен был срочно увезти свою жену и им купили билеты на тот же поезд, что и Туся.

Саша расстроился, что она не услышит законченную пьесу, а ведь уже приехал режиссер из московского театра, готовый ее ставить. Но не решился ей дать прочитать. А вдруг не понравится?!

Последнюю ночь провели грустно, но с пониманием неизбежной разлуки. Было терпимо. Потом станет нестерпимо.

Рано утром троих «семинаристов» увезли на легковой машине в Симферополь.

Таня старалась весело покивать всем остающимся. И переключиться на будущее, но в будущем было очень скучно.

В голове бился кусок фразы из монолога Нины Заречной – очень короткий: «И потянутся дни…»

И потянулись дни

Они потянулись уныло.

Потом пришла телеграмма, за которую расписался муж, и сказал – тебе из Питера с киностудии.

Написана была одна фраза, полная лабуда, но Туся четко прочитала в этой законспирированной строчке «Приглашаем на переговоры по поводу сценария о молодежи на Ленфильм редактор Василек» – что ей надо срочно мчаться в Питер, срочно увидеться с Сашей, чтобы срочно поговорить… О чем?.. Какое это имеет значение.

Они только начинали очень долгий адский путь друг к другу, пройти по которому без ущерба, боли, муки, обид невозможно. Но если уж идешь – надо идти до конца.

Никогда еще Туся не была столь общественно активна. Фиктивный вызов на «Ленфильм» был сомнителен, потому что надо было покупать билет самой. И она поняла, что надо организовать коллективный выезд в город Петра, а заодно и гостиницу. Сделала. Вывезла большую группу молодых драматургов на встречу с аналогичной группой ленинградских авторов. За счет молодежной секции Союза писателей. Не слабо.

И все было у всех на глазах. И не скрыться, не спрятаться.

Улучили момент, когда все пошли культмассово в театр – и встретились в гостинице. Это опять напоминало оперу, только голосов не было. Только шептали.

Приняли решение расстаться навсегда.

Таких решений будет много. И нервы будут сдавать то у одного, то у другого.

Теперь по интернету: Аида, то Дон Карлос, то Норма – постоянно пели, страдали, убивали друг друга и предавали своих близких. И платили за это жизнями – своими и чужими.

Накал был такой же.

За каждым из них стояли судьбы, слезы, страдания.

Если бы у Туси были таланты к оперному пению, она не закрывала бы рта – пела бы и по-итальянски, и по-немецки, и по-французски.

А плакала по-русски.

Прощались в пошлом вокзальном ресторане под пошлую песенку модной певицы.

А больно было по-настоящему.

Официантка принесла заказ и заметила как бы про себя: «Нервные клетки, между прочим, не восстанавливаются!»

Это был его город, его территория, и он здесь царил. Его знали по телевизионным передачам. Его узнавали в метро. На него показывали пальцем.

Она даже не ожидала такой популярности.

Она любила Питер, но она была здесь чужой. И сразу хотела домой.

У нее в этом городе был неприятный инцидент в самом начале ее семейной жизни с мужем – они только что поженились сразу после института. Она приехала в Питер раньше на дневном поезде и ждала его в самом начале Невского у метро «Площадь Восстания» – в синтетической короткой шубке, в лыжной шапочке и с сумкой через плечо. А он опаздывал. Темнело. Вокруг стали толкаться и глазеть на нее неприятные личности. Тогда Туся поискала глазами милиционера и обратилась к нему за защитой. Он не понял, что она хочет, она не поняла, почему он не понял. Запахло неприятной сценой. Около милиционера она ощутила не только незащищенность, но и чувство, которое испытывает рабыня на невольничьем рынке. Было похоже, что ее приняли за кого-то другого. Но, к счастью, подошел муж, и они сразу ушли.

Саша храбро проводил ее до вагона. Дохнуло дивным запахом топящихся печек и замерзших клозетов. Вагон был плацкартный, но зато почти весь заполнен своими.

Вот так они и ездили все советские годы по городам и весям любимой родины и понятия не имели ни о каких заграницах.

– Не входи, – сказала она, не пуская в вагон.

Он стоял на платформе. И вдруг посмотрел на часы – ему казалось – незаметно. Она поняла: ему надо бежать. Помахала, показала глазами – мол, давай!

Отвернулась, собираясь войти в душный натопленный плацкарт и неожиданно возле проводницы с флажком в руке, стоящей возле еще распахнутой двери, в зеркальном стекле этой двери увидела крупный план, как в кино, растерянного человека – Сашу.

И вот через это немытое стекло они попрощались – навсегда.

До чего же безнадежное слово!

Как правильно по-английски: «never say never»?

Никогда не говори никогда!

…Уже через две недели в Москве Саша стоял с повинным видом в переулке и ждал Тусю.

Пик

Со своим мужем Туська быстро разобралась. И порхала, свободная, в ожидании Саши.

Но Саша был по уши погружен в семью, и у Туси роились страшные мысли, что все зря.

И вот настал его день рождения. Саша уже перешел на московское телевидение и ждал окончания отпуска, чтобы начать полноценно работать.

Его жена еще оставалась в Питере.

А тут Александру сорок. Придумали встретиться и пойти куда-нибудь отметить.

Он снимал квартиру очень далеко, и она однажды у него была и запомнила, где это находится. Попутно он рассказал, как он вышел выносить мусор и захлопнулась дверь его квартиры на втором этаже. И он легко взобрался с перил на козырек над подъездом, придерживаясь за водосточную трубу, а потом и на балкон.

Она решила повторить. Люди равнодушно скользнули взглядом по какой-то карабкающейся вверх женщине. Туся вошла в открытую дверь и придумала, как она его напугает. В однокомнатной квартире негде было спрятаться – но на кухне стоял диванчик, и она залегла там, представляя, что он сейчас войдет и как будет весело.

Время шло, но никто не заходил. Никаких мобильных телефонов тогда ни у кого не было. Она прошлась по квартире, прикидывая, куда его могло понести. Честно говоря, они еще плохо знали друг друга, просто безоговорочно доверяли и любили. Этой гарантии хватало.

Но легкая тревога, что с ним что-то могло случиться, легла на душу, и стало муторно.

Она вернулась на кухню и стала ждать.

Выйти из квартиры она не могла – замок не позволял. Сползать обратно по водосточной трубе не хватало духу.

Она долго лежала. Дневной свет погас. Где-то у соседей по радио играла музыка.

Она прошлась еще раз, все же обдумывая сползание по трубе. Но ее взгляд зацепила странная вещь – женская кофта элегантного вида. Вообще жена у Саши была очень модная и даже носила шляпку – это Туся заметила издали, при одном из прощаний «навсегда» в Юрмале.

И Туся поняла, что приехала жена, и они пошли отмечать, и, очевидно, Саше не удалось ее предупредить, да и как – при отсутствии связи?

И взыграло подлое женское: сейчас все и решим!

Пришлось еще основательно поваляться, слушая соседское радио.

Дверь открылась. Туся зарылась в диванные подушки и поняла, что скорее умрет, чем посмотрит на них.

– Повернитесь! Я хочу видеть ваше лицо! – с легким прибалтийским акцентом сказала жена.

Саши слышно не было. Хотя она знала, что он в комнате.

– Я хочу видеть ваше лицо! – уже с легкой угрозой повторила жена, и Туся подумала, что на ее месте не стала бы ничего просить, а вцепилась бы в волосы и разглядела без спросу.

Наступила пауза, и потом шаги. И потом хлопнула дверь, которую, к счастью, не заперли. И эта мысль очень четко прозвучала в Тусиной голове: могу уйти.

Тогда она оторвалась от диванных подушек, вышла на лестницу и, не торопясь, пошла по улице.

Зеленый глазок такси. И вот она уже едет домой. Рассказывает молчащему таксисту эту историю – интересно зачем? Тот молча дает сигарету. Она с благодарностью берет.

Входит в свою пустую квартиру – дети на даче. Муж живет у друга.

Пусто. И все же это ее квартира. Это ее дом. Это ее стены. Она столько сил потратила сделать ее уютной живой и, кстати, целой – после отсидки свекрови в сталинском лагере две комнаты были отданы эмгэбэшнику. Потом пришлось делать сложный обмен. И вот когда все сделано и трое детей растут и радуют родителей, с ней происходит «оперная страсть», и буквально выть хочется на этой драматической сцене личной жизни.

Накануне она травила тараканов и предполагала провести ночь у Саши. А теперь легла на раскладушку посреди этого смрада, и ей хорошо. Ей лучше, чем тем двоим, – им предстоит тяжелая ночь.

Чем оно закончится – неважно, главное, что они расстались, и, кажется, на этот раз всерьез.

«Завтра поеду к детям, сменю няньку, а то она совсем одурела: ни денег, ни выходных».

Уже две недели лил страшный дождь. Такой тропический, бесконечный на весь сезон, когда даже представить нельзя, что может быть солнце и сухая трава.

Дети сходили с ума на маленькой даче – отсыревший дом никак не мог согреться. Пили горячий чай, благо летний водопровод позволял набирать воду ведрами.

Туся делала перевод с чертова подстрочника и рассчитывала на хоть какой гонорар.

Саша возник внезапно, насквозь мокрый, без зонта, и счастливый, что ее видит.

– Всё, – сказал он, – мы разъехались. Теперь навсегда. Она вернулась в Питер.

Из соседней комнаты, где Саша писал сценарий, донесся его тревожный голос. Его сын заболел ковидом и теперь в госпитале.

И у Туси дочь в госпитале – ей пятьдесят пять лет, а решила покататься на роликах – два перелома со смещением. Не лучшее время валяться на больничной койке.

«Старшие наши чудят», – подумалось каждому из ведущих летопись своей жизни.

А ведь именно этим старшим досталось больше всего от той ситуации сорок с лишним лет назад, когда рухнули их семьи, устои, вера в родителей.

Но поверни все назад, останься она без Саши – страшно представить.

Первый дом

Сделали первый опыт – пожить вместе. Сняли квартиру в высоком доме – их окна выходили прямо на поле ипподрома. Саша стал звать Тусю Анной Карениной. Потом просто Анькой. Прилипло ненадолго.

Высунувшись в окно, они следили за забегами и делали свои ставки. Анька постоянно проигрывала. Она знала за собой это свойство – ни в карты, ни в лотерею, никогда ни в чем ей не везло. Везло в целом.

Утром ехала к детям, которые оставались с нянькой. Отправляла их в школу, младшего в детский сад на пятидневку. Сурово, конечно. Потом бежала к ипподрому. Потом опять к детям. Обед. Уроки. Потом к ипподрому.

Такие забеги изматывали очень, но впереди туманно светило лето.

День рождения Туся отпраздновала с Сашей и своим братом Колей.

Оба ехали на одном троллейбусе из центра, вышли на одной остановке и пошли в одну сторону. Саша заподозрил: брат или нет. Тот близоруко озирался и сверял по бумажке адрес. Попробуй не заподозри!

Вошли в лифт, и там Саша раскололся. Брат Коля был потрясен.

Посмотрели забег лошадей. Саша поставил на жокея в красном жилете. Брат Коля ничего не поставил – он по слепоте не разбирал цвета. Туся – на ярко-желтый камзол.

Выиграл Саша. Туся его поцеловала.

Ох, везучий был, но и работал как проклятый.

Душа у него болела за своих, преданных и брошенных на произвол судьбы. За сына, который отказался с ним общаться. Уехал в Тарту учиться на географа. За жену, ни в чем не виноватую.

Туся предприняла решительный шаг – пошла в женскую консультацию и попросила вынуть спираль. Тогда это был единственный способ избежать беременности, женщины объясняли так: матка думает, что она беременна и не принимает новых сперматозоидов. Именно это Туське не нравилось. Пусть не думает.

Детей было уже трое, но хотелось своего, общего, и лучше девочку. Саша тоже хотел девочку, прямо так и говорил: «Очень мне доченька нужна, Оленька».

Перед дачным сезоном Туся увезла детей в Коктебель – муж должен был сменить ее через полсрока. Саша одиноко домучивался у ипподрома, больше не интересуясь забегами. Жить было трудно, и надо было что-то решать – при категорическом отсутствии денег.

Туся тоже тосковала в Коктебеле – вода была холодная, дети не боялись, а она не хотела купаться. Ни разу не окунулась.

Общаться было особенно не с кем. Что делали? Собирали камни!

Здесь отдыхала знакомая редакторша с киностудии с внуком. Рассказывала, как приезжала в Коктебель девочкой с родителями и они общались с Волошиным. А потом хоронили. Тусю потрясло, что перед ней человек, который знал живого Волошина. Это в голове не помещалось.

Они все поднялись на гору к могиле Волошина. Дети и там собирали камушки. А Туся просто постояла. Она вспомнила, что Саша просил сходить в музей и передать от него привет хранителю. Пошла. Отыскала. Ей очень хотелось с этим Володей-хранителем поговорить о Волошине и о Саше. О Саше больше. Но в музее был ремонт. Ей с трудом удалось повидать этого Володю. И тот довольно равнодушно сказал спасибо и ушел ругаться с прорабом, который, как всегда, не понимал простых вещей.

Туся ушла. Еле дождалась приезда своей смены.

Это было на вокзале – приезд и отъезд. Дети и муж очень трогательно помахали ей вслед, и соседка по купе, с виду хиппи с большим рюкзаком, набитым камнями, умилилась: какая хорошая семья, какой муж, какие дети! Туся молча согласилась.

Хиппи взяла на себя инициативу и рассказывала свою жизнь до самой Москвы. Пропагандировала женскую свободу, восторгалась независимостью американок, которые борются за равенство во всем: и в оплате работы, и в выборе партнера, и при этом завидовала тихим семейным радостям. Тусю никогда не волновали принципы оплаты, потому что ей платили или не платили совершенно так же, как и мужчинам. А уж в выборе партнера она не собиралась ни с кем советоваться. Тихие семейные радости у нее тоже были. Она не видела смысла перебивать болтливую хиппи.

В Москве на платформе стоял Саша – такой дорогой, такой любимый, такой счастливый. Туся бросилась к нему и крепко прижалась животом, в котором уже жила Оленька.

Хиппи, обалдев, смотрела на эту встречу. У нее рушились моральные устои. И она поняла, что обманулась в этой семейной идиллии. И лучше продолжать хипповать и никому не завидовать. Она подняла свой неподъемный рюкзак с коктебельскими камнями и побрела к метро.

Стройка века

Туся, беременная повариха, варит два котла еды – суп с мясом в одном и две пачки макарон в другом. Команда строителей спит в сарае возле летней колонки. Саша мотается по складам в поисках всего – гвоздей, досок, балок, песка. Нет ничего.

Дети с восторгом наблюдают за стройкой. Самые лучшие каникулы.

Вечером все ходят на пруд купаться.

Поздно начали строить – в начале июля. Просто жить негде. А детей куда? А самим куда?

Бригада интеллигентная: бригадир-«бугор», доктор физических наук, два его зама – молодые инженеры. Два настоящих спеца – строители.

Строят по учебникам. Но выхода нет. Дом растет на глазах со всеми своими удачами и недочетами.

На запреты, на ограничения Татьяна истратила все нервы и силы, добиваясь разрешения на «восстановительный» ремонт. Получила.

Пока лето – можно жить беспечно. А потом? Лучше не думать.

Их стройка была первой в дачном поселке, в котором никто не строился с послевоенных времен – не было денег, не было разрешения и не было необходимости: дома стояли крепкие, построенные на века. Но рассчитанные на летний сезон. Заборов не было – все знали, что вон за теми кустами черной смородины начинается другой участок, а вот за малиной – любимые соседи, к которым тропа была вытоптана детьми основательно. Даже в дождь оставалась неразмытой.

Саша, который не был похож на человека, который умеет забивать гвозди, совершал ежедневные подвиги. Добывал, уговаривал, обнаруживал, добивался и доставлял.

Невыносимые обстоятельства требовали сверхусилий.

Но соседи и просто знакомые советовали заморозить стройку и поискать, пока не поздно, жилье в зимнем доме, и лучше в Москве.

Времена были самые глухие и безнадежные в политическом смысле: те, кто имели приличные условия, имели, но другим не давали. Это называлось «трамвайный закон», сформулированный еще в годы первобытного коммунизма: везунчики, которым удалось влезть в набитый трамвай, не желали никого больше впускать, а, наоборот, руками и ногами выпихивали новеньких, жаждущих прокатиться.

Летняя сказка заканчивалась – не удавалось построить дом с самого начала на новом месте с нуля за два месяца.

Самым душераздирающим было прощание со своими друзьями-соседями, деловито заколачивающими свои отслужившие сезон дома, доски ложились крест-накрест на окна. Все переезжали в свои московские квартиры, оставляя простор леса и нескученность обитания в угоду гарантированному отоплению и горячей воде в совмещенной ванной.

Выключался летний водопровод. А зимняя колонка была в конце улицы примерно через километр.

Туся, с животом, впала в истерику и умолила друзей не перекрывать летнюю воду. Те согласились, входя в обстоятельства. Разрешили подождать до белых мух. Потом неожиданно грянул сильный мороз, и не стало у них у всех никакой воды. Саше приходилось носить ведра от дальней колонки. Утром и вечером.

Все силы ушли на выживание. Куда-то исчезли легкость и нежность.

Котлы, грузовики, осенью пришли крысы и холод. Потом ушли рабочие, потому что кончились деньги.

Рванули из последних сил в сентябре. Туся, на сносях, прошла пешком пять километров лесом в аэропорт, там был телефон-автомат. Она раскрыла записную книжку и стала звонить подряд всем своим друзьям, знакомым, родным. Набрала пятнадцать тысяч. Вызвали бригаду обратно.

Выпал очень ранний снег, в самом начале октября.

Дети пошли в сельскую школу у станции. И это стало спасительным решением. Там уже учились дети некоторых зимующих жителей, которые вместе с деревенскими ходили туда лесной дорогой.

Саша сходил, поговорил с директором, тот долго и придирчиво спрашивал:

– Вы отец? Нет? А кто? Дядя? А с какой стороны дядя – отца или матери?

– Матери, – согласился Саша.

Туся ходила в своем красном с меховой подкладкой плаще в неблизкий магазин. Плащ поистрепался и облез, а ведь это был тот самый, в котором она горделиво прохаживалась по ялтинской набережной.

Что-то облезло и истрепалось в душе. Буднично жили. Саша уезжал ранней электричкой в город и возвращался последней после вечерней смены. Буднично ужинали. Туся упорно пекла пироги, потому что это было последнее средство сохранить видимость человеческой жизни. Но из старой плиты вдруг завоняло дохлыми мышами, и с пирогами было покончено.

Когда возник перерыв в стройке, детей отправили к отцу и махнули прямо из аэропорта в Ригу. Там гастролировал мурманский театр, в котором шли их пьесы. На гастроли привезли его спектакль.

Это были три дня нормальной жизни – с паркетным полом, с теплым туалетом, с прогулкой по красивому городу, с театром, в котором актеры играли Сашину пьесу. Ее радовали яркий уличный свет, пирожки с ревенем, дым каминов из труб, медленный неторопливый трамвай и море. Море. Все равно какое море.

Они подышали воздухом цивилизации, как будто побывали за границей. В иной цивилизации. Актеры, игравшие Сашину пьесу, были знакомы с ней по ее пьесе, которую там, в Мурманске, тоже еще играли. Туся ожила – она живет не зря. Приободрилась. Стала думать про новую пьесу.

Когда вернулись обратно, белье, повешенное ею на веранде, оставалось таким же мокрым, как и три дня назад. Вернулось отчаяние.

Ужас идет на спад

Им на помощь бросились друзья. Везли деньги. Везли заветные гвозди. Везли еду.

Вернувшаяся бригада в срочном порядке закрыла крышу, организовала две комнаты в нижнем этаже. Сомнительного вида водопроводчик провел зимнюю воду. А уже лежал снег.

Перебрались из крысиной хибары – успели перед самым морозом.

Умелые друзья перекинули воздушку с хибары на новый дом, и загорелся электрический свет, а с ним пришло тепло. А еще надо было гнать газовые трубы, и не было канализации, а еще дожидались своей очереди два откуда-то чудом найденных по соседям поношенных аппарата – газовый отопительный котел и нагреватель воды.

И все в ударном порядке, как все в Советском Союзе. Иначе не выжить.

Таню увезли рожать под Новый год. Оленька появилась как новогодний подарок. Как ангел к Рождеству.

Когда Туся внесла ее в новый дом – это уже было жилье. И все пахло живым деревом, из свежих досок от тепла струилась янтарем смола.

В ванной была горячая вода. В детской были две кровати для мальчиков. В углу большой комнаты стояла украшенная елка.

Приехала Сашина мама, привезла ребятам смешные подарки.

Не было только старшей дочки. Она осталась с отцом.

И у Саши был полный коллапс со своей брошенной семьей.

За все хорошее надо было платить. Дорогой ценой.

Но постепенно и неуклонно жизнь становилась все лучше и лучше. И они опять радовались друг другу, как прежде. И она бежала к последней электричке, чтобы встретить его после съемок. И доченька росла. И мальчики учились в сельской школе – ходили, дорогие Филиппки, каждое утро лесом по три километра.

И приехала старшая дочь. И тоже пошла в сельскую школу. Потом началось новое лето.

И началась знаменитая Олимпиада-80. Умер Высоцкий, вдруг заслонив своей смертью все политические страсти. Улетел в небо надувной мишка – советской власти оставалось жить недолго, но об этом даже не мечтали.

Туся сидела на кухне, катая коляску. Надо было столько всего сделать. Наверху стучала пишущая машинка – Саша торопился с текстом.

Дети с отцом уплыли по Волге. Отгремела Олимпиада. Загустела сочная растительность, готовясь заранее к осенней поре. Такая щедрая благодать. Солнце пронизывает свои лучи сквозь кусты давно отцветшей сирени. Доченька спать не хочет, размазывает замусоленный ванильный сухарь по щечкам и хнычет.

Дверь в сад открыта. На пороге появляется женская фигура контражуром. Не понять кто. Сверху спускается Саша как-то поспешно. Ребенок продолжает мусолить сухарь, создавая неприятное впечатление коросты.

Практически сразу Саша уводит женскую фигуру из контражура и прочь от дома. Туся не успела ее разглядеть, но поняла кто. Больше всего ее расстроило то, что дом был не убран, ребенок был в коросте, а сама она – просто чудовищна в халате и тапках. Это можно просто ненавидеть.

Потом пришло понимание и сочувствие. Как же трудно было ей сюда приехать, как же мучительно было пройти эти три лесных километра, сколько во всем этом было боли.

И что она увидела? Банальную идиллию: не очень красивый наспех построенный дом, малоприятную тетку в неряшливом халате и грязноватого ребенка в коляске.

И что, стало от этого легче? Или наоборот? А ведь развода она так и не дала. И это подтачивало устои нормальной жизни, потому что Оленька росла бастардом, а она сама была жалкой дурой, прельстившейся на известного человека.

Таня тупо требовала официального статуса, как будто была консервативной религиозной фанатичкой и ожидала, когда ее распнут вместе с незаконным ребенком.

Сильные и глухие годы мракобесия стучали в сердце. У Туси испортился характер.

Саша стал подавать на развод – жена не являлась. После третьей неявки их развели.

На это ушел год.

Спустя многие годы она умрет, не забыв и не простив, и попросит развеять ее прах над морем, чтобы подобно русалке, провести вечность в холодной балтийской волне. Про русалку Туся придумала, но решение такой смерти и такого погребения ее потрясли.

Опять Ялта

Казалось, прошел век с той Ялты, а ведь всего пять лет спустя они приехали в город своей первой встречи. Купили обычные путевки и приехали. Был летний сезон, и Ялта была забита знакомыми людьми – иногда просто лицами, которых где-то встречали. Может, на телеэкране. Саша многих знал.

Они мечтали вернуться в город их первой встречи, чтобы вернуть тот электрический ток, который тогда их ударил.

Жили у себя на горе и спускались по канатной дороге. Но все было другое. Не хватало той атмосферы творчества, споров, общения, всего того, что составляло тогда смысл.

Саша уверял, что им должны были дать его прежнюю комнату, но не дали. Упорства в достижении цели ему было не занимать. Он обнаружил пару – мать и дочь из провинциального города, которые занимали именно ту комнату, в которой он когда-то писал свою пьесу, которую поставили, кстати, в хорошем театре. Для Туси комната значила иное – как ждали народного артиста Толю и не дождались. Такую ерунду Саша не помнил.

Короче, он уговорил мать и дочь пустить их на минуту – зашли они в эту комнату, коротко ввели недоумевающих жильцов в курс дела – и ничего не почувствовали. Мебель была переставлена. За окном – не февраль. Народный артист Толя не стучал в дверь.

Поблагодарили и ушли на свой этаж.

А ведь приехали писать. Саша предпочитал писать ручкой в тетрадях, похожих на амбарные книги, – их продавали только в Питере.

Таня любила стучать по клавишам пишущей машинки. Но Саша писал постоянно и даже клал возле кровати листок с ручкой – чтобы ночью записать мысль. Туся спала крепко, и мысли ей не мешали.

И вдруг ее осенило – она обманула его, она сыграла роль талантливой пишущей молодой женщины. Тогда еще наметилась некая мода – жениться на молоденьких писательницах и ждать, когда у них начнется слава и как следствие слава мужьям, которые гордились ими. Она его обманула, а он ей поверил.

Только одна ее подруга упрямо твердила: «Пиши, пиши, пиши, не жди ни одобрения, ни денег, просто пиши. Ну хоть для меня – я буду твоей единственной читательницей».

На пляже обсуждали крушение южнокорейского «боинга» – ох как оно еще аукнется руководителям страны. Уже дули ветры перемен, но не каждый это чувствовал. Казалось, бесконечно будет длиться это безумие.

Опять «и потянутся дни»…

Да скажи им тогда, что вся страна со своими коммунистическими идеалами рухнет в одночасье, – кто бы поверил? Пророки молчали. Это они только потом начнут пророчествовать, задним числом.

А кто мог, отмечая в Новогодье веселые цифры «двадцать-двадцать» хоть на секунду, хоть в бреду представить, что весь мир, все страны, все города и веси за несколько дней друг за другом замрут в безлюдье и в ожидании смерти от ковида, царствующего над всеми силами, богатствами, политиками, и будут присматриваться со своих балконов – нет ли машин скорой помощи, не слышны ли сирены от ближайших больниц.

Но тогда обстоятельства душили – прежде всего невозможностью зарабатывать. Они хватались за все, что им предлагали.

Их дом продолжала оживать. Стали появляться многочисленные гости, возникать новые дружбы.

Саша много работал и приезжал вымотанный. А дома кипела жизнь.

Туся руководила всеми – друзьями и гостями, воспитывала детей, пекла пироги, и незаметно они стали отдаляться друг от друга. Это была ее вина.

Однажды он вошел в разгар веселой вечеринки. И один несведущий гость спросил его: «А вы, собственно, кто?»

Туся услышала, и ей стало страшно. В голове возникла фамилия «Дымов» из чеховской «Попрыгуньи». Но она же другая, она не строит из себя творческую личность. Она просто любит гостей – сначала были друзья, потом друзья друзей, а потом уже друзья друзей друзей. Она сама их не всех знала.

Она перестала бегать на станцию встречать поезда. Надо было быть дома. Варить, подавать, слушать телефон.

А дома были хорошие люди. Они привозили с собой еду, вино и веселые шутки. Детям нравилось. Да это всем нравилось. Было щедро, сытно, людей становилось все больше и больше.

Саша приходил усталый, был вежлив, приветлив, ел и пил то, что предлагали. Но у Туси сжималось сердце. Выгнать она никого не могла. Иногда расходились под утро, не давая детям выспаться. Вот эту причину она однажды и выставила: «Ребята, дети устали, давайте по домам!» И попробовала сократить эти встречи. Предложила Саше съездить с ними в Питер на детские каникулы. Но он не мог. Работа съедала все дни.

И грянула беда.

Она грянула не сразу. Она созревала. Появилось раздражение.

Таня понимала, что она не выполняет каких-то обещаний, во имя которых они стали жить вместе.

Когда они встретились в Ялте, она еще числилась по разряду «талантливой и многообещающей». Но время шло. И ничего стоящего, интересного, привлекающего внимание, она не создала. Она стала «жопис» – как называли жен писателей. Хотя оба были членами Союза и благодаря этому ездили в Дома творчества и на различные конференции.

Туся и раньше считала себя «способной домохозяйкой», но тогда это было чем-то вроде шутки, самоиронии, мол, вот дети вырастут – я всем покажу.

А показывать было уже нечего. Как объяснить другому человеку, что такое «не пишется»? Особенно если тот, другой, пишет очень много и ее слова считает признаком лени. Начала одну пьесу – не кончила. Начала другую – не кончила. Саша сел и дописал.

Марфинизм – хорошее слово. Согласно притче, в которой Иисус пришел в гости к одному иудею, где были две сестры: Марфа и Мария. Стал Иисус проповедовать, Мария села возле и внимала каждому слову, дабы не пропустить самое важное. А Марфа – все по хозяйству: бегает, подает, варит, жарит, разливает, пробует, солит… И конечно, самое главное мимо пролетело.

«Я типичная “марфинистка”», – решила Туся и дала себе слово начать внимать и, может, даже записывать все, что было сказано остроумного и серьезного.

Хватило ненадолго. Надо же было кому-то кормить гостей.

А если бы записывала, может, и все пошло бы по-другому.

Согласилась на работу в американском университете в штате Луизиана.

Ох и страшно было. Практически без языка. Не знала она английский, никогда не учила. Ей так и сказали – надо говорить только по-русски и преподавать русский. Татьяна решила ставить спектакли. Сочинять сценарии постановок – ну это как раз было легко.

Эти долгие одиннадцать зимних и весенних семестров были заполнены бешеной работой по преодолению себя.

Надо было делать все, чего она никогда не делала. Шутить, хохотать, показывать, взгромоздившись на преподавательский стол, как надо танцевать канкан. И, не мелочась, ставить Достоевского. Вообще решила ставить вещи, знакомые американцам по фильмам: «Дядя Ваня», «Братья Карамазовы», «Доктор Живаго».

Ходить в гости к американским коллегам и там, взмокнув, вести непринужденную беседу на неизвестном языке. Смотреть фильмы, не понимая ни слова, но правильно реагировать в правильных местах.

Скучала отчаянно. Но когда прилетала домой и Саша ее встречал, он был не похож на прежнего Сашу. Она тоже.

Надо было начинать с самого начала, но как?

Если бы она могла написать что-то очень сильное, честное, она бы могла спасти то, что было когда-то. Но «не писалось».

Состоялся тяжелый разговор. Саша психовал, кричал на нее, рвал какие-то бумаги. А ей зачем-то надо было узнать правду. Да не надо ее никогда узнавать. Не надо добиваться – все равно правды нет.

«Кто она? Кто она? Я хочу видеть ее лицо!» – прозвучал вдруг чей-то голос.

Она даже оглянулась. Она это слышала когда-то. Только в том спектакле у нее была другая роль. Там она была победителем. А здесь стала лузером.

А Саша – нервным идиотом.

– Я работаю как проклятый, – доносился его голос как сквозь вату, – я целыми днями вкалываю. Я перестал писать.

– Я тоже, – ввернула Таня.

– Мы перестали понимать друг друга. Нам не о чем говорить. Нам просто неинтересно.

– Глупость какая.

А ведь правда. Таня ничего не знала о его работе, о его проблемах. Когда-то на заре их общей жизни она ждала его домой с подробным, буквально поминутным рассказом – и обязательно позитивным. Душа не принимала никаких драм. Только хеппи-энды.

Потом хеппи-энды притихли. Быт задушил ее жизнь – ей рассказывать было не о чем. С яркими успешными творческими телевизионными женщинами не посоревнуешься.

Инстинкт подсказал – дело не чисто, кто-то есть. Начались подозрения, посыпались доказательства. Уходил с телефоном в другую комнату. Не сразу отвечал на обычные вопросы типа «где был», на Пасху ушел в туалет с мобилкой и, спуская воду, тихо, но четко сказал: «Христос воскресе!» Кому?

И наконец просто привез некую даму на дачу, где собирались гости по поводу Нового года. Официальная версия была – мы вместе работаем, готовим новую передачу.

Баба, естественно, ей не понравилась. Да что там может нравиться: отяжелевшая на дорогих харчах задница, претенциозный вид, неприятные пятки, утонувшие в поданных ей домашних тапочках. Кстати, у них не было привычки снимать со всех обувь. Но тут гостья сама сбросила свои полусапожки среднедорогого вида и заявила, что будет ходить в носках. Пришлось предложить гостевые тапки.

Фальшь была во всем – в сюсюкающем голосе, в преувеличенной вежливости, в псевдовосторгах по поводу их жалкой дачи – ну никак не олигархи!

Таня напряглась и утопила гостью в любви, стараясь быть искренней. Даже обняла эту суку, чтобы Саше было приятно.

Они удалились наверх в Сашин кабинет – работать.

– Кто это? – спросила Таню подруга, разгружавшая новогодние угощения из «Азбуки вкуса». – Противная какая!

– Ой, что ты, – залицемерила Туся, – это такой имидж, это от зажатости. На самом деле она простая и очень талантливая.

– Очень талантливая – ты, – грубо сказанула верная подруга, – а она в лучшем случае способная. Твое здоровье!

Выпила.

Наверху было тихо. Неужели целовались? Нет, Сашка же не дурак. Наконец спустились.

– Как? Вы уже? Ну куда же так торопиться, мы сейчас обедать будем.

– А у меня пост, – сообщила толстожопая, предъявляя для убедительности висящий на шее золотой крестик.

– А у нас картошка с грибами, – убила ее карту Таня и подумала: чего я ее уговариваю?!

Гостья запротестовала, очевидно, боясь, что грибы ядовитые.

В этот момент раздался звонок – звонили новые гости и просили встретить их у станции, у них сумки.

Подруга, опрокинув вторую рюмку, запротестовала:

– Я не могу, я выпила.

Саша обратил взор на гостью, натягивающую на свои пятки полусапожки.

– Конечно, конечно, – подтвердила она, – я могу, я только не знаю этих ваших гостей.

– Я с тобой поеду, – и Саша сдернул с вешалки куртку.

Они удалились. Подруга протянула Тусе рюмку коньяка:

– Давай!

Выпили.

– Слушай, кончай ты по своим Америкам шастать! Мужики как костры, их нельзя оставлять без присмотра.

Таня молча опрокинула рюмку.

– Это Франсуаза Саган сказала, – уточнила подруга.

Саша вернулся с новыми гостями. Мадам, отработав драйвером, не появилась.

Пока его не было, Таня поднялась в кабинет и увидела там на столе, очевидно, для видимости нацарапанные строчки – якобы сценария.

Ее поразил совершенно детский почерк – круглые буквы, аккуратно прописанные соединения между буквами. Была бы графолог, поняла бы хоть что-то, а пока увидела: дура и дура, а Сашка этот, как его, детофил. Ну мудак, точнее.

На второй день, когда уехали гости и они остались одни, Таня спросила Сашу:

– Ты меня любишь?

Саша затруднился с ответом:

– Ты понимаешь, – сказал он, – это сложный вопрос.

Дожили. Сложный вопрос.

– Ты ее любишь?

– Кого? – Саша аж захлебнулся: – Эту, да ты что?! Откуда ты взяла? С чего?

Он искренне возмущался, а Туся убеждалась в своей правоте.

Что с нами? Неужели это мы? Они смотрели друг на друга, не веря.

Карантин

Сейчас об этом смешно вспоминать. Все мысли о другом.

«Дорогие мои, мама и папа! Спустя столько лет захотелось вам написать. Писать больше некому. А поделиться всем, что с нами происходит, необходимо.

Люди совершенно добровольно заперлись дома. Закупили еды, пару раз сходили в аптеку, но выходить становилось все страшнее.

Потому что ковид никого не пожалеет. Это чума двадцать первого века, до которой мы дожили уже без вас.

Сегодня в нашем подъезде раздался звук дрели – ожила от спячки какая-то квартира. Было странно слышать эти забытые шумы, кто-то еще надеется на что-то, продолжая ремонт.

И снова тишина. Во всем мире.

Вы, конечно, именно этого не поймете – почему во всем мире. Но это так. Мир молчит. Весь этот круглый глобус перестал работать. Тишина.

Я, между прочим, уже пережила и тебя, мама, и тебя, папа. Я старше вас.

Наверное, и наш мир стал слишком старым и его кому-то надо было почистить.

Я пишу вам. Но я не знаю, как отправить вам это письмо.

Никто уже не получает газет и не посылает писем в конверте. А если какой-нибудь чудак и напишет, то это письмо будет идти целую вечность, можно не дожить.

Всё заменила электронная почта.

Зачем я пишу в ней вам – не знаю. Просто, когда я пишу, я ужасаюсь тому, что пишу, чувствуя вашими чувствами, читая вашими глазами.

А кто еще может понять нас, пожалеть нас, как не вы?

Я пишу, чтобы получить от вас оттуда поддержку.

Я знаю, увы, намного больше, чем знаете вы. Но никто сейчас во всем мире не знает, что нас всех ждет. И нас тревожит эта тайна.

Я вас очень люблю. Так же, как, наверно, любят меня мои дети.

Но что дальше – никто не знает.

Опускаю это письмо не в синий почтовый ящик, а в глубину памяти моего компа.

Пусть полежит. Когда-нибудь его кто-то найдет и всё разгадает».

Я заканчиваю свою историю. Саша дописывает свою. И мы вместе.

Иногда с запахом фрезии, или со звуком детских голосов во дворе, или с музыкальной фразой приносится такая нежность, такая молодая страсть к жизни, к людям, к Саше, что перехватывает дыхание. И возвращается легкое дыхание той Ялты, забытое и обретенное. Как знакомая мелодия.

Мы слушаем оперу.

Странная она, эта опера… Никак не кончится. Длится и длится.

Но вдруг все смолкает. Наступает такая тишина, которая не бывает случайной.

И Туся придумала слоган: «Я хочу досмотреть этот спектакль до конца».

Рассказы

Волшебный магазин

Сегодня опять поймала совершенно откровенно эротический взгляд молодого организма с однокоренным словом в основе. Студент Роберт. Смотрит и смотрит – на меня, престарелую преподавательницу русского языка в старших классах навороченного московского колледжа.

А приятно чувствовать это молодое волнение. Я в возрасте его прабабушки ловлю на себе эту энергетику и забываю, что мне семьдесят пять лет в обед.

Всегда притягивала мужиков, пять мужей, пять свекровей, еще живых, что любопытно, и в итоге абсолютное одиночество, даже детей нет. Только вот эта педофилия.

С Робертом я особенно строга – ни разу не поставила хорошей отметки, не хочу поощрять раннеполовое созревание.

Идет за мной к метро. Догоняет, обгоняет и смотрит прямо мне в глаза. Я покраснела, идиотка. Это Макрон со своей Макронихой всех замутили.

– Роберт, – говорю я строгим учительским голосом, – я тебя слушаю.

– Маргарита Емельяновна, почему вы поставили мне четыре за сочинение. У меня нет ни одной ошибки.

Отпустило. Господи, чего только не напридумывала, тоже мне Макрониха.

А парень хорош – таких в Голливуде с руками оторвут. Надо ему намекнуть – изменить направление мозгов.

– Маргарита Емельяновна, – Роберт все ближе и ближе к моему лицу.

«Сейчас поцелует», – мелькает мысль. Опять краснею, ну что за напасть. Лучше обратить внимание на злополучное сочинение.

– Знаешь, – отстраняюсь на приличное расстояние, – я готова завтра разобрать с тобой подробно стилистические ошибки, и ты со мной согласишься.

– Я согласен, – и опять приближается.

– Ой, – говорю я, фальшиво глядя на часы, – опаздываю!

И бегом в метро, и по эскалатору, и по платформе на ненужную мне пересадку. Чего, интересно, я боюсь, что меня осудят и посадят? Да сейчас любого могут посадить за педофилию – и доказательств не надо.

По дороге звонит моя самая любимая свекровь – моего возраста, мы с ней подружки.

– Слушай, – говорит она, – можно мне с тобой посоветоваться?

Неужели у этой дуры те же проблемы?

– У меня ежедневные поносы, к какому надо идти врачу?

– К гастроэнтерологу.

– Сейчас запишу. Какое длинное слово. Откуда ты все знаешь?

– Это все твои проблемы?

Отбой, о Господи, у кого что болит, тот о том и говорит.

У подъезда стоит Роберт.

Я максимально сердита. Вхожу в подъезд и в лифт. Он в лифт не успевает. Я проезжаю свой этаж, прислушиваюсь, тишина, спускаюсь обратно. Он все еще стоит внизу.

– Что ты хочешь?

– Объяснений.

– Мы договорились на завтра.

– Когда?

– После уроков.

Уходит.

Не пойду, скажусь больной. Тогда он придет домой и залезет в постель.

Во размечталась!

И увидит, какая я старая.

Сухо поговорила с ним прямо при всех на уроке – дала примеры стилистических ошибок. А у кого их нет? У любого. Много шутила и слегка издевалась над фразами типа «Нельзя не заметить…» или «Как бы то ни было, официальная версия гласит…». Ребята покатывались от смеха, всегда приятно видеть чужие ляпы.

Роберт сидел с каменным лицом, и мне вдруг показалось, что зря я так веселюсь – прирежет.

На следующий день я повела ребят в Музей Анатолия Зверева – давно договаривались, заказали экскурсию. Шла с легким сердцем – Роберт не пришел, наверно, повесился.

Но нет, он уже ждал их возле касс, в руках стопка очень не дешевых билетов, всем вручил, сказал, что за счет Министерства образования.

Не ведая подвоха, я провела ребят на верхний этаж, где нас уже ждала экскурсовод.

Роберт делал вид, что меня нет. Но, когда зашла речь о личной жизни художника Зверева, прямо вперился в меня. Оказалось, что Зверев женился на Оксане Асеевой, вдове известного советского поэта, – у них была разница сорок лет, и сказал ей: «Старуха, я люблю тебя».

Я в это время поперхнулась и выскочила из зала. Стала приходить в себя.

Эротические фантазии утихли, и я занялась свекровью с ее поносами. Привозила ей лекарства и рассказывала о художнике Звереве.

Но замаячил Новый год, и наш выпускной класс потребовал от школы устроить вечеринку – это был последний шанс неформально побыть вместе.

Я подумала, что завершение года должно быть ярким и эпатажным и для этого нужно красное платье.

Назначенный праздник приближался, ни у кого из моих знакомых не нашлось подходящего платья, а деньги таяли на глазах, ну просто исчезали. А ведь посещение салона со всеми прибамбасами и всерьез – не меньше двадцати тысяч.

Накануне у меня в кошельке была одна тысячная бумажка. Если кому будет интересно в будущем, купить на эти деньги можно разве что небольшую баночку хорошей красной икры. На черную не хватит.

И я поняла, что нужен волшебный магазин. И я его нашла.

Шла к метро «Новослободская». Мечтала о совершенно открытом красном платье в пол, с разрезом по левой ноге. Потому что правая отекшая из-за застоя лимфы. Вдруг вижу: тусклая вывеска и по-английски – Second Hand. Собственно, мне нужно было платье на один вечер, потом выкину его к чертовой бабушке.

Вошла. Запах секонд-хендовский, как нафталин, как средство для мытья пола: чуть затхло – чуть кисло. В закрытых шкафах висят платья, но разглядеть их трудно. Из-за занавески вышла горбунья, этот магазин просто из какого-то фильма типа «Широко закрытыми глазами». Горбунья смотрела на меня неприязненно.

Я спросила:

– Откуда взялся этот магазин, я сто раз ходила по этой улице?

Горбунья пробормотала:

– Ниоткуда не взялся, всегда был. Чего надо?

– Красное платье. Длинное.

Продавщица открыла шкаф и сняла с вешалки что-то розовое. Потом сдернула с другой вешалки вишневое.

– Нет, – сказала я твердо, – мне нужно ярко-красное платье.

Горбунья набрала несколько красных, но коротких.

– Нет, – опять отказалась, – длинное, красное, открытое.

Горбунья смотрела на меня с подозрением. Очевидно, прикидывала мой возраст.

– Красные туфли я сама куплю, – зачем-то добавила я.

Горбунья задумалась и пожевала губами. «Кровь, кровь впереди и морок, морок», – донеслось до меня, впрочем, похожее на строчку какой-то песни.

Потом скрылась за занавеской и вынесла именно то, что надо. Это была жар-птица, а не платье. Оно горело ярким натуральным шелковым цветом. И от него разбегались волны света. В которых тонули прожитые годы.

Упершись коленом в мою задницу, горбунья застегнула крючки на спине. Чтобы удалось, пришлось снять лифчик, но ткань держит железно. Плечи открыты, декольте требует бриллиантов, руки не шокируют. Правая нога закрыта, нечего ее показывать, зато левая ведет себя как хочет.

– Беру, – сказала я, мысленно ощупывая свой кошелек, – сколько?

– Тысяча, – прокаркала тетка, не проявляя ни малейшего желания меня расстегнуть.

– Беру.

Пришлось ей меня рассупонить.

Когда я вышла с пакетом в руках, прошла несколько шагов в сторону метро и оглянулась, магазина, клянусь, не было вообще. Безликая желтая грязноватая стена с отбившейся местами штукатуркой.

Но я-то была и несла свою «жар-птицу» в обычном пластиковом пакете из магазина секонд-хенд.

Я была в этот миг абсолютно счастлива, меня даже не пугало отсутствие туфель – да хоть босиком.

У подъезда привычно маячил Роберт. Я села рядом и показала на пакет.

– Купила новое платье, какое хотела, в волшебном магазине.

Он абсолютно не заинтересовался и, подумав, сказал:

– Маргарита Емельяновна, мне кажется, вы меня неправильно понимаете. Я действительно вас люблю.

«Педофилия, педофилия», – запело в голове. Надо было собраться и дать отпор. Сейчас я ему все скажу. И мы наконец успокоимся.

Вместо этого он меня поцеловал – так трогательно, так по-детски, просто тюкнул в щеку холодными губами и заплакал.

– Ты очень хороший человек, – сообщила я ему, – у тебя будет столько счастья, ты забудешь этот морок как страшный сон.

Судя по его реакции, он заинтересовался незнакомым словом морок.

– Морок – это мрак, темнота, – пояснила я учительским тоном, – но есть еще один смысл – «нечто одуряющее, очаровывающее, помрачающее рассудок».

– Да, – согласился Роберт и добавил: – Я еще раз ходил в Музей Зверева, это здорово!

– Наступает Новый год, ты заканчиваешь школу, у тебя огромная жизнь, кем ты хочешь быть?

– Твоим мужем.

Ну здрасте, приехали.

– Знаешь, давай так – продержись до конца школы и потом все решим.

– А ты продержишься?

Ничего себе вопросик.

– Я не приду на завтрашний праздник, я улетаю на Новый год в Шаолинь с друзьями.

Молчание. Сопение.

– Так что с наступающим годом!

– Зачем ты купила платье?

– Для Китая. Там принято встречать в красном.

Молчание. Сопение.

– Я тоже хочу в Шаолинь.

Сказка про белого бычка. Хватит. Быстро поцеловала в щеку и пошла к подъезду. Оглянулась – сидит понурый, несчастный. Ну что ты будешь делать?!

– Это далеко. Учи географию.

– Ты не едешь, ты наврала.

Вот она – прозорливость влюбленного человека.

– Если ты завтра не придешь, я выброшусь из окна.

– Знаешь, как это называется? Шантаж.

– Мне плевать.

– Хорошо, скажу честно, я еду на три месяца в Китай – мне надо пройти курс омоложения.

– Чего?

Мне понравилась эта идея, и я стала ее развивать.

– Геронтология – это новая область науки, раньше люди так долго не жили. И я записалась на серию процедур, которые помогут справиться с болячками, наладить лимфодренаж, упорядочить процессы пищеварения. Акупунктура в Китае на высоком уровне, они отвергают пластические операции и химические воздействия, они считают, что человеческий организм заряжен на гораздо более длинные сроки жизни…

Боже, куда меня несет. С каждым словом он укрепляется в своей правоте, вот уже перестал думать о самоубийстве, какие-то мысли возникли на этом кукольном личике.

– Дай мне ссылку, пришли в личку.

– Ты тоже хочешь омолодиться? – пошутила я. – Ты же просто окажешься в пренатальном состоянии.

– Нет, это нужно для мамы. Мама болеет.

Слава Богу, кажется, пронесло. Интересно, я могу, конечно, взять отпуск до конца третьей четверти, а дальше что?

А дальше наступал год, который во всем мире называли «двадцать-двадцать». И Шаолинь уже был заражен, вот откуда у меня в голове всплыло это название.

А все-таки это было мило и забавно, и мальчик будил какие-то воспоминания. Однако откуда я взяла это омоложение, может, оно и вправду существует.

Надо только деньги найти. У меня появилась цель. Жизнь обретала смысл. Какого дьявола я колупаюсь в этой школе – я просто теряю время, которого осталось не так много.

Набрала в долг от всех свекровей и полетела в Шаолинь.

Роберт провожал в аэропорт, и мы поцеловались по-настоящему. Люди были равнодушны – внук провожал бабушку.

Я везла с собой свою жар-птицу. Свое красное платье из волшебного магазина.

К счастью, нам не дано знать своего будущего, даже самого близкого.

Ключ. Шар. Лимон

В дверь позвонили, что уже само по себе было неприятно, – при карантине открывать опасно.

Бабушка Илона в этот момент удобно устроилась перед работающим телевизором, одновременно завтракая и изучая французский на айпаде, – внуки поставили ей приложение, чтобы она занялась самообразованием и не лезла в их дела. Бабушка не любила считать себя бабушкой, просила звать ее по имени – Илона. Но вредные внуки все равно звали бабушкой.

Звонки не прекращались. Даже неприятно. Нет меня, нет. Я в Париже.

Но звонок не утихал. Закралась мысль: что-то протекло.

Илона матюгнулась, сняла с колен кота, отодвинула чашку кофе – жаль, остынет, и подошла к двери.

– Qui est là? – бойко спросила.

Это пока было то немногое, что ей удалось освоить.

Ответили невнятно.

– Кто там? – снизошла Илона.

– Откройте. Инспекция.

Слово было неприятное. Илона сходила за маской и перчатками, в которых она обычно мыла посуду: берегла маникюр.

На пороге стояла официально-неприятного вида тетка без возраста и без маски. Руки без перчаток держали папку, очевидно, с документами. Настроение у Илоны упало.

– Почему не открываете? – спросила тетка.

– Почему вы без маски? – спросила Илона.

Илона была из молодящихся бабок. Однако при карантине пришлось смириться. Волосы обкорнала сама, а краски дома не было.

– Войти можно? – тетка нагло перла в квартиру.

– А разве социальным работникам можно входить без маски?

– Я инспектор. Мне можно.

«Можно что: болеть или заражать», – хотела спросить Илона, но не спросила. С возрастом стала труслива.

Тетка самостоятельно уселась за стол, отодвинула остывший кофе и ненужный французский. Кот убежал сам – он тоже не выносил начальства. На освободившееся место начальство положило папку и достало некий список.

– Садитесь, – указала она Илоне на стул.

Пришлось подчиниться. Но губки поджала. На лице была заметна застарелая неприязнь к официальным визитам.

– На трамвае ездите? – спросила в лоб визитерша.

Илона максимально собралась и ответила достойно:

– Ездила, пока у меня не отобрали эту возможность. Мою карточку москвича.

Тетка проигнорировала ядовитость фразы и поставила в опроснике галочку.

– Кто вам стрижет ногти на ногах?

– Педикюрша Ирочка, но сейчас…

Тетка уточнила:

– А сейчас?

– Сейчас Ирочка сидит в своем Мухосранске.

– И кто теперь стрижет вам ногти на ногах?

– А почему вас интересуют только ноги?

– Это тест на самостоятельность клиента.

– Вы хотите прислать мне бесплатную педикюршу?

– Я хочу понять, вы в состоянии или нет сами себе стричь ногти на ногах.

– И зачем?

– Это тест. Хорошо, ставлю «нет».

– Что нет?

– Что не в состоянии. Запомните три слова: ключ, шар, лимон.

Идем дальше.

– Ключ, шар, лимон, – вяло повторила Илона.

Вопросы шли один другого дебильнее. В конце тетка попросила:

– Повторите три слова, которые я вам говорила.

– Вы мне больше говорили.

– Можете повторить?

Всплыл только лимон, и тетка с удовлетворением отметила несостоятельность бабушки Илоны.

– Вы меня арестуете?

– Подпишите вот здесь левой рукой!

– А можно крестик?

– Подпишите левой рукой.

Илона злобно поставила крест, перекрывший всю эту херню.

Тетка терпеливо написала что-то внизу бумаги и аккуратно поместила в папку.

– Последний вопрос: какой сегодня день?

– Плохой.

– Какой день недели?

– Mardi, нет – landi… нет, среда.

– Всего доброго, – тетка встала и пошла к двери, у двери обернулась:

– Я пришлю к вам психиатра. Надо установить, опасны вы для общества или нет.

Когда она ушла, Илона взяла молоток и гвоздь и заколотила дверь, как в мультике про Масяню: лучше умереть с голоду, чем впускать такую мразь в дом. Неожиданно пришло ощущение молодости, когда она обожала Эдит Пиаф и пела вместе с ней: «Non, je ne regrette rien![1]»

Курьер

Султан – курьер. Единственный, кто кормит семью.

Остальные – безработные: отец, мать, старший брат, сестра и бабушка.

Приехали в Москву недавно из Чимкента. Вроде в гости к родне – и остались. Но не пропали, нашли родную диаспору, им предложили снять однушку на выселках, – ничего, и не такое видали. И постепенно все нашли работу, а бабка стерегла дом, пекла лепешки на газовой плите и следила за чистотой – патологически была чистюля, патологически, будто не из Чимкента, а из Прибалтики.

Но главное, спасибо капитализму, есть работа для тех, кто ее не боится. Им удалась найти хорошее место Султану – развозить «Яндекс. Еду». Дураки, которые предпочитали криминал на Черкизоне, потешались: кому нужна твоя еда, пошел на рынок, купил баранину – жить можно.

Но грянул карантин. И единственная работа осталась у Султана. Его даже зауважали. Весь день колесил он на велосипеде со своим квадратным горбом – иногда было здорово тяжело, особенно когда заказывали картошку и капусту – спина болела. Но Султан был упертый. У них в магазине были все свои – диаспора. Закон был жесткий: что плохо лежит, неси главному, а уж он будет решать, что с этим делать.

Перепуганные клиенты даже не думали подкинуть хоть немного на чай. Не успевал он сфотографировать доставку, – так было велено во избежание утечки еды, сразу хватали пакеты своими резиновыми руками – и дверь на замок.

– Я в группе риска, – гордо говорил он дома, – если что, я буду первым.

– Глупости, – говорил отец, – ничего с тобой не случится. Аллах защитит.

В этот день заказ собирала Динара. У нее болела голова, но температуры не было, смерили и выдали наклейки к упаковкам, чтобы успокоить заказчиков: веселая картинка с цветочком и написано: «Динара, температура 36 и 4» и добавлено: «Будьте здоровы!»

Умирая от головной боли, Динара не подавала вида. Надо было додержаться до ночи, до двенадцати ночи. Каждый шаг отдавался где-то за глазными впадинами страшной болью. Все продукты, упакованные в яркие обертки, особенно когда встречались некондиционные, например длинный багет, который не помещался никуда, – надо было уложить аккуратно в бумажные пакеты и прикрепить: «Ваш заказ собирала Динара, температура 36 и 4. Будьте здоровы!». И так весь день.

Султан взял очередную доставку, уложил в ярко-желтый короб и вдруг заметил, что Динара очень бледна.

– Ты, что, – спросил он, – заболела?

Это было самое страшное: если она заболела, все становились заразными.

– Нет, что ты, – улыбнулась девушка, – сплю мало. Пока доберусь домой, уже вставать пора.

– На электричке?

– Сначала на автобусе. У меня пропуск есть – на месяц.

Вдруг закашлялась, но справилась.

Последняя доставка была очень тяжелой. Уж на что Султан жилистый парень, еле доволок, велосипед вилял во все стороны, дождь колотил по капюшону и коробу.

Наконец всё, можно и домой. Вернулся за пакетом с едой, заготовленным заранее из неликвидов. У магазина встретил Динару. Она держалась напряженно и тоже несла пакет с остатками.

– Тебя проводить? – спросил Султан, собираясь закрепить велосипед для своего преемника – такое было правило.

– Доберусь как-нибудь, – шепотом сказала девушка, – очень устала, ноги не идут.

– А давай я тебя на велосипеде домчу прямо до вокзала?

– Давай, – еле слышно согласилась Динара.

И села сзади на багажник. Она была значительно легче короба. От запретного контакта было волшебно, как в детстве. Динара была своя, из Узбекистана, но хорошо говорила по-русски. Вмиг Султан довез ее до электрички. И помахал рукой. Надо было спешить: отвезти в магазин велосипед – и быстро домой.

Успел. Было далеко за полночь.

Дома ждали голодные рты. Он отдал пакет бабушке и пошел в ванную.

Хотелось смыть с себя следы дня, выбросить маску и замочить в тазу одежду. Бабушка была очень строгая.

Лег на матрас, и перед глазами побежал весь день: перепуганные люди за полуоткрытыми дверьми, пустые дворы с опоясанными запретной лентой детскими площадками, сломанные лифты, неработающие домофоны, и вдруг ощутил легкость веса прижавшейся к нему девушки. Будто она у него прямо сейчас сидит. Хорошая девушка.

Попросил Аллаха помочь ему. Объяснил, что ему болеть нельзя, он единственный кормилец. И Динаре надо помочь. Нельзя ей болеть. Потом расширил сферу молитвы на их магазин и доставку. Объяснил, что без еды люди жить не смогут. Вообще все люди.

Ты меня понял, Аллах?

Понял Аллах не понял – поди догадайся.

Время покажет.

Коллапс

Надо проснуться и встать. Иначе коллапс. Дай им волю – будут спать до вечерней передачи «Спокойной ночи!», но как удержать детей четырех и семи лет в однокомнатной квартире без балкона два месяца, не выходя наружу?

Ну пусть спят, пусть будет тихо, пусть Лешка выспится. Да хоть до вечера. Мне все равно. Надо себя заставить встать и посмотреть новости. Нет, не надо новости. Кофе выпить. Тихо сопят Унтик и Фунтик, дорогие мои мальчики: Николай и Федор.

Полина выбралась из-под одеяла и в душ. Вода – это жизнь. Стояла бы и стояла. Нет, кофе надо.

Пошарила в шкафчике. Нет кофе. Вчера был. Вчера от Унтика подозрительно пахло шоколадом.

Нет, без кофе никак нельзя.

Встала на стул, заглянула на верхнюю полку. Кажется, что-то темнеет в глубине. Вытащила скрученный рулон каких-то бумажек. Пригляделась – деньги, и не дореформенные дензнаки, а самые настоящие современные пятитысячные.

Сравнить было не с чем – они платили только карточкой.

Да нет, нормальные деньги. Откуда они здесь? Слава Богу, живут они здесь уже лет тридцать. А тогда были другие деньги, временные какие-то.

Конечно, на эту полку она давно не заглядывала, пыль не вытирала. Может, Лешка – спрятал и забыл. А может, это ее секретка. Ну не помнит совсем.

Думает, а в это время деньги считает. Прилично, очень даже. А куда их сейчас – еду везут курьеры, платить надо карточкой.

Унтик нежно всхлипнул. Ах, как это все не вовремя. Унтику – море для гланд нужно, а Фунтику давно мечталось встать на доску и покататься на волнах. И средства на все это есть – вот они, скрученные в трубочки. Погладить надо.

Пристроила гладильную доску, достала утюг, поставила на слабую температуру – а то сожгу. Осторожно погладила купюры. Знаки не исчезли.

Фунтик, не открывая глаз, сбегал в туалет, воду не спустил, вернулся сомнамбулически – и спать дальше.

Вдруг зазвонил будильник – какой идиот его поставил на семь утра? Пантерой прыгнула и придавила кнопку – молчи, урод!

И тут пришла в голову мысль – она быстро оделась, натянула маску, перчатки и, тихо прикрыв входную дверь, вышла на лестницу.

Стояла полная тишина.

Игнорируя лифт – знаем мы эти кнопки, кто их только ни нажимал! – спустилась вниз и вышла во двор.

Весенний ветерок колебал полосатые ленточки, огораживающие детскую площадку, первая нежная листва проклевывалась на черных ветках. Ни одного человека не было в мире, кроме нее.

Она подумала: если спросят, куда иду, – ответить: в аптеку. Действительно рядом с банкоматом была аптека, круглосуточная.

Она приободрилась – ей действительно нужен был супрастин, у нее была аллергия на карантин.

По улице проехала поливальная машина, опрыскивая ядом и нежные листочки, и асфальтированный тротуар, и тут немного попало на нее.

Полина матюгнулась сквозь маску.

Опять пусто и тишина. Осторожно, оглядываясь, чтобы не засекли ушлые дружинники, дошла до банкомата.

Вставила карточку и быстро по одной банкноте запихала деньги. Телефон тут же вздрогнул – деньги получены.

Забыв про аптеку, пошла обратно, наслаждаясь тишиной. Природе было глубоко наплевать на вирус – апрельский день обещал быть хорошим.

Возле подъезда стояла девочка лет трех. Легко одетая в весенний плащик и без шапочки. Личико было трагическое. Около нее не было никого.

– Ты кто? – задала Полина идиотский вопрос.

Молчание. Глаза полны слез.

– Ты заблудилась?

Тоже не самый умный вопрос.

– Где твоя мама? Покажи пальчиком, куда мама пошла.

Молчание.

– Тебя как зовут?

Молчание.

Вдалеке прошел дворник Равиль с метлой. И исчез в подвале. Полина судорожно соображала – полиция, МЧС, скорая, куда идти?

Девочка тихо и нежно сказала:

– Писать хочу!

Полина оглянулась. В принципе можно было найти место. Но это же маленький ребенок – как ее оставить одну? И одета не по погоде.

– Ладно, – сказала Полина, – идем ко мне домой. Там сообразим. Можно я тебя буду звать Мурочкой?

Молчание.

– У меня в детстве подружка была Мурочка.

Открыла кнопкой подъезд. И подумала: что я делаю?! Это же похищение ребенка, киднеппинг, за это семь лет тюрьмы и штраф!

Девочка покорно шла за ней. У лифта Полина помедлила – не доверяла. Пошли пешком. Полезно. Девочка протянула ей ручку, неожиданно теплую. Полина взяла своей перчаточной рукой и потянула наверх.

На третьем этаже к ней пришла мысль: «Дура! Что ты делаешь? А если ребенок болен, если он носитель этого коронавируса. Я сама собственными руками рою всем своим близким могилу».

И вспомнился один рассказ, который она читала когда-то в детстве, кажется, Чарской: как во время эпидемии в доме, в котором жила большая и веселая семья героини рассказа, откуда-то появилась хорошенькая маленькая девочка с куклой в игрушечной коляске. Никто не знал, откуда она появилась, но – это было самое страшное в этой истории – она была больна и, после того как она исчезла, все тоже заболели и умерли, вся семья, кроме рассказчицы.

В этой условной Мурочке была какая-то опасность. Но Полина вела и вела ее наверх в свой закрытый от всего прочего мира уютный и защищенный дом, осознавая ужас и не имея сил ничего изменить.

Все еще спали. Полина долго мыла себе и девочке руки. Потом отвела в туалет. Потом предложила ей йогурт. Девочка охотно стала есть.

– С кем ты живешь, с мамой?

Внимательно смотрит, ждет хоть какой реакции.

Молчание. Кушает йогурт очень интеллигентно. Унтик и Фунтик едят ужасно и еще кидаются хлебом.

– С бабушкой?

Молчание. Может, она глухая.

Донеслись вопли мальчишек. Сейчас Лешка взовьется – он работал до четырех утра.

Шикнула, чтоб не орали.

Мурочка перестала есть, испугалась.

– У тебя есть сестра?

Молчание.

– Брат?

Молчание.

– Ты ехала на машине? На поезде?

– Нет, – неожиданно ответила девочка.

Вошел невыспавшийся муж и замер.

– Леша, это Мурочка. Она заблудилась, ей надо помочь.

Леша исчез в ванной, решив, что у него галлюцинация.

В комнате шла битва не на жизнь, а на смерть. Боевые крики переходили в рыдания.

Мурочка была равнодушна.

Полина заглянула к детям:

– Мальчики, у нас гостья.

– Из будущего? – закричал Унтик, старший. И в этот момент Фунтик вмазал ему довольно сильно подушкой.

Чтобы изолировать детей, Полина предложила им жить на шкафу, подала туда завтрак – и они затихли на полчаса, придумывая очередную каверзу.

Уговорила Лешку надеть маску. Леша оделся и пошел во двор искать – он вообразил, что безутешная мать девочки бегает по подъездам и ее можно вычислить.

Через полчаса в квартире был обычный хаос.

Полина причесывала Мурочку, заплетала ей косички и рассказывала сказку про диких лебедей. Как она хотела девочку, как она мечтала вот так сидеть с ней и видеть ее доверчивые бархатные глазки.

Мальчики свалились со шкафа, просто один спихнул другого – вперемешку со слезами и приступами хохота они появились на кухне.

– Мама, – спросил старший, – а откуда она взялась?

– А я знаю откуда, я знаю откуда, – закричал младший, – она из нашего детского сада. Ее Галя зовут.

– Ты Галя? – спросила, не поверив, Полина.

– Я домой хочу, – сказала Галя.

– А где ты живешь?

– А я знаю, а я знаю, – опять закричал младший, получив от старшего оплеуху, – в нашем дворе.

В дверь уже входил Леша, за ним шла с перекошенным лицом жена Равиля. Девочка Галя бросилась к ней и спрятала свое личико.

Когда все закончилось – выяснения, рыдания, страхи, гости ушли, а мальчики замерли у телевизора, Леша озабоченно спросил:

– А ты не видела, у меня где-то заначка была, я хотел второй компьютер купить, тебе и детям.

Вечный мальчик

Игорек родился здоровым и веселым мальчиком. Улыбаться начал уже в роддоме, хотя врачи уверяли, что это гримаса. Пусть гримаса, но какая радостная и благодарная.

Мать и отец были счастливы. А сестра, уже школьница, Ирка смотрела подозрительно: «Что это ему так радостно? Думает, раз родился – значит, лучше всех».

Но Игорек продолжал улыбаться этому миру лет до пяти-шести. А потом улыбка стала гримасой боли. В его маленьком теле что-то очень болело, но даже врачи не могли понять что. Анализы были хорошие.

Родители пытались учить его читать, но это было сложно. Он как будто не понимал, что от него хотят.

Пришло время идти в школу. Бабушка предложила отдать в специальную, а то будет хуже всех. А в специальной все одинаково хуже.

Отец тещу осмеял и повел Игорька записывать в самую лучшую, с французским уклоном и близко от дома. Там уже училась Ирка и писала за границу письма французским детям. Письма эти собирала учительница и ставила отметки, потом врала, что опустила конверты в почтовый ящик, и наивные дети начинали ждать ответа из далеких французских городов.

Но Игорек предварительный тест не сдал – морщился и отказывался понимать. По-французски-то.

Пришлось смириться и записать в обычную районную, которая наряду с районной поликлиникой считалась очень плохой.

Повели первого сентября – хорошенького, с букетом гладиолусов, с ранцем за спиной на торжественную линейку.

Народу набилось – целый двор. Директор произнес что-то невыразимое, и ручейки первоклашек потекли в разные стороны: ашники вправо, бэшники влево, вэшники прямо, а гэшники, где был Игорек, остались стоять со своими гладиолусами, которые оттягивали руки.

Как поняли родители по букве «Г», их дети были самые худшие, и здорово обиделись.

Отец Игорька негромко сказал матери: сегодня же подниму всех знакомых, он не будет учиться с этими отбросами.

Дети на отбросы не походили, а вот родители, особенно редкие отцы, плохо держались на ногах.

Неблагополучные дети из неблагополучных семей. Вот такое клеймо.

Учительница класса «Г» была похожа на тюремную смотрительницу. В темно-синем костюме с двумя орденами на лацкане, в пенсне и с зализанными назад редкими волосенками. Звали ее Александра Ксенофонтовна. Не каждый взрослый произнесет это словосочетание, а уж дети – тем более.

Коротко скомандовав: «Пошли!» – учительница повела свое «Г» по уже пустому двору в здание школы.

Некоторые мамаши побежали вдоль шеренги, всхлипывая, будто провожая своих детей на войну.

Учительница негромко гаркнула: «Отставить!»

Что и кому надо оставить, матери не поняли, но уловили интонацию и замерли.

Маленькие зэки покорно шли на убой.

Очень хотелось крикнуть им что-нибудь бодрое, веселое, но не приходило в голову.

Шеренга скрылась за тяжелыми дверьми, оставив растерянных взрослых в неуверенности, увидят ли они друг друга или нет.

На следующий день Игорек сказал, что в школу он больше не пойдет. Не хочет. У него была некоторая проблема с речью – скандированное произношение, он каждое слово произносил отдельно, не связывая по смыслу с другим и не интонируя.

Родителям это очень нравилось, и они называли его «маленький барабанщик».

Так вот этот барабанщик пробарабанил: «В школу я не пойду».

А времена были строгие, просто так не ходить в школу было чревато. Надо было найти медицинское обоснование. Но именно этого они не хотели.

Игорек сидел дома и был счастлив, бабушка всегда была с ним и пекла вкусное печенье. Они вместе смотрели по телевизору детские передачи и любили футбол. Бабушка делала, конечно, вид, но делала вид хорошо. Из газетного ларька они приносили домой газету «Советский спорт» и изучали расписание матчей. Отдельно Игорек записывал удачные голы и фамилии их забивших. У них с бабушкой появились любимцы, например Малафеев и Еврюжихин. Правда, может, они был хоккеисты, бабушка их путала – бегают и бегают.

Но однажды вечером к ним пришли двое из роно и потребовали объяснения. Отец стал хорохориться. Но мать подчинилась сразу. Бабушка сидела на диване с внуком и гладила его по головке.

Двое из роно попросили Игорька почитать букварь.

Мама принесла учебник.

Игорек не любил, когда ему приказывали, а потом эти двое смотрели на него такими злыми глазами… Он хотел, чтобы они скорее ушли и стало опять хорошо.

Но двое настаивали и положили перед ним раскрытую книгу:

– Читай!

Игорек беспомощно посмотрел на бабушку.

Она шепнула:

– Прочитай!

Мучительно проглотив слюну, мальчик попробовал прочитать: «Мама мыла раму».

Он эту ерунду давно мог прочитать, но ему не нравились эти чужие злые люди. И он убежал в туалет. Там заперся и сидел, время от времени спуская воду. Ирка тщетно стучала в дверь и кричала:

– Идиот, открой дверь, мне срочно надо.

В комнате шел напряженный разговор. Но силы были неравны. Пришлось подписать какую-то бумагу, и наконец эти двое ушли.

– Игорек, – позвала бабушка, – выходи, они ушли.

И Игоря стали водить в школу для умственно отсталых.

Летом они потерпели несколько неудач – им не сдавали дачу, не объясняя почему. Просто они везде ездили вчетвером, и каждый раз, когда хозяева видели Игорька, они пугались – его речи, его странности, его вида. И отказывали под разными предлогами.

Наивный отец злился, а мать все понимала и сама придумывала для мужа хорошие объяснения – в даче нет газа, далеко речка, до станции три километра. Он соглашался, а Ирка говорила: «Чего вы всюду таскаете Гарьку? Он же всех отпугивает».

Но отец упорно брал его с собой, у него была своя логика – пусть все нас видят. У нас нет кота в мешке.

Но однажды они нашли дачу, в которую просто влюбились. И речка, и магазин, и станция – всё рядом. И прелестный участок на краю поля, поросшего васильками, и веранда с видом на закат. И хозяйка-старушка, которой было все равно, лишь бы собаки не было – у нее аллергия.

А у них нет собаки!

Ирка тоже довольна – разглядела на берегу девочек ее возраста.

Отец полез в карман за предоплатой, а бабушка попросила попить воды. Они с хозяйкой пошли на кухню. Ирка побежала по полю собирать васильки.

И на фоне такого миролюбия и покоя Игорь вдруг упал на землю и задергал ногами. Изо рта пошла пена.

Это был самый первый приступ эпилепсии, на которую он будет обречен. Плюс к уже диагностированной шизофрении.

Пришлось ехать на дачу к родственникам – сами как бедные родственники, готовые на любые условия лишь бы дать детям клочок леса и глоток свежего воздуха, которого в их Капотне не было и в помине.

– А что с этим мальчиком? – спрашивали соседи у других соседей.

– А он жертва веселых возлияний.

– Чего жертва?

– Ну знаете, у немцев есть такой термин, он очень длинный – много слов, склеенных в одно, типа: «дети выходного дня», ну когда люди много пьют.

– Что вы говорите?! – И соседи с недоумением косились на отца Игорька, подозревая в нем страшного зашитого алкоголика.

Разве можно что-то объяснить людям, когда самим непонятно, откуда взялась такая беда?

Шло время. Как удалось Игорьку получить среднее специальное образование – знает только бабушка. Она писала все его сочинения, она решала все задачи, даже вызубрила таблицу Менделеева.

Врачи говорили, что есть надежда, что с половым созреванием произойдет поворот и начнется выздоровление, по крайней мере, от эпилепсии. Тут, конечно, и сам Достоевский помогал. А вот с шизофренией было хуже.

Мальчик рос, мужал, становился сильнее и агрессивнее. Бабушка уже не справлялась с его приступами ярости.

А тут, как на беду, Игорьку отказали в пособии на проживание – он должен был его зарабатывать в артели инвалидов.

И бабушка приняла на себя артель инвалидов – она за внука должна была сдавать по двадцать авосек в неделю.

Родители работали по своим профессиям. Ирка оканчивала университет по специальности «детская психология». Благо пример был перед глазами.

А бабушка сидела с авоськами. Конечно, Игорьку она давала нитки и объясняла задачу. Но мальчику не удавалось сплести даже одну, хоть и криво. И он раздражался. А это означало очередную агрессию, которой бабушка очень боялась. Ну убьет он ее – кому тогда с ним сидеть?

Постепенно все оставили попытки контактировать с Игорем. Чурались, задав вопрос, как дела, тут же отворачивались, пока он, ковыряясь в словах, старался дать ответ на этот вопрос.

А пубертат пришел, и ничего не произошло, кроме дополнительных поводов для агрессии. Сильными лекарствами подавляли инстинкты, убивали гормоны, снимали активность – получался законченный вялый идиот.

Ирка вышла замуж и родила сына. Никаких способов проверки на генетическую опасность еще не было. Просто ждали, что будет. Кажется, повезло.

Игорек жил счастливо – его обожала бабушка, посвятив ему всю себя. Мать, уйдя на пенсию, переняла ее жертвенность. Отец гордился дочерью и внуком. С сыном молча смотрел футбол.

Но пришло время, и бабушки не стало. Она всегда спала с внуком в одной комнате, подтыкала ему одеяло, давала по ночам специальные таблетки, которые надо было принимать по часам, она всегда была рядом.

И вот ее нет. Первая потеря для вечного мальчика: бабушка умерла. Он не сразу это осмыслил. Он не понимал, куда она делась и почему больше никто не печет его любимое печенье с майонезом. Но зато он был один в комнате и никто ему не мешал по ночам смотреть свой маленький телевизор. Это было начало показов сериалов – они шли по всем каналам, и Игорек не пропустил ни одного. Имена героев и названия пистолетов записывал, чтобы не перепутать. Он полюбил военные сюжеты, просыпался мужской инстинкт.

Родители были рады. Теперь он спал целыми днями и просыпался к вечеру, выспавшийся и спокойный.

Ирка с семьей жила неподалеку и приходила только по праздникам с мужем, сыном и новорожденной дочкой. Она смело рожала и смело жила своей отдельной жизнью, и у нее все было хорошо.

Игорек старел, оставаясь вечным мальчиком. Он этого не замечал и не замечал, что стареют родители.

Отец вышел на пенсию и затосковал дома. Игорь спит весь день. Дочь отпочковалась. Жена на работе, приходит отдохнувшая, полная всяких новостей и отоваренная продуктами, которые завозили прямо на работу. А куда деться пенсионеру? И отец нанялся ночным охранником на заводе. Охранник тогда был полным ничтожеством, не то что нынче: форма, оружие, уважение властей, зарплата.

Началась перестройка.

Муж Ирки разбогател, не так, как новые русские, конечно, но все же они смогли построить хороший двухэтажный дом, и отец еще успел увидеть этот дом, хоть и недостроенный, но вполне внушительный.

Он приехал с женой и сыном. И был потрясен – не мог себе представить такое чудо. Пока жена обсуждала с дочерью возможности зеленой изгороди и японской горки, отец забрался по приставной лестнице на второй этаж, и там зять показал ему секретное помещение: отодвинул пианино, за ним была спрятана незаметная дверь, потом медленно набрал код на замке и открыл двойную толстую дверь. Там был склад оружия.

– Зачем? – спросил тесть и вдруг понял: за богатство надо платить страхом.

И не стал настаивать на ответе. Хотя зять ответил:

– Спрячусь, когда за мной придут.

Посмеялись.

Вдруг услышали голос своего барабанщика:

– Так вот где все спрятано.

Переглянулись, отец сказал:

– Ну конечно, Игорек, мы здесь спрятались, а ты нас нашел. Хороший мальчик.

Пока хороший мальчик строил какую-то фразу, вылезли из камеры, и отец увел сына подальше, предлагая перенести прятки во двор. Игорек убежал прятаться в сарай, а отец стал изображать, как долго он ищет и как здорово спрятался его сорокалетний мальчик.

Когда умер отец, Ирка перевезла мать с Игорьком в новый дом. Мать согласилась. Тут всё было удобно и не надо думать о мелких бытовых проблемах.

А их квартиру продали, и это был хороший вклад в новостройку.

Игорьку нашли дело – он стал у них дворником. Ему очень нравилось чистить двор от осенних листьев, зимой от снега, а весной и летом от пыли. Целыми днями он ходил с метлой в руках. Он думал, что это навсегда. И его это устраивало.

Мать скучала, ей не хватало деятельности и общения. Ирка возила ее иногда на машине в город в парикмахерскую и оставляла на несколько часов. Потом возвращалась и платила немалую сумму за все радости парикмахерской жизни.

Обретя молодость и привлекательность, мать хотела кому-нибудь ее предъявить. И тогда Ирка покупала ей экскурсии в самые недоступные прежде страны и порой даже оплачивала маминых подруг, чтобы ей не было скучно в этих поездках.

А Игорек чистил дорожки и сжигал листья.

Но он запомнил секретное место и хотел его еще раз увидеть. Один раз он спросил о нем, но на его вопрос никто не ответил. На него вообще не обращали внимания.

Только мать говорила с ним, как обычно, шутила, щелкала по носу, щекотала – и он смеялся, как маленький мальчик. Мама обнимала и ласкала его, она заменила ему в этой жизни многое. Она любила его таким, каким он стал, – маленьким старым мальчиком.

Но мать положили в больницу. Ира сказала – это не страшно, скоро вернется, просто проверка в ее-то возрасте.

Больше он ее не увидел.

Когда спрашивал, говорили: полежит, скоро вернется.

А она не возвращалась. Игорьку не хватало маминой нежности, и он подошел к сестре и попросил его погладить. У Ирки подгорали котлеты на слишком большом огне и, пока она думала, сгорели совсем. Она орала как резаная, и Игорек ушел к себе в большую комнату с двумя кроватями. Одна была пустая, аккуратно прибранная.

Племянники к нему привыкли. Они же при нем родились и полагали, что это норма.

Старший, уже студент, согласился сходить с ним к врачу за новым рецептом. Раньше это все делала мама, вернее бабушка. Но при этом обязательно должен быть сам больной, хотя, как правило, никто его не смотрел, а просто давали новый рецепт на бесплатную покупку.

В автобусе Игорек начал громко комментировать улицу за окном, вызывая усмешки пассажиров. Потом он стал спрашивать соседку, где она живет и куда едет. Она вежливо начала объяснять, но он уже сам начал ей рассказывать своим барабанным голосом про то, что мама в больнице и больше не вернется и что кровать ее пустая.

Племянник показал всем, что, мол, он не в себе, не обращайте внимания.

Пассажиры и сами видели, что с парнем что-то не то, но это только притягивало их интерес.

И от восторга от их любопытства Игорек стал рассказывать, что у них в доме есть секретная комната, в которой много оружия, он сам видел – пистолеты, ружья. В ход пошли названия, которые ему очень нравились своим благозвучием: наган, парабеллум, вальтер, беретта…

Племянник сунул ему в рот жвачку, чтобы он заткнулся. Игорек попытался ее выплюнуть и, захлебываясь, продолжал кричать: у него был ажиотаж от внимания этих людей – они смотрели на него, не сводя глаз.

Один молодой парень просто вперился в него взглядом и пересел поближе.

– И что же с ними делают, с этими стрелялками? – спросил он.

Племянник потянул Игорька к дверям:

– Наша остановка! Слышишь? Поликлиника.

Автобус наконец остановился, и оба двинулись к подземному переходу. Поликлиника белела на другой стороне улицы.

Они шли по гулкому пустому переходу. Игорек, утомленный своим выступлением, плелся еле-еле.

За ними послышались быстрые шаги, их нагонял тот самый парень из автобуса:

– Э-э, стой, – крикнул он, – спросить хочу.

Но Игорек продолжал движение, не реагируя.

– Слышь ты, а где это у вас все, прямо дома?

Племянник не стал останавливаться, боясь потерять Игоря из поля зрения. Но парень не отставал, а требовал ответа.

– Ты, что, не видишь, что он психический? Мы к врачу записаны, к психиатру. Сейчас я его психиатру сдам – достал совсем с этими пистолетами.

– Но там не только пистолеты, – уточнил парень, – там ружья. А какие – охотничьи?

– Я тебя умоляю. Откуда?!

Они поднялись по лестнице и вышли на улицу.

Игорек уже стоял у знакомых дверей, всю свою жизнь он ездил сюда за рецептами и пытался открыть тяжелую дверь, привычно толкнув. Но, очевидно, двери поменяли, и висела табличка «На себя», которую не каждый замечал. Он толкал и толкал эту чертову дверь, и в нем нарастала агрессия. Еще немного, и он разнесет все к черту. Откуда только силы брались. Он отбегал и всем телом бросался на эту амбразуру, но амбразура не поддавалась.

– Ну видишь, – закричал племянник, ускоряя шаг, – он дверь открыть не может.

– А откуда оружие?

– Из сериалов. Всё подряд смотрит.

Парень недоверчиво поглядел на дурачка и вдруг спросил:

– А сколько ему лет?

– А ты как думаешь?

– Восемнадцать.

– Прямо. Шестьдесят два.

В этот момент ему удалось оторвать Игорька от двери, и парень близко и в ужасе разглядел его лицо. Лицо старого измученного человека. Это сразило наповал. Парень отлип сразу, убежал прочь, не оглядываясь.

А ведь племянник погрешил всего на десять лет: Игорьку было за пятьдесят.

Ночами Игорек стал бродить по дому. То опускался в подпол, где к весне собирались сделать бассейн в придачу к финской сауне, которая была там же, внизу. То, наоборот, забирался на чердак по винтообразной лестнице и там бесшумно томился, выглядывая из слухового окошка.

Потом он спешил к себе в комнату – ему казалось, что в его отсутствие может вернуться мама.

Но кровать так и пустовала, аккуратно застеленная. Один раз он подошел и уничтожил этот порядок – взбил покрывало, раскидал подушки, смял простыню.

Так ему больше понравилось.

В эту ночь ему было особенно тоскливо – весну он всегда плохо переносил. Как будто внутри в нем что-то просыпалось и от него чего-то требовалось, причем немедленно, сразу.

Птицы в саду уже проснулись и оглушительно орали.

Светало, белели яблони – стояла невыносимая красота мира.

И он понял, что надо делать.

Игорек поднялся в кабинет Ириного мужа, легко, не почувствовав усилий, сдвинул пианино и уставился в код, который был ему неведом. Но в тайных закромах его памяти хранились цифры, которые он успел увидеть, когда был здесь с отцом. И эти цифры всплыли, и не с первого раза, а с третьего… Но тайная дверь отворилась.

Богатства внутри комнаты-сейфа были неисчислимые. Он трогал автоматы, пистолеты, гладил приклады и прилаживал к руке рукоятки. К нему возвращалось древнее чувство мужчины, в подкорке заложенное природой.

Он выбрался из комнаты, вооруженный, как герой сериала, в каждой руке по парабеллуму. Они так ладно лежали в его ладонях, как будто давно искали своего хозяина.

Вышел в сад, прицелился в яблоню, нажал курок – раздался оглушивший его выстрел, и к его ногам упал сбитый белый цветок– несбывшееся яблоко-шафран.

Придя в себя, он снова стал нажимать курки. К нему уже бежали домочадцы…

Это решило его судьбу. Ира поняла, что его надо срочно положить в хорошую больницу, и желательно навсегда. У них самих было много проблем. Не до Игоря. Нашли больницу, и удалось оформить бесплатно.

Сказали, что так надо, а Игорек только спрашивал – там будет мама, но ему ничего не отвечали, торопили, спешили, хотели все сделать как можно скорей, иначе это невыносимо.

Невыносимо так поступать и невыносимо так не поступать.

Что понимал сам Игорь – никто не знал.

Племянник навестил его два раза и уверял мать, что у Игоря замечательный уход и что он очень доволен – у него соседи, с кем он может разговаривать, и телевизор, и строгое расписание дня: по ночам он спит, а таблетки дают по часам и кормят регулярно.

Ира к нему не съездила ни разу.

Года через полтора она сказала родственникам, что брат умер.

Было трудно выразить сочувствие, поскольку все понимали, что это освобождение. Тогда стали вспоминать родителей и бабушку и говорить об их подвиге.

Подвиг чего? Любви.

К кому?

К рожденному ими же – никому не нужному человеку.

Но они помнили его ранние, самые первые годы, когда болезнь еще не проступила и в нем всем хотелось видеть свое продолжение.

А он так и остался маленьким щеночком, который понимал, что его очень любят.

Как ему было страшно и плохо умирать одному – можно только представить по его любимым сериалам.

Где ласковые руки бабушки? Почему мама легла в больницу и забыла о нем, своем самом любимом и дорогом мальчике? Почему папа ушел куда-то, откуда не возвращаются, вместо того чтобы смотреть с ним футбол?

Почему вдруг стало так холодно и пусто?

Маленькому старенькому мальчику.

Ролики

Как же хорошо на даче. Никакой карантин не страшен. Вокруг лес и сплошная природа. Юлька вспомнила, как когда-то, очень давно, в школе, кажется в пятом классе, одна девочка сочинила: «Природа, русская природа, ты достояние народа». Получила одобрение учительницы литературы.

Но с тех пор эта строчка напрочь закрепилась в Юлькиной башке. Куда бы ее ни заносила судьба, всплывал этот стишок. Если за границей, то с ностальгическим восторгом. Если среди родных осин, с глубоким состраданием к этим самым погибающим, гниющим осинам.

Они с бабушкой застряли на даче невольно – приехали проверить газовый счетчик и провести выходные дни. А тут грянул карантин, и родители приказали потерпеть и не спешить обратно, благо газ работал отменно и все было в порядке. Юлька перешла преподавать историю олухам-пятиклассникам по компьютеру, а бабушка деятельно занялась поиском применения своих творческих сил. Готовка «из ничего» был ее козырь в советские времена: она пекла каждый день пироги и все были сыты.

Практически вернулась молодость, только к соседям бегать за солью остерегалась – ну соли-то хватало, мука таяла.

В принципе, у станции был магазинчик – раньше назывался сельмаг, теперь супермаркет.

На чердаке Юлька нашла свои давние ролики и очень обрадовалась. Дороги подсыхали, и можно было покататься. Решила, что будет добираться до станции с рюкзаком и там закупаться. А на роликах – что пять километров, – ерунда. Бабушка всегда говорила: «Бешеной собаке пять верст не округа!»

Самое фантастичное, что работал интернет: правда, он был не современный, а старенький стрим, но честно связывал со всем земным шаром.

Юльку уединение устраивало – надо было побыть порознь со своим Митей, который совершенно не хотел разводиться с женой ради Юльки.

И чем дальше, тем больше не хотел. И Юлька поставила на себе крест: некрасивая, никому не нужная училка, обреченная на одиночество.

Докатила за десять минут с наслаждением: мимо старых дач, мимо еще чернеющего леса, мимо здания, которое до сих пор называлось сельсовет, – и вот он сельмаг.

Не хотелось снимать ролики – в голову не пришло, что могут не пустить.

С роликами пустили, а без маски – нет. Пришлось намотать бабушкин шарф на пол-лица.

Столько всего хотелось накупить, ограничивал только лимит денег на карточке. А бумажных у них вообще не было – зачем? Юля за все платила карточкой, а бабушка в магазин не ходила. Имела же право в свои восемьдесят семь лет не стоять по очередям: она-то была уверена, что без очередей магазинов не бывает.

Короче, Юлька забила рюкзак. Пошатываясь, пошкандыбала на улицу. Встала на тропу – у станции асфальтированную – и рванула, рассчитывая через десять минут увидеть бабушку.

Но не рассчитала тяжесть рюкзака, колдобину на дороге, потеряла баланс, и ее понесло со страшной силой на дорогу прямо под подъезжающую легковушку черного цвета.

Всё, что она запомнила, машина была черная.

Очнулась от невыносимой боли в больнице – ее везли на каталке с переломом лодыжки в семи местах. Оказывается, когда делали рентген, была в бессознательном состоянии.

Она немедленно потребовала телефон – сообщить бабушке.

– Не волнуйтесь, больная, – сказали ей медсестры в масках, – бабушка уже знает. С ней говорил ваш друг.

– Какой?

– Тот, который вас привез.

– А кто меня привез? – не сообразила Юлька.

Уже в палате, когда ее оставили наконец своими заботами врачи, Юлька смогла позвонить бабушке. Она не ответила. Позвонила еще раз. Не ответила.

Подошла медсестра с запиской и сказала: посетители запрещены, а записку я вам сама прочитаю. Стала читать, немного спотыкаясь.

«Милая Юлька, я наивно привез вашу бабушку повидаться с вами. Не рассчитал – карантин. Но телефон работает. Будем говорить. Алексей».

– Это кто такой? – не поняла Юлька.

– Кто?

– Алексей.

– Божий человек.

– Кто?

– Праздник сегодня: Алексей Божий человек. Который вас привез.

– А-а, черная машина, – вспомнила Юлька.

– Машина – не знаю. А сам блондин. Заботливый. Бабушку вашу привез и обходится с ней, как с королевой. А уж красивый какой.

– Ох везучая вы, больная, ох везучая!

Нога болела. Лодыжка в железных заклепках. Их еще вынимать будут.

Ходить сможет, дай бог, через полгода.

Вокруг коронавирус. А ей говорят – везучая.

Надо же, неужели это ей – Алексей Божий человек.

Природа, русская природа! Ты достояние народа.

Полигон

Они сверстники, муж и жена – Майя и Алик. Им по восемьдесят. Сидят на карантине в однокомнатной квартире в Марьиной Роще и ждут неизвестно чего.

Немного их напрягает, что Майя крестилась еще в начале перестройки, а Алик агностик и атеист. Это служит причиной некоторых легких ссор.

Например, Майя говорит: «Ну что, тебе так трудно покреститься?»

На что Алик неизменно отвечает стихами Багрицкого: «Не волнуйся, Валенька, он тебя не съест, золоченый, маленький твой крестильный крест. – И добавляет: – А вдруг съест?»

На что у Майи есть свой аргумент: «А вдруг мы с тобой после смерти будем в разных отсеках…»

«Я в аду, ты в раю?» – «Да хоть бы в аду, но вместе».

Шестидесятилетие свадьбы решено было отметить исполнением заветной мечты.

Алик спросил не вовремя, в это время Майя стригла тупыми ножницами левой рукой ногти правой руки:

– А какая у тебя мечта?

– Путешествие, – наугад ответила жена, прихватив кожу среднего пальца. Потекла кровь. – Неосуществимое, конечно, – добавила она, чтобы не лез.

Но Алик продолжил:

– Куда?

– Великий Каньон, – отшила его Майка, перекрывая кровопролитие кухонным полотенцем. – И вообще отстань, иди смотри свои ненаглядные новости, сколько там народа еще очистило от себя землю.

У них была эта книга, целый фолиант, который на английском языке назывался: «Сто мест на земном шаре, которые вы обязательно должны увидеть до своей смерти». Подарили на какую-то годовщину. А потом они поставили ее пылиться на дальнюю верхнюю полку.

Все равно дальше Воронежа, где жила Майкина родня, так никуда и не выбрались.

«Совладельцам пятерки рваной – океаны не по карману!» – процитировал Цветаеву Алик. Технарь по жизни, он знал много стихов и любил петь авторские песни под гитару. Майка раньше работала в издательстве корректором, теперь это, оказывается, устаревшая профессия, как телефонистка или жестянщик.

У них – маленький балкон, но он выходит в парк. Это счастье. Хотя почему-то нет запаха свежей зелени даже после дождя – очевидно потому, что весь город регулярно обливают химией, чтобы очистить от вируса.

До главной даты оставалось еще две недели, просто они оба были Скорпионы, что означало максимальную скрупулезность во всем.

Уже на следующий день Алик разбудил ее строкой из Пушкина: «Открой сомкнуты негой взоры!» – и протянул какой-то официального вида конверт.

Майка хотела спать и не знала, куда она дела очки, поэтому нежно поблагодарила и решила еще поспать. Но Алик принес очки и настоял на том, чтобы она открыла конверт. Майка нервно разодрала по своей привычке криво-косо конверт, но Алик сдержался и не сделал замечания. Он терпеть не мог эту манеру.

В конверте было два билета на самолет – на английском языке. Майка знала Алика как облупленного и эти его шуточки – подделки. Он всю жизнь ей дарил: то рукопись с Мертвого моря, то письмо принца Датского. А тут два билета в Лас-Вегас.

– И чего там делать будем? – грубовато спросила восьмидесятилетняя Майка.

– Играть в казино и выигрывать! – засмеялся восьмидесятилетний Алик.

– Спасибо, солнышко, – Майка нежно поцеловала мужа, а в голове уже бились мысли: надо вызвать доставку еды заранее, ну хотя бы за день, заказать что-нибудь повкусней, и хватит ли на этот загул их небольших сбережений.

– Ты хоть отметь мои усилия! – обиделся муж.

– Красиво нарисовал, как это называется – хороший дизайн.

Теперь у них появилась цель – они изучали маршрут по глобусу и проигрывали в своих фантазиях каждый прожитый день, начиная от вылета из Домодедова. Майя стала подумывать, а что бы ей надеть на этот праздник жизни. Парикмахерские, конечно, закрыты. Но ведь можно вызвать домой. Конечно, делать маникюр в перчатках не реально, но всё же, всё же, всё же…

Им стало интересно жить. Алик на гитаре стал наигрывать напевы навахо, где он только их нашел?

– Сначала Лас-Вегас – там сейчас не очень жарко, около восьмидесяти градусов, – комментировал Алик, изучая Большую советскую энциклопедию, – по Фаренгейту разумеется, дальше про полезные ископаемые…

– А игровые автоматы?

– Их не упоминают. Зато много об индейцах.

– Я никогда не видела игровых автоматов.

– Да у нас в метро полно, на переходе с одной «Киевской» на вторую, а потом на третью.

– Это было в лихие девяностые, сейчас я не замечала.

– И ты стала бы играть?

– Я проиграла бы сто рублей и была бы счастлива. Ну читай дальше.

– Дальше про капиталистический мир. Так и написано – «гримасы капитализма». А знаешь, давай не ходить в эту клоаку, в эту золотую лихорадку. Давай пойдем в цирк!

– В цирк можно и в Москве, – огорчилась Майя, – а так хотелось бы посмотреть на их гримасы.

И она жалобно улыбнулась.

Следующий день был посвящен дамбе Гувера. Алик вооружился чертежами и доказывал Майе, что сооружение сперто с нашего Волго-Дона и что они ни хрена не умеют.

– А гримас там нет, в твоей БСЭ?

– Есть эксплуатация человека человеком. Страшная. При строительстве погибла масса людей. Это «Железная дорога» Некрасова, помнишь: «А по бокам-то всё косточки русские…»?

– Ну откуда в Аризоне русские косточки?

– Ой, не скажи, наши везде… А ровно посередине дамбы проходит граница между двумя штатами: Невадой и Аризоной, прямо ровно посередине. Знаешь систему часовых поясов?

Но Майя явно охладевала к Большому Каньону. Прыгало давление. Она вдруг ощутила возраст, чего с ней давно не было. В их семье приоритет болезней был у Алика – он был на год ее старше. Майка привычно скрывала небольшие проблемы, буквально гуляющие по ее организму. Конечно, страх вируса подавлял все болячки. Спасало обоняние: чуть что – бежала нюхать «Шанель № пять», подаренную ей десять лет назад, но все еще сохраняющую нежный нездешний аромат прошлого. Нет, она не имела права болеть: на ней весь быт, заказы еды по карточке, блинчики на кефире по вечерам и обзвон необходимых для Алика врачей на предмет консультаций.

Она несколько охладела и к вызову парикмахерши. Завезет вирус на своих расческах – и что? Кому я буду нужна со своей стрижкой?

Но Майя понимала, что Алик старается для нее и надо ему подыгрывать. Она и пыталась. Максимально проявила интерес к дамбе Гувера.

На другой день поругались на другую тему – какой марки машину надо брать в Каньоне напрокат, при этом прав ни у одного, ни у другого отродясь не было. Но Алик с детства любил машины. Он вытащил с антресолей старый альбом фотографий и показал себя, трехлетнего, с машинкой в руках.

– Понимаешь, это «форд», это лучшая машина в мире.

– Давай что-нибудь попроще и подешевле, – органично подыграла Майя Алику.

Тот вдруг взбеленился и стал орать:

– Не знаешь – не лезь в мужские дела. Машина – это основа общества.

– Сейчас основа общества – компьютер. А мы газеты читаем.

– Вот-вот, и от этой основы вашего общества пошли все беды – кто придумал ваш вирус? Компьютер. А теперь, дурак, не может понять, как вернуть всё назад.

Эта мысль потрясла Майю – это так было похоже на правду! Это было открытие! За такие идеи, в ее понимании, дают нобелевские премии в немалых валютных долларах.

Но Алик вспомнил, что сам так и не научился водить машину, – так что будем осваивать общественный транспорт.

Следующий день был посвящен истории самого Каньона и с какого края к нему лучше подбираться: с южного или с северного.

Это наводило на мысли о сообществах декабристов.

Опять немного поругались: хорошие были декабристы или плохие. Алик защищал идеалы прошлого, Майке было до лампочки, и она охотно соглашалась с современным взглядом – нечего было будить Герцена.

Вечерами они смотрели с балкона на звезды. Как они там, над Каньоном, светят?!

В организме все время что-то болело: голова, уши, зубы, спина, живот, но не сразу вместе, а по частям, и главное, если у Майки болело горло, то у Алика – ноги. Или наоборот.

Было о чем поговорить за завтраком. Делился, конечно, Алик.

Весь вечер, накануне юбилея, Алик играл на гитаре и пел все песни КСП[2], которые он когда-то знал. Майка тоже знала их наизусть. И они ей изрядно надоели. Но на этот раз Алик пел так, как в молодости, когда они ходили по гостям и он был молод и носил, как истый каэспэшник, баки. Сейчас он тоже изрядно оброс. Приходилось Майке брать в руки ножницы – она эту швабру на щеках не выносила.

С открытого балкона доносилось пение городской пташки. Майка уже испекла пирог и разрешила съесть по куску загодя.

Вдруг Алик запел: «Клены выкрасили город колдовским каким-то цветом, значит, снова, значит, снова бабье лето, бабье лето!» – это была их песня, песня их первой встречи. Тогда при свете костра на КСП Алик пронзил ее сердце взглядом из-за гитары – это был особенный взгляд, он проникал в ее тайные мысли, в ее скрытые желания, в ее сокровенные мечты. Это было вчера, это было вот-вот, только что. И захотелось быть молодой, и показалось, что бабье лето еще будет.

Майка стала подпевать. В глазах мужа она была все такой же веселой девчонкой с филфака, об которую он когда-то споткнулся на всю жизнь. Их глаза встретились, и Майка смутилась.

Ночью, когда она наконец заснула со снотворным, Алик пришел к ней. Они давно спали раздельно – из-за храпа. Оба яростно храпели и обвиняли друг друга. Алик даже купил у какого-то прощелыги специальный электробраслет от храпа и подарил жене на Новый год.

После боя курантов и выступления президента Майка надела браслет и включила какую-то кнопку. Стала ждать. Браслет нагрелся и стал бить током. Майка содрала его с руки и закричала:

– Что ты купил? Кто тебе это продал? Сам попробуй!

Алик обиделся, но пробовать отказался категорически.

Они поссорились и разошлись по разным комнатам, благо их было две.

И вот сонная от таблеток Майка слышит шорох – это Алик в темноте ищет ее кровать – забыл, где она находится.

Потом вскрикнул и застонал, ударился о раму открытого окна, – Майка спала с открытым окном даже зимой.

– Что? – нетвердым голосом спросила жена.

– Окна у тебя тут распахнуты. Холод собачий.

Закрыл и двинулся на ее голос. Забрался под узенькое одноместное одеяло и подоткнул под голову одинокую подушку. И опять застонал.

– Что? – спросила Майка более четким голосом.

– Лед нужен. Лоб раскроил.

Майка метнулась на кухню к холодильнику. Лед примерз так, что его надо было отбивать тесаком. Отбила с куском холодильника. Алик стонал все громче.

Зажгла свет – крови не было. И шишки тоже. Но приложила лед. Погладила, поцеловала, прижалась – первый раз за весь карантин захотелось прижаться тесно-тесно. От Алика пахло счастьем – от него всегда пахло счастьем.

Алик отбросил лед и погасил свет.

Утром Майка не могла проснуться. Сознание пряталось где-то в глубине ее тела и не получало контакта с внешним миром. Иногда в поле зрения появлялся Алик с открытым ртом и исчезал.

Ей хотелось докричаться, чтобы он надел на нее кофту, потому что холодно, но Алик ее не слышал.

Потом ей показались чужие голоса – наверное, телевизор. Свет в комнате был притушен. Она решила поспать.

А теперь она качалась в гамаке. Ей в лицо, как в окошко, заглянул человек в маске и что-то спросил. Майка закрыла глаза – все равно ничего не слышно. Звук выключен.

Ее укачало, и голова стала кружиться. Плохо, когда лежишь и кружится голова. Ненормально. Удалось уснуть. Во сне голова не кружилась.

Ее явно транспортировали. Ну и пусть. Все равно.

А жаль, что Алик все-таки не крестился. Не уговорила.

Опять кто-то заглянул в ее окошко. Или это Алик?

В молодости Майка мечтала иметь талант. Делать что-то лучше других, например, крутить хулахуп, или танцевать твист, или петь под гитару. Потому и на Алика запала, что он пел, и хорошо пел, чисто. В любой компании он был необходим. А она иногда помогала на кухне мыть посуду.

Теперь ее стало подбрасывать, как бадминтонный воланчик. Вверх – вниз, вверх – вниз.

И в бадминтон не научилась. Мазала мимо волана.

Если бы у них были дети, они смогли бы ее научить, например, плавать. Но дети не получились.

Теперь они сами были детьми друг для друга. Им было достаточно. Погладить по седеньким кудрям и сказать: «Неплохо выглядишь, старуха!» Вот и весь секс.

Ее стало трясти. Вот-вот, сейчас ее выкинут.

«Не надо, – хотелось закричать, – я еще пригожусь. Я могу посуду мыть и учить людей старой фонетике, когда ударение в словах “по средам” ставилось на первый слог, а “жалюзи” произносили жалобно – тоже на первый слог, и при этом никто толком не знал, что это такое».

Кто-то грубо говорил на неизвестном языке. Ее ощупывали, наверно, врачи. А что с ней, почему она не может говорить?

Опять провал. Открыла глаза. Какой ослепительный свет! Какая желтизна!

Пусто. Тихо.

– Где мы?

Как хорошо, что он меня услышал, надо повторить:

– Где мы?

Немного смущенный голос Алика:

– Мы в Великом Каньоне с южной стороны.

– Что со мной было?

– Ты спала.

Майя постаралась оглядеться. Алик протянул руку и помог сесть.

Вокруг изливался божественный свет, смешанный из солнечных лучей, легкого тумана, похожего на дыхание странных безлесных скал, и светлого взгляда Алика, с тревогой всматривающегося в ее лицо.

– Мы в раю? Мы вместе?

Ей смертельно хотелось спать, но Алик не давал – теребил, дергал, заставлял открыть глаза и смотреть, смотреть, смотреть.

Вокруг высились монолитные каменные изваяния, похожие на гигантские женские фигуры.

Они сидели на краю скалы, вокруг простиралась бесконечная необозримая степь.

– Поздравляю, – сказал Алик, – ку-ку, шестьдесят лет промучились.

– Что со мной было? Кома?

– Да нет, в коме я бы тебя не дотащил. Ты просто спала, изредка просыпалась. Да ладно, ты только посмотри, какая красота. Большой Каньон!

Он был так горд, так счастлив, что не обратил внимания на небольшой указатель, который хорошо был виден Майке: «Подольский полигон. Проход воспрещен».

Эверест

Супруги Анастасия Александровна и Анатолий Алексеевич занимались любовью под негромкие телевизионные новости. Делали это обстоятельно и привычно.

Неожиданно супруга громко и страстно закричала: «Ура! Соне Аппельбаум дали Премию Станиславского».

Анатолий Александрович принял крик за оргазм и возгордился.

Тут же раздался громкий стук в стенку. Анатолий Алексеевич замер. Потом продолжил свою работу.

Стук повторился. Анастасия Александровна скосила глаз на часы:

– Который час? Да еще одиннадцать. Они что, с ума сошли?

– Выключи телевизор.

– Да он чуть слышен.

Желание иссякло. Оно и так еле теплилось.

Утром в дверь позвонили. Анастасия Александровна готовила завтрак. Анатолий Алексеевич еще спал. Анастасия Александровна поднялась на цыпочки и посмотрела в глазок. Там никого не было. Она успокоилась и вернулась к каше. Но звонок повторился.

– Кто?

Что-то невнятно прошелестело. Анатолий Алексеевич проснулся и вышел в прихожую.

– Что случилось?

Звонок. Анатолий Алексеевич решительно открыл дверь.

За дверью стояла маленькая перепуганная женщина лет сорока с нервным бесцветным лицом в сером пальто и старомодной шляпке.

– Простите, бога ради, я из первого подъезда.

Анатолий Алексеевич указал рукой вправо, но дамочка перевела его руку влево, нежно коснувшись поношенной перчаткой с маленькой прожженной дырочкой на среднем пальце. Потом она трагически сложила обе руки:

– Умоляю, сделайте телевизор потише.

– Да он выключен.

– Ночью, пожалуйста, потише. Я очень рано встаю на работу. Я не сплю.

– Конечно-конечно. Но мы очень тихо включаем.

– Спасибо. Я вижу, вы интеллигентные люди. Простите, что потревожила. Я из другого подъезда.

Дом был брежневского времени, чуть получше хрущевского и много хуже сталинского. Слышимость была средняя, но все же когда соседи вбивали гвоздь – было слышно по всему подъезду.

Анатолий Алексеевич подхватил простуду и отселился в другую комнату. Анастасия Александровна посмотрела перед сном «Новости культуры», приняла снотворное и заснула. Разбудил громкий стук – крепкий мужской кулак колотил в стенку. Сердце заколотилось – включила свет: четыре утра.

С большим трудом заснула. Ближе к шести стук повторился. Анастасия Александровна подумала: «Как хорошо, что Анатолий Алексеевич не слышит». Больше не спала. Встала, сварила кофе.

Стала думать. Они были пенсионеры, и жизнь текла скучновато. Дочь и внуки жили далеко. Но в доме шел капитальный ремонт, и это вносило оживление, люди в их подъезде познакомились, объединенные одной бедой, – шла замена труб, кабелей, электрических проводов. С утра до вечера работали дрели, и у Анастасии Александровны болели зубы от этих сверлящих звуков. Накануне предложили заменить радиаторы за счет ремонта – это взволновало супругов, но мысль, что надо будет освобождать доступ к окнам, убивала: уж очень захламлена была квартира книгами, шкафами с одеждой, мелкими сувенирами, которые вообще нельзя выбросить, потому что каждая мелочь – память о важных для них событиях.

Утром, когда встал относительно свежий Анатолий Алексеевич, опять раздался звонок в дверь. За дверью стояла все та же испуганная женщина, молитвенно сжимая руки в поношенных перчатках:

– Умоляю, я опять не спала, а мне вставать в семь утра.

Анастасия Александровна подумала: «Она второй раз приходит к нам в десять утра, какого дьявола она встает в семь».

У несчастной женщины на ресницах трепетали слезинки.

– Голубушка, – пропел Анатолий Алексеевич, – мы крепко спали всю ночь.

У Анастасии Александровны шевельнулась обида – как вам это нравится, он крепко спал.

– И никакого телевизора мы не включали, – доброжелательно продолжил муж.

Анастасия Александровна включала телевизор и будет включать, хотя сама почти ничего не слышит, что там на экране щебечут. Она промолчала.

– У вас, наверное, большой экран и сильный звук?

У них был старый маленький «самсунг» начала перестройки и работал только канал «Культура», но унижаться перед дамочкой из другого подъезда не хотелось.

– Конечно-конечно, – пролепетала дамочка, но не ушла, а продолжала искать аргументы: – Понимаете, мы вселились в сентябре, и вот уже декабрь, а я не сплю ни одной ночи, у вас все время: бу-бу-бу.

– Абсурд, – благодушно сказал Анатолий Алексеевич, – это капремонт.

– О-о, вашими бы устами мед пить, – непонятно отреагировала соседка.

И собралась уходить, но Анатолию Алексеевичу как назло пришел в голову аргумент.

– Понимаете, – сказал он несколько барственно, – мы люди творческие, это дом театральных деятелей, я прихожу после спектакля, и мне надо расслабиться, отдохнуть.

– О, конечно, – обожающе глядя на творческого человека, – сказала дамочка, – я вас очень хорошо понимаю.

На самом деле Анатолий Алексеевич давно был не у дел – по профессии он был то, что в народе называют «балерун», бывший артист балета, теперь в мимансе. Очень редко его вызывали на «Спящую», где он ходил в свите королевы в красивом костюме с пером на голове.

Анастасия Александровна и Анатолий Алексеевич собирались на новогодние праздники к дочери в Америку, но денег на билет не нашли, поэтому поехали на дачу, а друзьям сказали, что в Америку. Как стыдно быть бедным! Натосковавшись в пустынном зимнем Алексине, вернулись в цивилизацию. Вечером тихо-тихо, почти неслышно включили хорошую ночную передачу «Для тех, кто не спит» – и тут же получили крепкий стук в стенку, причем это был не жалкий кулачок в поношенной перчатке с дырочкой, а могучий удар «космонавта», которым на митингах курочат людей. Анастасия Александровна даже немного испугалась. Анатолий Алексеевич встал, оскорбленно ушел в другую комнату и плотно закрыл дверь. Супруга с ненавистью вырубила телик и попробовала заснуть. Наконец со снотворным удалось. Поэтому стук отбойным молотком по голове ее разбудил не сразу – сначала снился американский внук с железным роботом, которого он пытался разобрать на части. Это было ближе к шести утра. В это время внуки на другой стороне земного шара только идут из школы. Нет, это опять стучали в стену.

После завтрака – звонок в дверь.

Анастасия Александровна пожалела мужа и открыла дверь. В той же шляпке и в тех же перчатках (может, она в них спит?) стояла прошлогодняя дамочка.

– Анастасия Александровна, – сказала она, по-собачьи заглядывая ей в глаза, – я вас очень уважаю, но вы не могли бы сделать телевизор потише.

В комнате тяжело закашлялся Анатолий Алексеевич.

– Он болен, – зачем-то поделилась с соседкой Анастасия Александровна, раздраженная тем, что ее называют по имени-отчеству. Откуда ей это известно?

– О, простите великодушно, – застонала гостья, – пусть поправляется, сейчас в городе такой грипп ужасный. Я могу порекомендовать Анатолию Алексеевичу…

– Спасибо, не надо, – отрезала Анастасия Александровна, закрывая дверь. Но гостья ловко всунула башмачок в образовавшуюся щель и даже чуть всхлипнула от некоторого дискомфорта.

– Я вас прошу только об одном: не включайте громко телевизор.

Анастасии Александровне удалось выпихнуть назойливую визитершу и даже как бы невзначай смазать ей по морде кожаной обивкой двери.

Теперь вечерами они уже не занимались любовью, а быстро ложились спать в разных комнатах, причем Анатолий Алексеевич почти сразу засыпал, а Анастасия Александровна маялась настоящей бессонницей, размышляя над судьбами дочери и внуков.

Но наконец только она заснула – как проснулась от тяжелой канонады, за окном взлетали и летели прямо к Музею вооруженных сил ракеты «земля – земля» в виде новогодних китайских петард. Музей не отстреливался, хотя, конечно, мог бы. Такое количество оружия пряталось в его залах, подвалах и ангарах, что можно было взорвать всю Москву.

Анастасия Александровна доброжелательно отнеслась к этой акции, все же праздник, старый Новый год. И очень тихонько включила телевизор. Передавали что-то интересное – про Вольфа Мессинга, который работал на НКВД, и по ночам его увозили в Кремль для таинственных расследований. Утром его выбрасывали из машины у подъезда, и Вольф Григорьевич буквально сидел на лестнице, дабы не будить коммунальных соседей, дожидаясь, что кто-нибудь да откроет дверь.

Зоркая энкавэдэшная соседка немедленно дала о себе знать.

Она позвонила по домашнему телефону около половины второго ночи, очевидно, списывая даже канонаду на ненавистных соседей. Анатолий Алексеевич услышал звонок, потому что шел в этот момент в туалет. По телефону женский голос сказал, что звонит по просьбе несчастной подруги, которая в наступившем году не спала еще ни одной ночи, неужели нельзя сделать чуть тише телевизор?

Обалделый Анатолий Алексеевич спросил:

– Где вы взяли наш телефон?

Ответ был: в театре. Трубку положили.

– Ася, – довольно громко закричал Анатолий Алексеевич, – у тебя работает телевизор?

– Конечно нет, – ответила Анастасия Александровна, что было равносильно правде – она его только что выключила. – А ты слышал канонаду?

– Какую?

– Петарды.

– Нет.

Анатолий Алексеевич уютно закрылся в своей комнатке, которая соединялась стеной с другими соседями из другого подъезда, и заснул.

Последним ударом, доконавшим Анастасию Александровну, был телефонный звонок в четыре часа утра, когда особенно хочется спать. Ей долго снилось что-то красивое и музыкальное, потому что они совсем недавно купили новый телефонный аппарат и у него был такой нежный звук из классической музыки. Насладившись Моцартом, Анастасия Александровна проснулась и поняла, что это домашний телефон. Медленно шла, долго просыпалась, наконец взяла трубку – гудки. Страшно забилось сердце – Дашка, внуки, что-то случилось, боже мой, ужас, но будить мужа не решилась.

Утром звонок в дверь. Полный повтор предыдущих визитов. Перчатки, слезинки, шляпка, испуганная слабость.

Анастасии Александровне захотелось ее убить, она насмотрелась фильмов с Коломбо и знала, что это сделать очень легко.

Она заорала на весь подъезд: «Ах ты, сука вонючая, стукачка гэбэшная», но Анатолий Алексеевич был начеку и отодвинул ее в сторону, выйдя в халате на лестничную площадку. Оттуда доносились слова: «Голубушка, да у вас паранойя, ах, на Новый год, так нас не было, мы были далеко, давайте по-хорошему…»

Анастасия Александровна высунула нос на площадку:

– Если по-хорошему, надевай штаны и иди в их квартиру – будем проверять уровень слышимости, только возьми мобилу.

Сняв халат и надев штаны, Анатолий Алексеевич в сопровождении дамочки удалился. Анастасия Александровна почему-то подумала: я его больше не увижу!

Через сорок минут мобильный телефон ожил:

– Включи телевизор!

– Он у меня включен.

– Сделай громче!

– Сделала.

– Еще громче.

– Сделала.

– Еще громче.

– Не могу, не получается, ему двадцать девять лет, он устал.

– Хорошо.

– Что хорошо? Слышно или нет?

– Не слышно. Но вот хозяйка уверяет, что я не улавливаю ультразвук.

– Пошли хозяйку с ее ультразвуком в жопу и возвращайся.

Пока ждала мужа, стоя у телевизора, ощутила неприятный запах – горело что-то резиновое. Или пластик.

Анатолий Алексеевич вернулся довольный удавшейся миссией: она больше не будет звонить, я убил ее аргументом, что мы были на Новый год в Америке.

– Скажи, что тут горит, – чувствуешь?

Анатолий Алексеевич ответил легкомысленно:

– Это у ее бабки сгорела ручка от сковородки.

– И этот запах идет к нам? Из другого подъезда? Мы, что, с ними вообще живем в одной квартире?

– Всё, тема закрыта. Она больше не будет ни звонить, ни стучать.

Вечером, крепко закрыв дверь в ту комнату, где стоял телевизор, стали смотреть по интернету «Фанни и Александр» в полном формате.

Не было еще десяти часов, как из комнаты, где стоял выключенный телевизор, раздался все тот же стук.

– Чем это она так колотит, может, той сковородкой?

На следующий день Анатолий Алексеевич пошел в соседний подъезд. Оказалось, что не так легко войти, потому что пупочка, открывающая их собственный подъезд, совершенно не подходила к соседнему. Пришлось постоять на холоде, поджидая какого-нибудь жильца. Жилец появился через двадцать пять минут, но Анатолий Алексеевич был терпелив.

Дома была только бабка, настроенная агрессивно, она сказала, что они подают в суд на домком, и там еще посмотрим, кто кого.

Анатолий Алексеевич почувствовал себя в ловушке. Он не знал, что еще существуют домкомы и швондеры.

Погрозив бабке Страсбургским судом, удалился.

Людмила, соседка по площадке, забежала к Анастасии Александровне узнать, почему она вчера так кричала на лестнице.

Услышав рассказ, сказала, что пойдет на любой суд свидетелем, чтоб доказать, что Анатолий Алексеевич и Анастасия Александровна – люди тихие и законопослушные.

Они поцеловались и поздравили друг друга с Крещением. И обе спустились к почтовому ящику. Людмила достала жировку, а Анастасия Александровна, кроме жировки письмо от руки, адресованное Анатолию Алексеевичу.

«Мой дорогой, Анатолий Алексеевич, после нашей вчерашней встречи и разговора, я не стучала вам и тем более не звонила ночью. Я легла спать в 23:30 и прекрасно спала всю ночь. Кроме того, вчера мы объяснились и, как мне показалось, поняли друг друга. Анатолий Алексеевич, дорогой, если вы хотите мне что-то сообщить, оставляю свой номер телефона. Только не надо тревожить маму. Еще раз хочу вас заверить: вчера я ничего не слышала из-за стены, и если вам кто-то стучал и звонил, то это была не я. Возможно, это не вам стучали, а где-то выше или ниже этажом. У нас всегда стучат. С огромным уважением с надеждой на взаимопонимание. Ваша Ирина».

Соседка Людмила перечитала письмо дважды и сказала: это сериал!

Анастасия Александровна разорвала письмо в мелкие клочки.

На Крещение пуляли петардами, как на Страшном суде, и Анастасия Александровна с Анатолием Алексеевичем сидели на кухне и читали каждый свое: Анастасия – Юрия Слезкина про «Дом правительства», а Анатолий по планшету новости по «Дождю», даже не пытаясь врубить звук.

Утром никто не пришел. Стало обидно – хотелось, чтобы кто-то оценил их жертву.

Вечером Анатолию Алексеевичу потребовалось все же пообщаться с дамочкой, а не с ее чокнутой мамашей, и он придумал вынести мусор во двор, что удивило Анастасию Александровну, потому что им только что во время капремонта поставили новый с иголочки мусоропровод. Потом поняла, что он хочет выбросить зачем-то хранящийся на балконе свернутый рулоном старый линолеум, который остался еще от прежнего жильца, и одобрила идею.

Анатолий Алексеевич слегка приоделся и на ее недоумение ответил, что не привык выходить из дома в тренировочных штанах. И ушел. Анастасия Александровна хотела проследить с балкона траекторию его движения, но по ватсапу позвонила дочь из Америки, и она обо всем забыла. Она очень скучала по внукам и уже планировала летнюю поездку. Только не знала, у кого денег взять.

Поболтав изрядное время, она крикнула: «Тебе привет!» Но никто не ответил.

В квартире никого не было. Анатолий Алексеевич ушел около часа назад.

Сначала она решила: зацепился языком с каким-нибудь старым артистом. Это бывает.

Но время шло и шло. Она стала звонить по мобильному, и аппарат ответил ей знакомой трелью из соседней комнаты. Тогда Анастасия Александровна оделась и вышла во двор. При своей обычной невнимательности она не помнила ни подъезда, ни квартиры дамочки, а уж имени ее она просто знать не хотела. Знала этаж – четвертый.

Она прошла по всем квартирам на четвертом этаже – ей повезло – каждый раз кто-то выходил из подъезда навстречу, но никто не знал описываемую ею дамочку и никто не видел Анатолия Алексеевича.

Анастасия Александровна вернулась к себе и решила, что надо выждать, вполне может быть, что, зацепившись языком, он пошел в театр, а их вокруг было три – надо просто ждать, когда кончатся спектакли.

Она вышла в Яндекс и узнала репертуар и расписание каждого из трех театров. Самым подозрительным был один – там было написано, что он на гастролях в Самаре. Не мог же он полететь в Самару, хотя, Господи, в молодости ее Толечка ради своей Асеньки и не такие поступки совершал.

От усталости заснула и услышала голос Анатолия Алексеевича.

– О, слава Богу, ты в театре был?

Но ей не ответили, а голос мужа продолжал четко что-то говорить за стенкой. А женский голос отвечал. Анастасия Александровна подумала, как это логично – если дамочка слышит нас, и мы должны слышать ее. Она приникла к стенке за телевизором, но звук сразу пропал. Она поняла: очевидно, ее муж проводит эксперимент – надо же как-то мирно решить эту проблему. Поздно, конечно, но дамочка привередливая. Ей пришло в голову врубить телевизор, но мощность все равно была слабая, а вот когда она перешла на первый канал, там и изображение, и звук были очень классные. Несли, правда, на ее взгляд, какую-то политическую ахинею, но ради Анатолия Алексеевича можно было потерпеть. Она даже повернула телевизор лицом к стенке, но, наверное, звук шел изнутри, потому вдруг стало совсем тихо, и в этой тишине она услышала: «Ася, выключи телевизор!»

Она выключила, счастливая, что ничего плохого с ее Анатолием Алексеевичем не случилось, и стала ждать.

Дверь хлопнула за полночь – Анастасия Александровна шепотом крикнула:

– Я сплю, завтра поговорим!

И выключила свет. Но дверь тихо открылась и на просвет от уличных фонарей она увидела женскую фигуру.

– Кто это? – испугалась Анастасия Александровна. – Кто вам дал ключи?

– Толя, он сейчас с той стороны слушает.

Не снимая ни пальто, ни ботиков, дамочка залезла на их супружескую кровать, где еще недавно было так хорошо. Один каблук был стоптан, на другом была набойка.

– Где у вас этот телевизор включается? А-а, нашла.

Заработал экран. Гостья из соседнего подъезда то включала, то выключала пульт, что-то негромко шепча, очевидно, ультразвуком.

Анастасия Александровна встала, уступив ей всю кровать. Она с омерзением вышла из комнаты и подумала, что перестирает всю постель, как только эта сволочь умотает. Но сволочь не умотала, наоборот, она попросила хозяйку одеться и пойти в ее квартиру послушать с той стороны. Анастасия Александровна кое-как натянула дутик прямо на ночную рубашку и вызвала лифт. Было очень поздно, и она забыла спросить, а куда ей, собственно, идти. Пока лифт спускался, по ступенькам кто-то поднимался. Анастасия Александровна робко спросила: «Анатолий?» Но шаги уже поднялись выше лифта. Она вышла из подъезда и подняла голову к своему балкону. На балконе стоял Анатолий Алексеевич и негромким ночным голосом сказал ей: «Квартира одиннадцать, первый подъезд».

Анастасия Александровна подошла к первому подъезду, в дверях лежал кирпич, не давая двери замкнуться – так делали рабочие во время капремонта. Анастасия Александровна пошла наверх пешком и удивилась, как это она не заметила этот этаж: он был напрочь перегорожен двумя роскошными дополнительными дверьми с позолоченными цифрами – одиннадцать. Дверь была открыта. В глубине квартиры стояла бабка со сковородкой – она ее чистила уже второй день. Когда Анастасия Александровна вошла в квартиру, обе двери за ней захлопнулись и она ощутила себя в ловушке. Бабка молча повела ее в комнату, где стоял неожиданно убогий диванчик – вплотную к стене, очевидно, это и было страдальческое ложе дамочки. С другой стороны висел очень большой экран размером с полстены.

Бабка жестом при помощи сковородки приказала ей лечь на диван, что Анастасия Александровна и сделала. Тогда бабка погасила свет, очевидно, для чистоты эксперимента, и ушла.

Анастасия Александровна лежала в чужой квартире на чужом диванчике и ловила звуки за стенкой. Сначала было тихо. Потом послышались какие-то передвижения и вдруг – смех! Смех Анатолия Алексеевича. Потом опять шорохи, а после – ритмичные сотрясения кровати. Анастасия Александровна вскочила как ошпаренная и пошла к входной двери.

В квартире было абсолютно тихо, даже как-то могильно тихо. Удалось нащупать выключатель на стене и щелкнуть. Где-то под потолком возник мертвенный свет, как в прозекторской. Анастасия Александровна когда-то училась в медицинском. Она достала свой телефон и набрала номер мужа. Но автоматический голос сообщил, что он находится вне зоны досягаемости.

Наконец набрела на входную дверь, но, похоже, сволочь бабка, уходя, заперла ее снаружи. Балкон в квартире тоже был, но выходил не во двор, а на улицу, по которой не спеша ехал ночной троллейбус. Сигать вниз с четвертого этажа она не решилась. Можно было порвать простыни и сделать веревочную лестницу. Всю осень их дом мыли снаружи альпинисты. Они так забавно заглядывали в окна и просили попить. Надо было разобраться со светом и телефоном. Ее мобила отчаянно сигналила – давая понять, что зарядка на нуле. Оставался один процент. Надо было найти выход.

Сначала она начала грохать по стене, но моментально со всех сторон стали грохать в ответ.

Дом оказался карточным, а они жили в нем почти двадцать лет и не замечали. Тогда пришла в голову гениальная мысль. Анастасия Александровна пошла в ванную и включила воду – и горячую и холодную в полную силу. Когда вода стала переполнять края и ринулась на пол, она села на подоконник и стала ждать. Не сразу, но все же жильцы заволновались. По квартире поплыли старые тапки и древние журналы. Вообще все кругом было какое-то пыльное, необустроенное и казалось временным. Может, квартиру снимали. Ни одной живой вещи, говорящей о характере и привычках жильцов, не было. Не было домашнего интернета – очевидно, их мобильные кормились от соседей по площадке, которым и принадлежат эти роскошные двери. Ни одного провода для зарядки, ни пульта от громадного телевизора она тоже не обнаружила. Квартирного телефона тоже не было. В шкафу висело одно платье – летнее, не по сезону. Возле ванной на маленьком столике лежала шпилька чеховских времен. Где спала бабка, было непонятно. Потом сообразила – на антресолях была раскладушка, неуклюже запихнутая слабыми женскими руками и наспех. Никаких простыней не было. Веревочная лестница отпадала.

С площадки донеслись голоса – очевидно, вода стала проникать в нижние квартиры.

Анастасия Александровна пересекла бурный поток и подошла к двери. Оттуда начала кричать почему-то по-английски: «Хелп! Хелп!» Но ее не слышали. Она постояла в воде, потом вскарабкалась на стол, безучастно смотрела, как хлещет вода. Так продолжалось довольно долго, и она испугалась, что утонет.

Дверь открылась внезапно, и возник Анатолий Алексеевич в крайней степени ярости. Он моментально прошлепал к кранам в ванной и закрыл. Сразу весь намок.

Он страшно ругался. Он кричал: «Дура! Убийца, безмозглая, что ты натворила!»

Потом сдернул с окна грязную занавеску и стал окунать занавеску в поток и выжимать в ванную. Носить воду в решете.

– Дура, – сказал он, – теперь надо будет платить всем квартирам внизу, а это, между прочим, космическая сумма.

Анастасия Александровна не реагировала.

– Сиди и нос не высовывай, особенно если придет полиция. Охренела совсем, дура. Теперь они точно будут ночевать в нашей квартире. Доигралась, идиотка.

– Не кричи. Она меня заперла.

Анастасия Александровна постояла в нерешительности, потом стала неуверенно помогать собирать воду.

Когда проступил пол, натянула на мокрую рубашку дутик.

– Куда? Ты хочешь, чтобы тебя арестовали? Дура! Всё, заткнись, пойду разбираться. А еще в Америку захотела, на какие шиши?

Она вцепилась в него и истерически закричала:

– Не уходи, не уходи, я боюсь.

Он отцепил ее от себя, отшвырнул от двери и удалился, заперев дверь снаружи.

Анастасия Александровна согрелась в ванной и заснула под дутиком.

Наутро муж принес еду – йогурт и непривычный сэндвич с маслом, который она тут же выбросила: ненавидела масло, Анатолий Алексеевич это знал, значит, бутерброд делал не он.

Спросила:

– Что дальше?

Он подробно рассказал, что жильцы написали заявление и теперь будут рассматривать, какую сумму убытка она нанесла.

– Я тебя спрашиваю, когда я могу вернуться домой.

– Напортачила и спрашиваешь когда.

– Ты мне можешь принести зарядку и пульт от телевизора?

– Обещаю.

(Не принес.)

– И одежду, я же в ночной рубашке.

– Хорошо, что-нибудь найду.

(Кое-что принес.)

– А ты не можешь, пока это все утихнет, жить со мной?

– Где?

Он выразительно оглянулся – действительно было негде. Диван Анастасия Александровна оттащила в кухню, а раскладушку достать не смогла – она за что-то зацепилась и не вытаскивалась.

– А где ты там спишь?

– В нашей кровати. Что ты спрашиваешь глупости?

– А эти сволочи?

– Не надо в таком тоне. Это очень достойные люди. Ириша – доцент на кафедре экологии.

– Кто? Кто доцент?

В это время донесся громкий скандал с лестничной площадки. В дверь звонили.

– Не открывай, – сказала Анастасия Александровна, – они всю ночь колготились.

– Еще бы, а если бы нас так залили, ты бы не колготилась?

Молча просидели около часа.

– Я пошел, надо всех успокоить. Не кисни.

– Мне даже читать нечего.

– Ну потерпи немного. Почему мне никогда не скучно с самим собой? Думай о жизни, анализируй, сопоставляй.

Убежал и запер дверь.

Анастасия Александровна прошла по этой жалкой конуре, соображая, что бы еще изгадить.

Кое-что она все же обнаружила. Папку с документами. Это были старые счета за квартиру. Больше не нашла ничего.

«Это застенок, – поняла Анастасия Александровна, – деться некуда».

И она стала анализировать свою жизнь.

Она была очень некрасивой девочкой. Вдобавок, прыгая с вышки в бассейне, сломала нос. На нее не обращал внимания ни один мальчик в школе. Родители очень переживали и решили, что надо исправить хотя бы нос. Ее отвели в Институт красоты, собрали кучу справок. Нашли деньги. Хирург был молодым человеком, одержимым идеей Пигмалиона, он хотел исправлять ошибки природы и делать женщин прекрасными. Впоследствии, когда пластическая хирургия станет заурядным явлением, он разочаруется в своей профессии. Переделывать природу оказалось делом прибыльным, но бессмысленным. Ему казалось – он штампует кукол.

Но для Асеньки он очень постарался и слепил ей очень хорошенький задорный носик. Девочка влюбилась в своего Пигмалиона. Конечно, безответно. Эта несчастная любовь нанесла могучий удар по ее психике. Она буквально преследовала своего врача, стояла под его окнами, задрав голову на пятый этаж, следя за невнятными тенями, – там, за кружевными занавесками, проходила жизнь ее кумира. Однажды он наткнулся на это обожание возле своей клиники, подошел к ней и очень серьезно сказал: «Пока ты не окончишь школу и не определишься со своим будущим, не подходи ко мне. А потом поглядим».

Она смотрела на него близко-близко, и у нее дрожали брови от любви к нему. Этот тик у нее остался надолго.

Он дал ей план жизни, и она стала исполнять этот план. Решила поступить в Первый мед.

Утром в морозное окно заглянул альпинист. Анастасия Александровна обрадовалась:

– Ребята, вы чего, я думала – вы уже все кончили.

– Теперь уже для комиссии моем. Водички дадите?

– Окно заклеено. Могу через форточку.

Встала на подоконник, протянула стакан.

– А вам не холодно?

– Я на Эверест два раза ходил.

Анастасия Александровна не могла решиться: надо просить у него помощи или нет. А если ее и вправду ищет полиция?

– А когда комиссия?

– Да на днях – будут ходить по квартирам проверять трубы, радиаторы, газ.

Анастасия Александровна поняла, что шанс есть.

Она с третьего раза поступила в медицинский – не давалась математика. Работала санитаркой в городской больнице, старалась любить людей. Любить было трудно – слабых, некрасивых, плохо пахнущих, капризных. Когда наконец поступила, выбрала стоматологию. Думала: благородная профессия – избавлять людей от боли. Техника была чудовищная, не сравнить с нынешней, фантастической. Даже анестезия была неважной, а уж пломбы, буры – вспомнить страшно. И этот запах изо рта – чаще всего гнилостный, у мужчин никотиновый, у женщин чесночный. Тогда всё лечили чесноком и даже во время гриппа носили на шее вместо бус связку головок чеснока.

Начала ходить в клуб на Трёхгорке «Кому за тридцать», сразу, как стукнуло тридцать. Безнадежное дело – женщины в этих клубах были прекрасные, умные, тонкие, с запахом польских духов «Быть может», мужчины – ужасные: у всех залысины и по моде тех лет бакенбарды, которые уродовали их и так не классические лица. Запах от них тоже исходил сомнительный, чаще всего перегара – запах отчаяния.

Однажды в этом клубе выступали артисты Музыкального театра Станиславского и Немировича-Данченко, солисты показывали па-де-де, а миманс создавал атмосферу. И там она увидела Анатолия Алексеевича – с гордым профилем, в роскошной боярской шубе и сафьяновых сапогах – он притопывал в такт па-де-де и зловеще улыбался.

После выступления Анастасия Александровна подошла поблагодарить, и Анатолий Алексеевич неожиданно к ней расположился. Он переоделся, отказался от автобуса, который отвозил артистов и реквизит. И они попили чай с сушками. От него пахло дорогим импортным одеколоном.

Как случайные попутчики, они вдруг рассказали друг другу свои жизни и ощутили тайную симпатию. Анатолий Алексеевич был холост и устал от этого. Когда предложили ехать в Трёхгорку с шефским концертом, он сразу напросился, чем обрадовал профорга. Анастасия Александровна увидела милого интеллигентного неудачника, мечтавшего некогда о славе Нуриева. А он понял, что у нее богатый внутренний мир, далекий от стоматологических проблем. И конечно, она стала часто ходить по контрамарке в их театр – пересмотрела весь репертуар и пришла к мысли, что лучше Анатолия Алексеевича нет никого.

Когда она смотрела на его благородное лицо, тика не было, что означало: время необдуманных поступков прошло и пора перейти к трезвой действительности. В любом случае жить с артистом было веселее, чем с медицинским работником. Шире горизонт.

Дочь родилась поздно – по тем временам, когда ей было тридцать три, а ему за сорок, но они вырастили ее с любовью и выпустили в далекий мир, как выпускают жаворонка в марте: лети и дай тебе Бог счастья.

Бог ей дал счастья в Америке и сразу двух сыновей-погодков.

Поздно вечером Анатолий Алексеевич принес еду: паштет из «Вкусвилла», аккуратный крошечный, размером с ладонь тортик оттуда же, хурму, которую можно есть сразу, и при этом на нем был новый пиджак. Он решительно сел за стол и жестом велел ей сесть, благо в квартире было два стула. Она начала:

– А когда…

– Стоп! – выключил он ее звук. – Хочешь полететь к Дашке?

– Одна?

– Почему? Ты хочешь одна?

– Я спрашиваю.

– Можно вдвоем.

– Ты говорил с Дашкой? Она не удивляется, почему я не звоню?

– Я тебя соединю.

– А что ей сказать?

– Что я тебе диктовать должен? Скажи, что скучаешь, что у нас все хорошо…

– А у нас хорошо?

– Что ты имеешь в виду?

– А суд уже был?

– Какой суд?

– Ну что я всех затопила.

– Только вот про это Даше не надо, у нее своих проблем хватает.

– А вдруг они подслушают?

– Кто?

– Ты же не даешь мне телефона…

– На, держи, звони.

Быстро нажал кнопки в своем телефоне и протянул Анастасии Александровне готовый ватсап:

– Говори!

Но на долгие звонки никто не откликнулся.

– Откуда у тебя пиджак?

– Ты всегда спрашиваешь ерунду.

– Я тебя спросила, откуда у тебя новый пиджак?

– Господи, надо же в чем-то ходить.

Дозвониться не удавалось.

Анатолий Алексеевич строго посмотрел на Анастасию Александровну и сказал:

– Появилась возможность заработать хорошую сумму денег.

– Заплатить за потоп?

– Что ты с этим потопом. Чтобы к Дашке слетать.

– Откуда?

– Вот это серьезный разговор.

Анатолий Алексеевич снял пиджак и, оглянувшись, увидел пустую вешалку, повесил и сел с самым важным видом.

– Во многом это случилось благодаря всем ужасным обстоятельствам, которые произошли после Нового года.

– А что произошло после Нового года? – издевательски удивилась Анастасия Александровна.

Как всегда в таких случаях, Анатолий Алексеевич выдержал выразительную паузу, потом сказал:

– Что с тобой происходит? Посмотри на себя в зеркало.

– Здесь нет зеркала.

– В окно отразись. Ты выглядишь старухой.

Этого нельзя говорить женщине никогда. Анастасия Александровна зашлась от негодования и проорала минут десять все свои обиды на «эту шлюху» и на своего мужа.

Все десять минут Анатолий Алексеевич держал, мрачнея, паузу. Когда Анастасия Александровна замолкла, он продолжил:

– Есть возможность получить большую сумму денег, их хватит на оплату потопа, как ты говоришь, на поездку к Дашке и еще на многое другое. Не перебивай, пожалуйста, когда ты говорила, я молчал. Жильцы этой затопленной тобой квартиры не требуют денег, а просят обмена, и готовы сами доплатить очень приличные деньги. Не перебивай. Ты сама хотела перемен в жизни, а теперь они стучатся в дверь, а ты не открываешь.

– Я заперта в этом застенке.

– Мы сделаем из этого застенка сказку, ты все заменишь по своему вкусу – стены передвинем, сделаем студию, будем приглашать людей, откроем клуб, салон, все что угодно.

– А они будут жить в нашей квартире?

– Нет, это будет сложный обмен, и я еще не знаю, кто будет жить в нашей квартире.

Анастасия Александровна судорожно искала подтекст в этом предложении и не могла найти. Она сама когда-то предлагала мужу что-то похожее…

Анатолий Алексеевич дал ей ручку и показал, где надо расписаться.

Неожиданно ожил мобильный Анатолия Алексеевича. Это была Даша, у них было утро.

Заливаясь слезами счастья, Антонина Александровна слушала родные голоса.

Потом Анастасия Александровна нашла на антресолях рулон обоев. В кухонном ящике среди вилок обнаружила шариковую ручку. И начала записывать всю жизнь с момента, как она ее помнила – от одного события до другого. Мелко-мелко, чтобы надолго хватило.

Вот, например, школьная подруга. В те годы у каждого были школьные друзья. Про них рассказывали по радио в разных передачах и в кино. Не обязательно школьные, но верные друзья были у всех – на всю жизнь. По идеологии того времени – друг, товарищ, подруга были гораздо важнее, чем любовник или сексуальный партнер, как сейчас говорят. Ее звали красиво – Олеандра Фистунова. Кличка Фистула. Они встречались на углу Асинового переулка и шли вместе в школу. Фистула всегда опаздывала, а Ася приходила вовремя или даже раньше. Она обижалась, ныла, но все равно они продолжали встречаться. Иногда они обе опаздывали в школу по вине Фистулы, но ругали всегда Асю, иногда вообще Фистула не приходила, тогда Ася бежала в ее подъезд, поднималась на третий этаж, выходила бабушка и говорила, что Олечка сегодня в школу не пойдет – у нее насморк. Это проклятие длилось все школьные годы. В старшем классе Фистула подружилась с другой девочкой из параллельного класса, это предательство было невозможно пережить, но Ася пережила, потому что другой подруги у нее не было.

Как и сейчас, у нее не было другого мужа, кроме Анатолия Алексеевича.

В дверь звонили и даже стучали. Анастасия Александровна еле глаза продрала. Подошла к двери – но открыть, конечно, не смогла. Прислушалась – двойные двери не пропускали звука. Очевидно, это была ремонтная комиссия. Анастасия Александровна пискнула: «Кто там?» Но голоса удалялись. А вторая квартира на площадке молчала, как всегда, – там никто не жил.

Глухо было и мрачно в этой конуре. Анастасия Александровна представила себя в тюрьме и поняла, что уже отбывает срок за потоп. Надо было смириться. Но не получалось. Когда Анатолий Алексеевич принес ей еду, он заметил, что она не тронула вчерашнюю: борщ и макароны по-флотски, которые она любила.

– Это что? – спросил он

– Аппетита нет.

Он понюхал борщ. И оставил, а новое унес – зачем добру пропадать.

На следующий день он опять понюхал и понял, что борщ скис. Анастасия Александровна смотрела на него издевательски.

– Ты что, голодовку объявила?

– Ага.

– Почему?

– Я хочу домой.

– Ну иди пожалуйста, если так хочешь.

– Хочу.

Анастасия Александровна стала собираться. Анатолий Алексеевич смотрел на нее с изумлением.

Она подошла к двери и сделала рукой жест: гони ключ. Но Анатолий Алексеевич не дрогнул. Она удивленно обернулась.

– Что такое?

– Ты можешь подождать совсем немного? Скоро придут первые деньги.

– Куда придут?

– На счет. У нас все законно.

– А я чем мешаю?

– Я сказал, что ты срочно уехала к дочке. Поэтому я все оформляю по твоей доверенности. Будет глупо, если ты появишься.

– Принеси мне зарядку.

– Ой, прости, все забываю.

– И пульт.

– И пульт. Завтра иду к агенту, приду вечером.

– А как ты входишь в чужой подъезд?

– У меня есть ключ.

Анатолий Алексеевич погладил жену по голове и попросил: «Поешь, пожалуйста».

И ушел.

Так она дотянула до конца февраля. В форточку запахло весной.

Распахнулась дверь, и в квартиру двое молодых людей внесли какие-то огромные коробки.

– Что это? – не поверила Анастасия Александровна.

– Ну всё, – весело сказал Анатолий Алексеевич, расплачиваясь за доставку наличными, – начинается новая жизнь.

Молодые люди удалились. Анатолий Алексеевич исчез в туалете. Анастасия Александровна схватила кошелек мужа и достала пятисотку. Денег было много. Тогда взяла еще тысячу. Спрятала. Положила кошелек обратно. Зашумела вода, Анатолий Алексеевич мыл руки.

– Ну? – сказал он, выходя. – Все складывается как нельзя лучше. В октябре полетим.

– Почему не летом?

– Дела надо завершить.

– Какие?

– Оформить обмен, сделать ремонт, тебя привести в порядок. Тебе в таком виде нельзя лететь.

– Мне надо в парикмахерскую.

– Ради бога. Хочешь я с тобой?

– Зачем?

– Для охраны. Если что-то случится, я буду знать. Но лучше, знаешь, потом, после ремонта.

– Я могу во время ремонта спать у себя?

– Ну конечно у себя, здесь. Ты будешь следить за рабочими, смотреть, как они все будут делать. Конечно, ты будешь дома. Мне надо будет, чтобы ты подписала еще кое-что.

– Для обмена?

– Конечно, для обмена.

– У нотариуса? Мне надо быть?

– Обойдемся. Ты подпишешь, а я сам заверю.

– Это будет большая сумма?

– На все хватит. О-о, прости, у меня срочная встреча.

Анастасия Александровна встала у двери:

– Почему ты меня запираешь?

– Ну опять двадцать пять.

– Дай мне зарядку для телефона.

– Прости, забыл. Завтра принесу.

Не принес. У Анастасии Александровны роились самые страшные подозрения. И она решила: надо что-то делать, но что?

На следующий день, когда Анатолий Алексеевич принес еду, он не сразу нашел Анастасию Александровну в этой маленькой квартире. Она лежала на диванчике, прижатом к опасной стенке, и, казалось, была без сознания.

– Ну здравствуйте, – сказал Анатолий Алексеевич сам себе, – только этого не хватало.

Он слегка потряс жену и пощупал лоб: горячий. Он быстро достал мобильный и вызвал скорую. А сам побежал за полисом.

Скорая ехала часа два – наступало Восьмое марта и все куда-то спешили праздновать.

Врач нисколько не удивился обстановке, – и не такое видел, – и предложил госпитализацию.

– Нечего-нечего, – раздался неприятный голос бабки, – еще чего, сами выходим, не пальцем деланы, всё умеем.

У врача была эпидемия гриппа, и он только обрадовался предложению пожилой женщины. Анатолий Алексеевич подписал отказ от госпитализации и с благодарностью получил рецепты и рекомендации. Ему не хотелось сдавать Анастасию Александровну в больницу.

Перед уходом врач что-то вколол Анастасии Александровне, и она сразу заснула. Бабка все взяла в свои руки.

Когда Анастасия Александровна очнулась, бабка ее спросила:

– Пысать хочешь?

Анастасия Александровна покачала отрицательно.

– А надо, – пристала к ней старуха, – пысать надо, чтоб очиститься. Я вот над тобой помолилась, ты и очнулась. А теперь вставай пысать, вставай-вставай.

И бабка поволокла ее в туалет.

У Анастасии Александровны сил не было сопротивляться. Бабка оторвала ее от стульчака и глянула в унитаз:

– Плохо пысаешь, болеешь сильно.

Анастасия Александровна, стояла, прислонившись к стенке, в полусознании. Под постоянное понукание она дошла до диванчика и рухнула на подушку. У нее был самый настоящий грипп, который ей неоткуда было получить. Редкие люди вокруг были абсолютно здоровы. Очевидно, ее заразил врач, уколов что-то сомнительным шприцем.

Через несколько часов проснулась, на кухне что-то горело. Черный чад стлался по воздуху. Она слабо застонала, но никто не откликнулся. Из последних усилий доползла по стенке до кухни. Там горела все та же сковородка, на которой тлели угли от забытой еды. В квартире никого не было.

Справившись со сковородкой, она легла и опять заснула. Просыпаться не хотелось – все самое прекрасное было во сне: легкий ночной ветерок, нежное объятие, ласковый голос.

Голос Анатолия Алексеевича пробил атмосферу сна:

– Просыпайся, у нас гость.

Анастасия Александровна открыла глаза и увидела Дашу. Она решила, что Даша – это часть ее сна, и опять закрыла глаза. Но это была живая Дашка, она хохотала, как Дашка, шумела, как Дашка, и командовала, как Дашка.

О таком Анастасия Александровна и мечтать не могла.

– А детки с кем?

– С папашкой, с кем еще. Со своим американским. Я же на неделю всего.

– Тебя отец вызвал?

– Не, я сюрпризом. Здравствуйте, я ваша тетя! Ну Ирина, конечно, в несознанку. А отец просто обалдел.

– Прости, я не поняла – какая Ирина?

– Да ладно, мам, мы взрослые девочки и всё понимаем. Правильно тебя отселили – с таким гриппом лучше полежать в одиночестве.

– Я не понимаю.

– Ладно, потом поговорим.

– Как вы там? Как Грегори?

– Кризис среднего возраста. Каждый день ссоримся. Каждый день разводимся.

– Разводитесь?

– Ну неокончательно.

– Ты поэтому прилетела.

– Просто соскучилась без всех вас. И без Москвы. Зря я тогда уехала в эту Америку.

– Господи, а дети как же?

– Мы договорились подождать – пока не пойдут в колледж.

От сердца отлегло – значит, не скоро.

– Ну как ты, мам? Чем занимаешься?

Неожиданно вступил Анатолий Алексеевич.

– Вредительством занимается. Не хватает только пожара.

– Наоборот, я сковородку вчера погасила.

Даша погладила мать и сказала:

– В парикмахерскую сходим. Слушай, может, тебе, наконец, подстричься?

– Пусть сначала поправится, – вмешался отец, – а то осложнения пойдут.

– Ой, осложнений не надо. Нам этого не надо.

Анастасия Александровна прошептала:

– Мне надо с тобой поговорить.

Даша осторожно ее обняла, боясь заразиться, и ласково пообещала:

– Обязательно, я только пойду поспать, ладно, мамочка?

– Завтра, да? Завтра поговорим, – слабым голосом попросила мать и добавила тихо: – Принеси мне паспорт, ладно? А как пойдем в парикмахерскую, зайдем в банк, хорошо?

Анатолий Алексеевич уже стоял в дверях, торопя дочь.

Даша уже встала и подошла к нему.

– Даша, – сказала Анастасия Александровна, – спроси папу, почему он меня запирает?

– Не буду, – засмеялась Даша, – сама знаю, чтобы ты не гоняла по Москве в бреду.

– Хорошо сказала, – донеслось до матери еще до того, как ключ повернулся в скважине.

Ночь она провела, стараясь проникнуть сквозь стену. Там решалась ее жизнь, но ничего не было слышно. Она вспомнила, что фантасты много лет назад предсказывали, что в новом тысячелетии люди научатся проходить сквозь стену. Но как? Как протиснуть свое материальное тело сквозь материальный кирпич?

Дашка честно ухаживала за матерью. А та все больше и больше уходила в болезнь. Организм выздоравливать не хотел. Мечты о выходе с Дашкой из этого узилища исчезали. Дочь давала по часам лекарство. Рассказывала о внуках. Показывала фотографии. И очень много говорила о своих отношениях с Грегори. Но паспорт принесла, и там действительно стояла прописка в квартире № 11.

– А что у отца?

– А что у отца, – не поняла Даша

– У него прописка какая?

– Откуда я знаю. Сама спроси.

– Знаешь, – сказала Анастасия Александровна, – он мне даже пульт не принес от телевизора

– А зачем тебе пульт?

Анастасия Александровна посмотрела на стену, где всегда висел огромный молчаливый экран, но там ничего не было, просто пустота. Она даже не заметила, когда он исчез.

– Я хочу к тебе. Можно мне с тобой?

– Господи, ну как я тебя возьму сейчас – нужны визы…

– У нас есть. Мы же хотели на Новый год…

– Ты как маленькая, честное слово. Потом, знаешь, Грегори типичный американец, он не любит ничего спонтанного, все обдумывается заранее. Правильно папа сказал: в октябре! Приходите в себя, организуйте все дела и приезжайте в гости – дети будут только рады.

Дашка улетела, а Анастасия Александровна продолжила болеть и кашлять – болела и кашляла до майских праздников.

Анатолий Алексеевич стал раздражительным, приносил еду, как в камеру смертника, – ставил на стол сумку, забирал другую и, не говоря ни слова, исчезал.

Однажды она спросила:

– А где телевизор?

Он не понял, о чем речь.

– Здесь раньше был телевизор.

– Не было. Ты придумываешь.

– Был. Он висел на стене, но не было пульта. И потом – почему нет ремонта, ты обещал.

– Ты сначала поправляйся, а потом будет ремонт. Как ты будешь при этом ужасе дышать со своей астмой?

– У меня нет астмы, откуда ты взял, ты придумал.

Но Анатолия Алексеевича уже не было.

Она спасалась, продолжая свои записи на рулоне обоев.

Когда она работала в районной поликлинике, ей понравился молодой практикант – протезист Егор. Егор всерьез увлекался вставными зубами, что ее очень забавляло. «Рановато ты стал этим заниматься, – подшучивала она, – откуда такой интерес?» Но практикант стал ей объяснять, что зубы можно будет выращивать в любом возрасте из специального материала, не отличимого от натурального. «Как выращивать? Как цветок?» – дразнила она будущего гения. Тот краснел, но терпеливо объяснял ей перспективы этих исследований. Ей нравился его энтузиазм, и она постепенно стала помогать ему в опытах. Даже предоставила ему свои собственные зубы, и терпела боль, и воспаление надкостницы, и лечение кариеса методом, изобретенным этим талантливым самородком. Совместная работа их сблизила, и Анастасия Александровна забыла, сколько ей лет и что она ненавидит стоматологию.

Дома была семья, маленькая Дашка, а она бежала на работу как на праздник.

Но однажды, прибежав к началу смены, она узнала, что практикант уволился. И никто не мог сказать, где его искать. А у нее оставались опытные экземпляры «мостов», и она решила его разыскать.

Разыскала только через несколько лет, когда увидела его выступление по телевизору. Он работал в НИИ, занимался наукой и при виде допотопных «мостов» засмеялся.

– Прошлый век, – сказал он. Это действительно был прошлый век, буквально, даже по летоисчислению, потому что все материалы уже были нового поколения, а уж техника исполнения ушла на многие годы вперед. К ней самой гений не проявил ни малейшего интереса, даже не поблагодарил. Выбросил «мосты» в мусорную корзину и деловито убежал.

Анастасии Александровне стало жаль, что она его нашла, лучше бы продолжала не знать, тогда не было бы так обидно.

Вообще обижалась она часто, хотя знала, что это бессмысленное, отягощающее жизнь занятие.

Сейчас она была по уши в своих обидах, перебирала их по ночам вместо сна и придумывала разные виды мести – в основном дурацкие, типа подойти к кастрюльке супа и плюнуть в него, а потом греть себя мыслью, что они едят этот суп. А они этой мести даже не заметят.

Но вдруг настала жара. Анастасия Александровна разодрала заклеенные балконные двери и вышла в большой мир. Было прекрасно. Все цвело, даже обугленные ветки, засыпанные мусором бесконечного ремонта – покрылись голубенькими цветочками. Отсюда она видела живую жизнь города. Куда-то спешили люди. Приехали два автобуса китайцев в Музей вооруженных сил – они высыпали перед музеем и сразу начали фотографироваться на фоне танков и пушек.

Анастасия Александровна села на перевернутое ржавое ведро и задумалась: а не выброситься ли все же вниз. Но вечер был прекрасен. И откуда-то доносилось божественное пение. Какая опера – она не знала, не сильна была, хотя Анатолий Алексеевич ее всячески просвещал.

Но этот голос несся откуда-то с верхнего этажа, как с неба. Там страдала певица: то сильными низкими нотами, а потом вдруг как взмоет, а потом речитативом, а потом опять полный звук, и так могуче, что у Анастасии Александровны заныло сердце. За что ей эта мука, что она сделала не так, почему она не может справиться с обстоятельствами, как эта самая рабыня? Анастасия Александровна заподозрила, что пела Аида. Так ей показалось. Она долго сидела, вслушиваясь в эту музыкальную муку сердца. И сама, измучившись вместе с героиней, была готова принять кару и проститься с жизнью навсегда.

Раздались аплодисменты. Вместо кары пришлось идти спать.

Разговор с Анатолием Алексеевичем был тяжелый и бессмысленный. На каждое ее слово он мягко и убедительно отвечал двумя или даже тремя. На любой аргумент был контраргумент. При этом он показывал ей различные картинки будущего ремонта, предлагая выбрать, но невооруженным глазом было видно, что его присутствие в этом будущем жилье не планируется никоим образом. Там был некий будуар, фантастическая кухня и даже увеличение площади за счет застекленного балкона. Там предлагалось все, кроме него самого, но и на этот ее недоуменный вопрос он находил очень многословное, не совсем внятное объяснение, в которое не хотелось даже вслушиваться.

На ее вопрос, а куда делись прежние жильцы, что, они по-прежнему живут в их квартире? Анатолий Алексеевич вдруг неожиданно сказал: «Да ты что, они давно уехали!» Тогда Анастасия Александровна логично спросила: «А почему бы мне не вернуться в свой дом», он скорбно ответил, что, увы, прежнего дома уже нет и что он сам уже перебивается по старым друзьям: то у одного, то у другого, пока не завершится вся эта свистопляска с обменом.

Он почти плакал, и жаловался на здоровье, и действительно выглядел ужасно: замотанный, старый, рассеянный, сосредоточенный на какой-то неведомой ей жизни. Он сказал, что завтра прийти не сможет, но пусть она не переживает, еду он принес, а вот картинки заберет – ему их дали только посмотреть.

Он еще что-то говорил, и говорил, и говорил. Анастасия Александровна устала и не слушала. Он аккуратно свернул в трубочку планы ремонта и сказал:

– Ты балкон на ночь не оставляй, ночью зябко, опять заболеешь.

И заботливо запер балконную дверь на верхнюю щеколду. Крепко запер.

– Оставь мне свой телефон!

– Но он мне нужен, это моя записная книжка, это мои документы, это мои руки. Дай мне свой, я заряжу и принесу тебе завтра.

– Завтра?

– Ну послезавтра.

Он ждал, что она отдаст телефон, но она давно его спрятала и не хотела показывать куда. Там еще лежали паспорт и деньги.

– Ну как скажешь, – и он ее слегка поцеловал. И ушел.

Она немедленно встала на стул и открыла щеколду балконной двери. Но как ни всматривалась и ни вслушивалась, увидеть его на улице не удалось. Впрочем, мог пройти двором.

Утром вставать не хотелось. Шел дождь. Но к полудню появилось солнце и стало припекать. А потом и вовсе стало жарко. Она вышла на балкон и удивилась – перед носом болтались какие-то веревки или кабели. Она высунулась и посмотрела наверх. Там висел знакомый альпинист и мыл из шланга стену дома, уже в который раз.

– Опять моете? – крикнула Анастасия Александровна и получила ответ:

– Так комиссия еще не приходила.

И вдруг она ощутила в себе могучие силы. Она кинулась обратно в комнату, схватила какой-то тяжелый инструмент, вроде разводного ключа, так и не востребованного ремонтом, и кинулась с удесятеренными силами курочить входную дверь. Она вся взмокла, но отступать не собиралась. Колотила яростно, но дверь была стальная, а за ней была вторая, еще более стальная.

Вдруг она услышала мужской голос внутри квартиры. Это был альпинист, не снявший своей амуниции, но, очевидно, через балкон проникший в ее застенок.

– Вам помочь?

– Да замок заело, а я ключ потеряла. Как мне ее, заразу, открыть?

Альпинист не спеша снял свою перевязь и подошел к двери. Изучил жалкие царапины, которые остались от самых яростных женских ударов, и сказал:

– Лучше ключ найти.

– Не могу.

И Анастасия Александровна опять загрохотала по этому несгораемому ящику.

– А вам срочно надо?

– Очень. У меня… у меня поезд с Ленинградского.

– Ну тогда собирайтесь, только багаж не берите, а то перевес.

Она взяла неработающий телефон, паспорт и запрятанные полторы тысячи. Надела дутик.

Он сказал:

– А это зачем? Сегодня жарко!

Она тут же сбросила пальто. И переложила «багаж» в карманы.

Они вышли на балкон, и он крепко ее обнял и прижал к себе. Она замерла. Его сердце ровно билось возле ее уха. Он сказал:

– Нормально, потянет.

Потом охватил своими ремнями ее и себя. Посмотрел близко-близко сверху на нее и спросил:

– Страшно?

Она удивилась:

– Нет.

И у нее задергались брови.

Тогда он крикнул кому-то «Вира!». Их потянуло вверх. Нос Аси упирался в грудь альпиниста. Ей очень нравился его запах: кожи, железа, табака.

Когда они повисли рядом с домом, альпинист сказал:

– Вниз не смотри!

Потом заорал: «Майна!»

Их заболтало и медленно понесло вниз. Век бы так лететь.

Приземлились на кучу строительного мусора. Сердце разочарованно ухнуло: вот и всё!

Соседка Людмила гуляла с собакой и смотрела с интересом:

– Нефигасе, – сказала она. – Что-то я вас давно не видела? Приболели, что ли? А чего тут-то?

– Катаюсь, – весело ответила Ася, пока альпинист отцеплял ее от себя.

Потом она крепко его обняла, и он взмыл куда-то наверх. Ася поняла, что их главный штаб находится на крыше.

Чтобы не объясняться с Людмилой, махнув ей рукой, сразу побежала к метро и чуть не наткнулась на неожиданную процессию. Вовремя затормозила и спряталась за китайский автобус. Впереди шествовала сильно увеличившаяся в размерах дамочка, гордо неся перед собой живот. За ней устало шел Анатолий Алексеевич. На ярком уличном солнце он казался очень постаревшим и измученным. Ася даже не удивилась, она давно подозревала подобное. Немного ошарашила явная неоспоримая зримость события. Процессия скрылась во дворе.

Она легко представила себе, как они будут гулять с коляской по Екатерининскому парку и как ребеночек вырастет и пойдет в школу, в ту самую, где всегда проходили выборы, и как они будут жить тихой размеренной бытовой жизнью. А вот как раз этому она совсем не завидовала.

Поначалу она шла неизвестно куда, ее вела какая-то сила свыше. Эта сила ее оберегала и направляла. Откуда-то вернулось чувство безалаберной молодости и уверенности, что ничего плохого с ней не может случиться.

Эта вера в свое могущество привела ее сначала в банк, где она легко и весело наврала про то, как у нее украли карточку. Получив хорошие деньги – за все месяцы заточения, – Ася, теперь она была опять Ася – отдалась восторгу быстрого хода по московским улицам. Почти бежала, почти летела по улицам и переулкам своего детства, очнулась на Таганке, которую она не любила. Но, углубившись, в запутанные дороги вокруг прежде незаметных церквей, мимо давно забытых набережных мутной Яузы, она вырулила на одиноко стоящую парикмахерскую. Причем в окружении дровяных сараев, которые за ненадобностью давно были сметены с лица Москвы, а тут, поди ж ты, стоят – черные такие, сырые от утреннего дождя, и рядом сирень, тоже сметенная градостроительством повсюду.

Это был не салон, не фитнес, это была советского вида парикмахерская, и в вывеске отсутствовало в середине три буквы– «Пари… херская». Ася немедленно влетела в эту «херскую». Там ее встретил молодой парень – мастер, один в один похожий на стоматолога-протезиста, ее давнего коллегу. Только того звали Егор, а этого Николай. Так было вышито на его белой куртке. Куртка тоже удивила, так больше уже не носили в салонах.

Получив в свое расположение девственно чистую, никогда не тронутую ни одним парикмахером голову – Анастасия Александровна всегда носила пучок – он пришел в восторг. «Еще один Пигмалион», – подумала клиентка. Он колдовал над ней, как будто писал диссертацию – спрашивал мнения коллег, оппонентов, интересовался, что скажет сама жертва, часто ворчал, что друзья-коллеги опять сперли любимые ножницы, негромко и доверительно рассказал ей свою жизнь – там было все: от года во ВГИКе до победы на конкурсе в Лионе. Голова у Аси кружилась – она только на все кивала и говорила «да». На провокационный вопрос: неужели ей не нравится, она тоже сказала «да», чем вызвала столбняк у Николая. Она быстро спохватилась и осыпала его восторгами, а потом и деньгами.

Ее окружили нежной заботой маникюрши и косметологи, педикюрши и стилисты.

Оставив половину банковской суммы, вышла новым человеком.

В одном из дровяных сараев находился комиссионный магазин, в котором за копейки она прикупила плащик, она именно такой носила в ранней школьной молодости, туго перевязалась пояском и обнаружила еще сумочку с ремешком через плечо: мечту старшеклассниц и ее подруги Фистулы. Помечтала над шарфиком из легкого капрона и решилась, взяла: легко завязала на шею – и полетела вслед за шарфиком к бульварам.

Неподалеку проходил трамвай № 1: Москворецкий рынок – улица Академика Янгеля, такие давно не ходили по Бульварному кольцу. Она успела вскочить на заднюю площадку, успела бросить мелочь и оторвать билет – он был счастливый: 001001.

Села у открытого в сторону бульвара окна и поехала куда-то – то ли в счастливое прошлое, то ли в прекрасное настоящее, то ли в чудесное будущее.

Трамвай на повороте выдал сноп искр. Мимо летели годы ее жизни. Освещение стало приглушеннее, не так било в глаза, но звуки вечернего летнего города стали явственней: смех, негромко забил колокол на Меньшиковой башне, у метро «Кировская» стояли в ряд передвижные тележки с мороженым. Захотелось выскочить и купить вон то фруктовое за семь копеек. И бабки продавали ландыши. Но трамвай набирал ход, впереди был спуск Рождественского бульвара. А это очень коварное место – в былые годы трамвай вставал и его, не торопясь, тащили извозчики, а то понесет, не приведи Господи, костей не соберешь.

Какие сейчас извозчики – тормоза бы не отказали. А он все быстрее и быстрее, быстрее и быстрее… еще быстрее, еще… пронесся Рождественский – и… она полетела…

А не все ли равно куда лететь – лишь бы лететь.

Диагноз

– Это рак, – услышала Вероника Ивановна то, что не предназначалось для ее ушей.

Два врача: мужчина и женщина обсуждали диагноз, разглядывая ее больничную карточку. У Вероники еще теплилась надежда, что это не ее карточка, но, сконцентрировав свою дальнозоркость на обложке, убедилась, что ее.

– Вы меня обсуждаете? – спросила женщину-врача.

Та немедленно отдала карточку медсестре, которая ее сразу унесла.

– Или нет? – спросила Вероника.

– Почему больные всегда суют нос не в свое дело, – нервно воскликнула врач.

– Но это же моя карточка.

– Ну и что?

– Вы ее рассматривали и обсуждали.

– Мы могли ее рассматривать и обсуждать кого-то другого.

– Почему нельзя сказать правду?

– Мы всегда говорим правду, – мягко сказал врач-мужчина.

И они быстро разошлись в разные стороны. Вероника не знала, за кем идти, и растерялась.

Пришла домой и позвонила своей знакомой, которая была когда-то физиотерапевтом. А сейчас скучала на пенсии. А Вероника еще работала – в районной библиотеке в абсолютно пустом читальном зале.

Выслушав рассказ Вероники, она сказала:

– Рак – это не генетика, не наследственное заболевание, не инфекция, не вирус. Это дорожная авария. Когда на тебя наехал грузовик на нерегулируемом перекрестке: раз – и тебя нет.

– Но я еще есть.

– Ну и хорошо. Скажи спасибо.

– Спасибо, – покорно сказала Вероника.

Родители ее умерли почти сразу после ее выпускного бала. Мама в последний раз увидела ее с пушистой косой – на следующий день косы уже не было. А потом не стало и мамы. И папы. Все исчезло в одночасье. Надежные устои жизни, расписание каждого дня, дни рождения и праздники. Больше у нее никого на белом свете не было, только где-то в Сибири жил двоюродный брат по папе, которого она никогда не видела. Ну и бог ним.

Назвали ее Вероникой по маме, маму по бабушке и бабушку по ее маме и где-то там и тогда затерялось возникновение первой Вероники.

Косу она отрезала сама – отчекрыжила тупыми ножницами, которыми мама резала на кухне курицу. Обливаясь слезами, мама спрятала косу. Вероника обнаружила ее многие годы спустя, когда надо было срочно освобождать жилье под снос – толстая потускневшая коса была физически неприятна, она казалась мертвой. Вероника не знала, что с ней делать. Коллега по работе сказала, что ее надо сжечь. Вероника подожгла косу на железном противне в кухне, но коса тлела и дико воняла. Тогда она залила ее водой из-под крана и завернула в старое полотенце. Закопала во дворе, в котором уже стояли готовые бульдозеры, ожидая, когда жильцы наконец освободят поле деятельности. Вся церемония была неприятна, как будто она совершает святотатство – уничтожает то, что физически было связано с мамой, с ее генами, с ее пальцами, которыми она заплетала длинные пряди. Мама запрещала отрезать даже самые кончики, считая, как африканский колдун, что волосы – носитель силы и богатства человека.

Ни силы, ни богатства, ни мамы давно уже не было.

Школьницей она болезненно влюбилась в учителя физкультуры и от страданий не могла даже сделать самый примитивный кувырок через голову – ноги по-лягушачьи раскорячивались, и она понимала, как она неприглядна. О брусьях можно было забыть, она даже подходить к ним боялась. Зато хорошо бегала – хватало дыхания. Просто убегала на пришкольном стадионе от всех, и это ей удавалось. Оглядывалась на финише, а за ней нет никого. Тогда физрук ее хвалил и ставил четверку в четверти.

Она даже написала маленькое стихотворение, которое начиналось: «Бегу, бегу и убегу…»

Любовь к сочинению стихов оказалась еще болезненней. Целыми днями и ночами в ней ворочались рифмы. Когда она сочинила «кровь – любовь», это был праздник, потому что именно в крови барахталось ее страстное чувство к физруку. Она просто утонула в собственной поэзии, понятия не имея, что существуют хорошие стихи, хорошие поэты. Ее никто этому не учил, школа была в рабочем районе. Стихи скрасили ей последние классы в школе, потому что половое созревание было мучительным, и она четко понимала свою никчемность в этой области. Спасала поэзия. В книжном магазине ей подвернулась книга «Словарь рифм». Она купила книгу и ощутила себя обеспеченной на всю свою жизнь. Рифмовала она чаще всего глаголы или слова, которые заканчивались на одинаковые буквы, типа «весна красна» или «дом – бром». Главными были не рифмы, это был просто инструмент, а чувства, которые выражались в строчках, освобождая ее душу для следующих чувств и страданий.

На выпускной Вероника пришла с сильным желанием поделиться напоследок своими стихами о школе и учителях. Рифма «зритель – учитель» ее смущала, заменила на «родитель – учитель» – сразу стало хорошо.

На торжественной церемонии в присутствии гостей и всей школы подняла руку и попросила слова. Удивившись ее активности, которую она никогда не проявляла, ее вызвали к доске, вернее, пригласили к столу, покрытому красной тканью с букетами по периметру.

Она встала и без заминки прочитала длинное стихотворение про то, как быстро пролетели школьные годы и как крепко они запомнятся, на всю жизнь, до самого последнего мгновения, до самого последнего часа.

У родителей повлажнели глаза, даже у привычных к подобным излияниям учителей запершило в горле.

Ее осыпали такими аплодисментами, восторгами, что на вопрос, куда она собирается поступать, к собственному удивлению, немедля, ответила: «В Литературный институт», чем вызвала дополнительные аплодисменты.

Она поступила на отделение поэзии. В свой семинар ее взял Борис Абрамович Слуцкий.

Прочитав ее подборку, он сказал: «Это так плохо, что даже хорошо». Остальные его студенты были эпигонами, и многие повторяли именно его, Слуцкого, приемы – писали о войне, которой не нюхали, а нюхал их руководитель, или копировали модного Евтушенко, или заумь, как тогда считали, Вознесенского. А Вероника не была эпигоном, она вообще не знала стихов – ей предстояло это узнать на еженедельных встречах в Литературном институте.

Борис Абрамович был добрый. Он отыскивал обычно одну строчку в обсуждаемом стихотворении и долго ее разглядывал, поправлял, уточнял, досочинял и даже увлекался. Вероника все записывала в толстую общую тетрадь в коленкоре. Одногруппники же были ужасны. Ни одного доброго слова ни о ком – уничтожали на корню. Вероника всегда других немного хвалила, понимая, что труд литературный – тоже труд.

В их семинаре был гений, его звали Геннадий Овчаренко. Он сочинял очень непонятно и пренебрегал рифмой, на которую Вероника молилась, – выдавал просто набор фраз, чуть ритмизованных. А Слуцкому нравилось. И Вероника, доверяя своему руководителю, тоже поверила в Геннадия. Сама она пока отнекивалась выносить на обсуждение свои труды. Просила дать время. Ей давали.

В перерывах выходили в коридор курить. Курили поэты, прозаики, переводчики, критики и драматурги. Она тоже старалась не отставать – ей не нравился дым, а вот держать небрежно сигарету между пальцами – это было очень поэтично.

Геннадий курил много и был страшно косноязычен. На вопрос «У тебя есть зажигалка?» – начинал нервничать, хлопать себя по карманам и, застревая на букве «з», выдавливал наконец: забыл дома. Тогда давал прикурить – это была вполне доступная Веронике эротика. Про Геннадия говорили, что у него «скандированная» речь – типа рубленая. И стихи он вырубал легко, на каждый семинар приносил новые и новые. Сам их читать даже не пытался. Чаще всего читал его друг: поэт-деревенщик Герасим Авдеев, которого все звали Муму. Его кумиром был Есенин. Но Муму тоже читал невыразительно. Руководителю приходилось просить текст и самому пробегать строчки глазами. Но однажды Муму заболел, и Вероника предложила свои услуги. Свои стихи перед зеркалом она обычно читала излишне чувственно. Но строки Геннадия были так сложны, что дай бог довести фразу до точки. Кстати, знаков препинания он не ставил. Вероника выбрала совершенно информативный тон, и это очень понравилось автору. Он благосклонно похлопал ее по плечу.

Однажды в перерыве Гена вдруг спросил, одолевая трудности произношения, бывала ли она когда-нибудь в Доме литераторов. Конечно, Вероника слышала об этом знаменитом доме, но никогда не была. Геннадий сказал, что у него там дело в секции поэзии и, если ей интересно, она может составить ему компанию.

В святая святых вошли по студенческим, суровый контроль в виде немолодого вышибалы в униформе, подробно расспросил о цели посещения.

Они прошли в Дубовый зал, там поднялись по дубовой лестнице и вошли в совершенно канцелярского вида кабинет, в котором было три стола по секциям: драматурги, прозаики и поэты. Три милые женщины заведовали столами. Поэзией – самая юркая, маленькая, похожая на старушку. Она встретила Геннадия очень радушно, и Вероника поняла, что они хорошо знакомы. Речь, однако, шла о бытовом вопросе – о путевке в Дом творчества в Переделкино. При этом почему-то Геннадий говорил легко и гладко.

Получив нужную информацию, они вошли обратно в Дубовый зал и, проходя между столиками к выходу, наткнулись на своего руководителя. Слуцкий обедал со своей женой Татьяной, про которую в институте говорили, что она очень больна. Оба вежливо поздоровались, но Слуцкий неожиданно сделал жест подойти и присесть.

Подошли и присели.

Слуцкий представил их своей жене. Татьяна хорошо выглядела, и Вероника подумала: всё врут в институте. Потом Слуцкий кивнул официанту, и тот принес два дополнительных бокала. Борис Абрамович разлил вино и сказал:

– Давайте выпьем за здоровье… За хорошее здоровье ваше и за плохое моей жены.

Студенты смутились, чокнулись, отхлебнули по глотку. Но жена Татьяна была спокойна, очевидно, этот тост прозвучал не в первый раз.

Немного поговорили об институте. Геннадий опять путался в звуках речи. А Вероника просто не знала, что говорить. И мастер, пожалев, их отпустил. Вероника шла и думала: «Я в самом эпицентре высокой советской литературы. Иду по этому чудесному зданию как ни в чем не бывало. Как будто я такая же, как они… небожители».

Будучи москвичкой, она была лишена главного в студенческой жизни – общежития.

Но однажды ее пригласили, сказали, будет встреча с другими потоками и семинарами, будут читки и стихи. Объяснили, как ехать, остановка называлась «Соломенная сторожка». Вероника задохнулась от этого названия. Как поэтично!

Пили в общежитии круто. Особенно поэты. Драматурги держались особняком, их вообще интересовали театры, а не толстые журналы. Прозаики часто наведывались в журнал «Знамя», благо он находился почти во дворе Дома Герцена, где обитал Литинститут. Таскали туда свои худосочные рассказики и получали отказы с рецензиями, что было очень ценно. А критики всех презирали и правильно делали.

Вероника думала, что на вечеринке она услышит ребят из других семинаров. Но никто не собирался делиться своим творчеством. Просто пили. Она увидела оживленно беседующих Геннадия и Герасима.

– Мальчики, – сказала она, подойдя, – я думала, будет литературный вечер. А все просто пьют.

– А ты не пьешь? – спросил Муму. Поэты всегда пьют, потому что у них болит душа. У тебя болит душа?

– Болит, – призналась Вероника.

– Тогда надо выпить.

Налил ей желтого пойла из большой фляги.

– Ну, – подняла Вероника мутный стакан, – за поэзию.

Выпила залпом, потом посмотрела на Геннадия, но, похоже, его душа уже давно болела. Он был не в себе.

– Я лучше пойду, завтра выступаю на семинаре. Надо подготовиться.

Геннадий вдруг ожил:

– Интересно. Я приду.

Нехорошее чувство толкнулось где-то в глубине Вероники:

– Не надо, ой как не надо.

Потом понадеялась: прогуляет. Он вообще редко появлялся на занятиях.

– Я пошла? – сказала она полувопросительно.

– Я провожу, – Геннадий встал и, обняв ее за плечи, повел по общежитию. Вокруг клубились страсти, где-то били морду.

– Интересно у вас, – сказала Вероника.

– Я тут не живу. О, – тронул он какую-то дверь, – Шульманы в Питере, идем сюда!

Вероника, не веря своему счастью, вошла в чужую комнату. Шульманы были прозаики, писали вместе длинный роман, по ходу дела поженились. Сейчас находились в небольшом медовом прогуле по месту прописки мужа в Ленинграде.

Прозаики были люди расчетливые и холодные, так считала Вероника, а поэты – самые прекрасные, самые душевные. Эту мысль тогда она сообщила Геннадию и тут же призналась ему в любви. Бесхитростно сообщила, что он гений, что она его любит и будет любить всю жизнь. Она так и стихи писала: прямым текстом.

Молодой поэт был тронут, да и кого не взволнует такое признание. После этого Вероника сказала, что она готова на все, и стала снимать с себя свитер. Но в общежитии было холодно, тогда она передумала и сняла юбку.

У двери был сломан замок и Веронику это немного раздражало. И действительно, одна парочка в поисках приюта сунулась было в шульманский загон, но почтительно ретировались, увидев, что койка занята.

Но потом им стало все равно, пусть хоть весь институт приходит с мастерами и руководителями, – они решали свои проблемы, проверяя новые ощущения. Всё побоку, пусть хоть весь мир рухнет. Они при деле. Пойло ударило в голову, Вероника не ожидала такой легкости – море по колено. Она давно мучилась от своей невинности.

Но не все шло гладко, да Вероника и не ждала легких путей. Она была воспитана в преодолении трудностей. Молодой поэт был не совсем в форме. Но он тоже старался. Опыт надо приобретать, а не изучать. Вероника обожала своего гения, закопошились строчки: «И не надо тут двух мнений, без сомнений, Гена – гений» Ей так понравилось, что она захотела поделиться, но потом подумала: а вдруг обидится или, не дай бог, украдет?!

Гений вдруг откинулся и закрыл глаза. Вероника не поняла результата, а спросить стеснялась.

Решила: уточнит потом, на следующем свидании.

Он спал. Она смотрела на его тонкое усталое лицо. Потихоньку разглаживались обвисшие губы, придававшие ему обычно чуть брезгливое выражение. Она смотрела, смотрела. За эту ночь она прожила с ним жизнь, родила детей, порадовалась его книгам, поставила их на отдельную полку, запомнила их шершавые корешки, погладила ему рубашку.

Что дальше – думать не стала. Быстро оделась и поспешила домой. Метро уже открыли. Надо было многое обдумать и подготовиться к своему выступлению.

Готовилась тщательно: погладила мамину блузку с кружевами. Обсудила сама с собой, не стоит ли надеть длинную юбку. Длинное входило в моду, но чувство неловкости все равно вызывало. «Не буду выпендриваться», – осадила себя Вероника и в последнюю очередь занялась отбором стихов для любовного цикла… «О, без тебя мне жизнь не мила, о, не мила мне жизнь без тебя!»

Она прочитала весь цикл у зеркала, внимательно вглядываясь в свое отражение. В принципе, понравилось, и стихи, и сдержанная манера чтения. Этому она уже научилась.

Входя на следующий день в здание института, она вдруг страшно струсила и даже повернулась было к выходу на улицу, как перед ней возник сияющий Геннадий и сказал, не запнувшись: «Видишь, я ради тебя пришел». Она была тронута, хотя надеялась, что он проспит.

Они сдали в гардероб пальто и поднялись наверх. Когда проходили мимо деканата, оттуда крикнула секретарша Клавочка:

– Овчаренко и Тимофеева, быстро зарегистрируйтесь!

Оба замерли. Вероника собралась было зайти.

– И получите зачетки, – продолжала вещать из полуоткрытой двери невидимая Клавочка.

– Потом, – солидно бросил Геннадий, и они продолжили свой путь.

С каждым шагом Вероника теряла то, что нужно при любом выступлении: кураж.

Первый раз она читала на семинаре не одно маленькое стихотворение, а целый цикл, мысленно посвященный Геннадию.

Вошел Слуцкий. Все поприветствовали его по-студенчески: не встали, как школьники, а просто чуть приподнялись над стулом. Мастер махнул рукой. Все сели.

– Ну-с, – сказал железный комиссар, – приглашаем нашу Веронику. Не все же ей чужое читать, пусть свое почитает.

Вероника вышла, положила перед собой коленкоровую тетрадку. Все замерли. Обычно поначалу все всегда слушают внимательно, прикидывая, что надо будет сказать при разборе. А потом каждый погружается в свои проблемы, и к концу чаще всего уже ничего не слышат.

Вероника начала неожиданно очень тихо, как бы стараясь тишиной голоса сразу усыпить бдительность слушателей. Почтительно прослушав первое стихотворение цикла, попросили читать громче, и руководитель с этим согласился. Он сам был погружен в свои заботы, а тут еще колыбельную слушать.

Вероника усилила звук голоса и вдруг услышала обидный смешок. Скосила глаза: смеялся Геннадий. Сначала просто подхихикивал, а потом просто в голос. Слуцкий очнулся и попросил тишины и внимания.

Вероника поняла, что она проигрывает, и пошла ва-банк, стала читать так, как она привыкла: громко, уверенно, с выражением, наполняя болью – как вчера говорил Герасим – каждое слово. Стихи были о ее одиночестве, о том, что у нее нет друга, с которым можно поделиться этой болью, не станешь же делиться с тем, кто сам и есть боль. К последнему стихотворению голос звучал уверенно, она говорила о том, что ее любовь и есть ее жизнь. Спасибо судьбе за такую любовь.

Закончила в слезах и тишине. В аудитории повисла неловкая пауза.

Как сказать правду и какую правду – никто не знал. Руководитель попросил обсуждения. Студенты попросили перерыва.

Вероника быстро выбежала в коридор и спустилась вниз. Взяла в деканате под расписку зачетку и спряталась в женском туалете. Слава Богу, было две кабинки и никто не ломился в ее дверь. Когда отзвонил звонок, она вышла и поплелась на свое «аутодафе».

Постояла у дверей, прислушалась, говорили о зимней сессии. Вошла. Геннадия в аудитории не было. На нее никто не обратил внимания. Она тихо села на свое место, достала свою тетрадь и написала слово «Обсуждение». На читках она аккуратно записывала все мнения – так было легче дышать.

Как всегда, мастер предложил кому-нибудь начать. Как всегда, все молчали.

Потом неожиданно встал Герасим и сказал: «Расстрелять соленым огурцом!» И сел. Все засмеялись. Вероника записала эту фразу. Наступило молчание.

– А уточнить, – спросил мастер.

– А я уточнил: соленым.

Опять посмеялись.

– Буду вызывать, – предупредил руководитель. Тогда встала девочка из Белоруссии Алиса и сказала:

– А мне понравилось, – и села.

Опять посмеялись.

Вероника записала Алисин текст, три слова: «А мне понравилось».

Немного разрядилось напряжение. Но все равно все молчали. Тогда руководитель понял, что надо брать бразды в свои руки, откашлялся и слегка тронул тему любви, легко ли, мол, вообще на эту тему писать. Все согласились: нелегко. Потом он зацепился за мысль: «Не станешь же делиться болью с тем, кто и есть боль», и обсуждение покатилось в сторону логического оправдания данной сентенции. Вскоре забыли о Веронике совсем. А она за всеми все писала и писала.

Вышла уже не такая запуганная, как в перерыве. Огляделась, но Геннадия так и не увидела. И внизу в раздевалке его не было. А ей так нужно было с ним поговорить. Мимо прошел Муму, но с ним как раз все было ясно.

Вероника поехала домой, и первый раз за все последние месяцы ее сердце заболело от пустоты ее дома, от того, что некому ей рассказать про успех-провал ее стихов, что никто не ждет ее дома и нет той жилетки, в которую можно излить свои слезы.

Несколько дней Геннадий вообще не появлялся, но ему все сходило с рук. Даже очень строгая проректорша никогда его не ругала, а, наоборот, приносила ему на занятия чашечку растворимого кофе.

Потом пару раз мелькал где-то в отдалении, она поняла: он ее избегает. Еще неделю его опять не было. «Ну просто тургеневская барышня, – думала она, – нежный очень».

И вот – пришел. Она заметила его издали, он сидел с ногами на широком герценовском подоконнике, а рядом прильнула к нему белорусская поэтесса Алиса. Они шушукались, и белоруска хихикала мелко и зазывно.

– Нам надо поговорить, – решительно заявила Вероника, отодвигая белоруску подальше от Геннадия.

Алиса удивилась, но отошла. Геннадий спрыгнул с подоконника и пошел за Алисой. Вероника догнала его и четко произнесла заготовленный текст:

– Ты обращаешься со мной, как с надоевшей женой, а мне надо выяснить наши отношения.

Она понятия не имела, как обращаются с надоевшей женой, и не знала, что ничто так не выводит из себя мужчину, как фраза «надо выяснить отношения».

Овчаренко посмотрел сквозь нее в задумчивости.

«Сочиняет», – поняла Вероника и перестала подходить, благоговейно уважая чужое творчество. Вокруг него вилась Алиса и подкармливала белорусским салом. С ним происходило что-то нехорошее: он постоянно был на взводе и от этого совсем не мог выражать свои мысли. Какая-то беда висела над ним. Вероника это чувствовала и не знала, как помочь.

Спросила соседа по аудитории Батыя, киргиза, – переводчика, в этом году на отделение переводчиков принимали киргизов, – как он думает: может, это творческая депрессия?

Но студент бился над переводом Касынмалы Джантошева на русский язык и не врубился.

Еще через неделю она решилась к нему подойти.

– Ты мне ничего не сказал.

– О чем не с-с-с… – запутался гений.

– О моих стихах.

– Стихи – говно.

– Но я же в них всю душу вложила.

– Если вложила, не говно, – легко согласился Геннадий.

Она очень внимательно посмотрела в его глаза. Зрачков не было. Она не знала, что это такое, но ей стало страшно.

– У тебя беда, – сказала Вероника утвердительно, – я вижу.

– Что. Ты. Видишь? – отрубил Геннадий в три приема.

– Что тебе плохо.

Звонок на лекцию. Разговор прервался. Вероника стала еще внимательнее наблюдать за своим другом. И вдруг увидела, как Батый ему что-то передал: небольшое, из руки в руку. Геннадий сунул это небольшое в верхний карман и полез за деньгами.

Айтматова все читали, и Вероника тоже. Она подлетела коршуном и вцепилась в верхний карман:

– Что там у тебя? Нет, ты покажи, что там у тебя.

Киргиз засмеялся:

– Там ничего, народный обычай.

– Я тоже хочу народный обычай.

– Это мужской, не надо, ты женщин, ты поэт.

Геннадия шатало. Он скрылся в мужском сортире.

Вероника вошла следом за ним. Геннадий наклонился над писсуаром и что-то нюхал. Вероника закричала:

– Ты, что, умереть хочешь? Я не дам тебе умереть

Выхватила порошок и вытряхнула его в писсуар.

– Дура, – зло выкрикнул Геннадий, – это лекарство, я без него умру.

В сортир вошли студенты. Вероника выскочила, не обращая на них внимания. Пробежала по аудиториям и нашла киргиза.

– Что ты ему дал, что ты ему дал? – Она трясла Батыя как грушу, а он только смеялся. Что тут смешного, она не понимала. – Он умрет, да, он умрет?

– Ты сказал – у него депресс, я помог.

– Это наркотик, да? Наркотик?

– Какой такой? – хохотал Батый неприятным смехом.

Вошел преподаватель советской литературы, надо было успокоиться. Геннадий не появился. Вероника еле досидела до перерыва и пошла в деканат. Там как раз была секретарша Клава. На просьбу дать ей адрес студента Овчаренко дала не раздумывая. Раз просит – значит, нужно.

Вероника поблагодарила, потом проверила внизу в раздевалке: куртки Геннадия не было, значит, ушел.

И поехала по адресу: Варсонофьевский переулок – где это непроизносимое место?

Нашла с трудом, где-то среди полуразрушенных церквей большой многоквартирный дом. Пятый этаж без лифта. Позвонила в дверь. Спросила Геннадия. Усталая женщина в поношенном халате и тапках сказала:

– Его нет.

И предприняла попытку закрыть дверь. Вероника вставила ногу. Спросила:

– Когда будет?

Ответ:

– Не знаю. А вам что?

– А мне поговорить…

– О чем?

– Я из института, я думала, он заболел.

– Заболел.

– Он в больнице?

– Еще чего.

– А где он болеет?

– А вам зачем?

– Я его подруга.

– И что?

– Я волнуюсь.

– За себя волноваться надо.

– А я за него волнуюсь…

Длится долгий бессмысленный диалог. И при этом не кончается. У женщины явный интерес к гостье. Наконец прервался вопросом:

– Чаю хотите?

– Очень.

– Ноги вытирайте.

Повернулась и пошла. Вероника за ней. Соседки высунули нос из своих комнат. Со всеми вежливо поздоровалась. Кое-кто даже ответил. Шли долго, коммуналка была большая. Миновали кухню, ванную и уборную, потом завернули за угол – там даже пол изменился, кончился паркет. Наконец хозяйка ткнулась в неприметную фанерную дверь, явно советского происхождения, след уплотнения, и они вошли в крохотную кладовку с мутноватым окошком. Все было заставлено книгами, даже на полу стояли стопки. За стопками на раскладушке лежал в уличной куртке Геннадий и смотрел на Веронику.

– Господи, что случилось? Геночка!

Молчит и смотрит своими глазами без зрачков. Потом закрыл.

– Я знаю, кто ему это дал, – сказала Вероника.

– Чай будете?

– Я знаю, я знаю.

– Не будете?

– Он такой талантливый. Его «гением», называют.

– Чайник остыл.

– А что можно сделать?

– Пить холодный.

– Позвать врача? Вызвать скорую?

Мать закурила «Беломор». Протянула Веронике. Вероника взяла толстую папиросу и тоже закурила. Геннадий спал тихо, как в обмороке.

– Однажды три дня спал, – сказала мать.

В этом доме была такая страшная беда, о которой Вероника только читала у Кафки. Беспросветная, безумная, самоубийственная.

Две женщины сидели возле спящего и молчали.

Недели две не было никаких слухов. Вероника маялась, но не могла заставить себя поехать в Варсонофьевский. Приближался Новый год, начались зачеты. Геннадий все не объявлялся. Вероника подругой не обзавелась, и это было невыносимо – все носить в себе. Тогда она выбрала в подруги Муму. Она сказала, что надо поговорить, и они пошли в излюбленное литинститутцами молочное кафе в самом начале Тверского бульвара. Там взяли классическое – стакан молока и бутерброд: килька с черным хлебом. Сели в уголке с видом на улицу Горького.

Вероника говорила, Герасим молчал. Когда она закончила, произнес:

– Лечиться надо.

– Как? Разве от этого лечат? Вот у Айтматова в «Плахе»…

– Лечат, лечат… – неуверенно сказал Муму.

Они поехали к Геннадию. Нашли его в хорошей форме. Вероника очень обрадовалась. Мамы дома не было. Вероника пошла на кухню, поставила чайник, достала чашки из буфета, вела себя по-хозяйски.

Ребята оживленно беседовали. Геннадий поклялся завтра же начать сдавать зачеты. Это был самый замечательный вечер в ее жизни.

Когда уходили, она спросила:

– А как мама?

– Нормально. На работе.

– Привет ей передай.

– Обязательно. Спасибо, что зашли. До свиданья, до свиданья.

Казалось, что он куда-то очень спешил.

Вероника прижалась к нему крепко-крепко, не оторвать. Он даже немного заерзал.

Она была счастлива и всю дорогу благодарила Герасима за оптимизм. Конечно, все лечится, нельзя руки опускать, надо верить в лучшее. Муму помалкивал.

Утром еще в раздевалке она почуяла что-то неладное. Каким-то звериным инстинктом. Все вокруг как будто врали, каждое слово, обращенное к ней, даже «доброе утро» звучало как-то фальшиво. Она увидела Герасима наверху на лестнице и замахала ему, но он исчез.

Все массово шли в актовый зал на встречу с писателем Юрием Казаковым. К ним часто приходили интересные люди, и студенты любили эти внезапные замены скучным лекциям.

Вероника вошла в уже забитый зал и села у двери. Мимо нее прошел знаменитый писатель в кожаном пиджаке. Она его не читала, но имя было на слуху. Первая фраза, которую произнес Казаков, ее ошеломила:

– Волка, – сказал он с ударением на последнюю букву «а», – ноги кормят, бегать надо, тогда, может, что-то получится.

И стал рассказывать о том, как тернист путь молодого литератора и как надо, не теряя присутствия духа, посылать и самому носить свои произведения всюду, куда можно и нельзя.

– А куда нельзя? – немедленно раздался вопрос из зала.

Что ответил писатель, Вероника не услышала, потому что приоткрылась дверь и на пороге она увидела мать Геннадия.

Она тут же выскочила из зала и сразу поняла, почему на нее все смотрели с немым ужасом. Теперь она сама смотрела так на мать.

– Повесился, – просто сказала мать и спросила: – Где у вас деканат?

На похоронах народу было мало. Мастер не пришел, у него жена умирала. Вероника хоронила за короткий срок третьего любимого человека и готовилась к долгой скучной пустой жизни. Говорили мало, но хорошо. Было утешительно слышать, какой он был талантливый, как его все любили и как он любил всех. В голове Вероники начала жить поэма, которую она сразу назвала «Звезда и Принц» – история их любви, растянутая на долгие годы, которых на самом деле у нее и не было. Но строки рождались, рифмы били в висок, словарь рифм не закрывался. Казалось, она поставила себе цель: использовать все варианты, представленные в словаре. И она начала трудиться, очень требовательно к себе и как бы прислушиваясь к звучащему в ней голосу Геннадия: «Если душу вложила, не говно».

Сразу устроилась работать в библиотеку и ушла на заочное. Не виделась ни с кем из своего потока. Встречались только на семинаре. Да там было невесело. Мастер отошел от дел, уехал после смерти жены куда-то к брату тосковать по своей любимой Танечке.

Вероника вдруг вспомнила, что у нее тоже есть брат по отцу. Попробовала поискать. Но поиски в справочном бюро не дали никакого результата: Тимофеевых много, и ей предлагали то совсем молоденького, то не Тимофеева, а Тимошкина. На этом она и успокоилась.

Жизнь потянулась, как она и предполагала, невеселая. Закончила все-таки институт, кое-как защитилась небольшой подборкой в журнале.

Она искала стихи Геннадия Овчаренко и не могла найти. Она даже съездила в Варсонофьевский, но коммунальные соседи сказали, что мать Гены давно здесь не живет и комната их приспособлена под кладовую. На вопрос Вероники, а нельзя ли поискать черновики, ответили очень грубо: «Вали отсюда, пока цела!» Она и отвалила. Нигде и никогда ей не встречались его строчки, и нигде не было его друга Муму, сказали – спился, как Есенин.

Середина жизни проскочила быстро. И вот подслушала диагноз: рак второй степени. Накануне пенсии. А она же еще не жила. Почему? Зачем? За что?

В библиотеке ее научили пользоваться компьютером, и она открыла сайт, который назвала: «Поэзия – это жизнь». Она помещала там свои стихи и получала кучу откликов от женщин, которые единственные ее понимали.

Однажды поместила поэму «Звезда и Принц», которую она переделала в пьесу. Получилась сказка немного в стиле Оскара Уайльда с примесью Антуана Экзюпери о любви несовместимых – ни при каких случаях – существ. Конечно, принц – это был Геннадий, ее единственная любовь, ее светлый луч, ведущий ее по жизни. Он же и звезда. Смотрел на нее с неба уже столько лет.

Как-то разговорилась в библиотеке с одним милым немолодым драматургом. Она рассказала ему, что окончила Литературный институт у самого Слуцкого, пишет стихи. И даже недавно написала пьесу-сказку в стихах. Она ждала, что тот проявит хоть какой-то интерес, если не к ней, то хотя бы к пьесе. Но он вздохнул и сказал: «Очень вас понимаю. Писать трудно».

Она так не считала, но не стала спорить. Просто выложила свою поэму в интернете и получила очень хорошие отзывы. Плохие тоже были, но она их не читала.

В комментариях написали: «Эту пьесу надо ставить на сцене. А не тот ужас, который идет теперь в театрах».

Вероника задумалась. Поместила в интернет призыв желающим в любом возрасте принять участие в поэтическом спектакле. Желающие появились. Она попросила разрешения в библиотеке собрать людей на чтение своей пьесы.

Люди пришли – немолодые, неказистые, некоторые с малолетними внуками. Усадила всех поближе и громким молодым голосом прочитала свою поэму, не забыв посвящение «Г. О.», которое заинтересовало мужчин: не гражданская ли оборона имеется в виду. Пришлось признаться, что нет, это имя ее дорогого друга Геннадия Овчаренко, талантливого поэта, рано ушедшего из жизни.

Почтительно помолчали. И она начала, как и прежде, эмоционально, восторженно и в конце в слезах.

Слушали внимательно. Когда она всхлипнула, замолчали даже шкодливые внуки.

В поэме говорилось, что любовь побеждает смерть, что возлюбленные соединяются на небесах, именно там они занимают свое место в различных созвездиях во Вселенных и радуются, глядя на нас сверху, что мы скоро с ними встретимся.

Похлопали и спросили, какие она видит перспективы.

Вероника ответила, что она видит одну перспективу: она ставит этот спектакль, все получают роли, и они гастролируют по всей стране, неся людям восторг и веру в счастье даже после смерти.

Перспектива понравилась. Стали говорить о ролях, прозвучало модное слово «кастинг».

Вероника, не моргнув глазом, как будто всю жизнь этим занималась, сказала, что готова приступить немедленно прямо здесь в библиотеке.

– А костюмы? Костюмы будут? – взволновались женщины.

– Будут самые лучшие костюмы.

– А где мы будем репетировать?

– Здесь, в библиотеке, по вечерам.

Роли разошлись моментально, не было только принца.

И тут раздался стук в запертую дверь.

– Пора уходить? – спросили будущие артисты.

Вероника пожала плечами и впустила молодого очень высокого парня.

– Я опоздал, – выдавил он с трудом, – п-п-простите.

Сердце Вероники замерло. Она не могла поверить. Это был знак свыше.

– А вот и принц, – сказала она.

– Но я н-н-не знаю пьесы.

– Неважно.

– И я з-з-заикаюсь.

– Это прекрасно.

Она смотрела на высокого немного нелепого парня лет двадцати, а видела своего Геночку с мучительно-рубленой речью и с большим талантом.

Так началась новая жизнь. Случайно собранные люди чувствовали себя в столице чужаками и беженцами. Им надо было устраивать свою новую жизнь. Они нуждались в общении, в контактах, в общих мероприятиях, в общих проблемах, которые надо было решать всем миром – их миром. Никто из них не собирался быть артистом, им просто хотелось избавиться от одиночества.

По ходу репетиций Вероника трижды переписала пьесу, то увеличивая количество ролей, то сокращая, в зависимости от состава. Однажды дома, сидя в удобном кресле, не напрягаясь и даже неплохо себя чувствуя, она потеряла сознание. Пришла в себя на полу и поняла, что времени у нее мало и надо поторопиться.

Она написала заявление об уходе и покинула библиотеку, в которой она проработала всю свою сознательную жизнь. Никто не сказал ей спасибо. Никто даже не заметил, что она ушла, потому что в читальном зале уже давно никого не бывало. Интернет съел книгу. Единственное, что она унесла с места работы – выписку из формуляра немолодого драматурга. Это был единственный человек из литературного мира, и ей захотелось его пригласить на премьеру. Позвонила, напомнила о себе, и он согласился.

Такого волнения не бывало даже в ранней молодости, когда она читала свои работы на семинаре. Кстати, за стихи она не беспокоилась, они уже отстоялись, за столько лет заматерели вместе с автором, у них все в порядке. А вот актеры, это люди нервные. Могут и подвести – забыть слова, выйти не с той стороны, не поместиться в кружок света. А ведь зрители будут снимать обязательно, на память актерам.

Последним в уже заполненный зал вошел драматург и сел на место Вероники в первом ряду. Ну, значит, она постоит, хотя ноги последнее время очень болели. Зальчик был очень маленький, мест сорок. Было страшно душно. Вероника почувствовала себя плохо. И еще отказал голос, не смогла сказать заранее приготовленные хорошие слова благодарности, вырывалось какое-то шипение. Она просто махнула рукой осветителю и втиснулась между гостем драматургом и подружкой библиотекаршей, которая еще держала букет и телефон для съемки.

И погас свет, а потом вспыхнул. На крошечной сцене стояла вспотевшая от ужаса Фея и произносила свой первый монолог:

– «Я вижу ясно, как вчера, во тьме ненастья, ты смотришь нежно, как всегда, и это счастье».

Драматург слегка хмыкнул, потом вспомнил, что рядом сидит автор. Вероника постаралась не обращать на него внимания, хотя его расческа в боковом кармане джинсов впилась ей в бедро.

«Ужас какой, – думал драматург, – где я? В сумасшедшем доме? Шоу в психушке? Психологический тренинг для анонимных алкоголиков? Почему все в таком восторге?»

Зрители были благодарны, это были не зрители, а болельщики за свою любимую команду. Противника не было. Противником ощущал себя драматург.

Хлопали без остановки. Совсем потерявшая голос Вероника только кланялась и прямо намекала драматургу взглядом: встать и сказать. А тот только хлопал. Говорить не хотел. Ну и черт с тобой.

Началась вакханалия поздравлений, букетов, славословий в ее адрес – Вероника этого не любила.

Драматург встал и, не переставая хлопать, удалился. Ну и иди. Не больно-то надо было.

Неожиданно к ней приблизился немолодой дяденька с коробкой конфет. Он протянул коробку и что-то сказал. Она не расслышала. Поблагодарила кивком.

Начали фотографировать. Каждый предлагал свой телефон, и сессия затянулась. А надо было еще все убрать, сложить и пойти, как договаривались, отметить премьеру.

Когда еле живая, она выползла из черного подвала, мечтая не о банкете, а о стакане воды, ее ждал все тот же дяденька, уже одетый.

– Вероника, – сказал он ей, – можно тебя проводить? Куда ты сейчас?

– В кафе, это тут рядом. – Она удивилась фамильярному тону. – А вы, собственно, кто?

– Я же тебе сказал. Лешка Тимофеев, твой брат.

Она остановилась:

– А как вы… как ты…

– По интернету. Я тебя давно искал.

– И я тебя. Даже в горсправку обращалась.

За ними шли болельщики и несли реквизит и букеты.

– Леша, как я рада, ты не представляешь. Иди с нами, только не исчезай.

По дороге наткнулись на драматурга на распутье, который размышлял, что лучше: идти или ждать автобуса. При виде целой процессии он посторонился, но, разглядев Веронику, подошел и поцеловал руку.

– Стихи говно? – спросила она.

Драматург запнулся, но потом сказал:

– Это не имеет значения. Это искренне и доставляет вашим актерам счастье. А это дорогого стоит.

Подошел автобус, и он успел вскочить в дверь. Вероника смотрела на него и думала: «Он сказал то, что говорил когда-то Гена, значит, это правда».

Шумной оравой вошли в пустынное кафе. Официанты сразу ожили, забегали, шумно задвигали столами и стульями. Пока все рассаживались, Вероника думала: вот моя семья, это очень близкие мне люди.

– А дальше, дальше, что дальше? – кричали они ей. – Какие перспективы?

У нее не было перспективы вообще. Теперь она знала точно.

– Я… я не знаю… – сказала она, – мне надо полечиться.

– Лечитесь на здоровье, – закричали ей, – мы сами напишем.

В углу целовались Звезда и ее Принц.

Белая собачка

За окнами – 1960 год. По коридорам киностудии мечется ассистентка режиссера Саша. Заглядывает в группы с названиями фильмов на дверях, спрашивает:

– Кургапкина видели? Нет? Вы не видели Кургапкина? У вас нет Кургапкина? У него сейчас худсовет.

В комнате с табличкой «Веселый народ» сидит на стуле задом наперед режиссер Кургапкин. Перед ним стоит девочка-подросток лет пятнадцати, робкая, некрасивая, на каждом слове запинается и немного откашливается. Интереса не представляет ни малейшего. Режиссер увидел ее на остановке, потом они оба сели в один троллейбус, он ее зачем-то взял с собой.

Сейчас внимательно ее разглядывает, потом спрашивает:

– Ты сны видишь?

– Сегодня?

– Сегодня или вообще.

– Сегодня видела.

– Расскажи.

– Мне приснился очень тесный коридор, стены едва не давят меня, но я иду, иду. Ищу выход. Я еле пролезаю – стены почти смыкаются, и я понимаю, что попала в книгу и ее вот-вот захлопнут. Мне надо прочесть строчки, но они так неудобно расположены и, когда я наконец протискиваюсь, я стираю рукавом буквы.

– Бергман, – произносит режиссер, – просто Бергман.

Хлопнул в ладоши. В дверь заглянула Саша:

– Вот вы где, а я вас везде…

– Бери эту молодую барышню на кинопробу.

– Простите, Евграф Соломонович, а на какую роль?

– На главную.

– А… а вас ждут на худсовете.

– Иду!

Саша жестом позвала девочку, и та покорно пошла за ней.

– Тебя как звать?

– Нюся.

– А по-человечески? Анна?

– По-человечески Нюся.

– Кто ж тебя так назвал?

– Дедушка, – прошелестела девочка.

– А ты громко говорить умеешь?

– Нет.

– Откуда же тебя выкопали?

– В детдоме.

Фотограф смотрел на Нюсю с недоумением.

– Она на кого?

– Может, я расслышала плохо. Кургапкин сказал – на главную.

– А, понял, белая собачка.

– Почему белая собачка, – неожиданно четко спросила девочка, – я на героиню.

– Я и говорю – белая собачка, – подтвердил фотограф, организуя съемку, подтягивая поближе «бэбики» – маленькие световые приборы, ставя ширмы, образующие тени.

Девочка сидела, сгорбившись на стуле вполоборота, с неприязнью отшатываясь от рук фотографа, который норовил повернуть ее в свет «бэбика».

Наконец отщелкал.

Саша повела девочку в павильон на кинопробу. Там шла съемка красивой уверенной молодой актрисы. Ее снимать – было одно удовольствие. Она и хохотала, и кокетничала, сама понимала, где входить в свет, а где уходить.

Парень-ассистент стучал хлопушкой и восклицал:

– «Веселый народ», дубль пятнадцатый, «Веселый народ», дубль девятнадцатый.

Потом отвернулся, подмигнул Саше и показал большой палец.

Нюся исподлобья изучала обстановку.

– Ты сценарий читала? – спросила Саша.

– Нет.

– На, почитай пока.

Усадила девочку подальше и дала в руки растрепанный сброшюрованный текст.

Тем временем бойкую красавицу отсняли, и операторы пошли на перекур.

Возле Нюси посадили другую претендентку. Она была совершенно противоположна первой. Возникало ощущение, что режиссер не знал, чего он хочет.

– А что такое «белая собачка», – спросила Нюся у этой противоположной.

– Ну это когда режиссер хочет снять одну актрису, но боится худсовета, который должен утвердить, и для этого специально делают пробу ну каких-то совсем не подходящих.

– А собачка почему?

– А собачка, – встряла Саша, – вас вообще не касается. Лучше сценарий читайте.

И дала второй претендентке тоже растерзанную кипу листов, скрепленных скоросшивателем.

– Смотрите эпизод номер тридцать семь – там диалог.

Диалог был неинтересный: надо было спросить, какая погода, услышать, что хорошая, удивиться, посмотреть в окно и сказать: «А по-моему, идет дождь».

– А с кем будет диалог? – спросила девочка у ассистентки.

– Ну какая, господи, разница, ну со мной.

– Я с вами не буду.

– Почему?

– Это неправда.

– Ну знаешь, это не тебе решать. Командует тут.

Нюся встала и пошла к выходу, навстречу возвращались покурившие операторы.

– Э-э, ты куда? Сейчас твоя очередь, иди на место.

Ее поставили перед камерой и сразу ослепили софитом. Из глаз потекли слезы.

– Это еще что такое?! – воскликнул оператор, – мне дождь на лице не нужен.

Отвернул прибор.

Подскочила гримерша и протянула лигнин.

– Что это?

– Слезы вытереть.

Оператор опять повернул софит в ее сторону. И опять потекли потоком слезы. Нюся промакнула глаза и собрала все свои силы. От этого стала напряженно-деревянной. Для собачки годилась.

Но тут вошел Кургапкин с зубочисткой во рту. Пригляделся к Нюсе:

– Что происходит? Вы ее обидели?

– Ее обидишь, – проворчала Саша.

– Давай поговорим, – лениво сказал Кургапкин, перекатывая зубочистку слева направо, незаметно давая знак камере.

– Ну и что там на улице? Тебя вообще погода интересует?

– Ну и какая погода? – вспомнила Нюся.

– Отличная, не видишь, что ли?

Нюся огляделась и сказала:

– Не вижу, тут окна нет.

– Ах ты, наш передвижник, а фантазия работает или нет? Погода, говорю, хорошая.

– А я говорю – плохая.

– А я говорю – хорошая.

– Дождь идет.

– А откуда ты знаешь, тут окна нет.

– Стучит по крыше.

– Это плотники декорацию строят.

– Что я молоток от дождя не отличу? Колотит.

– И что это значит?

– Я еще не дочитала.

Ее отпустили и велели звонить. Звонить она не собиралась. Телефон выбросила. Но запомнила. Решила напоследок прогуляться по павильонам – везде был перерыв и все двери были открыты.

Смотреть на декорации было интересно. Например, снимали школу – так там от этой школы был только кусок вестибюля, вешалка с гардеробщицей и ступеньки наверх. А там просто обрывались – дальше ничего не было.

А в самом большом зале снимали бал – стены были с канделябрами, рояль с пианистом и одинаково одетые балерины в красивых платьях. И пол был паркетный – временный, только посередине, а по краям бетонка. И много проводов, кабелей и этих чертовых ярких прожекторов, но они отдыхали, не лупили по лицам.

А с изнанки все эти декорации были обычной туфтой – фанера, закрепленная на столбиках и придавленная мешками с песком, чтоб не падали. Ох и дурят же нашего брата, зрителя.

А запах был – запах краски, штукатурки и еще чего-то железного. Хороший запах.

И тогда она вдруг поняла, что не может уйти, пока не узнает, что это значит «белая собачка» и почему именно так ее назвали.

Повернулась и пошла обратно. Но заблудилась – на нее выскочила ассистентка, но не Саша, просто похожая, схватила ее за руку и закричала:

– Так вот ты где? Быстро в гримерную!

И потащила ее по лестнице, потом по кривому коридору – навстречу шли три мушкетера, все четыре, – потом в лифт, потом опять коридор и в гримерную. Гримерша отложила в сторону парик, который она завивала щипцами, и очень оперативно намазала Нюсю краской типа свежего загара, потом навела тени, потом ресницы, потом губы.

И в таком уродстве ее потащили в павильон. Но там сидел совсем не Кургапкин, а другой и смотрел на нее так же пристально, потом сказал:

– Что вы с ней сделали? Все смыть, вернуть прежнее.

Когда ее сняли на фото и на камеру и попросили заплакать, этот новый режиссер, которого все звали просто Платоныч, спросил:

– Ты откуда взялась? Как тебя зовут?

– Наташа.

– С кем ты живешь? Кто твоя семья?

– Папа профессор, мама охотник.

– Кто?

– Охотник, она стреляет здорово, попадает в соболя прямо в глаз и шкурку не портит.

– Хочешь сниматься в кино?

– Можно.

– Тогда приходи завтра.

Платоныч захлопал, вызвал похожую на Сашу и велел записать все данные.

По дороге она было завернула к Кургапкину, но эта другая ассистентка не пустила и увела ее прямо в проходную. Тогда она спросила:

– Что значит «белая собачка»?

– Когда художник рисует картину, он должен показать ее начальству, и чтобы это начальство не обратило внимания на людей, нарисованных там, он рисует в уголке маленькую белую собачку. Начальство ругает картину, автор не идет на уступки, а потом соглашается убрать только эту белую собачку.

– Так, значит, меня снимали, только чтобы выкинуть?

– Необязательно… Может, наоборот, чтобы выкинуть других собачек, а тебя взять. Знаешь, в кино очень трудно догадаться, что для чего делается. Придешь завтра?

– Не знаю. Я не хочу быть белой собачкой.

– Это судьба. Это не зависит ни от кого. Только судьба.

Дома папа с мамой пили чай.

– Катюша! Что так поздно?

– Собрание было.

– А уроки когда будешь?

– Нам не задали. Мам, а ты знаешь, что такое белая собачка?

Отозвался папа:

– Если кудрявая, пиренейский мастиф.

– Я сказала: только через мой труп, – у нас в коммуналке никаких животных.

– Тогда померанский шпиц.

Мама встала и ушла, хлопнув дверью.

– А почему ты спросила? – заинтересовался папа, – я, если честно, всегда хотел овчарку.

Прогуляв обществоведение, Катя опять поехала на киностудию. Но оказалось, туда не так легко попасть – вчера ее встречали, а сейчас никого не было. В проходной сказали: ждите, за вами придут.

И она стала ждать. Мимо на студию прошел Смоктуновский в виде Ленина, а потом Татьяна Самойлова в виде Анны Карениной. А за ней никто не приходил.

Наконец появилась девушка Саша или вторая Саша и позвала:

– Наташа!

– Я, – крикнула Катя, но к ассистентке уже спешила Фатеева. А когда позвали Анну, она ухом не повела.

– Я же не могу сказать «Нюся» – это же просто детский сад, – сказала четвертая «не Саша».

– Вообще-то я Катя, мне просто имя Нюся нравится.

– А паспорт у тебя на кого?

– А паспорта у меня еще нет, но скоро будет.

Предъявила, как в прошлый раз, свидетельство о рождении и прошла на территорию студии.

Но ее привели отнюдь не к Кургапкину, а в гримерную, и стали из нее делать девятнадцатый век. Это так ей не шло, что Катя сразу поняла – готовят собачку. Она не хотела быть собачкой. Но идти на обществоведение хотелось еще меньше.

И она потерпела, когда высоко подняли волосы, закрепили лаком и сказали:

– Какой ужас!

Потом подобрали платье, в котором она спотыкалась.

Она только спросила:

– А я кто?

– Ты Кити. Читала Анну Каренину?

– Видела.

Она имела в виду, что встретила Татьяну Самойлову.

Но ее уже вели по лестницам. Главное было – не упасть.

– А вот и Кити, – весело провозгласила четвертая «не Саша», но никто не среагировал. Все были заняты Вертинской.

У «белой собачки» упало сердце: вот оно, как в воду глядела.

Но ее честь по чести очень долго фотографировали, а потом так же долго просили пройтись перед камерой. Режиссера на пробах не было, да, собственно, он и не был нужен.

Ее стали приглашать на пробы и, что самое интересное, даже немного платить. Но пока у нее не было паспорта, она не могла получить деньги, а родителей, таких далеких от искусства, не хотелось тревожить.

Художественный совет регулярно отвергал Катю и утверждал того, кого хотел режиссер, пока один молодой член худсовета с незамыленным взглядом не сказал:

– А кто это такая, я ее уже видел, ее все режиссеры пробуют.

Худсовет очнулся от спячки, надел очки, и согласился:

– Да, это так. Она что, такая разносторонняя? Давайте еще раз посмотрим.

Посмотрели. Приняли решение утвердить ее на роль нашей современницы комсомолки Маши.

Режиссер, который рассчитывал на Инну Гулая, был потрясен. Но делать было нечего. Пришлось смириться.

И вот сидят они вдвоем: режиссер Самсон Иванович и Катя, которую он зовет Маша, по имени героини.

Он смотрит на нее и не знает, что делать. Потом понимает, что надо перечитать сценарий и тогда что-то решить.

Маша смотрит на него с интересом.

Ей самой хочется прочитать сценарий.

Дома пришлось сказать правду. Коммуналка была взволнована. Соседки по очереди подходили к Катиной маме и шептали:

– За ней глаз да глаз. Ох, испортят девочку. Там же со всеми переспать надо. А может, она уже?!

Мама, не искушенная в кинопроизводстве, верила в порядочность каждого человека и поэтому гневно отвергала советы.

Папа заинтересовался зарплатой и был удовлетворен:

– Молодец, дочка, еще немного – и купим собаку.

Первая съемка была в настоящем колхозе. Маша была звеньевой на птицеферме и добивалась увеличения куриного поголовья. В Машу влюблен скромный тракторист Егор, но Маша не обращает на него внимания. Ей нравится балагур и шутник Сашка, которого играл очень веселый артист, и Катя в него сразу влюбилась – навсегда. Себе на муку.

Она была городская девочка, и все ей было в новинку: навоз под ногами, заплеванный семечками клуб и дощатый сортир во дворе. И первая любовь.

Балагур Сашка задержал на ней некоторое внимание, но, пощупав на гниловатом сеновале, быстро потерял интерес.

А скромный тракторист, только что окончивший театральное, стал ее покорным слугой, вернее, подружкой. Катя делилась с ним своими страданиями и, глядя своими несчастными глазами, спрашивала: «Ну скажи, что со мной не так?»

А тот с глубоким состраданием говорил: «С тобой все так! Ты, Катя, самая красивая».

Ну хоть бы она к нему прислушалась!

Нет, куда там – гормоны играли «Прощание славянки». Добилась-таки своего красавца, получила, чего хотела, все на том же сеновале – и что? Первый аборт тайно от родителей.

Фильм назывался «Комсомольская богиня», но в прокат вышел как «Комсомолка».

Фильм был нежный, трогательный, всем нравился, кроме Кати. Она там была хуже всех. Как ее ни превозносили на различных райкомовских конференциях, которые ей приходилось приветствовать от имени и по поручению, Катя ужасно стыдилась себя и своей роли.

Но когда ее послали в Румынию на фестиваль социалистического лагеря, поехала, а что делать – пока не вышла из комсомольского возраста, права не имеет артачиться.

Больше ее не снимали. Хотя после школы она поступила во ВГИК, но про нее говорили, что она одноразовая и специфическая.

Она постоянно ощущала себя «белой собачкой», а вокруг, наоборот, все были талантливые.

Руки-ноги перестали слушаться совсем. Казалось, что связь, идущая от мозга к конечностям, порвалась на куски. В голове она все понимала, как и что надо делать, но сигнал к телу не шел. Да и язык деревенел. И тут она поняла, что с ней не так: она не талантливая – на языке шестидесятых «профнепригодная».

И ей приснился сон, что она получает Нобелевскую премию и должна сказать нобелевскую речь, но не знает текста и не знает, за что ей дали премию, а главное, не знает, кто из нескольких бесцветных господ есть король. Только забрезжила догадка, как стены королевского дворца стали сдвигаться с двух сторон, зажимая ее между собой, и слова, начертанные на этих скрижалях, стали исчезать. Она даже не поняла, на каком они были языке.

Когда проснулась, вспомнила, что нечто похожее ей давно снилось. И слово «Бергман», которое тогда она не понимала. Решила, что это знак свыше и надо переходить на режиссуру.

Переход был непростым, но один студент с режиссерского, Рафаил, взялся ей помочь. Пришлось с ним переспать, но тогда это не считалось большой проблемой. Тогда в моде были странные люди, и Катя со своей репутацией «специфическая» вписалась в новый коллектив. Она стала курить «Беломор» и обрилась наголо.

Насколько же легче ей стало жить. Она понимала, что хочет и что может. Ее руководитель, известный немолодой режиссер, ее обожал.

Он водил ее на закрытые просмотры и в рестораны, он хотел ее покормить и обогреть. Ему казалось, что она сирота. Она не уточняла, но родители действительно быстро старели – она была поздним ребенком. Благодаря своему руководителю она вошла в круг киношников и полюбила их всех. Руководитель даже звал ее замуж, она только усмехалась. Потом он страшно обиделся, когда она выскочила за грузина, а сам он, между прочим, был татарин. Ну обиделся дяденька, что делать – предпочла молодого.

Она предлагала нетривиальные решения и парадоксальные темы. Время было тухловатое, но кое-что пробивать удавалось – в детском кино.

Святое дело! Она переворошила свое детство, вытащила из него смешных теток, придурочных соседей, перепуганную маму, папу, до последнего дня жизни мечтающего о собаке. И она подарила ему собаку в своем фильме.

Курсовые и дипломные картины тогда никому не показывали, но ее фильм под названием «Белая собачка» послали на заграничный конкурс, и там ему дали приз. Ее, конечно, никуда не пустили, но она и не собиралась.

Она занималась личной жизнью. Вышла замуж за очень яркого человека, его звали Мишико, он был чем-то похож на давешнего балагура, но был человеком кипучей деятельности. Он постоянно что-то придумывал, сочинял, вокруг него вертелось много поклонников и поклонниц. Тогда не знали слова «харизма», но именно она у него была.

А при этом на поверку он не мог решительно ничего довести до конца – даже диплом никак не мог снять. Был в нем какой-то изъян. Все ему предлагали помощь. Девочки были готовы сниматься голыми, если понадобится. Беременная Катя писала вместе с ним режиссерскую экспликацию и искала по своим каналам знакомств для него какую-нибудь студию. Удалось. Заинтересовался «Беларусьфильм». Мишико отбыл в Минск, а Катя отправилась рожать. И ее мама еще успела подержать на руках своего внука Алешку.

Роман с «Беларусьфильмом» продолжался несколько лет. Безрезультатно. Алешка подрос и стал ходить в детский сад. А съемки никак не начинались.

Денег не было совсем. Отнесла в комиссионку все приличные вещи, оставшиеся от мамы. Ходила – проверяла, не продавались. Однажды разозлилась и выкупила обратно старую мамину кофточку, хоть что-то на память. Почин сделала. После этого продали остальное.

Еще немного прожили. Мишико жил в Минске и писал гениальные сценарии, но деньгами не пахло.

Неожиданно из Тбилиси приехала свекровь и предложила забрать мальчика погреться на солнышке. Классная оказалась тетка – намного лучше собственного сына. Алешку Катя ей не отдала, но за приглашение была благодарна.

Сама стала писать сценарии. Носила по студиям. Заинтересовались в «Диафильме».

Стала писать о производстве галош и возникновении оврагов. Тоже интересно.

Беда пришла с телеграммой: Мишико попал под трамвай возле киностудии. Насмерть. Беда.

Но сквозь тьму засветила работа на студии Горького.

Ей отвели кабинет для группы и повесили табличку «Конфеты с начинкой». Конфета предполагалась обычная шоколадная без обмана, а начинка должна была быть антисоветская со взрывчаткой.

Название немедленно потребовали изменить. Пришлось назвать «Конфеты фабрики “Большевик”». Худсовет был недоволен, но придраться уже было трудно.

Сценарий она написала сама под псевдонимом Силантий Вересаев. Это была очень милая история первой любви в детском саду. С автором заключили договор, подписать пришла Катина подруга Лиза Вересаева. Больше она нигде не появлялась и не предъявляла претензий.

А вот поиск актеров был очень даже нелегок. Сколько Катя ни ходила по разным кружкам, народным театрам, школьным постановкам, ей никто не нравился. А время подпирало.

На остановке троллейбуса она увидела девочку-подростка, которая страшно ей кого-то напоминала. Катя подошла к ней поговорить, девочка ей тут же нахамила и села в первый подъехавший троллейбус. Катя тоже успела в него вскочить. Ехали долго. Катя приглядывалась к ней, у нее была странная мимика и взгляд внутрь себя. Такая девочка-воспитательница могла быть в волшебном детском саду, сама еще ребенок. Неожиданно девочка вышла на остановке и сразу побежала. Катя тоже выскочила и побежала за ней.

Девочка пробежала мимо поросшего мхом кому-то памятника и нырнула в подъезд двухэтажного длинного дома, такие обычно растут около железнодорожных станций. Ни кода, ни двери вообще. По лестнице топотали ноги.

Катя влетела за ней в вонючий кошачий подъезд и закричала:

– Дура! Стой! Я тебя в кино снимать хочу.

Ноги топотать перестали.

– Я режиссер кино. Ты мне нужна, – продолжала кричать Катя.

Дверь нижней квартиры приоткрылась и высунулась бабка:

– Ты чего разоралась? Пожар, что ли?

Наверху было тихо. Катя поднялась на второй этаж и увидела девочку, за которой она бежала. Девочка ощупывала стенку в поисках звонка. Она была слепая.

– Ну хоть поговорить с тобой можно? Я же черт знает куда заехала из-за тебя.

Катя подошла к ней, повернула к себе. Ясные чистые честные глаза смотрели на нее.

– Ну ты даешь, такие штучки я не выкидывала. Я любила говорить, что из детдома, и имена все время меняла. А тебя как зовут? Ну скажи любое – хоть Вера.

– Вера-холера.

– Ну слава Богу, познакомились. А я Катя. Слушай, Холера, я кино снимаю, ну хоть попробовать хочешь? Прийти посмотреть, как это делается?

Дверь открылась, на пороге стояла абсолютно пьяная, нечистоплотная тетка, и смотрела неприязненно.

– Здравствуйте, – вежливо сказала Катя и протянула ей десятирублевую купюру:

– Скажите, это не вы уронили?

Тетка схватила деньги и втащила Холеру в квартиру, хотела захлопнуть дверь, но Катя уже вставила ногу в проем.

– Я еще дам, – сказала она, – мне поговорить надо.

– Чего надо? Верка, домой!

– Мне надо, чтобы Вера завтра приехала на киностудию.

– Пятьдесят рублей.

У Кати была полсотенная, но последняя – фактически это была половина ее зарплаты.

Она достала зеленую бумажку и протянула тетке:

– Завтра у входа ровно в три часа, с собой иметь паспорт.

– У какого входа? – спросила девочка.

Катя засмеялась:

– Вот это уже разговор!

Как же Катя с ней намучилась: на любое предложение – отказ или даже побег из павильона в столовую. Там покупает крутые яйца под майонезом и ест их бесконечно.

А что стоило уговорить всемогущий худсовет! Катя даже была готова поискать «собачку». Но один здравый человек неожиданно ее поддержал, и Веру утвердили.

А на экране – чудо, незаметны огрехи речи, капризные интонации, и ножкой ни разу не топнула, как на репетиции.

Готовились к экспедиции в Ялту. Там уже тепло и все цветет, но проблема была в том, что с девочкой поехала мама. В договоре был такой пункт – при желании разрешается пребывание одного из родителей в качестве сопровождающего лица.

Мать Веры-Холеры изъявила желание и появилась на Киевском вокзале возле вагона в самом что ни на есть непотребном виде. Расположившись в вагоне СВ, мамаша немедленно вытурила дочь из купе: «Иди погуляй!»

И пригласила группу близких ей классово столяров, плотников, гримерш и двух помощников оператора. Гудели до Симферополя.

Вера отсыпалась на Катиной койке. А Катя спала на другой вместе со своим семилетним сыном Алешей, которого ей не с кем было оставить: ни мамы, ни папы уже не было на этой земле. Да и мужа тоже. Под трамвай он попал в пьяном виде. В Минске осталась его другая семья, там подрастала девочка, сверстница Алеши.

В Ялте Катя оценила лучшие качества своей Холеры: дисциплинированность, которой она не ожидала, преданность делу и нежную заботу о матери, не просыхающей весь месяц. Катя столкнулась с диагнозом «запой».

На последнюю съемку Вера не пришла. Послали ее искать. Нет нигде.

Погода портилась, и надо было срочно снять уходящую натуру.

Катя спросила, с кем она живет.

– С мамой, – ответили ей.

– А мама где?

– На улице Ленина в частном секторе.

Катя знала где и сразу побежала.

Это была улица старых татарских каменных домов, там даже сохранились развалины мечети. Тут и поселили членов съемочной группы.

Но сейчас все они были на площадке и ждали героиню. Им было холодно, они устали и тосковали по дому. Это был самый последний съемочный день. У всех были куплены билеты – кому на поезд, кому – на самолет. Катя с Алешей хотела остаться на неделю отдохнуть.

В затхлой комнате с опущенными шторами была тишина. Катя со света не увидела никого. Потом глаза привыкли к темноте, и проступила кровать, на которой лежали две фигуры.

Кате стало страшно. Она не слышала даже дыхания.

Нащупала выключатель.

На нее молча смотрела Вера огромными, открытыми на мир глазами.

Она держала за руку мать.

Обе руки переплелись в тугой узел. Не разъять.

Мать была мертва.

Теперь жили втроем: Катя, Вера и Алеша.

Утром Катя отводила Алешу в школу. Вера не ходила никуда.

Сидела у телевизора. Даже посуду не мыла.

Катя ехала на студию, выясняла, что дальше делать. Никто ничего не знал. Картину заморозили. Показанный материал не понравился худсовету. Решили заменить режиссера и все переснять.

Приводила Алешу домой, готовила еду и мыла посуду.

Она почему-то считала себя виноватой в смерти Вериной мамы.

– Знаешь, – сказала Катя однажды вечером, – я узнала, можно сдать экзамены экстерном, и тогда ты сможешь поступать летом во ВГИК.

– Куда?

– Экстерном можно сдать…

– Поступать куда?

– В Институт кино, дура, только для этого надо сдать экзамены.

– А купить нельзя?

– Что купить?

– Аттестат.

Алеша неожиданно отложил вилку, он заинтересовался возможностью не ходить в школу.

– А мне можно?

– Нет, – отрезала Катя, – речь идет о Вере.

– Я хочу в институт, – сказала девочка.

– Тогда завтра пойдем узнавать про экстернат.

Катя готовилась опекать свою Холеру и буквально тащить силой, но ей неожиданно предложили снять короткометражку. И она буквально утонула в работе – это был последний реальный шанс доказать свою профессиональную пригодность.

Где-то существовал Алеша и, кажется, хорошо учился. Сам уходил в школу, сам приходил – на шее болтался ключ от квартиры. Кормили его всей коммуналкой.

Как жила Вера, Катя только догадывалась – у девочки тоже был последний шанс: или стать человеком, или повторить судьбу матери.

Великий и ужасный худсовет принял «картинку», как Катя ее называла, на ура и добавил в сборный компот, в котором были короткометражки классиков и гениев. Катя мысленно сжалась и поняла: опять «белая собачка».

На премьеру в кинотеатре «Звездочка» Катя поехала с Алешей, в последнюю минуту захотела поехать Вера. Она буквально только что откуда-то вернулась в хорошем настроении.

Там, в зале, в ожидании начала Вера прижалась прямо к уху Кати и сказала:

– А я поступила!

Катя поняла сразу, но не знала, какие надо сказать слова.

А тут ее срочно позвали на сцену. Выходили все создатели сборника, известные своими прежними картинами. Так их и представлял ведущий, и каждое имя встречали овациями. Катя прошла как случайный обмылок, но она к этому привыкла.

Их не вернули в зал, а повели в директорский кабинет угощать. Там она немного освоилась. С ней церемонно знакомились гении.

А в голове стучало: а правильно ли я поняла, может, ослышалась, а может, эта Холера опять что-то выкинула и поступила на завод уборщицей?

После они все опять вышли на сцену кланяться. Понесли букеты – не ей, правильно: не заслужила.

Слегка оплеванная сама собой Катя поискала глазами своих, но их в зале уже не было. Ну ясно, смотались за мороженым, на фиг им эта ерунда нужна.

Пока искали именно ее, Катину, потерянную бобину с фильмом – нашли, конечно, механик не туда положил, а сам ушел, Катя вышла в пустое фойе.

На единственном стуле, предназначенным для билетерши, сидели ее дети. Алеша держал сорванные с клумбы настурции. Он сразу побежал к ней, обнял, Катя обняла его и через плечо крикнула Вере:

– Ты куда поступила? На актерский?

– Что я сумасшедшая?! На режиссуру, я хочу, как ты, делать кино, а не играть.

– Ах ты, моя белая собачка, – сказала Катя, – бедная ты моя белая собачка.

Им обеим этой ночью приснился один и тот же сон.

Вокруг огромного многоэтажного дома бегает гигантская собака, больше слона. Они обе, взявшись за руки, выходят из подъезда с гранитным порталом, и на них выскакивает собака. Они прячутся в доме, бегут по запутанным подземным проходам. Замирают. Прислушиваются. Пугливо озираясь, выглядывают из грязного черного хода во двор. Пусто.

Идут, наступая только на плитки, которыми был выложен черный выход из винного подвала, где хранились армянские коньяки – их запах они ощущали даже во сне.

Во дворе стоит уродливая, похожая на башню, вытяжная труба, работающая на вентиляцию метрополитена. Из нее идет теплый белый пар.

Около башни стоит Белая Собачка размером, больше башни.

Но это уже не сказка про «белую собачку», а сказка про «белого бычка».

Татарка

Огромный бант еле держится на жидких волосенках трехлетней девочки Айгуль. Все называют ее Гуля.

– Какая ты красавица, Гуленька, – говорит ей татарская бабушка Башира, – ты самая-самая красивая девочка в мире.

– Лучше мамы?

– Конечно нет, мама лучшая, а ты – самая красивая.

В детском саду утренник, посвященный дедушке Ленину. Дети поют песни и робко топочут ножками. Гуленька читает стихи про любимого дедушку Ленина. Бабушка сидит в первом ряду среди умиляющихся мамочек и плачет. Все громче и громче. К ней испуганно подходит воспитательница и тихонько уводит ее из украшенного зала. Гуля тут же перестает читать и бежит за бабушкой.

На кухне бабушке Башире дали стакан воды. Гуля вскарабкалась ей на колени. Бант оторвался и намок.

– Успокойтесь, – говорит воспитательница и уходит в зал. Бабушка крепко обнимает Гуленьку.

– Что ты плачешь? – спрашивает девочка и прилаживает свой бант бабушке в волосы.

– У тебя был хороший дедушка… Гамил. Знаешь, что значит это имя? Труженик. Он очень много работал. Он очень хотел тебя увидеть. Но не увидел.

– Почему?

– Он уехал.

– Поедем к нему.

– Поедем, позже, когда время придет.

Гуле удается нацепить бантик. Получилось очень красиво. Гуля смеется. Так и пошли домой. Бабушка надела платок на голову и бант пропал.

А когда пришли домой, Гуля стала искать бант, а его не было. Она искала везде, но его не было.

Огромный бант Гуля завязывает своей трехлетней дочке Даше. Волосы у нее пышные, и бант ей совсем не нравится. Даша трясет головкой и хнычет.

Муж Виктор сидит у телевизора, смотрит футбол и накачивается злобой.

– Да заткни ты ее наконец, – орет он Гуле, – я не слышал, кто гол забил!..

У Виктора большие проблемы на работе. В их маленьком городке с высоким радиоактивным фоном он работает прокурором. Работал, как мог, брал взятки, подчинялся начальству, высшее образование получил случайно – когда его должны были утвердить в должности прокурора, выяснилось, что у него только финансовый техникум. Тогда руководство оформило ему заочное обучение, экзамены он не сдавал. Ездил сдавать молодой аспирант, которому за это хорошо платили.

Диплом он получил задним числом, когда уже развернулся на своей работе, и никто и пикнуть не смел. Гуля не интересовалась подробностями и сама очень удачно закончила тот же техникум. Ее родители находились в состоянии постоянного развода. Бабушка Башира ни за что не позволила бы, но она к тому времени уже ушла к своему дедушке и Гулю с собой не взяла. Гуля в тот момент очень сильно болела корью и так и не попрощалась со своей бабулей.

Виктор ненавидел татарскую родню. Гулю обзывал татарвой и обвинял в татарском иге, не стесняясь выражений. Еще называл ее татарской уродиной и гордился, что Даша, слава богу, не пошла в свою мать.

– Мы уходим, – говорит Гуля, надевая на девочку пальтишко.

– Куда?

– Утренник в саду. Американцы привезут гуманитарную помощь, а дети будут петь английскую песенку.

– Господи, то враги были, то жопу им лижем. Вот народ!

– Ты про какой?

– Что какой?

– Про какой народ?

– Татарский.

Гуля быстро увела девочку.

Виктор включил телевизор. И там опять проклятые американцы. И наши прыгали перед ними на задних лапах. Потому что те привезли в больницу одноразовые шприцы.

Виктор сплюнул и налил водки. Пошарил в холодильнике. Надо отдать Гуле должное – готовила она вкусно. Татарская бабка научила.

Виктору надо было выпить и принять решение. Причем срочно.

У него образовался неприятный долг неприятному человеку, даже банде. Влип, короче. И времена смутные. Сажать временно прекратили, и денег ему никто не предлагал. Заработки кончились. Мораторий, блин.

Короче, убить его собираются. Или по семье ударить. Он их нравы хорошо знает. Жену не жалко – она ему надоела со своими вечно виноватыми глазами, полными собачьей преданности. А дочку жалко. Даша – его гордость. Вся в него. Даже его мать это признала.

Грянул телефон – как-то особенно неприятно громко и вдруг. Вспотели руки. Взял трубку. Дружбан Юрка.

– Витек, тут, короче, такое дело…

– Знаю.

– Линять надо, и подальше.

– Обмозгуем. Заходи.

После утренника Гуля с Дашей пошли навестить родителей. Американцы подарили им упаковку жвачки и еще какой-то пакет, красивый, толком не успели разглядеть. И понесли это в подарок.

Жили Гулины родители в старом крепком красивом бараке – еще от лагерей остался. Зэки строили для начальства.

Марсей получил хорошую комнату после той страшной аварии. Ну чтобы молчал и чувствовал благодарность. Авария была засекречена, но все знали, что дело плохо. Он болел долго, но выжил. Гулина мать Диляра работала учительницей в школе и выходила его травами. Ее сестра была тогда совсем маленькая. А бабушка очень старенькая.

Лекарств не было. Гуля помнит ту страшную бедность, когда пятеро жили на одну мамину зарплату и папину инвалидную пенсию. Потом они с сестрой выросли и вышли замуж, а бабушка умерла.

Уже в подъезде они с Дашей услышали крики. Опять орут. Постучали. Открыла мать, даже не взглянула и продолжила склоку.

Даша подбежала к ней и закричала:

– А у нас подарки от американцев. Хотите?

Наступила тишина. Отец посмотрел с интересом на яркий пакет, который протягивала ему внучка.

– Что это?

– Это подарок, – прыгала Дашка, и ее бант прыгал вместе с ней.

Отец стал распаковывать пакет. Даша смотрела внимательно – вдруг и ей перепадет.

Мать зажгла газ и поставила чайник.

И тут раздался страшный мат. Отец орал как резаный. К его мату привыкли все и Даша тоже. Но этот был какой-то особенно яростный.

Отец брезгливо топтал ногами яркую обертку, из которой вываливались презервативы, и ревел, как подстреленный зверь.

Один подняла Дашка и стала надувать, как воздушный шарик. Но силенок надуть не хватало. Она захныкала и закричала:

– Не надувается!

Мать издевательски захохотала:

– Вот подарок. Ну ты придумала: импотенту – презервативы!

Даша заорала в голос:

– Не надувается!..

Гуля стояла молча, опустив руки.

В моменты ссор родители всегда переходили на татарский. Гуля знала этот язык с детства – бабушка втихаря научила. Родители хотели ассимилировать своих дочерей и старались изменить им имена и пятый пункт в паспортах, но дочери неожиданно восстали.

Ничего интересного они друг другу не говорили – взаимные обиды, упреки типа «сам дурак». Но вдруг мать сказала что-то особенно обидное, отец подошел к старой печке и сильно ударился об нее головой. Потом еще раз. Потом еще.

Маленький измученный человек бессильно бился головой.

Мать дрогнула и сказала дочери:

– Идите домой.

Даша всю дорогу держала свой ненадутый шарик и тихо поднывала:

– Жевачку хочу, жевачку, жевач…

Гуля отобрала шарик и выбросила в лужу.

Мужа дома не оказалось. Гуля уложила Дашу спать. Почитала «Чиполлино».

Ночью зазвонил телефон.

Виктора было плохо слышно. Гуля прокричала: «Звони по мобильнику!» Положила трубку.

Но Виктор больше не звонил.

Прошел месяц. И раньше муж исчезал, как он говорил, на задание. Но так надолго никогда не пропадал.

Гуля продолжала работать секретарем в суде, аккуратно вела документацию и никого не спрашивала о Викторе. Научена была.

Однако через месяц около своего подъезда Гуля увидела Юру, Витиного дружка.

Он оглянулся и сказал:

– Тебе надо переехать отсюда. Срочно.

– К маме?

– Лучше подальше. Дашку увози.

Гуля решилась спросить о Викторе, где он.

– У него все в порядке. Он в Америке.

Гуля подумала, что ослышалась, она даже засмеялась:

– В Америке?

Юра нервничал и все время озирался.

– Он тебе велел передать, чтобы ты ехала к нему.

– Куда?

– Возьми документы на себя и Дашку.

Гуля застыла.

– У тебя десять минут. Ничего с собой не бери. Только то, что нужно.

– А деньги? – растерянно спросила Гуля.

– Деньги тебе не нужны. Давай, машина за углом. Ну давай же!

Попрощаться с родителями не удалось. Гулю с дочкой увезли друзья Виктора, похожие на бандитов, в большой город, где было американское консульство, и с огромным трудом им удалось получить визу. На визе была фотография матери и дочери – щека к щеке. На это все ушло два года. Гуля добивалась воссоединения семьи и добилась.

Эти времена Гуля не любила вспоминать, да и рассказывать некому было. Родителям передала, что увезла Дашку лечиться в далекую страну. У Даши действительно назревала серьезная астма, у такой крохи. И они знали, что дочь собиралась тогда везти ее в Москву к хорошим врачам.

Виктор сразу оказался в Америке в маленьком университетском городке с большим супермаркетом. Этот магазин вскоре стал источником быстрого обогащения бывшего прокурора по всем мелким бытовым вопросам.

Через пару лет, к тому времени, когда Гуле с подросшей Дашкой удастся добраться до далекого городка, у Виктора уже был дом: собственный, но в рассрочку. Лет на пятьдесят. На этот счет Виктор не парился. Он всю жизнь жил в рассрочку, которую никогда не возвращал.

«Типичный американец», – говорил он о себе своей американской подруге – еврейке с русскими корнями, по имени Суламифь. В Америке было невыгодно слыть антисемитом, и Виктору пришлось попридержать свои антипатии.

Суламифь влюбилась в него безумно – возраст подгонял и хотелось чего-то светлого чистого и молодого. Старый муж надоел и ходил налево.

С забытым пылом Суламифь кинулась на защиту этого милого русского – с такими добрыми глазами, с такой искренней улыбкой.

Совсем не так просто было свежему эмигранту получить право купить недвижимость. Но Суламифь все взяла на себя: ссуды, кредиты, скидки, легкий подлог, не опасный для окружающих, но крайне полезный для жертвы коммунистического режима.

Когда подошло время для оформления статуса беженца, оказалось, что выгодней вызвать жену и дочь и просить зеленую карту для семьи. Потом он еще вспомнил, что тесть был на том страшном секретном радиоактивном взрыве, что, конечно, сказалось на здоровье Дашки с ее астмой.

Работать он устроился в гигантский магазин – таких в СССР Виктор никогда не видел. Магазин, где было все. Он таскал ящики, возил продукты. Нашел там русских, которые вкалывали, как и он, на подсобной работе. Парень из Украины Максим отозвал его однажды в сторону и предложил:

– Хочешь заработать?

Виктор кивнул, но сказал:

– У меня проблемы с языком.

– Для этого язык не нужен, – успокоил Максим, – я сам еле говорю.

Речь шла о банальном воровстве. Товары никем не охранялись. Наивные американцы! Они даже двери в своих домах не запирали и в машинах оставляли ключи.

Максим поучал:

– Много брать не надо. И конечно, не еду. Надо брать технику.

– И куда ее дальше?

– Я домой посылаю. По почте. Вчера принтер послал в Дубоссары.

– Это дорого?

– Копейки. А там за принтер можно дом построить.

– Где?

– В Дубоссарах.

Почти каждый день в почтовом отделении Максим и Виктор запаковывали посылки, заполняли документы и писали адреса: Максим адрес своих родителей, Виктор – своих. А те и рады были – их жизнь стала налаживаться.

А Гуля сидела в ожидании. И ей ничего не перепадало. К счастью. Иначе и она попала бы в список персон нон грата.

Однажды Виктор спросил Максима:

– Слушай, а поблизости нет какого-нибудь другого отделения почты?

– А зачем, – удивился его легкомысленный подельник, – удобно, все близко, хотя, знаешь, надо нам по машине купить. Поношенную можно за сто долларов.

Виктор онемел – это была недосягаемая мечта иметь свою машину.

Помогла Суламифь – оформили на имя ее зятя с рассрочкой хорошую машину, с небольшим проездом и почти новую.

Максим купил за сотню старинный «кадиллак» с выбитыми стеклами, но это его не волновало – ему нравилось разъезжать в огромной машине – он чувствовал себя кем-то значительным.

Аппетит приходит во время еды – русская поговорка, явный перевод с какого-то сытного языка.

Виктор и Максим чувствовали себя замечательно. Суламифь бесплатно учила их языку. Вечерами они ходили по ресторанам, которых в этом сраном городишке было немерено. Хотя церквей все же больше. Конечно, некрасивая и немолодая Суламифь радовалась возможности помочь соотечественнику, но на ее руках была парализованная мать, а отдать ее в дом престарелых совесть не позволяла. Она просто немного повеселела, потому что даже ходить в ресторан не одной, а с красивым и неглупым русским было очень приятно. Подружки завидовали.

Легкий романчик завязался и у Максима – с продавщицей аптечного отдела. Американкой. Она ему в два счета, буквально на пальцах объяснила, что английский надо учить в постели с носителем языка. Дешево и приятно. Пока Максим осваивал основы английского, Виктор с Суламифь готовили документы на вожделенный статус беженца. Тесть прислал с оказией справку на русском языке, что является инвалидом вследствие аварии на военном заводе. Конечно, в справке не было сказано – на военном, а в каком-то почтовом ящике, и сама инвалидность тоже была какая-то туманная.

Когда Суламифь готовила перевод, она уточнила все что надо – и про радиацию, и про поражение легких и про секретность, которая не могла спасти инвалида. Короче, дочь Даша со своей астмой тоже пригодилась.

Гром грянул, как всегда, неожиданно: наконец магазин заметил пропажу, а на почте удивились ежедневным посылкам.

Когда наконец Гуля с Дашкой добрались до Виктора, он уже работал не в супермаркете, а в ресторане подсобным рабочим – Суламифь уберегла его от суда. А Максим загремел по полной.

Виктор встретил Гулю с Дашкой в аэропорту на собственной машине и повез их в собственный дом. Это было почище сказки о Золушке.

Гуля онемела. Даже во сне она не могла представить, что у нее может быть свой дом. Дашка прыгала по ступенькам и вопила от восторга. Виктор почувствовал себя царем, которым восхищается его двор.

Но для статуса беженца надо было очень много всего, и, прежде всего – устроить на работу Гулю. А как без языка – в школе она учила немецкий.

И Дашку надо было пристроить.

Всем занялась Суламифь. Гуля со своим настороженным чисто советским отношением к людям заподозрила ее в корысти. Но какой – не могла понять. И мрачность на лице она носила типично советскую. И Дашка была такая же, «татарва» – говорил Виктор. Сам он был человеком улыбчивым, умел привлекать сердца – была харизма у этого не самого доброго человека с профессией прокурора и с фиктивным дипломом.

Гуля нанялась в ресторан, где уже работал Виктор, простой посудомойкой.

В Америке в это время набирала ход предвыборная гонка – на второй срок шел Буш. Гуля, не особо вникая в политику, стала активной сторонницей «бедного Джорджа» – а уж как ему доставалось. Может, и за дело. Но эти тонкости лежали за пределами Гулиного понимания английского языка.

Суламифь становилась все настойчивей и, заметив Гулин восторг по поводу Буша, сделала ей замечание – мол, если не понимаешь ситуацию, лучше помолчи. Гуля обиделась, но виду не подала.

На свою крошечную зарплату она собирала раз в месяц посылку из вещей секонд-хенд и относила всё на ту же почту. Там на нее смотрели с подозрением, и это ей было неприятно. Но кто их разберет, этих американцев, – «с волками жить, по волчьи выть».

Дашку отдали в «прескул» – дошкольный класс и безмятежно забыли на какое-то время о ней: столько было забот! А Дашке тяжело приходилось, хотя считается, что дети легко учат языки и адаптируются в чужой среде.

Маленькая девочка мужественно терпела все обиды, не подавала виду – дома и так было неладно. Отец вдруг начал пить, а это сразу превращало его в зверя. Куда девалась белозубая улыбка, куда пропадала харизма – он вымещал на Гуле свои комплексы, а иногда и на Дашку поднимал руку. В уютном собственном домике становилось неуютно.

Гуля очень старалась. Язык учила истово. Дома на стенах висели «дадзыбао» – неправильные глаголы, исключения из правил, прошедшее в будущем или, наоборот, будущее в прошедшем. У нее был упорный характер. Ходила в местную библиотеку, где американский учитель давал бесплатные уроки для начинающих свежим эмигрантам. В группе была девушка из Ирана, с которым велась война, семья индусов-беженцев, украинская девушка, заинтересованная в скором замужестве для решения своих проблем, и маленького росточка молчаливый араб с такой кашей во рту, что на его фоне Гуля казалась буквально легко болтающей на английском языке.

После урока Гуля и украинка Света шли в кафе выпить кофе и пообщаться. Света крутила головой в поисках одинокого миллионера с внешностью киноартиста. Но такие тут не водились.

– Ты понимаешь, – говорила Света, – они же тупые, так Задорнов сказал. Их вокруг пальца окрутить ничего не стоит. Просто кадр не подворачивается.

Действительно, вокруг попивали кофе престарелые ковбои в высоких сапогах и широких шляпах. И никто даже не косился в их сторону.

Потом они шли в магазин секонд-хенд и там наслаждались выбором. После Страны Советов эти поношенные вещи казались верхом изыска. Светка всегда хватала что подешевле, а Гуля отыскивала дорогие стоящие вещи по бросовой цене – уму непостижимо, как это ей удавалось среди гор барахла? Инстинктивно Гуля брала вещи модных трендов, понятия не имея, что это за тренды. Она обладала врожденным вкусом.

Однажды она сидела в этом кафе в одиночестве – отдыхала от мытья посуды и бесконечно ломающейся посудомоечной машины.

К ней подошла ухоженная дама средних лет и что-то спросила. Гуля ослепительно улыбнулась – она училась быть позитивной, хотя ничего не понимала. Но дама была упорной и стала повторять с помощью жестов – то показывала, как подносы носят, то месила воображаемое тесто, то считала деньги. Гуля поняла, что ее приглашают работать, и радостно закивала головой, а потом просто бросилась даме на шею. Американцы – народ простой, дама ее тоже обняла – так Гуля начала работать в кафе.

Виктору не понравилась смена места работы, хотя денег светило больше. Ему вообще все не нравилось здесь. Хотелось назад, на родину, – там вроде жизнь налаживалась, враги постреляли друг друга. Бизнес раскручивался под надежной уголовной крышей, а уж там у него все схвачено. И язык свой родной, матерный.

Гуля привела Дашку из школы. Девочка сразу села у телевизора, поставила любимую кассету с русскими мультиками и утонула в них, не прислушиваясь к очередному скандалу.

А скандал разгорался нешуточный.

Гуля уперлась и сказала:

– Я никуда не поеду, мне здесь нравится.

Виктор не выносил, когда на допросе ему перечили. Разговоров он не признавал, он признавал выполнение приказа. Но не только – в его воспаленном мозгу засветилась мысль, что не так все просто: нравится ей тут!.. Ничего тут нравиться не может. Стало быть, завела себе кого-то – вот нравится же кому-то татарка убогая. Еще бы! На фоне американских уродок и татарка может показаться кинозвездой. Его методы допроса были простые – сразу в ухо!

Но татарва была крепкая – ни звука. Тогда ее по носу – кровянка хорошо пойдет. Пошла. Молчит.

А у Дашки мультики чирикают – сю-сю-сю.

Тогда руку сломать. Удалось. Только слабо заскрипела, монгольское иго.

– Я тебе покажу, монгольское иго!

Неприятно заныла рука, неправильно ударил, надо было ребром, – Виктор сам боли не выносил и сразу труханул: может работу потерять.

Сунулся за льдом в холодильник, не нашел – еще бы, нет у этой суки понимания, что лед необходим в доме.

Выпить тоже не было.

Рванул куртку с вешалки и кинулся прочь из дому.

Мультик продолжал чирикать.

Гуля застонала и попробовала встать. Добралась до телефона. Единственный телефон, который она знала, был телефон Суламифь.

Суламифь моментально поняла ситуацию и появилась через пять минут на машине.

– Быстро, – сказала она, – документы с собой и, если есть, деньги.

– Нет, – простонала Гуля.

– Я помогу девочке собраться. До машины дойдешь?

– Попробую.

Когда Виктор вернулся, уже успокоившийся и даже несколько смущенный происшедшим – погорячился с этой дурой! – дом был пуст. Разбросанные вещи так и валялись по полу. Дашки тоже не было.

– В госпиталь, дура, пошла, тут близко, за углом.

Надо было как-то поворачивать ситуацию в свою пользу. Мысль билась, но ничего не приходило в голову. Черт, с нее станется – она и в полицию пойдет, тоже за углом.

Но самому соваться с повинной не хотелось.

Ждал до утра.

Никто не пришел.

Тогда побежал к Дашкиной школе. Он там никого не знал и к учительнице не подошел. Посмотрел со стороны – нет Дашки.

Пошел на работу. По дороге сообразил – рука у него болит, да это же самооборона. На него напала эта сумасшедшая, и пришлось обороняться – ну не рассчитал сил, виноват.

Но в ресторане ему никто ничего не сказал, и пришлось взяться за привычное дело – таскать ящики.

Прошла неделя, но он ничего нового не узнал. Потом не выдержал и позвонил Суламифь. Та ему сухо сказала, что Гуля и Даша в шелтере и с ними все в порядке.

И положила трубку.

В библиотеке узнал, что такое шелтер. Это вроде приюта для женщин, потерпевших домашнее насилие. Новое дело, никогда о таком не слышал.

Узнал адрес там же, в библиотеке.

Отыскал, подъехал на машине. Подбирая английские слова, подошел к запертым воротам.

Нехорошего вида негр выслушал его английский лепет и сказал «no».

Потом его вызвали в полицию. Пришлось взять с собой Суламифь. Она была максимально неприязненно настроена. Переводила сухо. Сказала, что ему запрещено общаться с жертвой, и любая попытка будет стоить ему заключения под стражу. Эти слова Виктор хорошо понял и не выступал. Молча что-то подписал.

Это был весьма внушительный штраф и подписка о невыезде.

Гуля была поражена – как к ним отнеслись в этом шелтере. Накормили, поселили в отдельной комнате, дали одежду, Дашке – книжки и игрушки. Девочка скучала без русских мультиков, но уж тут ничего нельзя было поделать. Пришлось смотреть американские. В этом убежище они провели почти год. Суламифь им звонила и рассказывала, что происходит с Виктором.

Первым делом он попросил ее продать дом, но поскольку дом был на имя Суламифь – она сказала, что это ее дело и ее деньги.

Тогда Виктор попросил продать машину – Суламифь ее просто отобрала.

У Виктора ничего своего не было.

Он сделал попытку повидать дочку, но предупрежденная учительница немедленно увела девочку и пригрозила полицией.

Тогда он наплевал на подписку и, забрав у подруги Максима его колымагу, уехал в неизвестном направлении. Подруга немедленно известила полицию. Тогда было изменено наказание – был наложен запрет на проживание в данном штате под страхом тюремного заключения.

Неизвестно каким образом Виктор узнал об этом постановлении, но на долгое время он исчез из города.

Гуля мечтала, чтоб навсегда.

Некоторое время он еще ей мерещился. Прямо на углу. Или в кафе, где она работает – стоит за прилавком и рекомендует разные пирожные. Научилась коротким фразам. И вдруг – входит и идет прямо к ней. Подошел ближе – не он, симпатичный пожилой фермер в ковбойской шляпе и показывает на пирожные. И пальцами – две штуки. Гуля быстро положила на красивую тарелочку и взяла деньги. Но фермер отказался от сдачи, взял тарелочку и подошел к столику рядом, где Даша готовила уроки. Поставил перед ней тарелочку и, махнув рукой Гуле, вышел. Даша смотрела на пирожные равнодушно – сладкого было много и Гуле разрешали брать просроченные булочки, а также хлеб, плохо пропеченный из-за неисправности хлебопечки. Она с благодарностью брала и дома готовила из него вкусные татарские блюда.

Из убежища они переехали на новое место – им выделили двухэтажную квартиру за мизерную цену. Это было специальное жилье для беженцев, которые только начали тогда наводнять Америку.

И Гуля начала улыбаться, потому что жизнь начала ей улыбаться.

Даша стала заниматься в детской танцевальной студии рядом с домом. В этом маленьком университетском городе можно было обходиться без машины, просто ходить пешком. Редкая, даже уникальная ситуация для американского образа жизни.

Гуля проводила дни в кафе. А школьница Даша вела совершенно привычный советский образ жизни – всюду одна и была настолько самостоятельна, что учительница, увидев ее из окна своей машины, встревожилась: как это восьмилетняя девочка может находиться на улице без взрослых. Гуля звала дочку «маленький гимназистик» – с ранцем за спиной и в брючках.

Пожилой фермер по имени Джон, тот самый, который угощал Дашу пирожными, однажды пригласил их на родео: конные показательные выступления местных фермерских хозяйств. Не очень понимая, что такое родео, Гуля вырядилась и Дашке бант привязала над ухом. Но когда Джон привез их на манеж, Гуля поняла, что открытое платье и каблуки – не самая подходящая одежда для спортивного мероприятия. А Джон в ковбойской шляпе был как рыба в воде – жал руки, перекрикивался приятелями, расположившимися на некотором отдалении, купил девочкам – Гуле и Даше – сладкую вату, отыскал хорошее место на трибуне и усадил их как самых дорогих гостей. Гуле понравилось, что Джон так расположен к девочке. Не пошлый ухажер, а добрый друг, да еще и по возрасту как ее отец.

Родео Гуле нравилось, хороший конный цирк и все так стремительно. Она вдруг сняла проклятые каблуки и, оставив Джона и Дашу, побежала босиком вниз к манежу. Там гуртом ковбои ожидали своей заезд. Гуля подбежала к оседланному коню, взвилась на него, платье треснуло по швам – и на глазах ошарашенных организаторов полетела вдоль трибун.

Взыграла степная дикая кровь прадедов-кочевников. Всё на уровне инстинкта, хотя в детстве ей приходилось ездить в ночное с деревенскими. Конь нес ее по гаревой дорожке, и восторг переполнял ее – это было непостижимое ощущение подлинной жизни и в голове стучало: «А вот так… А вот могу, хочу и могу. Могу и хочу!»

Приближался барьер и не моргнув глазом Айгуль ударила пятками бока коня, и тот послушно перелетел препятствие. Айгуль сидела в седле, как воин Чингисхана, и все повторяла: «Вот тебе татаро-монгольское иго! Выкуси, сволочь! А попробуй сам сядь и попробуй, мерзавец!»

Джон и Даша, буквально замерев, смотрели на этот поединок татарской женщины с окружающим ее миром, в котором ее ни в грош не ставили, полагая, что она сама знает эту житейскую субординацию: женщина, знай свое место!

Джон влюбился в нее сразу и окончательно, забыв про возраст, про то, что еще не разведен и вряд ли получится, да про все – просто смотрел и любовался. Ее красотой.

Уже через год Гуля с Дашей перебрались к Джону в его старинный колониального вида дом с могучими стенами, кроватями из фильма «Унесенные ветром», с балдахином и высокими загадочного вида палками с четырех сторон, за которые хорошо держаться, когда горничная шнурует тебе корсет. И стадо коров, неторопливо жующих прошлогоднюю траву. И лошади, покорно мокнущие под осенними дождями. На Гулино недоумение, почему они не в стойлах, Джон даже не знал, что сказать. «Зачем? Так было всегда. Это же не ездовые рысаки или отборные жеребцы. Это просто старые кобылы, которые отработали свой век!»

И кроме того, свиньи, куры, собаки, кошки. Всё, что любили Гулина бабушка Башира и дед Гамил, да не в то время они жили.

Элеватор, как в колхозе, для запаса сена.

– А где телятся коровы? И кто их доит? – не поняла Гуля.

– А зачем их доить, пусть телята сосут. Это не молочные коровы, а мясные.

Даша потребовала уточнения, хотя она лучше матери понимала английский, и пришла в ужас: всех этих коров Джон сдаст на убой и привезет новых. Но неколебимый фермерский покой хозяина успокоил девочку – было в этом порядке что-то вечное, древнее, как человеческая жизнь.

– На нашей земле все едят друг друга – для того, чтобы жить, – сформулировала дочери Гуля. Она тоже относилась к животному миру по-крестьянски.

Даша поклялась стать вегетарианкой и стала.

Все эти разговоры шли со словарем и с мимикой.

Гуля потом узнала, как удивился Джон, когда он ее спросил, как война прошла по ее родным – многие ли пострадали?

На этот вопрос она, решив быть улыбчивой и позитивной, просто расхохоталась, не поняв ни одного слова.

Однажды, когда Гуля поцеловала Дашку на ночь и погасила свет, Даша попросила:

– Мама, не гаси, а то что-то шуршит, я боюсь.

– Глупости, – сказала мать, – ветер шуршит. Мы не в городе. Тут вообще все шуршит.

И ушла.

Они хорошо посидели с Джоном. Выпили дорогого вина и собрались спать.

Перед сном Гуля решила заглянуть к дочке. В полоске света она увидела, что Дашка сидит на кровати и с ужасом смотрит куда-то наверх. Она включила лампу. Сверху буквально перед Дашкиным носом с потолка свисала длинная и толстая змея.

Гуля заорала так, как орут все женщины при виде чего-то ползущего.

Джон появился моментально.

Змея раскачивалась на потолочном вентиляторе и шипела.

Джон исчез буквально на секунду и вернулся в больших брезентовых перчатках.

Мгновенно прикинув амплитуду, он сумел схватить змею у самой головы и, держа ее в вытянутых руках, понес добычу на улицу.

Дашка ночевала в столовой. Гуля и Джон долго сидели около нее и успокаивали. Джон сказал, что змея не ядовитая. И даже добавил, что однажды он принял змею на яблоне за ветку и схватил голыми руками. И ничего – как видите: жив!

Этот рассказ еще больше парализовал Дашку. Пришлось произвести полное ее переселение в другую комнату, иначе она не спала бы вообще никогда.

Гуля подумала: вот что такое американский фермер – спокойный человек, дружит с природой, не боится ни змей, ни грозы.

Но как же она была потрясена, когда узнала, что фермерство для Джона – вроде развлечения, и что он – серьезный адвокат высокого уровня по вопросам недвижимости и половина домов в их городке принадлежит ему. И Гуля упросила его взять ее на работу кем угодно. Хоть секретаршей, хоть бухгалтером, хоть буфетчицей. Джон выбрал бухгалтерскую работу, и Айгуль начала осваивать бухгалтерскую науку по-американски, во многом отличающуюся от родной российской, прежде всего честностью.

Рабочий день кончался. Пора было идти за Дашкой в школу, а потом домой. Все было аккуратно собрано. Разложено по полочкам. Приготовлено на завтра.

Дверь открылась. Вошел Виктор.

– Ну что, – сказал он, усаживаясь на стул для посетителей, – миллионерша, разбогатела?

– У меня рабочий день закончился.

– Тихо-тихо, Чингисхан. Мне деньги нужны.

– Сколько?

– Много.

– Много я не могу.

– Как это не можешь? А миллионы?

– А миллионы в коровах.

– Каких коровах? Что ты мне лапшу вешаешь?

– Продаст бычков, будут деньги. А пока нет.

– Да ладно. Кто ж поверит. А сколько можешь?

– Все, я ухожу.

Айгуль быстро собралась и пошла к двери. Позвонил мобильник.

Виктор выхватил у нее телефон и отключил.

– Ну и чего ты добился? – удивилась Гуля. – Он уже по лестнице идет.

Но никто не вошел.

– Это Максим топает. Выпустили, а денег нет и жрать нечего.

Гуля покопалась в сумочке. Открыла кошелек. Виктор быстро выхватил карточку из ее рук:

– Здесь, наверное, хватит, – неожиданно добродушно сказал он и вышел.

Послышались голоса – это Джон что-то у них спрашивал. Те что-то ответили, и снова послышались тяжелые шаги уходивших вниз.

Гуля пошарила в поисках телефона – звонить в банк блокировать карточку.

Потом вдруг передумала. Денег у нее там было мало – только ее последняя зарплата, пусть берут.

Вошел Джон:

– Это кто такие? Русские?

– Муж с приятелем. Дала им карточку. Мне надо в банк – заказать новую и пароль сменить.

Джон согласно кивнул и сказал:

– Конечно, а потом берем Дашу и в ресторан – у меня сегодня день рождения.

– Господи, что же ты не сказал? Я бы приготовила, и гостей бы позвали.

– А давай в воскресенье позовем моих сыновей с семьями? Пора знакомиться!

– Знаешь, надо побыстрее в школу.

«Вот дурак, – сообразила вдруг Гуля, – он и телефон спер». Это ее сильно расстроило. Это было ужасно!

– Он и телефон мой забрал, ну что ты будешь делать.

– Русская мафия, – сказал Джон по-русски и быстро набрал Гулин номер, кивком предлагая ей выйти из комнаты.

О чем он говорил с Виктором, она не спросила, но телефон наутро лежал в почтовом ящике.

…Когда Гуля увидела в аэропорту родителей, у нее сжалось сердце. К ней в зал встречающих вышли два стареньких испуганных человека, растерянных, озирающихся. Гулю неприятно поразила их одежда: они принарядились, как на первомайскую демонстрацию. Только бумажных цветов не хватало.

А Дашка бросилась к ним без всяких колебаний и так же весело, как всегда.

Марсея поразило, что его дочь водит машину. А Диляру – как выросла Дашка. Потом все молча смотрели в окошко на проносящийся поток машин.

Потом Диляра спросила:

– А муж твой новый где?

– Он не муж. Жена не дает развода.

– Так любит его?

– Любит… деньги. Такого откупного заломила, страшно сказать.

– А твой? – Мать покосилась на Дашку. Дашка спокойно сосала петушка на палочке. – Не просил?

– Я подала на развод. Время нужно.

Подъехали к дому. Отец достал из кармана лист бумаги. На пороге стоял Джон и с ним три собаки. Все были приветливые.

Отец вышел из машины с видом посла вражеской страны на процедуре перемирия. Достал очки и по бумажке бойко, но неправильно зачитал ноту, в которой он от имени русской страны заверял господина Джона в миролюбивых намерениях. И предлагал дружбу между народами.

Очевидно, кто-то очень грамотно написал текст, но произношение мешало Джону понять смысл. Он сначала крепко пожал гостю руку, а потом трижды поцеловал, как научила его Гуля. А тут и мать кинулась обниматься.

Вскоре Джона ударил инсульт. Лежал в местной больнице. Хорошая больница. Гуле там очень понравилось, и она решила учиться на медсестру. Джон не возражал.

Встретила в больнице Суламифь – она мать навещала.

– Плохая совсем, – сухо сказала Суламифь о матери. – А потом спросила: – А что ты тут делаешь?

– Джон заболел, – сообщила Гуля, – а я решила на медсестру учиться.

– С ума сошла?! Там, знаешь, сколько всего надо выучить – мозгов не хватит.

– Мне хватит, – не согласилась Гуля.

– И с языком у тебя проблемы.

– Справлюсь. Я хочу хорошую профессию получить.

– Это правильно. Джон не молоденький. А у тебя с ним как?

Гуля расстегнула плащ:

– Ребенка ждем. К осени.

Суламифь помолчала.

– Ну тогда иди учись. Ведь если что – тебе никаких денег не перепадет.

Все его жене останется. Вот она развод и не дает.

– Даст, куда денется. Начнем детей рожать каждый год – даст.

На это Суламифи было нечего сказать.

– А если тебя Виктор волнует – я уже развелась с ним, заочно. Он все бумаги подписал. Ладно, я к Джону – мы там по очереди ночуем: сегодня моя ночь, а завтра старшая невестка, а потом младшая.

– Как ты со всеми ладишь, – позавидовала Суламифь, – а у меня с мамой плохо. Привет Джону передавай. Скажи – завидуют ему.

– Чему? Что болеет?

– Он выберется. С вашим планом ему жить и жить. Ему с тобой повезло.

Родились еще три дочки-погодки. Никогда в жизни Айгуль не была так счастлива и так смертельно измучена. Самое страшное – она стала засыпать за рулем. Успевала проснуться в последний момент. Слава Богу, Джон был в хорошей форме и все фермерское хозяйство было на нем. Гуле хватало детей и учебы.

Родители, конечно, помогали, но тоже устали и время от времени, когда кончались визы, уезжали в Россию отсыпаться. А Марсей еще начал всерьез побаливать.

В этот день их здесь не было, Джона тоже.

Виктор, крадучись, вошел в кухню. Глаза бегали. Был «выпимши», как говорят на его родине. У Гули работал телевизор, и она не услышала лая собак. На плите варился суп. Сама клевала носом над домашним заданием. Старшая Дашка была в школе. Младшие – все три – спали на веранде.

Виктор сел за стол и сказал:

– Дай поесть!

Вид у него был неважный. Женское сердце дрогнуло – голодного надо накормить.

Буянить Виктор не стал. Наоборот давил на жалость. Ел много, с удовольствием, хвалил еду. Досидел до прихода Даши.

Увидев отца, Даша остановилась. На веранде проснулись малыши, и Гуля пошла к своим погодкам.

– Ну что, дочка, как учишься?

– Хорошо.

– Домой не хочешь?

– Я дома.

Для доказательства этой мысли Даша открыла холодильник и достала сковородку, поставила разогревать.

– Поехали домой! Хватит здесь болтаться.

– Я не болтаюсь, – деловито парировала Даша, – я учусь. Есть будешь?

– Мать покормила.

Даша села за стол и стала есть. Виктор прислушался – на веранде слышались детские голоса.

– И вы справляетесь? Это надо же – трое подряд. Кто помогает?

– Папа.

– Какой папа? Чей папа? Дед?

– Джон.

Даша достала учебник и стала читать.

– Не читай во время еды, – вспомнил Виктор. – Какой он тебе папа? Папа – это я. Знаешь, эта страна не для меня. Вернуться хочу. Знаешь, пока я тут, мать умерла. Ты знала?

– Да. Мы звонили.

– Поедем! На могилку сходим? Что тебе тут светит?

– Я подала в три университета – в двух приняли.

– Ты, что, уже кончаешь школу?

Даша аккуратно складывала тарелки в посудомойку.

Появилась встревоженная Гуля с грудным на руках:

– Даша, в окно вижу – коровы разбрелись. Наверное, прорвали ограду.

Даша схватила куртку. Выскочила из дома. На веранде захныкали девчонки. Виктор помедлил и помчался за дочкой.

Они добежали до сломанной ограды. Вдали темнели кучки коров. Они равнодушно жевали траву, некоторые шли дальше.

Дашка бесстрашно схватила палку и стала пытаться повернуть коров, но они не поддавались.

Виктор растерянно схватил длинную сухую ветку и тоже стал размахивать перед носом удивленных быков. Некоторые нацеливали на него немалые рога. Солнце садилось, и было ясно, что уже не успеть до темноты. Но Дашка и Виктор продолжали свою безуспешную работу, отшатываясь от быков. Вдруг один, самый страшный, пошел прямо на девочку. Виктор, рассвирепев, кинулся на него совершенно безрассудно и яростно. Бык удивился и замер, потом неожиданно медленно повернул назад. К своей территории.

Коровы послушно пошли за ним, только две дуры, ушедшие очень далеко, не поняли его призыва и продолжали свой путь в дальние поля, перелезая через рвы и пробиваясь сквозь бурелом.

– Как побег из лагеря, – прокомментировал Виктор, – ну ничего, вернутся, они всегда возвращаются.

Когда стадо вернулось, на свою территорию, Айгуль уже стояла возле пролома и твердой рукой приколачивала слеги.

От чая Виктор отказался. С Джоном видеться не хотелось. Он обнял Дашу и пошел к машине – все к той же старой колымаге, только стекла вставлены.

Он выкатил на дорогу, навстречу ехал черный «лендровер», с Джоном за рулем. Они разъехались, не разглядывая друг друга.

Дашка поступила в университет в соседнем городке и уехала из дома. Грустно было ее отпускать, да городок недалеко, будет приезжать. Гуля готовилась к последнему экзамену, и дальше практика в больнице. Родители помогали как могли: пасли девчонок на поляне, оборудованной всякими детскими радостями – горками, качелями, маленьким бассейном. У них была сказочная жизнь: собаки зализывали их ушибы и царапины, кошки ласкались своими мягкими лапками, пряча опасные когти, верхом их катал отец, ведя под уздцы лошадку и придерживая за ножки седока, а страшные быки паслись далеко и не были опасны. Просто сказки дядюшки Римуса.

Марсей и Диляра отрабатывали свою барщину честно, но уставали. И опять же наваливались болезни. А тогда вспыхивали старые обиды и звучали сердитые перепалки по-татарски. Джон держался потрясающе – засилье русского языка его не пугало. Но с татарским был перебор. А малышня пока болтала на своем детском языке.

Гуля включила на минутку телевизор узнать погоду и увидела какую-то сцену из старого кино. Но канал был новостной и никогда фильмы не показывал. На экране разъяренные люди в белых колпаках – в СССР они назывались куклуксклановцами, лупили черных студентов битами для гольфа. Все пространство было заполнено негодующими людьми, а полиции не видно. В бегущей строке Гуля прочитала, что это тот самый Дашкин университет и побоище происходит прямо сейчас, в эту минуту, когда она смотрит.

Схватила сумку с документами и ключи от машины. Махнула рукой в сторону детской площадки и помчалась. Ездила она аккуратно и никогда не лихачила. И сейчас, сжав зубы, ехала не спеша. И слава Богу. Машину вдруг повело в сторону, она ее еле удержала. Потом опять повело – Гуля остановилась, вышла и увидела, что шина плоская – так это называется по-английски. В багажнике лежал «бублик» для замены, но она никогда еще не занималась этим мужским делом. Набрала номер Джона, но тот не ответил. Тогда она ему «текстанула»: «Звони срочно».

Просидела два часа, дожидаясь автопомощи. Когда они приехали, спросила про события в университете. Ей сказали – ничего не знаем. Почти одновременно с аварийкой появился Джон на своей машине.

На ее вопрос ответил:

– Сейчас поедем.

Оставили Гулину машину и помчались в университет.

Приехали к шапочному разбору. На улицах было пусто. Только мусор.

Тогда Джон отвез ее в больницу, ту самую, где он всегда лечился и где Гуля родила их девчонок.

В больнице был аврал. В приемном отделении сидели в ожидании врача легко раненные черные ребята. Мимо на каталках возили окровавленных и стонущих.

Что же это произошло с Америкой? В стране с самой могучей демократией и толерантностью, возведенной в закон. Откуда взялась эта средневековая дикость?

Айгуль и Джона узнали и сразу отвели в отделение срочной терапии.

Дашка лежала с приступом астмы, спровоцированным страшным нервным срывом и водометами, которыми разгоняли беснующихся. Она захлебнулась от сильной струи и упала.

Они с подругой шли после занятий в общежитие и попали в эпицентр драки.

Потом выяснилось, что именно в этом университете была создана классическая расистская организация, и полиция об этом знала. И знала вожака.

Спустя время сделали на эту тему смешную комедию «Черный клановец», и актеры играли замечательно. Но когда в самом конце фильма идут документальные кадры побоища, комедия перестает быть смешной, а становится страшной.

С тех пор как Даша прилетела в Америку, это был первый приступ никуда не ушедшей астмы. Она просто затаилась.

Как затаились эти безумцы, практически почти не наказанные правосудием толерантной и демократической страны.

Побежали годы. Наконец Джон принес Гуле коробочку с колечком и сделал ей официальное предложение.

Дашка перевелась в Колумбийский университет и там же пошла в аспирантуру, выбрала профессию адвоката.

Рано утром позвонил Виктор. Он вернулся на родину и там преуспел. Звонил он сообщить Гуле, что умер ее отец и мать ждет их с Дашкой на похороны.

Гуля немедленно позвонила в российское консульство: у нее с документами было все в порядке, она могла лететь немедленно, а вот с Дашкиным паспортом были проблемы. Новый паспорт она получить не могла, потому что у нее вообще никогда не было паспорта – она прилетела по маминому и на паспортном фото было две головы: мать и трехлетняя дочь. Сколько Гуля ни билась, вопрос оказался неразрешимым: по рождению Даша была гражданкой СССР, но чтобы получить российский паспорт, ей надо было восстановить паспорт СССР, а как его восстановить, если она не теряла, а просто получить визу она не могла, потому что не была гражданкой России.

Дашка нарвала с клумбы цветы и сказала:

– Положи дедушке от меня.

Айгуль попрощалась с отцом и положила цветы, которые привезла в мокрой газете «Вашингтон пост», на могилу.

Виктор тоже присутствовал. И был расстроен, оттого что Даша не смогла прилететь.

– Ну что за глупости, ей-богу, надо было мне сказать – у меня тут все схвачено, даже американцы.

Не успела Айгуль добраться обратно и поцеловать девчонок, как опять позвонил Виктор. Он ей уже надоел, и она закричала:

– Не надо нам ничего, мы сами справимся.

Но он сказал:

– Я не по этому вопросу. Твоя мама умерла.

И снова Джон везет ее в аэропорт имени Даллеса, и снова обещает ей справиться с малышами, и снова турбулентность, и снова пограничники и пересадка на сибирский рейс.

Маленькая-маленькая мать лежит и ждет ее.

Айгуль наклонилась к ее уху и тихо произнесла: «Тыныч йокы» – Спокойной ночи!

Так говорила ей мама каждый вечер перед сном, а потом внучкам, и гладила своих татарчат по русым заморским головкам.

– Таныч йокы, кадерлелэр!

Спокойной ночи, мои дорогие!

Чемодан

Он вышел, как привык в последнее время, гулять по ночам, когда никого на улицах, тихо, хорошо и нестрашно.

Но уже издали увидел огромный медицинского вида фургон. Карантин был уже объявлен, старикам запретили выходить из дому, и он понял, что встречи не избежать.

Две увесистые фигуры охранного вида двинулись в его сторону. Бедный старый эмигрант вдруг забыл все немецкие слова. Это с ним стало часто случаться. Когда двадцать лет назад он приехал в этот маленький курортный городок, он сразу понял, что учить новый иностранный язык не в состоянии. Но у него был хороший английский. Он даже лекции читал про советский кинематограф по-английскии – и немцы его понимали и были довольны.

Но после восьмидесяти начались провалы и в английском. А сейчас уже и в русском.

В Германии живут долго, стариков умеют лечить. Но вот вирус этот, сволочь, всех сбил с толку.

Дети уже взрослые, и все трое живут в трех разных странах. Объединиться хотели в начале апреля в его день рождения. Большой десант – с детьми, внуками, мужьями-женами. Пятнадцать человек уже купили билеты в своих разных странах.

А у него была забота – забронировать номера в маленьком отеле вблизи от дома, чтобы можно было просто гулять туда-сюда.

И собственно, он только ждал подходящего гостя с немецким языком, чтобы сделать резервацию.

И тут этот вирус, и, кажется, очень все серьезно. Страны закрыты. Самолеты не летают. А люди продолжают заражаться, даже сидя дома. Что это? Кара Божия? Расплодились иждивенцы – старичье несчастное.

Подошли. Что-то сказали – очевидно, кто ты такой?

– Ich bin, – бойко начал он и замер, ни в зуб ногой.

Кстати, всегда хотел узнать этимологию этой поговорки.

Оба внушительно лопотали – убедительно и душевно. Он кивал, как бы соглашаясь. Попросили что-то показать. Он ткнул пальцем в сторону дома, в котором на первом этаже была его квартира, которую ему оплачивало правительство, как еврейскому эмигранту. Он был спокоен и улыбался. Во-первых, это любят полицейские всех стран, а во-вторых, ему больше ничего не оставалось.

Пронесло. Пошел домой. Действительно, что ему еще надо – лужайка прямо у двери на задний двор. Вынеси стул и сиди.

Душа болит. Как жить без движения? Пока идешь, хорошо думается и мысли такие чистые и четкие.

Вдруг вспомнил про фотографию. Это какая-то загадка. Он не может вспомнить, кто на ней, и его это ужасно раздражает.

Пошел в дом и стал искать это фото. Оно такое старенькое.

Как раздражают эти постоянные поиски. На самых обычных местах – на письменном столе, в кухонном шкафу, в холодильнике – нет. Конечно, он понимает, что глупо смотреть в холодильнике, но за последнее время он именно там нашел очень нужные вещи: тонометр и телефон, оба предмета совершенно не нуждались в холоде.

Нашел на книжной полке, лежала сверху на русско-немецком словаре.

Взял осторожно в руки: как же ее скрутило время, надо было в словарь спрятать – но уже поздно: сломается сразу. Может, ее намочить? Спросить у кого? Намочить и в словарь. Нет, хуже будет. Исчезнут лицо и фигура или прилипнут к страницам, и что тогда?

Пожелтевшая сепия, а была, возможно, черно-белой. Одета просто, даже бедно. Лицо немного стерто, годы какие-то древние. Но что-то действительно не наше, а иноземное.

Кажется, она немка. В голове каша. Откуда он это взял. Кажется, отец привез ее после войны из Германии. Тогда, значит, он немец? И что ему с этого? Гражданство? Лет многовато, да и в политику его не тянет. Вид на жительство его вполне устраивает.

Главное, совершенно не помнит, откуда у него это фото? И почему он взял его с собой в эмиграцию? Каждый клочок был лимитирован, а эту скрученную фотографию взял. Наверное, хотел подольститься к немцам? Мол, я ваш. Или хотел найти след в стране ее рождения. А кто ему сказал, что она немка? А кто ему сказал, что она его мама.

Посидел на ступеньке с видом на задний двор. Холодные еще ночи. Пошел в дом.

Мать и тетка были немного не в себе в старости. Тогда это называлось склероз.

Мать после лагеря вернулась бодрая, энергичная, без зубов. Зубы вставили. Хуже было другое – братья привыкли жить самостоятельно, не давая никому отчета. Тетку ни во что не ставили: варит суп – и спасибо. Старший брат запутался в личной жизни – это матери так показалось.

Сам он так не считал. Ну старше его эта женщина намного, ну муж там есть, ну дети – главное, что ему с ней интересно. Лагерная мать моментально прекратила эту связь – разрубила. С ним тоже была крута – немедленно отправила служить в армию на три года, добавила эти годы к своему сроку. Так, собственно, без матери он и прожил свою юность.

Но не они, это точно, не они дали ему этот снимок. Он у него к этому времени уже был. Странно – на обороте печать со словом «Warso»… Варшава, наверное. Может, он в газетном ларьке купил?

А у него оказывается наследственный склероз. Склероз сосудов головного мозга.

Может, дал отец? Но ему было двенадцать лет, когда отец умер. А почему нет? В двенадцать лет, например, его внук хорошо соображает. Говорит на двух языках.

Но куда она делась, куда пропала, эта немецкая фрау, которую так приятно называть Mutti? Ведь выскочило откуда-то немецкое словечко. Может, еще немного подождать, и еще чего вспомнится. Как тяжело потрошить свою память спустя семьдесят лет?

После неуютной улицы в доме хорошо, надежно, тихо и одиноко. Как жаль, что не получилось всех собрать. Так хорошо было бы увидеть всех сразу – внуков, мальчиков дорогих. Они там быстро растут: еще немного – и сами станут старыми. А внучка где? Замужем – вот где. Так и не удалось ее сюда вытащить, все что-то мешало: то деньги, то болезни, то самолеты, а теперь вот он… как его зовут… неважно.

Включил телевизор и сразу заснул, действует моментально. И вот под это невнятное чириканье иностранной речи увидел сон на русском языке, похожий на старый черно-белый фильм Барнета «Подвиг разведчика».

Отец ведет его по незнакомой лестнице. На двери много разных почтовых ящиков и звонков.

Отец жмет на самый красивый – золотой. Открывает поношенный дядечка.

Отец спрашивает: «У вас продается славянский шкаф?»

На что дядечка широко распахивает дверь, и они входят в чужую квартиру, проходят по длинному коридору и потом через раскрытую дверь в небольшой зал.

В центре зала стоит гигантский рояль, и дядечка хлопает по нему ладонью и говорит: «Это прямострунка!»

А мальчика в это время уводят в маленькую комнату, где только кровать и тумбочка. На кровати сидит женщина – не очень старая, но немолодая.

Дверь за ним захлопывается. Они вдвоем.

Женщина бросается к нему и обнимает. И плачет. И ему во сне это очень приятно. Его мало обнимали и ласкали в детстве – было не принято. Воспитывали по-спартански и никогда не отмечали дни рождения. Баловство одно.

Он хочет спросить у нее, кто она, но не решается. Он хочет разглядеть ее лицо, но она уворачивается и прячется от него, зарывается в его курточку, сшитую тетей из двух старых. Она называлась «комбинированная».

И в это время заиграла «прямострунка», и так громко… Фильм кончился.

Проснулся, еще не было шести вечера. Вспомнил: этот снимок дал ему дядя, младший брат отца, причем здорово младше, на двадцать лет. Имя забыл. Не страшно. Его давно уже нет.

А вот что сказал, он помнил: «Храни эту карточку, это твоя…» Дальше – хоть убей.

Вспомнил, как в школе учили «Песню о вещем Олеге». Кажется, об этом Бродский тоже вспоминал. Это называлось «Песня о чемодане». Юрия Кокушкина. Там была фраза в начале, ну где-то не с самых первых строк: «Незримо хранить не могу чемодан».

А собственно, что это значило? Память проклятая. Ничего, выскочит.

«Я могу, – подумал он, – я умею хранить свой чемодан, но иногда хочется его открыть. Показать всем, поделиться, надо написать об этом – вот что».

Эта мысль увлекла. Стал обдумывать начало. Сел к клавиатуре. Как хорошо, что у него русская клавиатура.

Начну вот так: «Мы жили очень хорошо. В большом красивом доме. В большой квартире. Напротив знаменитого музея…» Нет, он не музей называется, а по-другому…

Кому это интересно? Люди не любят читать про хорошее.

Начать сначала: «Мы жили сложно. Папа умер, маму посадили на двадцать пять лет как шпионку чего-то…»

Кому это интересно – такое было у всех.

Захотелось есть.

Он быстро приготовил ужин. Подумал, что еды у него в лучшем случае на неделю. А дальше? Старикам нельзя выходить, сразу штраф. Немцы, они, конечно, строгая нация, раз нельзя – значит, нельзя, раз евреи враги – значит, враги. Бабушку в Бабьем Яре убили. Папину маму.

Пока мыл посуду, вспомнил строчку: «Незримый хранитель могучему дан».

А при чем здесь Могучий – это же режиссер.

Так, спокойно, идем дальше: он помнит эту фрау на фотографии. Он был ребенком. Отец умер и лежал в гробу. А возле сидела неземной красоты женщина в голубом платье.

Мама хлопотала, ей помогали родственники: готовили тризну – откуда это слово выскочило?

А-а, из «Песни о вещем Олеге».

Какой был контраст с черным горем матери – это ярко-голубое платье.

Очень путаются времена – до войны, после войны, после какой войны. Отец прошел их три – не много ли для одного еврейского поэта?

Но почему Mutti на снимке в длинном платье? Нет, у гроба сидела другая женщина. Молодая.

Он был очень похож на мать, а брат на отца. Был еще старший брат, погиб под Москвой. В боях с немецко-фашистскими захватчиками. Он его помнит. Он не был похож на родителей – очень высокий. У них таких в роду не было.

Откуда в его голове возникла сама мысль про мать-немку? Много читал и вычитал в какой-то интересной книге. Да, собственно, после какой войны отец мог ее привезти? Ему до войны уже было пять лет. Может, Фейхтвангер? Эрих Мария Ремарк?

Он очень много читал – отцовская библиотека была огромная. Потом еще, и еще, и еще добавлялись книги. Как больно было раздавать все перед эмиграцией.

Отец успел умереть в своей постели в 1949 году. Когда пришли с ордером на арест по делу космополитов, взяли мать. Растила и воспитывала мальчиков тетя, мамина сестра – спасла от детского дома.

В стеклянную дверь, выходящую на задний дворик, постучали. Угадывалась женская фигура с чемоданом на колесах. Она?! Неужели? Как ей удалось? Сквозь карантин?

Быстро натянул на себя джинсы и рубашку – дома обычно сидел голый, особенно возле компьютера, от него было жарко, он был горячий, может, потому, что он его не отключал уже много лет. Боялся, не сможет обратно включить.

Бросился к задней двери. Фигура исчезла вместе с чемоданом. Очевидно, пошла вокруг к подъезду. Он засуетился, разыскивая ключи. После ночной прогулки он их куда-то задевал.

Когда выбежал на дворик и побежал вокруг – никого. Вошел в маленький подъезд, увидел, что из почтового ящика свисает почта. Пошел обратно искать связку.

Нашел в непривычном месте – в ботинке. Но сообразил, что, наверное, связка упала с вешалки, может, даже из кармана куртки.

Открыл входную дверь. Там на коврике белела записка. Однажды она не застала его дома и оставила записку «До встречи на скайпе», а сама улетела в Берлин. Она так легко летала – а ему врачи запретили, сосуды не выдержат.

Нет, какое-то очередное предписание. По-немецки – Ordnung – порядок.

Вдруг подумалось: «А бабушка с чемоданом шла в Бабий Яр? Или без?»

В почте были счета, в которых он все равно не разбирался, и реклама никому не нужных товаров. Сейчас нужна была только еда, а ее и рекламировать не имело смысла.

Он ругал себя, что достал тогда из заветного ящика эту фотографию и сдуру всем показывал, но ведь человек не может все носить в себе, даже фантазии.

Поделился с этим дураком-киноведом, а тот настрочил рассказ. Стрелять этаких писак.

Но сам виноват. Никто за язык не тянул.

Главное, он совершенно не помнит – это правда или фантазия.

И спросить не у кого. Все ушли. Может, оно и к лучшему: обижаться некому.

А то напишешь какой-нибудь мемуар, и тотчас же обиды со всех сторон: это было не так, это было не тогда, да кто вам это сказал, а отчего вы с нами не посоветовались?

Однажды спросил одного, чуть себя постарше, писателя: «А что, обижаются герои ваших “мемуарчиков”?»

– Еще как! – воскликнул писатель, – не здороваются, мимо проходят. Ну да бог с ними.

– А выход, выход хоть какой есть?

– Помирают.

«Нет, я так не хочу, – подумал он. – Пусть живут. Просто не надо никому давать это читать».

Но кто был там? За стеклом? Она? Он же ясно видел чемодан и рядом женскую фигуру сквозь матовое стекло. Куда она могла с ним пойти?

Незримо хранить… не могу чемодан.

Надо ее спросить.

Скайп – это он умеет. Стал тыкать палецем в скайп с ее именем.

Ура! Связь пошла. Забибикало, зачирикало. Ответила. Пока плохо видно, но это точно она и ему приветливо что-то беззвучно говорит.

Появился звук.

– Прости, я не мог сразу открыть, я ключ потерял, а нашел поздно, ты уже ушла.

– Куда я ушла? – спросил знакомый, мило квакающий голос. – Я никуда не уходила.

– Постой, а записка? Там от тебя была записка, и у тебя был чемодан. На колесиках.

– У меня нет чемодана на колесиках. Я всегда с рюкзаком.

– Постой-постой, но я же четко видел: ты была в этом, ну что в дождь надевают… и в руках этот… который незримо хранить…

– А который у тебя час, – перебила его подруга, – почему ты не спишь?

Он уже давно не спал по ночам, днем сваливался. Он даже этим гордился – свободный человек, никакого режима. Хочет – спит, не хочет – не спит. Чаще не хочет.

– Я тебя разбудил? – догадался он и опечалился, он не хотел для нее никаких бед. – Спи, моя дорогая. Спокойной ночи!

Экран потух. Разговаривая сам с собой, одинокий еврейский эмигрант в Германии пошел спать.

Где-то по земному шару гулял страшный вирус. Умирали, задыхаясь, люди. А в нем еще кипели живые мысли, спутанные воспоминания, и очень хотелось вернуться в детство, просто впасть в детство навсегда.

И придумать себе совсем другую жизнь.

А какую – он пока еще не придумал.

Ипполит и Мелисандра

Сначала мне показалось, что у меня немеют фаланги пальцев. Я их стал разминать. Окунать в горячую воду. Тереть щеткой. Потом вроде бы стало легче. Я повеселел и продолжил строить планы и писать сценарий.

Сегодня утром я причесывал волосы и вдруг ощутил, что правая сторона головы тоже онемела.

Я понял, что стал по частям терять чувствительность.

Первым делом послал нервное письмо маме. Не рассчитал. Она впала в панику и немедленно сообщила всем.

Моя подруга Сандра, в отличие от мамы, стала хохотать, чем особенно подорвала мое состояние души. Как можно так легкомысленно воспринимать болезнь.

Мой любимый режиссер Вуди Аллен всегда очень вдумчиво относился к этим проблемам. Он понимал, что это не шуточки – снять зубной камень или ощутить шпору на пятке.

С подругой я поссорился. Я просто обиделся на нее. С мамой было сложнее – пришлось окольным путем через сестру объяснять, что не так все опасно, хотя и серьезно.

Мой герой в сценарии, конечно же ипохондрик, тоже стал терять чувствительность. Когда он перестал ощущать сам себя, ему пришлось сделать полное МРТ, включая волосы на голове. Все опасно фонило.

А в это время по миру шла эпидемия коронавируса – и, конечно, мой герой Ипполит заподозрил у себя все признаки этого заболевания.

Первое свидание с новой любовницей он провел с маской на лице и призывал ее к тому же. Она послала его подальше и уехала на такси за его счет.

Этот образ особенно нравится моей подруге Сандре, она считает себя прототипом. Иногда она предлагает какие-то милые детали – типа класть обмылок под простыню от судорог. Между прочим, я попробовал, но мне не помогло. У меня еще никогда не было судорог. Кстати, откуда они у Сандры? Может, это признак опасной болезни, которую она от меня скрывает?

Я дописывал третью сцену, тыча онемевшим пальцем в клавиатуру, как в ватсапе появилось сообщение от мамы, что она вылетает ко мне с корзиной лекарств.

Приложил все силы отговорить ее от этого безумного поступка. В конце концов просто написал, что проверял на ее психике пограничные состояния. Кажется, уговорил. Потом вспомнил, что у нее нет ни паспорта, ни визы.

Мой Ипполит немного оправился, но к концу недели я понял, что вернулась прежняя хромота, которую я заработал, играя в пляжный волейбол. И конечно, подарил ее Ипполиту.

Хромающий Ипполит в маске стал мне близок. Я еще не знал, куда его поведет хромота, но с маской он разобрался быстро: она ему надоела и он выбросил ее в море, которое кишело самыми страшными заболеваниями, включая бубонную чуму, которая за последние сто лет приспособилась к антибиотикам и стала на них чихать.

Мне так легко и весело писалось, что я забыл, что все эти ужасы происходят со мной, а не с каким-то мудаком Ипполитом, который даже профессии толковой пока не имеет.

Профессия нашлась – он стал сценаристом. Пришлось вернуть ему подругу на том же такси, на котором она уехала.

Но с ней вернулась Сандра с пляжа. Загорелая, веселая, совершенно забыв, что мы только что поссорились. Пришлось напомнить, а после помириться. Иначе было бессмысленно мириться. Вообще амнезия, я заметил, свойственна женщинам. Ну вроде хамишь ей, принижаешь ее достоинство, она обижается, плачет, уходит в темноту, но потом возвращается как ни в чем ни бывало.

Я люблю это выражение, даже хотел назвать сценарий «Как ни в чем ни бывало» – меня когда-то в школе научили, как это пишется – всё отдельно. А еще я со школы хорошо изменяю по падежам числа, но это к слову.

Хотя Ипполиту может пригодиться. Например, он скажет: «Без трехсот тысяч восьмисот двадцати шести рублей сорока девяти копеек я с вами и разговаривать не стану».

Всё в дело, всё в строку.

Вот Сандра меня погладила, а я ничего не ощутил. У нас на Бали особенно не сгоняешь к врачу. Надо сначала получить подтверждение от страховой организации. Причем из Москвы. Придется подключить сестру – надо позвонить строгим голосом, лучше мужским, и подтвердить мою страховку.

Сандра наконец меня пожалела, но в своей манере, сказала:

– Пока ты не умер, пошли ужинать!

Пришлось пойти. Хромаю на обе ноги – это не так заметно. Я как будто хожу, сидя. Вприсядку. Так вприсядку дошел до моря.

Ипполит, конечно, шел рядом. Ворчал, что ноги вязнут. Я дал его девушке имя Мелисандра, немного претенциозно, но Сандра будет довольна.

Сели в кафе на самом берегу. От моря дуло. Заказали лобстер.

Ипполит чихнул. Неожиданно официант принес бутылку дорогого вина. Ипполит оглянулся – за соседним столиком скалил зубы местный ловелас с усиками. Персонаж водевильный. И к своему ужасу Мелисандра послала ему воздушный поцелуй.

– Что ты пялишься на этого мудака? – спросил я у Сандры.

Сандра боролась с клешней и не отреагировала.

– Почему тебе всегда нравятся мудаки? – не отставал я из принципа.

От клешни отлетел кусок и вонзился мне в глаз. Страшно больно.

В это время Ипполит яростно ругался со своей подругой, имея полное на то право, поскольку он отлично понимал, что этот водевильный персонаж – ее любовник.

Глаз болел адски. Я понял, что я сейчас ослепну. Надо было бежать к врачу. Но, черт, эта страховка будет подтверждена только завтра. Но я же буду слепой, совсем слепой. А мне еще жить, и жить, и жить… Черт знает, сколько еще жить.

Ипполит этот еще тут болтается со своей Мелисандрой.

Сандра велела промывать глаз. Пошел в туалет. Ничего, чистый. Стою над раковиной, набираю воду в ладонь и моргаю как сумасшедший. Все равно больно. Сандра влетела в туалет и начала мне помогать как умеет, то есть стоять над моей душой и ржать.

Вокруг балийские туристы мужского рода.

И есть хочется. Вернулись, сели. На лобстера смотреть страшно. Взял мясо. Официантка принесла кусок льда, завернутый в салфетку. Приложил. Стало легче.

Зато активизировался Ипполит. Начал качать права, что у него встреча с продюсером и он должен идти. Ушел, оставив Мелисандру. Я отправил ее к любовнику, который давно ее поджидал. Устал я от них. Они мне надоели. За этот месяц я должен написать подробный синопсис сценария и отправить на киностудию.

Сандра наконец посмотрела на меня с сочувствием.

Вдруг началась икота. У меня так бывает – нападает в момент сильных потрясений, когда надо материал сдавать или вызывать слесаря.

Южная ночь очень темная. А если смотреть одним глазом и хромать, то совсем темно. Сандра поцеловала меня. Я поцеловал ее. И в этот момент понял, что сейчас меня вырвет. Это мясо. Конечно, это мясо. Зачем я его взял? Начал дышать «квадратом» – это специальное дыхание для психосоматиков, надо вдыхать носом на счет четыре, потом не дышать на счет четыре, потом выдохнуть ртом на счет четыре. Потом не дышать на четыре. Поэтому квадрат.

Помогло. Хотя, когда я не дышал, я потерял счет и подумал, что умираю. Неприятное ощущение.

Разозлился, наорал на Сандру. Работать надо, работать. Это она приехала на отдых, а у меня сроки горят.

В отеле она вдруг собрала вещи и заявила, что улетает в Москву. Оказывается, у нее отпуск кончился. Утром он еще длился и она никуда не спешила.

Я быстро вернул Мелисандру и написал сильнейшую сцену скандала между ней и Ипполитом, с битьем посуды. Самому понравилось.

Я не заметил, что Сандра скрылась. Решил – пошла в бар. Там каждый вечер собирается русская компания, травят чудовищные анекдоты. Моя хохочет как зарезанная и потом пытается мне их пересказать. Но, как правило, путается в деталях, а уж про концовку совсем забывает – то самое, в чем там соль. Вообще чувство юмора у нее своеобразное. Кажется, я уже пишу про Мелисандру, которая внимательно слушает анекдот, а в конце спрашивает: «Это всё? А что смешного?»

Ипполит решается на смелый шаг – нанимает бедного балийца с лодкой и просит прокатить их с девушкой поближе к акулам, мол, это ее страстное желание, а потом собирается незаметно от балийца столкнуть ее в воду и приказать немедленно вернуться на берег. Еще не придумал, что будет дальше. Но мысль мне понравилась.

Неожиданно очень сильно затикало в правом ухе. Оглушительно. Подержал возле уха мокрую салфетку от глаза. Не помогает. Тикает, как будильник. А за окном ночь. Машин скорой помощи я тут что-то не замечал. Надо дожить до утра. Легко сказать. Я уже слышу только одним ухом. Второе тикает. Смотрю в интернет, лучший диагност, этот интернет. Ну конечно – вода попала, и надо попрыгать на ноге, противоположной уху.

Встал. Приготовился. Нет, не годится. У меня какая-то нога хромая. Не помню какая. Если я буду на ней прыгать, я могу потерять здоровую, которая просто не выдержит моего веса.

Утром Сандры рядом не было, и мне стало не по себе. Связался с Москвой, узнал, что страховка оформлена, и я могу пойти к врачу бесплатно. Слава Богу, английский язык у меня есть и объяснить свои страдания я могу. Не могу только выбрать, что доминирует. Утром почему-то заболел зуб и перестали неметь фаланги. Но я же не к зубному иду, а к обычному терапевту. Выбрал нечто среднее: маниакальная ипохондрия. Звучит красиво. Но меня отфутболят к психиатру, а тот в балийскую психушку. Откуда я уже не выйду.

Черт, где Сандра, мне нужен ее трезвый взгляд.

Проверил шкафы, она взяла не все, но, впрочем, может, и забыла, с нее станется. Или ей лень тащить тяжести и она оставила это все мне. Интересно, как это она думает, я с таким количеством болячек потащу два ее чемодана.

Выбрал нервное расстройство в связи с напряженной работой на сценарном поприще. А собственно, что я от них хочу? Именно помощи и какие-нибудь таблетки типа плацебо. Меня это устроит. Лишь бы только не знать, что это пустышка. У меня могучее воображение не только в сторону негатива, но и позитива. Я просто по этому поводу ни с кем не делюсь.

Побрился, потрогал голову – вроде нормально. Взял все нужные документы и отправился в госпиталь, хотя, собственно говоря, лучше бы сел писать дальнейшую судьбу Ипполита. Но Ипполит пошел со мной – причем тоже один, Мелисандра куда-то делась. Ну ничего, мы с ним не пропадем. Все свои страшные болезни я отдам ему – пусть выкручивается. Впрочем, если будет невмоготу, может и с собой покончить. Стоп, дурак. Ты пишешь по контракту с киностудией комедию. Значит, надо будет в последний момент его спасти. Например, нерадивая медсестра перепутала анализы. Ход банальный, использован в этом… как его… знаменитом фильме, в котором Робин Уильямс сыграл свою последнюю роль. Хотя потом, после того как фильм прошел по экранам и утешил всех ипохондриков, он все равно покончил собой в реальной жизни.

Комедия должна быть смешной. Как же это можно смешно писать в мире, обреченном на конец света, под солнцем, которое реально погаснет через пару миллиардов лет. В еврейском календаре все точно указано: еще несколько сотен тысячелетий – и кирдык. Во всяком случае, евреям. А я кто – еврей наполовину: мама русская – это значит, что в Израиле меня вообще за человека не посчитают: гой, и все тут, (не путать с геем, я не гей, спросите Сандру).

Значит, весь я не умру, половина меня продолжит летать в мироздании.

Пришел. Начал объясняться в регистратуре. Мой роскошный оксфордский английский тут никто не понимает. Говорю, максимально корежа произношение, – о’кей, сразу повели к нужному кабинету. По дороге вспомнил пару балийских выражений. Одно, типа «Мир вам, светоч моей души, благоухание моего сердца», – очень красивое, но я не уверен, можно ли его говорить мужскому полу, вдруг обидятся.

Сказали подождать. Оглядываюсь. Все смотрят на меня с состраданием. Может, мой врач только смертников принимает?

Ипполит примостился рядом и глотает свои таблетки. Его спрашивает медсестра, что за таблетки? Он отвечает – от страха увидеть врача. Все хохочут.

Пригласили. Все же решаю сказать просто: «Мир вам!» – типа «Привет!» Никакой гендерности, просто привет.

В кабинете никого. Медсестра меня усаживает и меряет давление, потом еще какие-то датчики, потом я куда-то плюю, потом смотрит зрачки, потом изучает мое горло, я понимаю, что она вот-вот начнет меня резать.

Но она исчезает. Из незаметной двери выходит маленький лысый человек в белом фартуке. Очевидно, именно сейчас меня порежут на органы. Около стола вижу гигантские, заполненные физиологическим раствором стеклянные колбы – в каждую можно поместить целую руку.

Я мяукаю с балийским акцентом: «Мир вам», он невозмутимо мне отвечает тем же: «Мир вам». Садится передо мной и молча и крайне внимательно, не прикасаясь ко мне, изучает мою личность часа два (минут пятнадцать, часа два – это для Ипполита, у него гипертрофированное восприятие времени). Потом говорит по-русски:

– На что жалуетесь?

Это он Ипполита спросил, и тот буквально обалдел, просто крыша поехала.

Меня он спросил на сносном английском. Я же все, что мог, объяснил, и он тоже все, что мог, произнес, мы отлично поняли друг друга. Он мне выписал средство от «недоверия к окружающему миру», примерно так это звучало. Три раза в день перед едой. И спать не меньше десяти-двенадцати часов в день, хотя ложиться можно в любое время, никакой зависимости от заката и восхода.

Мне это понравилось. На мою просьбу дать снотворное сделал вид, что не расслышал.

Вышел из кабинета обновленным. И очень захотел Сандру.

Шел по госпиталю, мысли были четкие и светлые, жизнь представлялась праздником.

Меня догнал Ипполит, и все вернулось. И я понял, пока я не разберусь со своим героем, ничего хорошего не будет.

Мне надо было с ним подружиться. Пожалеть. Понять его проблемы, которые я же сам ему нагородил.

Когда я выходил из госпиталя, я бросил взгляд на экран телевизора в холле и реально оторопел: на экране была Сандра, которая со своими четырьмя фразами местного наречия старалась что-то объяснить людям в форме. Я подошел поближе, чтобы понять – куда надо бежать ее спасать. В этот миг мимо проходил мой маленький лысый доктор. Я схватил его за руку, чего никогда нельзя делать по местным правилам хорошего тона. И попросил объяснить, что происходит на экране. Я сказал, что это моя жена и что у нее какие-то проблемы, но я не понимаю. Врач замер, прислушался и объяснил, что Сандру поймали при употреблении наркотиков и что это очень серьезное преступление – или смертная казнь, или двадцать пять лет в тюрьме.

Я спросил его, куда мне надо обращаться. Он пожал плечами и сказал, что, очевидно, в свое консульство. И ушел. И он еще хотел, чтобы я принимал таблетки «от недоверия к окружающему миру»!

Я мгновенно понял, что мне надо делать. Полицейские во всем мире одинаковые, они борются с коррупцией, будучи сами коррумпированы. Но где взять денег на эту коррупцию? Я мог только попросить денег у киностудии в счет моего будущего сценария, но это при гарантии, что он вообще будет написан, потом поставлен и народ пойдет его смотреть дружными рядами.

Пока искал полицейский участок, я ломал голову, где дура Сандра могла найти наркотик. Скорее всего, у нашего портье или у официантов: это не проблема. Но у нее вообще не было никаких денег с собой, вот почему я не особо парился, что она улетит. Да никуда она не улетит. Только вместе со мной через две недели.

Зареванную дуру я увидел сразу. Она была смертельно перепугана, потому что слово executed[3] она поняла сразу и death penalty[4] тоже.

Нравы в отделении полиции были попроще, чем у наших мордоворотов, и они ее еще не били. Просто по мозгам дали. Сандра давала показания с переводчиком, в котором я узнал одного нашего русского прохиндея из бара. Причем местный язык он вообще не знал и переводил плохо соображающей Сандре хрен знает что – продадут в рабство, отработаешь проституткой, отрежут язык, посадят на цепь.

Сандра была готова сдать кого угодно и завербоваться любым агентом, только не на цепь. Остальные ужасы ее не так пугали.

Я поговорил с прохиндеем. У меня возникло четкое понимание, что это он ее сдал, и что именно он вообще дал ей косяк, и что он настолько законченная мразь, что лучше не мараться. Хотя он именно этого ждал. Он ждал, что я выколочу из киностудии хорошие бабки и все они пойдут на его банковский счет.

Я как мог успокоил Сандру, даже пришлось выдать абсолютно ложное утверждение, что у меня все уже схвачено. Прохиндей вертелся вокруг меня, обещая свободу Сандре буквально наутро, пусть только переночует. Вид у Сандры был такой, что я понял: для нее переночевать – это уже пожизненное заключение. Опять прокричал ей нечто бодрое.

И, еле отвязавшись от соотечественника, добрался до отеля.

Смешно сказать, но я выбрал путь, предложенный лысым доктором. Официально связался с консульством.

И этот путь оказался единственно верным в той страшной ситуации, в которую влипла моя подруга. Пришлось еще для перестраховки пошевелить финансовые структуры – через различных, но весьма далеких знакомых. И что меня поразило – никто не отказался помочь. Даже возникло предположение, что это вполне ординарная вещь в таких туристских странах и уже налажены способы все устроить, не прибегая к смертной казни плюс пожизненное.

Несколько дней я занимался судьбой Сандры. За мной постоянно бегал Ипполит и раздражал меня чудовищно. Мелисандры при нем не было. Он ее где-то потерял.

Наконец Сандру выпустили. Я ее встречал. Она была в ужасном состоянии. Я привел ее в отель, я просил прощения. Я повел ее в хороший ресторан. Я показывал ей по интернету хорошие фильмы. Я буквально вытаскивал ее из отчаяния.

У нее начались головные боли. Проверил по интернету – это мигрень. Помогало только одно – она опускала руки по локоть в раковину с горячей водой и терпела.

Не могла спать. Совсем. Я ее выводил на пляж по ночам и выгуливал. Вспоминал какие-то смешные случаи из жизни, она иногда хмыкала. Много плакала. Я прочитал, что и это хорошо. Надо вытравлять из себя слезами унижение, насилие, оскорбление. Когда она плакала, я садился работать. Ее тихие всхлипывания давали мне чувство правды.

Все, что с ней произошло, я отдал Ипполиту и его подруге, я даже хотел, чтобы она побольше пострадала, чтобы нервы у зрителей подергать. Но Сандра, с которой я посоветовался, сказала: «Врагу не пожелаю».

Я сократил срок примерно до недели, как у Сандры.

И вот что любопытно: у меня ничего не болело.

Последние дни я писал как сумасшедший. Спал мало. Но это меня вообще не волновало. Мне хотелось, чтобы Сандра пришла в себя и прилетела домой загорелой и веселой. Никогда в жизни я не занимался другим человеком так много. Все, что писал, читал ей. Она слушала внимательно и давала толковые советы. Из своего опыта. У нас даже какая-то семья образовалась.

В конце синопсиса я придумал свадьбу Ипполита и Мелисандры.

Рассказал Сандре. Она пожала плечами. Но явно не одобрила.

– Рано еще, – сказала она, – получится фальшиво.

В последний день я нажал кнопку на экране планшета и послал текст на киностудию. И мы отпраздновали этап работы.

Пошли к морю. Садилось солнце совсем не в ту сторону, как у нас. И луна лезла на небо как-то неправильно. Но, в принципе, было хорошо. Короткий момент, когда сдал работу и ее еще никто не обосрал. Это будет впереди, и даже довольно скоро.

На берегу, именно на нашем месте на толстом обломке вынесенной морем секвойи, сидели двое, очень тепло одетые. Вид у них был такой, как будто их тоже вынесло вместе с секвойей. Они как-то особенно тоскливо молчали.

Это были Ипполит и Мелисандра. Я их сразу узнал.

– Ладно, идем собираться, – сказал я Сандре, – самолет завтра рано.

Перелет был, как всегда, утомительный. У Стругацких было такое выражение: «Нуль-транспортировка». Как будто не я проношусь сквозь безумные расстояния своими мелкими частицами, из которых состою, не я сквозь время и пространство, а время и пространство сквозь меня. Наверно, именно в этом смысл нашей жизни.

Сандра наконец спала, но плакала во сне. У меня сжималось сердце. Я собирался с ней расстаться, она об этом не знала, хотя, может, догадывалась.

Еда была опасная, и тут же заболел живот.

При посадке стало укачивать.

В зале ожидания стоял Ипполит.

Если синопсис прошел, завтра я приступаю к сценарию.

Он стоял все в той же теплой одежде, как и там, на пляже. Неподалеку Мелисандра ела мороженое.

Они караулили меня в зале ожидания. Как ни в чем ни бывало.

Кольнуло сердце, заныла пятка, запершило в горле.

Двойной бурбон с цикутой

Оба смотрели друг на друга с величайшей неприязнью. Как будто их силой притащили в это кафе и приказали встретиться. А на самом деле Алёна долго выбирала на сайте знакомств среди старых и лысых и выбрала этого человека – среднего возраста, по профессии программист, он на фото казался симпатичным и не агрессивным. Теперь на нее смотрело какое-то чудовище, готовое сбежать, но почему-то не убегающее.

Чудовище тоже было обескуражено – на снимке была очень милая сорокапятилетняя девушка с мягким выражением лица и красивыми волосами. А сейчас перед ним стояла раскрашенная оторва – и смотрела на него с омерзением. И сама была омерзительна.

Оба подозревали друг друга в самых худших намерениях.

– Алёна? – с надеждой, вдруг ошибся, спросил Игнат.

– Да, – неприятным хриплым голосом сказала оторва и спросила: – А вы Игнат?

Хотелось, чтобы он ответил «нет». А он сказал «да». И так мерзко сказал это «да», что стало ясно, что он только что отсидел за групповое изнасилование и жаждет новой крови.

– Пить будете? – злобно спросил Игнат, явно имея в виду не чашку чая.

– Буду, – с вызовом сказала шалава Алёна, – двойной бурбон с цикутой.

Оба помолчали. Официантка мелькала вдали, и надо было длить этот мучительный диалог. А длить-то зачем? Кому это надо? Но они почему-то длили, даже несколько нервничали, почему это их так долго не обслуживают. Наконец официантка подошла, и оба заказали по стакану чая с бергамотом. Озадаченная грошовым заказом, официантка удалилась. Оба смотрели в сторону. Каждый ругал себя за бессмысленную трату денег.

Чай принесли в пакетиках и две большие чашки бывшего кипятка. Алёна равнодушно развернула бумажку и опустила в чашку.

– Э-э-э, – попытался вернуть официантку Игнат, – чай холодный.

Но она уже исчезла. Кипяток был явно из-под водопроводного крана. Игнат ушел с чашкой в руках качать права. Алёна достала сотенную и положила на стол. Потом встала и двинулась к выходу. Наткнулась на Игната. Он закричал: «Они не верят, что чай холодный. Они говорят – он остыл». Алёна сделала попытку обойти неприятного человека, но не удалось. Он всучил ей свою чашку и побежал за второй. Понесли обе чашки на кухню. Там долго ахали, особенно над Алёниной с мокрым растрепанным пакетиком и говорили на непонятном языке.

Им перевели, что кулер сломался и уже поставили чайник. Пришлось вернуться.

– Всюду китайцы, – зло заметил Игнат.

– Они люди, – обозлилась Алёна, – им тоже жить охота.

– А мы нет? Мы дерьмо? Нам из-под крана можно?

Принесли целый чайник уже с заваркой. Несли двое: один чайник, другой две чашки. И были очень вежливыми.

– Стараются, – одобрила Алёна крутой кипяток.

– На чай хотят, – Игнат наливал в блюдце.

Это была первая фраза, которая понравилась Алёне.

– Ну так на чем мы остановились? – дуя на блюдце, спросил Игнат.

– Что мы дерьмо, – буркнула Алёна, тоже наливая чай в блюдце, но пролила на себя и обожглась.

У них дома никогда не пили с блюдца – бабушка считала это купечеством. Но бабушки давно не было. Родители старились и мечтали только об одном – чтобы Алёна обрела личную жизнь. А она не обреталась. Пришлось пойти на крайность, связаться со службой знакомств. Но и тут не повезло.

Игнату же не повезло трижды – все жены его бросали и он приобрел такой комплекс неполноценности, что мама не горюй. А мама как раз горевала.

– Ты говорила, работаешь с больными детьми? Какими больными?

– Заразными, – сказала Алёна, – очень заразными.

– Теперь понятно, – сказал Игнат, – отчего ты такая злая.

– Заразиться боишься? Маску носи.

– Почему я? Ты заразная, ты и носи.

Помолчали. Чаю уже не хотелось.

– И сахар несладкий, – продолжал ворчать Игнат, – раньше кубинский был – сладкий.

– А теперь чей? Китайский?

– Что ты из меня расиста делаешь?

– Я делаю? Да мне на тебя плевать, – Алёна бросила затею с блюдцем и собралась уйти, но заметила, что сотня исчезла со стола.

– Ты взял?

– Что взял?

– Здесь сотня лежала.

– Конечно я, я всегда беру все, что плохо лежит.

– Но здесь лежала сотня. Я положила сотню за холодный чай. А ее нет.

– Слушай, что ты от меня хочешь?

– Чтобы ты вернул сотню.

– Я не брал твою сотню.

– А сказал, что взял.

– Мало ли что я сказал. У меня юмор такой.

– Тогда заплати за меня. У меня нет лишних денег.

– А если не заплачу?

Алёна достала кошелек и стала унизительно долго считать мелочь. Руки тряслись. Копейки падали. Игнат, отвернувшись, ждал, когда она наконец уйдет. Алёна отсчитала сумму, как ей казалось, достаточную для оплаты чая и положила на стол.

– А налог? – спросил Игнат. – На добавочную стоимость.

Алёна о таком никогда не слышала. Она перетряхнула сумку в поисках завалявшейся мелочи.

И вдруг у Алёны брызнули слезы. Игнат вмиг как будто подавился. Официантка на подходе к их столику за расчетом, согнулась вдвое, наклонилась к полу и задохнулась в выворачивающем душу адском кашле. В первый момент это казалось смешным – не взрослые люди, а дети в ее инфекционном отделении. Но дальше у Алёны мысль не пошла, потому что ей стало трудно дышать. Из кухни выскочили китайские повара и тоже зашлись в кашле.

Люди задыхались и кричали: «Что это? Кто это сделал? Полиция, срочно вызовите полицию!»

Охранники матерились, не понимая, что делать. Одна клиентка увидела поваров и закричала: «Вот! Вот они!.. Это всё китайцы! Это они, они!..»

Охранники окружили поваров, то ли чтобы арестовать, то ли спасти от праведного гнева.

«А эти, эти, – показывали две тетки на охрану, – они ведь с ними заодно! Они хотят нас убить!»

Посетители хватали свои вещи, стремясь к выходу. А охранники, сами задыхаясь, не пускали и требовали оплаты. Кто-то швырнул купюру, но ее никто не подхватил. Высокий женский голос крикнул: «Сейчас все взорвется!» Началась настоящая паника. Мужики кричали: «Это зарин, зарин!» В узком проходе организовался затор.

Игнат схватил крепко Алёну за руку. В другой она держала свою сумку. Игнат просипел: «Да брось ты ее к черту!» Но ее пальцы заклинило. Он волок ее силой куда-то на кухню, там был служебный выход. Он вышиб дверь, и они глотнули обожженным горлом свежего городского воздуха.

Китайцы и охрана были уже на улице. Случайные прохожие вмешались в толпу, желая понять происходящее. Толпа угрожающе увеличивалась.

Игнат отволок Алёну подальше от здания к осенней клумбе, покрытой яркими настурциями. Там Алёну наконец вырвало. Прямо на настурции. А потом и Игната. Оба склонялись над низкой чугунной оградой и мучительно освобождали свой организм от ядовитого газа.

Подъехала полиция. Полицейские ринулись вглубь, но довольно скоро выскочили обратно. Народ все подходил.

– Знаешь, – с трудом произнес Игнат, – нам лучше уйти, пока не замели в отделение.

Алёна хотела сказать, что она лично не чувствует себя ни в чем виноватой, а, наоборот, хотела бы узнать, какая сволочь это все устроила. Но эта мысль была слишком длинная, и она молча пошла прочь. Игнат за ней. Им удалось уйти.

К кафе подъезжали новые полицейские машины. Разгорался большой скандал – требовали выяснения причин теракта.

Стояла сказочная сентябрьская жара – легкая, поэтичная. Прохожие шли по своим делам и не догадывались, что совсем неподалеку в сером здании, где располагалось кафе «Чайкофский», буквально задыхаются люди. Игнат с Алёной зашли в «Макдоналдс». Там взяли по бутылке воды и сели подальше от матерящихся подростков. Стали жадно пить и промывать горло и пищевод.

– Вот суки, – сказал Игнат, – как в такой стране жить можно? Всем на все насрать. Ты подумай – в такой момент они требовали оплаты.

– «Титаник» какой-то, – выдавила Алёна.

– Точно. Помнишь, когда Ди Каприо тащит… эту как ее…

– Кейт Уинслет.

– Точно.

– Спасибо, Ди Каприо, – Алёна благодарно посмотрела на Игната.

Игнат, смутившись, предложил:

– А давай еще воды. Надо много пить.

– Давай.

Игнат принес еще две бутылки.

– Без газа, – сказал он.

Алёна засмеялась. Это была вторая шутка, которая ей понравилась.

Игнат посмотрел на нее. Обильные слезы смыли лишний макияж, сгладили глубокие складки у рта и вернули чистое детское выражение. Игнат тоже стал похож на свою фотографию. У него было немного усталое интеллигентное лицо не очень успешного человека.

– Что это было? – спросила она.

– У кого-то взорвался газовый баллончик.

– Почему?

Он понятия не имел. Достал телефон и написал в Яндексе – «Газовый баллон». Появилась информация, что газовые баллончики разрешены для самообороны и их огромное количество. На всех снимках красивые аэрозольники держала женская рука с ярким модным маникюром и указательный палец уже лежал на кнопке.

– Это для женщин? – спросила Алёна. – А зачем?

– Для спокойствия.

– Какое может быть спокойствие? Нас чуть не убили.

Игнат заинтересовался рекламой.

– Смотри, – сказал он, – и недорого. Полтысячи – не так много. А есть и за сто сорок – тренировочные.

Потом они немного поговорили о фильмах. Он любил то, что называется «экшен». Она – мелодрамы. Но, уважая вкусы, выслушали доводы в защиту этих разных жанров.

Он посмотрел незаметно на часы, и Алёна подумала, что, наверное, пора им отдохнуть друг от друга.

Расстались мирно, договорились продолжить общение в фейсбуке. О серьезных намерениях было еще рано говорить, но все равно: «Приятно провели время», – сказали они друг другу на прощанье, спускаясь на эскалаторе. Потом сели в поезда и уехали в разных направлениях.

Игнат ехал и думал: «Хорошая вещь этот баллончик, надо с ребятами поделиться. – Потом засмеялся сам с собой: – Ничего себе приятно провел время!»

Вышел на своей остановке и привычным маршрутом поспешил в спортзал – приближалось оплаченное им время.

Алёна думала: «Какой он милый, этот Игнат, надо в следующий раз лучше себя вести и не кидаться как собака с цепи. Что вообще с ней происходит на подобных свиданиях, почему она всегда приходит с такой ненавистью к мужикам. Они же тоже люди. Как китайцы».

В метро было много одиноких женщин. Она их всегда узнавала, как сестер. Что-то было в глазах преувеличенно деловое, мол, не подходи, мне и так хорошо. Мужчины не так легко вычислялись, впрочем, она не была специалистом по этим вопросам. Время ее уходило – это было страшно. Возраст деторождения фактически заканчивался. Подруги обзавелись детьми, а одна вообще уже стала бабушкой.

Сразу заработали разные идеи. Надо было по-другому постричься, подумать об одежде.

Хорошо, что она отделилась от родителей, жить вместе было уже невыносимо. Срочно надо было созвониться с подругой – обсудить. Сегодняшняя встреча была очень удачная, недаром вчера, когда она гадала по какой-то современной дамской прозе, на пятнадцатой сверху строчке было только одно слово «шанс». Что-то оживало в ее душе, какая-то надежда. И как здорово, что теперь у них с Игнатом есть такое интересное общее воспоминание. Надо бы завтра с ним встретиться. После работы. Может, в кино сходить. Надо подобрать что-нибудь приличное. Готова на «экшен». Хорошо бы куда-нибудь съездить. Но куда? Было бы лето. Летом-то они обязательно куда-нибудь поедут. Можно в Турцию. У нее есть неистраченный «шенген». Надо, чтобы у него тоже был. Вообще хорошо бы поближе познакомиться.

У входной двери поискала ключи. В кармане не было. В сумке, наверное. Полезла в сумку. Женская сумка – это вообще отдельный мир. Там бывают самые нужные вещи, буквально необходимые каждый день, и порой находятся фантастически забытые и даже загадочные предметы.

В сумке на самом дне лежал аэрозольник, такой же, как показывал Яндекс. Алёна обалдело замерла, потом осторожно взяла в руки – легкий, пустой; мелькнула мысль: «Подкинули, суки, – потом мысль ушла в сторону Игната: – Вот кто, сволочь». Потом очень четко вспомнила, что давно-давно, когда она только начинала поиск на сайте знакомств, ей на работе посоветовали приобрести эту штуку. Она приобрела и забыла. Она, конечно, ее видела в сумке каждый день, но думала, что это лак для волос и удивлялась: на фиг она его с собой таскает. Поэтому сегодня она совершенно искренне негодовала на тот ужас, который с ними произошел.

Она тупо смотрела на страшный предмет, и у нее не было слов. С самооценкой у нее всегда было плохо, но сейчас она упала до нуля.

«Это я, я, – это я сама, почему всегда я, почему это всегда со мной, почему? Почему со мной всегда все не по-человечески? Как это можно объяснить Игнату? Какой вообще к черту Игнат! Тоже мне Ди Каприо… Так мне и нужно, вот именно так и нужно!.. Дура! Дура!»

Подошла к мусоропроводу, откинула грязную железную крышку и с ненавистью вышвырнула жестянку. Потом закрыла крышку максимально оглушительно, и пустая банка полетела с ускорением, загрохотала по этажам и замерла внизу в мусорном баке.

Как и ее жизнь.

От топота копыт

Тамара Попова вышла из новенького здания института. И оглянулась. Его только что перестроили под нужды нового русского – Ивана Петрова, который вознамерился вкладывать свои деньги не в торговый центр, не в доходный дом, не в игровые автоматы, а самым честным образом он воплощал свою юношескую мечту о высшем учебном заведении, дающем творческие профессии – журналистов, режиссеров, операторов, актеров, и пригласил очень многих достойных людей преподавать. Платил хорошо, не ограничиваясь никакими нормами, подмастерьев же охотно брал из провинциальных училищ, им платил гораздо меньше, но они и так были рады получить работу, да еще в столице, да еще по любимой профессии.

Миллионер умел тратить деньги с умом. Аудитории пахли новенькой черной краской – это приводило в недоумение ремонтников-азиатов. «Человек солнце нужен, свет нужен, зачем черный – зачем окна забить?» Ну как им объяснить, что это «черный кабинет» для театрального процесса? И черные доски на окна, и черные ширмы, и черные кубы – основная атрибутика обучения актерскому мастерству.

Конечно, предварительно Тамара провалилась везде. «Пятерка» ее проигнорировала: не понравился рост, с таким надо в баскетбол играть – сказали ей во ВГИКе, не понравился приморский говор – это уже сердилась «Щука», показался подозрительным подбор стихов – она читала Веру Полозкову, – это «Щепка». В ГИТИС и Школу-студию МХАТ просто не пустили – перестарок, почти девятнадцать лет.

А тут как раз стали открываться один за другим частные вузы. Пошла в первый попавшийся – очень все понравилось, даже отсутствие гардероба ее не смущало. А уж добрая Евдокия Антоновна, тетя Дуся, в буфете, где были совершенно домашние борщи, котлеты, как у бабушки, блинчики по-соседски с вареньем, и заваренный в большом чайнике напиток у нее был похож на чай, а не на отвар половой тряпки в грязной воде.

Мастера она полюбила сразу. Человек с такими глазами не может быть плохим! И при нем очень преданная жена, готовая в любую минуту подсказать, как кого зовут. Курс был огромный, за пятьдесят: поди запомни с ходу, кто они такие.

А руководителей звали Федор Федорович Божко и Ангелина Семеновна Божко. Редко, когда муж и жена носят одну фамилию, все развода боятся.

Неприятно было, конечно, одно – надо было платить очень большие деньги, и уже на этой неделе. Никаких отсрочек. Сказали, что Иван Мефодиевич, ректор, отсрочек не дает вообще. И конечно, жилье надо искать. Общежития у них нет. О родительской помощи даже думать нечего. Отец их давно бросил, мать-инвалид живет на пенсию, она в Уссурийске очень маленькая, если по инвалидности.

Тамара направилась в единственное место, которое она знала, – Ярославский вокзал. Там удалось пересидеть ночь, но утром ее все же выгнали. К вечеру опять повезло. А на третий день она заметила, что к ней направляется человек в форме. Она и еще одна девушка быстро рванули в противоположную сторону. Их преследовали. Но они скрылись в женском туалете, заплатив за вход немалые деньги – пятьдесят рублей. Провели там около получаса, когда выглянули, никого не было. Они выбрались в длинный коридор. Там тесными рядами стояли новобранцы: молоденькие, безусые, нелепо одетые. С набитыми рюкзаками. Девушки, протискиваясь вдоль шеренги, услышали: «Девочки, а девочки, купите нам пирожки. Вон там в ларьке».

– Деньги давай! – протянула руку Тамарина напарница: – Сколько штук?

– На все.

В руку той положили двести рублей. А Тамара быстро побежала к ларьку занять небольшую очередь. Когда обернулась, напарницы след простыл. На нее смотрели голодные ребята с ожиданием. Тамара достала две свои последние сотенные и храбро купила шесть дешевых пирожков. Отнесла солдатикам и побрела прочь. А где было это «прочь» она понятия не имела.

Состав подогнали, и солдатики нестройно потопали к платформе. Тамара присела на лавку и сразу сидя заснула. И вот тут ее прищучили и отвели в вокзальную полицию. Хотели взять штраф, но у нее ничего не было. Она только показала студенческий билет и сказала, что стипендию еще не платили. Ох, если б она была в частном вузе, эта стипендия, разве б гоняла она по вокзалу, как обосранная лань?

Потом ее загнали в обезьянник, и там она встретилась со своей напарницей:

– Ну здрасте, – сказала она ей. – Давно не виделись, ты для чего у солдат деньги украла? Это грех, понимать надо.

– Слушай ты, – откликнулась напарница, – тебя как звать?

– Тамара.

– А меня Лариса. Вот слушай, тебе жить негде?

– Ну…

– И мне. Надо что-нибудь придумать. Ты где учишься?

– Где надо, там учусь.

– А там нигде нельзя устроиться? В общаге.

– Нет.

– Деньги нужны?

– Как ты догадалась?

– Есть вариант, только никто не хочет идти.

– А я не капризная.

– Они предлагают, а я отказалась. Я от мамки сбежала. Ты вон учишься, а я вообще никто.

– Ну колись, где эти деньги дают?

– Могу свести. Только ты мне за это…

– Я тебе за это двести рублей дала.

– Как это?

– Купила на свои кровные шесть пирожков.

– Уже съела?

– Дура ты, Лариса, откуда такая взялась?

– Из Электростали.

– Ну и вали в свою Электросталь, а мне скажи, где работа.

Менты привели целую партию веселых пьяных девушек и запихнули в обезьянник. Тамара посмотрела на девушек, потом перевела глаза на Ларису и только сказала:

– Это?

– Это, – кивнула Лариса, – но я отказалась.

Тамара задумалась. Выбора у нее не было. Ее защищал только студенческий билет. Если отберут, тогда копец. Ползи обратно в Уссурийск малой скоростью.

– С кем говорить надо? – спросила она вслух у девиц. – Кто тут у вас начальник?

– Начальник на свободе, – ответила ей самая веселая, видать, под кайфом. – А тебе чего?

– Поговорить.

За решеткой стояли двое в форме и по очереди болтали по городскому телефону.

– Вон тот рыжий, – тихо сказала веселая.

– Да ты что? Это же полиция.

– Ты сказала: начальник.

– Ты меня дурой не считай. Мне по другому вопросу нужен начальник.

– А он по всем вопросам, крышует нас.

Удалось поймать взгляд рыжего. Кивнуть ему. Он ей кивнул и через какое-то время вывел ее из обезьянника.

– Работа нужна?

– Нужна.

– Какая?

– Ночная.

Он с сомнением оглядел ее.

– Тебе сколько?

– Восемнадцать.

– Когда?

– Что когда?

– Стукнет когда.

– Уже давно стукнуло.

Рыжий посмотрел на студенческий. Но там возраста не было. Паспорт Тамара не дала, боялась – отнимет.

– Прикинь, – сказала Тамара, – я уже учусь, а в школе одиннадцать классов. Пошла в семь. Сложи.

– Ладно, посиди пока.

Он довольно надолго исчез. Потом пришел с запиской. Там был телефон и женское имя: Динара Улугбековна. Тамара внимательно изучила записку и спросила:

– По-русски говорит?

– Как мы с тобой, «Плешку» кончила.

Тамара не знала, что такое «Плешка», но не подала виду. Кивнув на телефонный аппарат на столе, спросила:

– Можно?

Рыжий ответил:

– Ты сума сошла? Получила и вали.

Уходя, Тамара оглянулась на Ларису:

– Не хочешь со мной?

Та затрясла головой:

– Нет, нет, нет! Я еще жить хочу.

Тамара слабо махнула ей и пошла прочь. И опять шла и не знала, где находится это «прочь».

Воскресный обед в доме Изаксонов. Отец, Наум Моисеевич, инженер на Выборгском судостроительном, последние годы работает совместно с финнами в производстве холодильников: «Хелкама Форсте Виипури». Хороший специалист, только с финнами трудно сотрудничать. Кое-кто из них, постарше, помнит, что Выборг – в прошлом их город, и чуть что вставляют лыко в строку, но ничего Изаксон привык, главное – это дело и заработок, а заработок очень хороший. Он доволен.

Мать Татьяна Ивановна работала на Выборгской целлюлозе – вредное производство, между прочим, ушла раньше времени на пенсию. Души не чает в сыне. Вот как только родился – души не чает, уж очень красив. Еще в детском саду его фото висело в кабинете директора, а потом школьная олимпиада по химии – Денис не решил ни одной задачи правильно, а его снимок пошел в «Вечерний Выборг». Школу окончил терпимо, но главное – аттестат, кто смотрит потом, какие там отметки. Вот только это чертово ЕГЭ, но с ним тоже удалось справиться. Теперь ему прямая дорога в Московский университет. Но за обедом между первым и вторым сын заявил, что едет завтра в Питер поступать в театральный институт.

– Постой, постой, – сказала Татьяна Ивановна, держась за виски от внезапного удара мигрени, – у тебя же завтра выпускной.

– Ну получу и сразу поеду, Питер под боком. Утром на прослушивание.

– Не понял, – сказал отец, – что-то не дошло, какое прослушивание? Ты что, поешь? Ты тенор?

Денис страдальчески отреагировал на папин юмор:

– Нет, не тенор. У актеров тоже называется прослушивание.

– У актеров? Кто тебе сказал, что ты актер?

Вступилась мама:

– Ну он же ходил в Дом культуры в кружок.

– Какой кружок! – взвился Денис. – Что у вас за допотопные понятия. Это студия, студия, и Милена Архиповна сказала мне, что у меня есть шанс.

На самом деле руководительница студии сказала циничнее: «У тебя хорошая внешность, ею надо торговать. Пойди в актеры, увидишь. Там ты пригодишься».

– Минуточку, – громким инженерным голосом сказал отец: – Какой шанс? И что-то я не видел тебя в этой твоей студии. Ты там кого играл?

– Репетировал, – буркнул сын и встал.

– Но мы не договорили, – возмутился отец.

Мать, зная неуступчивый характер сына, успокоила его взглядом.

– Пойду пройдусь.

Смотрели, как он натягивает дурацкую бейсболку задом наперед и уходит.

– Ты когда будешь? – спросила мать.

– Не знаю.

Дверь захлопнулась. Тогда мать сказала: «Идем!»

Они рванули в комнату сына. Там осторожно провели обыск – искали паспорт. Не нашли.

– Тогда ночью, – сказала мать, – надо будет спрятать аттестат зрелости, без него точно не примут.

Денис не пришел ночевать. Документы были при нем. Днем он получил аттестат, объясняя, что у него экзамен в Санкт-Петербурге, и в ту же секунду покинул город на «Ласточке».

К вечеру был в Питере. Поошивался на Невском. Белая ночь была, как в Выборге. Стайки старшеклассников встречались на каждом углу. Поужинал в Столовой № 1 у Казанского собора и разговорился с двумя девушками из Саратова – они сказали, что переночевать недорого можно в хостеле. Хоспис и хостел слились в одно понятие, и Денис стал хохотать как сумасшедший. Девушки тоже. Потом посмотрели вместе, как разводят мосты, и направились в хостел – гостиницу. Жизнь улыбалась.

Набирал курс знаменитый Вениамин Фильштинский, о котором говорили, что все его выпускники – гении, и называли Пореченкова, Хабенского, Раппопорт. Фамилия последней утвердила Дениса в мысли, что фамилия Изаксон тоже пройдет. Меньше всего он думал, что будет читать. Главное – кураж и блеск в глазах, так он думал.

Он записался и наблюдал, как исчезают за дверьми очередные десятки, а куда они потом деваются – непонятно. Сразу вызывали следующих. Это был первый тур, и отсев проходил стремительно. Его отсеяли в секунду – он только успел произнести человеку, похожему на Фильштинского: «Скажи-ка, дядя…» – и ему сказали: «Спасибо!»

И велели сесть к остальным. Пока читали другие и на его, Дениса, взгляд читали неважно, а уж о внешности смешно было говорить – шли какие-то мелкие шибздики, он еще полагал, что его не дослушали. Они же сразу поняли, что он уже проходит на следующий тур и ему надо только побольше чего-нибудь выучить, да он это и сам понимал.

Но когда вся десятка отчитала и им предложили пройти в другую дверь, он понял, что они прошли все и теперь их просто ведут для короткой консультации. Но и короткой консультации не последовало – их просто выпроводили на улицу через какой-то боковой выход. Из их десятки не прошел ни один.

«Позвольте, – билось в его голове, – скажите, дяди, я ведь красивый, ведь этого не отнять…» В голове много всего билось, голова просто трещала.

– Что же делать? – спросила одна совсем неинтересная девочка. – Куда теперь?

Денис прислушался, совет бы не помешал. Один немолодой мальчик, лет за двадцать пять, сказал:

– В Москву надо, там сейчас институт открыли, берут всех, но только за плату.

Денис даже слушать дальше не стал, он просто побежал на Московский вокзал. Москва – вот где оценят его внешние данные. Хотелось обогнать всю эту шушеру и приехать первым. Адрес частного вуза он знал давно, но хотел испробовать сначала бюджетные возможности.

И вот он студент Мастерской Федора Федоровича Божко, заслуженного артиста, о котором говорили, что в молодости он гениально сыграл в кино Дзержинского.

Выдали красивый в синей твердой обложке студенческий билет. Мальчиков было человек восемнадцать, остальные девочки – штук сорок. Денис потерялся в этом цветнике. Один парень предложил снять на троих однокомнатную квартиру. Будет дешевле. Сняли на пятерых – стало еще дешевле. Потом бегали по барахолкам, скупали раскладушки.

А какое было праздничное открытие! Погода не подкачала. Народу – бесконечная толпа счастливчиков. Расставили по курсам, у каждой группы были таблички: режиссеры, операторы, актеры. Раздали огромное количество белых шаров и строго приказали держать их за веревочки пока не дадут сигнал – выпускать! Все фотографировались, делали селфи. И сразу возникло ощущение: это наши, это не наши!

Ректор Иван Мефодиевич Петров в демократичной джинсовой куртке сказал проникновенные слова поздравления. А потом знакомые по телеэкранам будущие преподаватели стали давать советы, как надо учиться. А один просто спел, да еще как – спел, студентам совет, как надо учиться в стиле рэп.

И вот дали сигнал – выпускаем шары!

И под оглушительный гимн полетели вверх, как белые птицы, целые гроздья гигантских шаров. Некоторые тут же застревали в высоких деревьях, а другие выбирались в открытое небо – все выше и выше!

Какой восторг! Как звучит старая клятва: «Учиться, учиться и еще раз учиться!»

Ни секунды не пожалел Денис Изаксон, что стал студентом этого замечательно вуза.

Слезы у Сашеньки Скрябиной всегда были наготове. Железы слишком близко расположены. Причем плакала она легко по любому поводу. Сначала она оплакивала свои провалы, а ведь это такой болезненный удар по самооценке – ужас. Потом она узнала, что в Москве как грибы после дождя открываются частные актерские школы. Доки в делах поступления давали исчерпывающие комментарии: где хорошо, где не очень, где слишком дорого, где просто далеко.

Сашенька выбрала телевизионный вариант вуза. Она знала, что телевидение – это тот единственный вид искусства, который уважают ее консервативные родители. И они согласились заплатить за полгода, до зимней сессии. А там видно будет. Вернется в Ковров и займется делом – пойдет в радиотехнический. Сашенька сама понимала, почему не заинтересовала серьезные театральные вузы – ее проклятый рост. Нет, она не лилипут, конечно, но рядом с рослыми и даже несколько перезревшими старшеклассницами – у каждой за плечами по аборту, она выглядела недоноском. Зато она хорошо пела, и ее любили в школе за песни Махалии Джексон, которые она пела низким хриплым голосом на блестящем английском языке. Собственно, на каждом своем поступлении она намекала, что лучше бы она спела, но ей логично говорили: «У нас не консерватория, а драматическое искусство».

Теперь она плачет от счастья. Она студентка, и у нее настоящий студенческий билет, по которому можно бесплатно ходить в самые труднодоступные московские театры: в «Гоголь-центр», в «Театр. doc», в МХТ и Электротеатр Станиславский.

По примеру мальчиков девочки тоже сняли небольшую квартирку на пять человек. Но уж постарались – сделали уют, поставили цветы в стеклянные банки на подоконники и завели будильник на шесть утра. Кто-то первый нажимал кнопку, и они спали дальше, не в силах подниматься к первой паре.

В квартире с Сашей были две Полины из Новосибирска и две Ксюши из маленьких городов: одна из Анжеро-Судженска, а другая из Юрги. Кемеровская область их сблизила. Поначалу показалось, что они собрались просто чудом: столько общего, такие планы на будущее, такая гордость, что стали студентами. Потом начались разногласия – прежде всего по вопросу дежурства. Принцип пионерлагеря – единственное коллективное местопребывание, которое они знали, здесь не годился.

Обедать они собирались в институте у тети Дуси. Но завтракать хотелось дома. Вопрос упирался в проклятые деньги. У Полин их было достаточно, но они не собирались кормить всю ораву. А напротив, Сашенька собиралась жить очень экономно. Не до жиру было и Ксюше из Юрги. Они объединились со Скрябиной. Ксюша из Анжерки обиделась, она мечтала о веселом общежитии, веселых утренних встречах за столом, как в американских фильмах, с хулиганскими разговорами о мальчиках и о сексе. Она проверила свои финансы и примкнула к Полинам.

Теперь по утрам Ксюша из Юрги и Сашенька варили овсянку на воде и пили дешевый растворимый кофе с сухарями. А на другой стороне кухонного столика пировали Полины с другой Ксюшей – они покупали еду в «Азбуке вкуса». Отношения стали напряженными. Ксюша из Юрги быстро уезжала на ранние лекции по русской истории. А Сашенька бежала в библиотеку изучать систему Станиславского.

Москвич Рома Малинин стал старостой. По своим деловым качествам он был гений. Сразу после начала занятий он предложил желающим подзаработать, поехать выступить на некий корпоратив в чиновной среде, где готовы были заплатить хорошие деньги за то, чтобы их профессиональный праздник прошел не так тоскливо, как в прошлом году. Рома позвал Сашеньку спеть, Дениса поухаживать за чиновницами, хотел, чтобы поехала и Тамара, но та решительно отказалась, сославшись на вечернюю работу.

Тогда поехала Настя из Белгорода, она сказала, что умеет показывать Пугачеву. И еще две Полины из Сашиной квартиры. Они были совершенно разные: высокая блондинка и мелкая брюнетка, но сдуру покрасились – блондинка в брюнетку, а брюнетка в блондинку. Денис сразу ими увлекся, но потом запутался, кто из них кто. Обе Полины были из Новосибирска и читали стихи Эдуарда Асадова. Зрителям нравилось.

А Рома замечательно читал басни, причем самые-самые заезженные превращались у него в шедевр, который он будто сейчас буквально у всех на глазах написал. «Ворона и лисица», например. Какое же примитивное существо эта дура – лисица, впрочем, ворона тоже не Спиноза, но какие же мы все, гомо сапиенсы, по сравнению с ними – умные, цари природы, властители мира. Это всем льстило.

Было непонятно, как такой талант не мог поступить на бюджет, но пути Господни неисповедимы и привели его в институт Ивана Петрова. Заплатили всем по-честному. Но больше не позвали. Тогда Рома стал договариваться с детскими садами и жэками – но там не платили, зато кормили.

Родители у Ромы давно разошлись – мама мечтала, что сын выучится на хорошую специальность и тогда можно будет вздохнуть. Но она понимала его мечту и готова была терпеть. Рома ничего не сказал, что институт частный. Он тайно встретился с отцом и имел с ним очень тяжелый разговор. Никто не мечтает, чтобы его сын стал артистом.

– А армия? – спросил он Рому.

– Там дают отсрочку.

– Это надежный, серьезный институт? Его не закроют?

– Что ты, папа, этого не может быть.

– Но ведь не государственный?

– Да, поэтому я пришел просить у тебя денег.

Отец переменился в лице. Потом засуетился, заспешил, посмотрел на часы:

– Роман, мне пора.

– Папа, я прошу у тебя в первый и последний раз в жизни. В первый…

– Ты прости, но у меня сейчас затруднения… Мой партнер…

– И в самый последний раз. И я клянусь мамой, что я больше никогда не приду к тебе с подобной просьбой.

В голосе Ромы, особенно при упоминании матери, послышалась такая боль, что отец дрогнул.

– Тебе сколько?

– Много.

– Сколько много?

– Мне надо закончить четыре курса и тогда пойти работать. Рассчитываю тебе когда-нибудь отдать.

После паузы отец склонил голову в знак согласия.

Настя была из Белгорода. Хороший город со своими церквями и митрополитом Белгородским, хорошим маминым знакомым. Мама ходила на службу в церковь более истово, чем на свою службу в отделение «Почты России». Отец умер от пьянства, так мама сказала. Соседская девчонка сказала другое: наложил на себя руки. Настя не поняла тогда это выражение, догадалась только, что плохо с отцом. Один раз в школе из окна увидела какого-то хмыря в шубе, вылезал из навороченной иномарки, шарил взглядом по верхним окнам, будто искал кого-то. Настя вдруг решила, что это и есть отец. Побежала вниз по лестнице, сбила с ног учительницу географии с раскрытым ноутбуком в руках, который являлся такой драгоценностью, что учительница предпочла больно удариться спиной о ступеньки, но не выпустить из рук дорогостоящее школьное оборудование. Пока Настя извинялась, помогала обрести учительнице вертикальное положение и выслушивала выговор за беготню, человек, которого она приняла за отца, исчез.

Когда мама узнала, что Настя хочет быть артисткой, она поцеловала ее крепко, отвела в церковь на исповедь к митрополиту и отдала на будущее обучение всё, что имела. Она верила, что именно дочь сможет выполнить ее заветное желание – сняться в кино.

Оглядевшись, Денис выбрал Настю из Белгорода, и они стали парой. Готовили вместе этюды и занимались в библиотеке. Возраст студентов был самый опасный. Секс занимал все мысли, по ночам все смотрели порнуху. Денис снимал хорошую квартиру неподалеку от института и пригласил Настю на ночной киносеанс.

Отсмотрев кино, они поняли, что сами могут такое снимать и таким образом заявить о себе как артисты. Когда снимали это «селфи», хохотали страшно и пришли к выводу, что смех убивает секс. Ну не получается и «половуха», и съемка одновременно: кто-то должен смотреть в глазок. Но все же им понравилось то, что сняли, и они захотели поделиться с друзьями по интернету. После этого и «половуха» пошла как надо. Заснули счастливые, обняв друг друга. Проспали две утренние пары.

Первым, кто обратил внимание на их «шедевр», был олигарх Петров. Встав рано по европейскому времени, собираясь окунуться в озеро Комо, Иван, прихлебывая хороший душистый кофе, включил компьютер.

Вышел на сайт любимого института и сразу же уперся в свежеснятое видео. Название видео гласило: «Так студенты-актеры готовятся к занятиям. Сначала он обалдел от наглости, мысли пришли потом.

– Ну ведь не хотел я этих актеров, я вообще их не хотел, мне журналисты нравятся, ими управлять легко, – нет, уговорили. Богема вонючая. Идиот, идиот, связался с дебилами, они меня доконают, сволочи. Деньги, всё деньги проклятые – ни один курс не дает столько денег, сколько эти суки. Я же знал, я же знал, что они просто враги, они не люди, они предатели, гады, мразь…

Проклиная разнузданных актеришек, дозвонился до проректорши, выдал ей по полной и потребовал немедленно – немедленно, в ту же секунду, удалить поганое видео.

– А этих мерзавцев, их… их… Они заплатили на семестр?

– Заплатили, – угодливо произнесла проректорша, будучи московским вариантом любовницы Петрова, его руками, ногами, ушами, глазами в его отсутствие, она была в курсе всего.

– За семестр?

– За все обучение, но с учетом инфляции это можно будет пересчитать.

Петров подумал:

– Кто у них руководитель?

– Мастер?

– Они, что, на заводе?

– Иван Мефодьевич, у них так принято. Божко у них мастер. Федор Федорович.

Петров опять подумал:

– Вызвать на ковер и дать по мозгам. И этому… прорабу тоже!

– Не выгонять?

– На вид поставить. Пусть видят все, что мы не суки, но чуть что – выгоним ко всем чертям.

На курсе шестьдесят один человек. Поделили и сделали две группы: первую и вторую. Вторые тут же обиделись.

– А почему мы вторые? Мы их разве хуже?

– Будете по очереди вторые-первые, – решил Божко, – по неделям.

Преподаватель по танцу подошла к мастеру:

– Федор Федорович, как же быть – один лишний человек. Что делать? Нужны пары.

– Будете сами с этим одним танцевать. Ему больше всех повезет.

– Неровно у нас девочек поделили: в одной группе мало, в другой много, – волнуется «вокал», – мне бы поровну.

– Тогда мне будет плохо, нечетное количество, – парирует «танец» – как пары составить?

Включается «сценречь»:

– Лучше бы поровну.

– Мне все равно, – говорит «ритмика».

– И мне до лампочки, – поддерживает «пластика», – лишь бы ходили.

Разговор идет в преподавательской, где можно выпить чаю и переждать окно.

– А вообще, – философски замечает «ритмика», – до лета дотянем, самые талантливые перепоступят, а шелупонь отвалится. К выпуску будет пятнадцать человек.

Никто не верит. Так не бывает!

– Сами увидите, – предрекает «ритмика», – такой процесс и в Школе-студии, и в ГИТИСе. Не выдерживают ребята – тяжело. Посмотрите на курс Брусникина. Сколько их? Ну то-то.

У Ангелины Семеновны первая группа. Поработали с ребятами на тему слепоты. Как слепые двигаются, как работают их трости, как они воспринимают окружающий мир. Потом сходили на выставку с выпуклыми рельефными классическими картинами. Смотрели, как слепые ощупывают информацию, как читают пальцами «Боярыню Морозову» и «Утро стрелецкой казни». Дала задание сходить на фильм для слепых с голосовым описанием в наушниках. И все же была недовольна.

Потом через день вторая группа. Ангелина принесла на урок целый пакет самолетных наглазников – масок. Предложила ощутить себя слепым. С хихиканьем и робкими попытками изобразить слепцов студенты походили по аудитории, потом выплеснулись в коридор, потом Ангелина Семеновна вывела их на улицу и предложила перейти широкую шумную магистраль, не снимая наглазников. Девочки оробели. Мальчики тихо, будто входя в холодную воду, стали пробовать ногой асфальт. Наконец ступили в опасное пространство девочки. Буквально парализованные неизвестностью, шли, растопырив руки, словно голосуя на дороге: это мы идем, не задавите.

Одна Тамара пошла уверенно – все внимание на звуки, она превратилась в локатор – повернула голову в одну сторону, потом – в другую и уверенно перешла дорогу.

– Видите? – сказала Ангелина. – У Тамары работают уши.

– Мы не видим, – закричали студенты и стали срывать маски.

Ни одной машины рядом нет. Дорогу перекрыл гаишник с палочкой. Машины идут по дублеру – отсюда звуковая подлинность.

Гаишник за работу получил достойную награду, но сказал: больше так не делайте, мне за вас влетит.

Блондинка, перекрашенная в брюнетку, Полина категорически отказывалась надевать на занятие актерскую униформу: балетки, треники, майку. Приходила в мини-юбке на высоких каблуках, хорошо увеличивающих ее достаточный рост. Замечания не помогали, просьбы, увещевания, выговоры.

– А теперь ползем по очень узкому туннелю, – сказала Ангелина и хлопнула в ладоши – очень узкий и очень низкий, ощущение «шкуродер» – клаустрофобия реальная. Ползем!

Студенты поползли.

– Полина! А что случилось?

Девушка аккуратно прилегла и постаралась сделать движение – юбчонка задралась, каблуки слетели. Она вскочила и со слезами закричала:

– Это нечестно! Так нельзя! Надо предупреждать.

И выскочила из аудитории.

Потом вернулась в том же виде. Студенты на этот раз карабкались наверх по приставной доске с набитыми чурбачками – упражнение называлось «скалолаз».

Полина опять вышла. Когда через какое-то время вернулась наконец в спортивном виде, девочки в длинных развевающихся юбках низко кланялись молодым людях в беретах с пером – учились делать реверанс.

На праздник первокурсника Ангелина Семеновна привела в Дом актера на Арбате весь курс, несмотря на то что официально были приглашены только главные вузы. Их представляли зрителям, они выступали. Божковцы сидели молча.

В конце праздника всем подарили по большому пакету пирожков. Но не божковцам. Тогда Ангелина решительно пошла за кулисы и выбила для своих целый пакет – не пришел курс Хейфеца и были лишние пирожки.

Она так радовалась. Она так хотела поднять им настроение, дать им веру в себя.

Все хотели помочь ребятам выбраться из отчаяния. Как ни крути, их вуз был второсортным.

Неожиданно выгнали милую тетю Дусю, не будет больше домашних обедов и вкусных блинчиков. Ведь институт расширяется и модернизируется. Прошел слух, что Петров купил еще пару дворцов, включая бывшее английское посольство. Быстро оборудовали современное кафе с высокими столами и стульями, с меню, написанным прямо на черной доске, и с невкусными блюдами, которые надо разогревать в микроволновке. Вместо одной тети Дуси стали работать пятеро молодых ребят в фирменных институтских бейсболках и майках. Держались надменно.

А этюды получались порой замечательные, особенно на стихи русских поэтов. Без слов. Только смысл. Денис показал Блока «Превратила все в шутку сначала». На сцене он был поэт и мучился над чистым листом. А Полина номер один все время приставала к нему и мешала сосредоточиться. Она даже забралась на стол и смахнула на пол его драгоценные рукописи. Только он с ней справился и выпроводил вон, и вроде пошла работа, как появилась другая Полина, номер два. С ее чарами было справиться гораздо сложнее. Она подменяла собой стихи. Буквально соблазняла. Вернулась первая, и уже обе стали отвлекать поэта. Тогда он схватил их за длинные юбки и выволок вон. Юбки шуршали, их тащили по бумажным черновикам. Поэт понял: жизнь прошуршала, как эти юбки.

Студентам нравились лекции по русской литературе. Очень сильный педагог, завкафедрой профессор Ольгина. И время было подходящее: уже проснулись, но еще не устали.

И вдруг слух: Ольгину уволили в разгар семестра. Произошло это просто – охрана получила приказ не пускать и отобрать пропуск.

Растерянная Мария Васильевна стояла униженно в проходной, не зная, как реагировать. Мимо бежали ее ученики и спрашивали, пробегая: «Сегодня Фонвизин? Или еще Державин?»

Она развернулась и ушла. Пошли достоверные слухи, что накануне она резко отозвалась о сосисках в новой столовой. И вот вам пожалуйста! Хозяин – барин.

Божко вызвали к проректору и попросили срочно ему и супруге сдать справку, что они не сидят в тюрьме. Федор Федорович удивился: «Как доказать, что я не верблюд?» Ему ответили – это указание Министерства просвещения, вот вам анкета, заполняйте и идите с ней по указанному адресу, но не позже чем через неделю, иначе не будет зарплаты.

В преподавательской шло активное обсуждение этого новшества. Но деньги были нужны, и большой дружной когортой все пошли по указанному адресу, там оказалось – за скорость надо было заплатить по три тысячи. Божко нуждался в педагогах, пришлось заплатить за всех.

В общей курсовой комнате, где хранились все вещи, где девочки и мальчики переодевались, хранили реквизит, ели китайскую лапшу, заливая кипятком из кулера, где протекала вся их институтская жизнь с раннего утра до самого позднего вечера, ближе к полуночи, когда бдительная охрана начинала обход всех пяти этажей с проверкой, не завалялся ли кто на репетиционных матах, случайно забыв о времени, – в этой самой комнате стали пропадать деньги. Из карманов, из кошельков, даже из тайных загашников в виде двойной прокладки в женских трусах, пристегнутых английской булавкой. Булавка есть – денег нет. Это была катастрофа. Ребята еще не обжились друг с другом достаточно, чтобы понимать, кто может быть на подозрении. Поэтому подозревали всех. И параллельные курсы – они запросто могли забежать во время, допустим, урока по танцу, когда все стоят по периметру у станка и выделывают па-де-де, на них даже кармана нет, только балетки и трико.

Собрались в своей комнате, заперлись изнутри. Был поздний вечер. Но в институте кипела жизнь.

Начал староста Рома.

– Что делать будем?

Немедленно зазвучали голоса жертв, можно было подумать, что они требуют компенсации от Ромы.

– У меня у самого две тысячи исчезли, – отрезал он, – я спрашиваю, что делать будем?

Перекрашенная в блондинку брюнетка Полина предложила:

– Всех обыскать!

Сашенька, заливаясь слезами, вывернула свой рюкзак:

– Вот ищите. У меня вообще ни копейки, хорошо, что мы за квартиру успели заплатить.

Изворотливый ум Ромы тут же отреагировал:

– Значит, успели, а где деньги взяли?

Немедленно обиделась Настя, еще не пришедшая в себя после порноскандала:

– А какая логика?

– А кто будет обыскивать? – раздался очень четкий голос Тамары. Она поглядывала на часы. – Давайте с меня, у меня работа. Я, между прочим, сама плачу за обучение.

Все неприятно замерли и уставились на нее – так вот кому нужны деньги.

– Вы что, с ума сошли? Не нужны мне ваши деньги, мне хватает.

– А где ты работаешь?

– На вокзале.

– Где?

– В консалтинговой компании, – так же четко и исчерпывающе ответила Тамара.

– Они по ночам работают?

– По дальневосточному времени.

Ребята уважительно помолчали.

– Так вот почему ты лекции прогуливаешь?!

– Сплю, – согласилась Тамара и опять посмотрела на часы: – Давайте, ребята. Время – деньги.

Все переглянулись – идей не было. Шестьдесят один человек смотрели друг на друга абсолютно честными глазами.

– Так что делать будем? – опять повторил староста.

В это время где-то далеко и как-то страшно захохотала какая-то птица. Все даже вздрогнули. Как будто кто-то их подслушивал.

Где-то на верхнем этаже отбивали чечетку танцоры. А внизу ритмически скандировали скороговорки. Было похоже на упражнение на внимание, которое любил задавать им мастер.

Невольно ребята стали разбирать ухом круги: ближний – что происходит в комнате, средний – что происходит в здании, большой – в городе, в стране, в мире.

Везде воровали. В Америке, в Ватикане, в газетном ларьке.

На следующий день староста Рома подошел к мастеру:

– Федор Федорович, у нас беда. Сначала думали, сами справимся. А теперь поняли, что никак не получится. Нам камера нужна.

Божко слышал о пропажах, но надеялся, что будут лучше прятать деньги и все обойдется.

– Соберите деньги и купите, – одобрил Федор Федорович.

– Не пойдет. Нам же схватить надо, а не упредить. А как соберем деньги – все узнают. Я хочу установить тайно и никому ничего не сказать.

– А куда?

– Есть идея.

Федор Федорович немного помедлил, потом сказал:

– Ладно, дам. Сколько надо?

На следующий день весь институт уже знал, что у первого курса в раздевалке стоит камера. Кражи прекратились.

Полина, перекрашенная в брюнетку, потянула связки на пластике. Боль адская. Сидит на мате, плачет.

– У меня это уже было на одной ноге, теперь на другой. Это месяц без движения. Из деканата прибежала секретарша Катюша, осмотрела ногу и сказала:

– Срочно ехай (так и сказала!) в Новосибирск и делай операцию. Нам каждый человек дорог.

Поля отлежалась в реквизиторской, потом ребята снесли ее вниз к такси и помахали вслед. К Новому году вернулась, не могла без ребят, без института, без актерства.

Настя подбежала в буфете к Саше:

– Там, кажется, твоя мама приехала, она тебя спрашивает. Что сказать?

Саша жевала невкусную котлету и чуть не подавилась.

– Ой, – сказала она, – она меня заберет. Скажи, что меня нет, скажи, что не знаешь, где я. Что я в библиотеке.

– Но ведь мама приехала.

– Какая разница. Приехала – уехала. На «Ласточке» четыре часа.

По лестнице кто-то шел. Сашенька рванула вверх по лестнице, влетела в пустую аудиторию, забралась на подоконник и скрылась за окном на совершенно невидимом балконе, которым студенты пользовались для эпатажа, пугая несведущих людей внезапным вылетом из окна. Там она сжалась в комок и замерла.

– Да она только что была, – сказала Ксюша из Юрги, – ну вот только что…

Маленькая, как Сашенька, женщина в косыночке и немодном плаще смущенно оглянулась:

– Я сама виновата, не предупредила. А как она?

– Она хорошо, – неуверенно начала Ксюша.

Но ее перебила вошедшая Настя:

– Саша уехала в библиотеку готовиться к зачету и будет поздно.

– А хотите с Федором Федоровичем поговорить, он сейчас будет, – предложила Ксюша. – Ну раз уж приехали.

– Можно, – согласилась Сашенькина мама.

– А мы сейчас позовем, – Ксюша быстро выскочила из аудитории. Настя помялась, не зная, что еще соврать. Вошел Божко, подошел к маме. Они стояли у самого окна, за которым пряталась Саша. И ей пришлось выслушать весь диалог. Мама говорила о том, как они с мужем волнуются за дочь, как они сомневаются в ее таланте, а Федор Федорович говорил, какая она способная, как с каждым днем раскрывается все больше и больше.

А Сашенька с каждой минутой замерзала все больше и больше.

Кто-то захлопнул окно изнутри. Судя по всему, мама ушла. Подождав немного, Саша с трудом разогнулась и постучала в стекло. Там появилась испуганная Настя, понятия не имевшая, где Саша, и открыла окно. Курс грохнул. Сашенька неловко задом перебралась через подоконник, развернулась и увидела в первом ряду рядом с Федором Федоровичем и Ангелиной Семеновной удивленную маму.

– Молодец, – не моргнув глазом, сказал мастер, – задание выполнила отлично. Вы знаете, – разъяснил он гостье, – у нас сегодня задание – показать неожиданность. Кто сделает ярче! Ну как, – спросил он курс, – по-моему, удалось?

– Удалось, удалось, – закричали ребята, – здорово.

Мама уехала по-прежнему недовольная, но притихшая, все же такой знаменитый артист, Дзержинского играл, похвалил ее дочь, это дорого стоит.

На Изаксоне висли все девочки с его курса, разве что, кроме Тамары, но Тамара, наверно, была лесбиянка, сама того не зная: любовь с мужиками была ее работа, причем нелюбимая. Но теперь к Изаксону подтянулись девочки с параллельных курсов, и восторг, с которым он привык к себе относиться, несколько притих – стало утомительно.

А кроме того, надо было предъявлять себя на занятиях. Например, Божко дал задание показать любое животное, и это оказалось совсем непросто. Денис честно сходил в зоопарк по совету мастера, походил среди клеток, где в пожизненной неволе маялись две сотни несчастных зверей, – и вынес только одно: чудовищный запах от неубранных нечистот. День показа приближался – животное не находилось. Ни змеи, ни крокодилы не годились, нужна была гибкость. Конечно, его привлекал царь зверей, он старался передать его гордую походку, но, скорее, копировал мультфильм, чем настоящего льва, он не смог его разглядеть в зоопарке, лев болел и не показывался в открытой части вольера.

Вспомнил соседскую выборгскую собаку – она была дворняга, хотя звали Арчибальд. У Арчибальда был гонор не соответствовавший его дворовому статусу. Денис вспомнил, как пес злобно оберегал жалкую помойную косточку, обглоданную до блеска: это было его, Арчибальда, богатство. Но когда выводили на прогулку сенбернара Чудика, вполне добродушного, Арчибальд приносил ему свое обглоданное сокровище, клал перед ним, виляя хвостом, и с недоумением наблюдал, как брезгливо нюхал Чудик этот подарок. Сенбернар ел только специальный корм из дорогого магазина «Собачий вальс».

На роль этого Чудика он пригласил Рому, просто положил перед ним это богатство: играй, это же Чудик! Рома вежливо, но твердо отказался. А как показать Арчибальда без партнера?

И Денис прогулял этот урок. Трусливо прогулял. Потом сказали, что мастер был на съемке и перенес показ на следующую неделю.

Задание – сыграть ожидание свидания, когда время идет, а его (или ее) все нет и нет. Студенты играют, как могут: смотрят на часы, нервно ходят, встают на цыпочки, чтобы увидеть подальше. Тамара встала и стояла минут пять, а это очень много – в ее неподвижном ожидании была сначала надежда, потом отчаяние, потом безнадежность. Тамара сыграла свою будущую жизнь, за которую она так дорого заплатила. Она прожила то, что нельзя сыграть, то, что никогда не сбудется. Потом повернулась и ушла.

С утра новость – нет больше секретарши Катюши, заменили немолодой тетенькой из Подольска. Она ничего не знает, все путает и за это всех ненавидит. Где Катя? За что? Тайна.

Денис и Рома вышли из «Гоголь-центра», потрясенные спектаклем «Кому на Руси жить хорошо». Пока шли к метро, молчали, каждый думал о своем: Денис о том, как бы найти ходы к Серебренникову, Рома о том, что надо уходить из этой профессии, потому что так он никогда не сможет. Вот Кукушкин – он и комик, он и трагик, он гимнаст, он просто чудо. И ведь все ему легко, будто родился в этой посконной рубашке, как черт из табакерки выскочил на свет божий – вот это артист! На следующий день он написал заявление об уходе из института и пошел с ним на подпись к Божко. Федор Федорович прочитал, негромко ругнулся и разорвал на мелкие куски. Потом сказал: «Иди заниматься, Кукушкин!»

Предлагается этюд – проводы на вокзале. Трагическое прощание. Ксюша из Анжеро-Судженска не сводя глаз смотрит на Дениса, который стоит на кубе. Она почти плачет, ей ведомы эти расставания, и маме ее, и бабушке, да любой русской бабе. Денис смотрит на свою Настю. И в этот момент они вдруг оба четко понимают, что им не суждено быть вместе. И что это все скоро кончится. Кончится это счастье занятий, показов, экзаменов, настоящей студенческой жизни. Откуда это? Ведь ничто ничего не предвещает.

Сашенька Скрябина, как ни странно, совсем не заливается слезами, а, напротив – хохочет.

– А что такое? – спрашивает мастер. – Почему такая реакция?

– А моя бабушка так провожала деда в Чернобыль.

– Он жив?

– Сейчас нет.

– А тогда?

– Тогда выжил. Ненадолго.

Приближаются зимние экзамены.

Срабатывает усталость. Прогулы «шелупони» усиливаются. Нельзя рассчитывать на массовые этюды. Но есть костяк в каждой группе.

Ангелина Семеновна приходит в первую группу: полное уныние, все ворчат и жалуются друг на друга. Один с гитарой что-то наигрывает.

– Так, сели вокруг костра. Вы – туристы. Митя играет, все поют, сейчас сами сообразите, что петь. Потом на вас нападет медведь.

Уходит в преподавательскую, дает ребятам время на подготовку. А тут чей-то день рождения. Оказалось, англичанки, которую все любят. Торт, чай, хохот. Педагоги тоже люди. Англичанка предлагает книги: кому интересно, но по-английски. Ангелина в себе не уверена, но берет одну, называется «Зоя» автор Даниэла Стил.

Пока все пируют, открыла – да это же русская история. Семнадцатый год в Петербурге. Девочка Зоя – дочь придворной дамы попадает туда в самый чудовищный момент гибели империи. Ангелина читает, не отрываясь, и вдруг понимает, что читает на английском. Это ее буквально потрясает. Она никогда не думала, что достаточно знает язык.

В дальнейшем для нее не существуют ни долгие поездки в электричке, ни длинные эскалаторы, ни ожидания в поликлинике. В книжных магазинах бежит к полке с книгами на иностранных языках и хватает всё подряд.

Обогатившись этим пониманием, Ангелина возвращается в аудиторию. Там что-то невероятное. За короткое время сделан целый мюзикл. Все живые, талантливые, веселые, красивые.

Пришлось и второй группе дать подобное упражнение.

На зимнем показе это будет хит.

На этот курсовой экзамен приходят толпы родственников, некоторые с маленькими детьми, которые создают в этом сплошь настороженном пространстве живую жизнь. Счастливые студенты несут новые и новые стулья. Взрослые смотрят придирчиво, им хочется понять, за что они платят огромные деньги. Отсмотрев своего отпрыска, немедленно уходят. Ряды редеют. Очень скоро приходится уносить лишнюю мебель. Последней показывается Тамара, ее смотрят только педагоги. А жаль, на нее интересно смотреть.

Божко читает вслух экзаменационные оценки. Пятерка одна – Тамаре. Четверок несколько: Роме, Сашеньке, Денису. У Насти, двух Полин и еще у двадцати человек тройки. Остальные – двойки. Шок.

Федор Федорович начинает подробное объяснение по каждому студенту. Потом с Федором Федоровичем подробное объяснение ведет деканат, по телефону разъяренные родители: пугают, стращают, шантажируют.

Находят консенсус – еще пятнадцать человек получают тройки, а остальным дают право пересдать после каникул.

На каникулах все болеют – грипп ходит по стране и миру. Федор Федорович измучен реакцией на свое кардинальное решение, и Ангелина Семеновна, сама еле живая от болезни, поддерживает его как может. Звонит им только Рома, информируя о настроениях курса. Всё на грани краха.

Неожиданно поддержал руководитель параллельного курса, прекрасно понимающий Божко. Платная система несправедлива: кто платит, тот и учится. А держать в поле зрения пятьдесят человек, из которых половина бессмысленная масса, – это обманывать и себя, и их самих, давая беспочвенные характеристики.

После каникул собирается весь административный синклит плюс педагоги. Смотрят подготовленные двоечниками работы. Трогает, что уцелевшие на курсе ребята им помогают. Оставляют из сдававших еще несколько человек, которые потом все равно начинают прогуливать.

Отношение к Божко со стороны руководства ухудшается с каждым днем.

Продолжаются занятия второго семестра. Теперь остались самые преданные и работоспособные, готовят отрывки прозы из русской классики, всем дан шанс поработать с хорошим текстом. Ангелина Семеновна отбирала только диалоги, растолковывала, восхищалась глубиной каждого слова, смыслом каждой сцены у авторов. Но как передать свой восторг ребятам. Пока идет конвейер: «Дама с собачкой» – полчаса, «Бабье царство» – полчаса, «Гранатовый браслет» – полчаса. И так в течение дня.

Подключаются педагоги по сценречи. Почти у каждого студента чудовищный говор. В ход идет все: скороговорки, ритмические перебросы фраз, напевность, уничтожающая диалект.

Предмет сцендвижение добавляет легкость и пластичность.

Но как же это тяжело дается.

Очередной выговор мастеру. Новая, только что назначенная деканша ведет разговор по душам с Божко.

– Уважаемый Федор Федорович, мне поступил сигнал, что вы читаете свои лекции, не используя интерактив.

– От кого поступил?

– Этой информацией я не владею.

– Что вы имеете в виду, Антонина Вячеславовна?

– Наше правительство уделяет много внимания молодому поколению. Их надо вовлекать в действие, они не должны неподвижно сидеть на занятиях, они должны быть активными. Или вот еда – я вчера зашла в перерыве, у вас на столе лежал хлеб и стояли бутылки. Я понюхала – это было не вино.

– Чай. Исходящий реквизит.

– Неважно. Аудитория – не буфет. Для этого есть специальное помещение. Потом они должны одеваться соответствующе – девочки должны быть аккуратно причесаны, мальчики тоже.

– Антонина Вячеславовна, вы знаете, какой предмет я преподаю?

– Что за вопрос?

– Пожалуйста, ответьте.

– Вы обвиняете меня в некомпетентности? В расписании написано – актерское мастерство.

– А что такое акт?

– Ну, знаете ли!..

– Действие. Мой предмет предполагает только действие, движение, сплошной интерактив и никаких лекций.

Деканша взвилась:

– Я вас прошу сдать подробный план ваших так называемых занятий, а в качестве приложения тексты ваших лекций. Всего доброго.

Администрация устраивает огромный праздник – день рождения института – пять лет. Арендовано дорогущее кафе у самого Кремля. Петров денег не жалеет, знает, что такое должно запомниться навсегда.

Ребят не узнать. После бесконечных треников на мальчиках смокинги, на девочках вечерние платья. Настя с Денисом танцуют. Поет приглашенная певица.

Помещение тусовочное, музыка гремит, никто никого не слышит, перепонки не выдерживают. Яркие цветные лучи пересекают пространство танцующих. На хорах накрыты столы для профессуры. Очень вкусно и щедро. Молоденькие преподаватели наедаются впрок. Петров бродит среди педагогов, знакомится, жмет руки. Потом спускается вниз и натыкается на группу полуголых студентов, готовящих свое выступление. Они яростно и истово выплясывают рэп.

– Быстро одеться, – негромко приказывает ректор.

– Это наш номер, – отвечают ребята.

Ректор отворачивается.

Тогда мальчики бросаются к девушкам, которые держат их рубашки и смокинги. А Петров поднимается наверх и подзывает красивую проректоршу:

– Это что за курс без рубашек?

– Это первый актерский Божко.

– Курс распустить. Божко убрать.

Выпустил джинна из бутылки. Чем его так уж разозлил довольно невинный рэп? Спросить не у кого.

Последовала полная смена всей администрации. Нет больше красивой проректорши. Вместо нее испуганный молодой парень, не сведущий в актерском деле. Закончил Бугурусланский экономический. Дорожит местом страшно. Готов землю рыть.

Все преподаватели творческих дисциплин уволены, как не прошедшие конкурса. Который естественно никто не проводил.

Божко получает уведомление покинуть институт немедленно.

Родители студентов начинают судебную тяжбу. Петров идет на принцип. Институт кипит. Никто не учится. Все проводят собрания. Это уже пахнет настоящей катастрофой.

Все растеряны. Что типично – за актеров никто не заступается. Продолжают учиться операторы, режиссеры, журналисты, телеведущие.

Актерский факультет объявляется закрытым. Охране приказано не пускать никого из них в здание института. Списки вывешены при входе.

Федор Федорович пытается понять причину барского гнева и записывается к Петрову на прием. Но когда приходит, новая помощница, назначенная с утра, заявляет, что Петров срочно улетел в Италию.

Родители обрывают телефон Божко. Мастер утешает их как может и ищет пути сохранить курс. Ему поступают хорошие предложения – взять человек пять самых способных и пойти с ними в другой частный вуз. Как, позвольте, почему пять, а как же остальные?

Неожиданно из Италии приходит отмашка: курс оставить, сделать срочный добор до ста человек.

Божко в недоумении. Это что? Крыша поехала?

Но тут новая напасть – в институт вот-вот нагрянет министерская комиссия. Надо соответствовать. Велено привести в порядок реквизит, убрать с глаз долой окна с разбитыми стеклами, кое-как заклеенными бумажными полосами (этюды на блокаду), вынести лестницы-стремянки (без них никак до потолка добраться), мобильные платформы-станки на колесиках и огромные черные кубы. Объяснять, что это основа оформления студии просто некому – в комиссии два бывших военных и один парикмахер. Прятать негде. Пришлось все вынести во двор и замаскировать под ремонтные работы. Туда же вытащили два станка для балета, вдруг не понравится комиссии. Прошел слух, что соседний актерский вуз закрыли из-за того, что нет спортивного зала. Для камуфляжа лично сама деканша ночью перед комиссией проехала по закрытым в связи с приходом весны лыжным базам и привезла восемь пар горных лыж и столько же ботинок.

Педагоги сидели каждый в своей аудитории – перед ними на стульях, стоящих рядком, как на уроке, сидели аккуратно одетые студенты. Перед каждым лежала новенькая тетрадка и ручка.

Только известной режиссерше – мастеру выпускного курса разрешили сделать что-то похожее на репетицию. Она же, по ее собственному выражению, ничтоже сумняшеся просто накрыла поляну с исходящим реквизитом, который обычно на съемках необходимо есть. И при появлении трех суровых судей она пригласила их закусить, чем Бог послал. Институтское сопровождение комиссии не ожидало такой самодеятельности, они поняли, что это конец. Но оголодавшие мужики охотно сели за стол, приняли по сто грамм во славу института и его ректора товарища Петрова. Чокнулись с ним и ушли в самом благожелательном настроении.

Петров выписал режиссерше благодарственную премию. Спасла лицо и престиж заведения.

Ураган окончательно утих к летним каникулам. Хотя ребята разъехались не уверенные, стоит ли возвращаться. Но все же довольные прожитым годом – они уже второкурсники.

После каникул вернется пятнадцать человек. Разговор о доборе уже не стоит.

Второй курс начинается странно – без ректора. Хотя на открытии шары летают и телевизионные обезьянки прыгают. Смутно поговаривают, что олигарх не захотел с кем-то чем-то делиться. А мафия такого не прощает. Более достоверно, что начали вообще закрывать частные вузы. Поиграли – и хватит. А на самом деле это и то, и другое, и третье. Говорят, что начинаются суды и уже отбирают два особняка, включая бывшее английское посольство.

Двор заполнен новыми студентами. На первом курсе их сто человек. Все, дураки, веселые и радостные. Брали всех подряд. Мастером назначен какой-то известный и опытный режиссер. На что он надеется?

У всех состояние гибнущего «Титаника». Но оркестр еще играет.

Летом Тамара слетала домой, а вернулась к разбитому корыту – выгнали из квартиры – естественно, она же не платила за два летних месяца. Ну и с работой той кончено. Пока ее не было, разогнали вокзальную шарашку.

Сначала переночевала у девочек на полу, потом у мальчиков – просто по дружбе. Однажды задержалась поздно после репетиции и решила: никуда не пойду, пусть меня выгоняют. Легла в реквизиторской раздевалке на мат, накрылась одеялом и подушку нашла – накопили вещички, пригодились. И заснула.

Проснулась от ощущения, что кто-то рядом. Шаги. Будто крадется кто. Закопалась поглубже – кто-то шел, светя телефоном. Это был охранник дядя Саша. Подошел к вешалке с костюмами, чего там только не было: и латы, и шубы, и камзолы, списанные с «Мосфильма». Начал шарить по карманам. Тамара знала, что ребята больше не оставляют денег, но работает ли камера – не знал никто. Впрочем, почти год прошел – скорей всего, нет. Дядя Саша продолжал шуровать и медленно подбирался к ее лежбищу. Тамара помолилась своему ангелу-хранителю: пожалуйста, пусть уйдет. Но похоже, что у охранника времени было много.

В конце концов он наступил на Тамарино одеяло и, посветив, увидел девушку. Оба замерли и смотрели друг на друга.

– Ты чего тут делаешь? – спросил перепуганный охранник.

– А вы чего? – чуть более напористо спросила Тамара.

– Я проверяю, обход делаю.

– А у меня, может, задание на этюд.

– Это как? Тут нельзя ночью. Слушай, Тамар, а у тебя нет ста рублей?

– Дядя Саша! У меня вообще ничего нет, даже на метро.

– А не знаешь, у ребят заначка есть?

– Больше не оставляют – после того, как вы всех обворовывали.

– Я – чего?

– Не вы? А кто же?

– Я вообще первый раз.

– А кто? У нас, между прочим, камера стоит, только не знаю где.

– Да ну!

Дядя Саша был обескуражен. Он потряс головой, оглядываясь по темным углам.

– Ну ладно, – сказал. – Я тебя не видел, и ты меня не видела. Делай свое задание.

И ушел. И Тамара крепко заснула, теперь она была под охраной. Утром дядя Саша принес пирожок.

Божко начинает репетиции.

Ставит «Преступление и наказание» с салагами, с желторотиками. Везет всех на ноябрьские в Питер за свой счет, водит по местам Раскольникова. Показывает каждый шаг от квартиры до места убийства. Студентам кажется, что Достоевский жил на всех улицах сразу – потому что всюду памятные доски или названия в честь него – гостиниц, ресторанов, кафе.

Дал главную роль Ромочке – все удивились: какой же он Раскольников… Потом поняли – роль на сопротивление. Сонечку дал Сашеньке, Катерину Ивановну – Тамаре. Свидригайлова – Денису. Сложно Изаксону со Свидригайловым. Что это за мужик такой – чудовище просто, такие с собой не кончают. Тогда Ангелина Семеновна ему умершую жену подбрасывает – Марфу. Настя играет. Он ее спрашивает: «А что там у вас на том свете?» А она отвечает: «Пауки, батюшка, одни пауки. Темно, а по углам пауки».

И тут же пластический этюд – все в черном. Ползают страшные пыльные, всех ненавидящие – из всех углов, со всех сторон на живого человека, на Дениса, который еще и пожить не успел. Нет, он Свидригайлов, он убил свою жену, они мстят ему. И он стреляет в пауков, а потом в себя. Пауки аплодируют.

Раскольников с Сонечкой репетируют. Тамара сидит, ждет своей очереди.

Вдруг она говорит:

– Сашк, ты чего? Что ты тургеневскую барышню играешь, ты посмотри только на себя в зеркало и представь: ты проститутка.

– Я не понимаю, – в слезах говорит Сашенька, – она ведь такая хорошая, любит Раскольникова, как она может быть проституткой? Разве так бывает?

– Ладно, сходим с тобой погулять. Я тебе объясню.

Идут по темным переулкам, входят в какой-то вонючий двор. К ним тут же подходит гигант, сейчас как двинет по мозгам. Сашенька прижимается к Тамаре.

Но гигант уже при приближении говорит:

– Ба! Какие люди в Голливуде!

И они с Тамарой обнимаются.

– Я тебя из вида потерял. Ты все в своем институте?

– Пока да.

– Хочешь вернуться?

– Может, и вернусь. Не сейчас.

– А это кто, новенькая?

Сашенька вежливо поздоровалась.

– Слушай, Рустам, у тебя в школе по литературе что было?

– Тройку натянули. А это для чего?

– Опрос проводим, кто знает Достоевского.

– Да его все знают.

– Ой ли?

– «Идиот», да это… «Преступление и наказание» – все наши понятия.

– Ладно, будет показ, приглашу.

Но громила уже отвлекся – во двор въехала дорого вида машина. Шофер высунулся в окно и свистнул громиле.

– Это кто? – оробело спросила Сашенька.

– За девочками, сейчас наберут самых красивых и в баню. Вернутся с наваром.

– И ты тоже?..

Девушки садились с хохотом, за ними с завистью следили остальные.

– И кому этот навар?

– Догадайся.

– Твоему другу.

– Не смеши. Ладно, пошли. А может, хочешь попробовать? Ладно, пошутила, Соня Мармеладова.

На репетиции Тамара – Катерина Ивановна – намазала Соне щеки свеклой, задрала юбку повыше и вытолкала прочь: «Иди-иди, не сдохнешь! Все через это прошли!»

Ромочка нашел старую, кем-то выброшенную дубленку с прорехами, подвесил под полу топорик и ходит с ним, привыкает. А у самого такие голубые глазки, как у праведников на иконах.

Настя – сестра Раскольникова жалеет его ужасно, уже путая, где Рома и где Родя. То прореху зашьет, то по головке погладит, как в детстве.

Сживаются со своими персонажами, думают их мыслями, изменились – не узнать. Никто не прогуливает, никто не ждет никаких благ, о показе даже не думают, все равно играть негде. Просто они стали другими.

Теперь уже торчат в институте с утра до ночи и только на репетициях. Других предметов уже нет. Институт пуст.

Олигарх где-то прячется в Италии. Администрация по одному исчезает с каждым днем. Буфет не открыли вообще. Выяснилось, что им владел племянник олигарха. Наверно, тоже в Италии.

А Божко репетирует.

Куда-то пропали другие курсы: операторы, журналисты. Не слышно больше перестука балетных каблучков, не звучит музыка – охрана спёрла все, что похоже на технику: компьютеры, синтезаторы, осветительные приборы. Пропускной пункт открыт – входи, уходи, приводи кого хочешь, выноси что хочешь. Но выносить уже нечего.

А Божко репетирует.

Народу пришло на показ немерено: ребята приглашали всех, кто подворачивался по дороге. У кого-то смогли приехать родители. Друг Тамары и три ее коллеги сидели в первом ряду, придирчиво настроенные к спектаклю и к самой Тамаре. От института не было ни единого человека.

Но идущие толпы засекли охранники рядом расположенного банка и встревожились: что за демонстрация, а потом нас громить пойдут? Дали сигнал своему начальству.

В душной черной студии при свете настоящих свечей начался показ. Артисты знали, что это последний раз, и выплескивали в сценах свое неприятие такой жизни, свое сопротивление сложившейся ситуации, свою боль от невозможности продолжать учебу – именно тогда, когда они стали понимать, как надо играть, как надо себя тратить, не жалеть, а идти напролом. Божко и Ангелина были за кулисами – у них не было возможности смотреть, они должны были помогать. Но неожиданная мертвая тишина из тесно забитого зала насторожила мастера. Возникло ощущение, что все ушли. Он заглянул в дырку в занавесе и поразился лицам зрителей, они как будто не дышали.

Ребята не играли, ребята жили.

Неожиданно раздался шум, непохожий на реакцию зала. В зал вошли трое в черном камуфляже. На них зашикали. Они продолжали идти к сцене. Из первых рядов встали родители и перегородили им дорогу, просто встали к ним спиной, не отвлекаясь от сцены. Поднялись и другие ряды, чтобы видеть происходящее.

Студенты грозно запели – это было бессловесное угрожающее мычание, предшествующее убийству двух женщин.

Камуфляжники остановились. Им подали стулья. Они сели – дали слабину. Правда, один, видать главный, стал звонить, очевидно, начальству. Но не тут-то было – еще в бытность свою ректором олигарх Петров сделал одну мудрую вещь – поставил блокировку телефонных звонков.

Зрители снова сели. Присутствие властных структур добавляло напряжения и так нервному сюжету.

Сашенька была идеальная Соня, нельзя было представить более чистое существо в этом замаранном мире.

Тамара знала, что делает, она накопила много боли за эти неполные два курса и много правды – ей, как и всем, терять было нечего. Выгнать дочь на панель, чтобы спасти от голода других детей, – это понятно каждой русской женщине и без Достоевского, и чем за это надо заплатить, тоже понятно.

Раскольников-Рома был, как Соня, святым убийцей. Он разделывался с нечистью жизни ее способами и готов был за это на Голгофу.

Пауки показались пародией на камуфляжников – их, этих камуфляжников, вдруг стало много – как будто они размножались на глазах. Нежеланные гости напряглись. Когда Денис достал пистолет – они схватились за оружие. Женщины – мамы, бабушки, сестры, подруги повисли на них, не давая пошевелить руками. Денис выстрелил и упал.

До самого конца все стояли, защищая актеров.

Под дулами настоящих пистолетов Сашенька-Соня прочитала строчки Евангелия и перекрестила Раскольникова.

Занавес закрылся. Все захлопали. Камуфляжники пошли на сцену. Не обращая внимания ни на актеров, ни на зрителей стали собирать в пластиковые мешки компромат: пистолет, топор, украшения, напечатанные на принтере деньги.

Студенты стояли возле своих преподавателей. Губы их шевелились.

Зрители перестали хлопать и прислушались к яростному шепоту:

– От топота копыт пыль по полю летит… От топота копыт пыль по полю летит…

И вдруг привычная учебная скороговорка загремела многими голосами – голоса ширились, множились, поочередно включались зрители:

– От топота копыт пыль по полю летит… От топота копыт пыль по полю летит…

От топота копыт пыль по полю летит!

«Они не пропадут! – думал Божко. – Они уже не смогут пропасть. За ними мы, за ними Достоевский. Он не даст пропасть. Даже если мы больше никогда не встретимся, у каждого в душе навсегда будет жить клочок этой нашей общей рваной актерской судьбы».

Художник

Художники всегда пьют. Так положено. Хотя Ираклий знал, что больше пьют поэты. В училище его научили пить спирт старшие ребята и сказали – сто лет проживешь. И вот ему за восемьдесят, пить спирт не хочется. Хочется красное вино. Домашнее красное саперави из пластиковых емкостей. Прямо на улицах Тбилиси. Нет ничего лучше.

Город его юности, забытый на всю жизнь. Москва, Питер, Киев, теперь Париж, Торонто. И вдруг по надобности – Тбилиси. Выставка его работ. Суетное дело – вернисаж. Жена хлопочет на тему угощения, он обзванивает старых друзей, вычеркивая их телефоны по мере невозможности их позвать – умерли. После каждого выпивает вина – и не пьянеет.

Добрался до буквы «ш» – Шалва, – вдруг вспомнил, что он увел когда-то его жену. А куда она потом делась – не помнит. Другая завелась. Потом еще одна. А эта, кажется, последняя. Инга. Имя претенциозное. И сама такая.

Вышел пройтись по Руставели. Хорошо идти по левой стороне. Навстречу такие веселые молодые красавицы. Одна шла прямо на него. Он остановился. Она подошла вплотную. Уперлась взглядом требовательно:

– Откуда я вас знаю? Нет, правда.

Ираклий оценил ее тон, и она ему понравилась.

– Может быть. И что?

– Ираклий?

Тут он встал в тупик. Он ее не помнил совсем. Мелькнула неприятная мысль: может, она его дочь?!

Девушка была невероятная. Таких он не видел. Таких писали художники Возрождения. У него руки зачесались. Давно не было такого позыва.

– А тебя как?

– Лия.

– Имя какое льющееся. Как твои волосы – мягкие и упругие. Можно коснуться?

Она вдруг вся прильнула к нему, и его обволокло ощущение счастья. И он подумал – не к добру. Счастье он всегда воспринимал как величайшую опасность.

Рядом было кафе, и они сразу вошли – сели за столик и посмотрели друг на друга.

«Я – Фауст, – подумал художник, – но где же Сатана?»

Огляделся. Молодежь бурлила и древний их язык, которого Ираклий никогда не знал, звучал музыкой Гуно.

– Откуда ты взялась?

– Приехала на дилижансе.

Ираклий уловил что-то знакомое: то ли вестерн, то ли опера – понять не мог. Следующая ее фраза все уточнила.

– Я направляюсь в монастырь.

«Манон Леско», – отозвалось в мозгу художника.

– В какой? – зачем-то спросил он.

– В женский, – безмятежно ответила она. И спросила у подошедшего официанта: – У вас есть воды Лагидзе?

Официант покачал головой и ответил по-грузински.

– Тогда боржоми.

Официант удалился.

– Что он сказал? – спросил художник.

Лия пожала плечами:

– Сказал – во всем виноват Саакашвили.

Помолчали. Ираклий не мог отвести глаз от ее волос – они были шелковые. Казалось – их соткали китайские шелковичные черви, соединяя своей слюной давнее и нынешнее.

Официант принес минеральную воду и два бокала.

Они чокнулись.

Раздался знакомый голос. Кажется, Шалва:

– Ираклий, друг мой, ты ли это?

Красиво произнес. Художник обернулся и в пестрой толпе посетителей никого не узнал.

Он повернулся к девушке. Девушки не было. Бокал был недопит. Другого следа ее пребывания не было.

Художник начал озираться. К нему тотчас подскочил официант:

– Я вас слушаю, – сказал он без малейшего акцента, – еще минералки?

– Скажи, дорогой, – максимально уважительно произнес Ираклий, – тут была девушка…

Официант тоже стал озираться:

– Какая девушка?

– Она просила воды Лагидзе.

Официант задумался. Потом собрался с мыслями, и Ираклий понял: сейчас будет ругать Саакашвили. И сказал:

– Спасибо, дорогой, принеси счет!

Счет был немалый: бутылка боржоми и много мелких непонятных цифр в списке, который следовал после боржоми, и все красивым грузинским письмом, мягко извивающимся волосами Лии. Но цифры были арабские и вполне понятные.

Со смутным сердцем Ираклий вновь принимал гостей на вернисаже.

Ну вот ведь слова искреннего никто не скажет. А с другой стороны – на фиг ему критика?

Формальное мероприятие. Если честно, гости даже не смотрят на стены. Ярмарка тщеславия. Дай бог, если найдется кто-нибудь с живыми ироническими глазами. Например, Шалва. Ну вот, идет прямо к нему с широко раскинутыми руками. Сбежать бы. Скажут – закапризничал.

– О, Шалва, а я тебя ищу.

Обнялись, расцеловались. Посмотрели друг на друга и смутились: старики. Учились вместе в ЦХШ. И тут еще эта жена.

– Что скажешь, – через силу произнес Ираклий, – только честно.

– Честно? Говно.

У Ираклия заныло сердце: ну вот опять эти шуточки. Всегда не выносил.

– Пойдем выпьем! – вспомнил заклинание Ираклий.

Подошли к столам. Как он любит красные сухие грузинские вина!

– А ты как? – опередил одноклассника Ираклий.

– Малюю маленько. Хочешь посмотреть?

«Не хочу», – заныло в душе, а сказал:

– Конечно, хочу. Где? В мастерской?

– Зачем в мастерской? В соседнем зале. Идем!

Шалва решительно повел гостя в свой заветный зал, где и на самом деле были обильно развешаны небольшого размера картинки в хороших, не пошлых рамах.

Картинки были неплохими. Тбилисский быт оказывался легким, смешным, остроумным, а люди забавными и яркими.

«Знаю я этот лубок, нагляделся, – подумал Ираклий, – но все же живо, хотя вторично». И тут ему в голову ударила фраза: «А у тебя не вторично, Эль Греко?» Громко так ударила, больно. И возразить нечего.

Лия смотрела на него с маленькой миниатюры.

– Кто это? – вздрогнул Ираклий.

– Если честно, не знаю. Это не моя работа.

– А почему висит здесь?

– Понятия не имею. При развеске спутали. Сейчас распоряжусь – действительно, как это вышло?!

Работы у Ираклия были необычные, неповторимые, ни на кого не похожие – искаженные тела женщин были совершенно реалистическими. Покореженные здания, разрушенные землетрясением или волей людей, окровавленные немыслимыми красками, оборачивались последним днем Помпеи. Лирическая нота била по нервам предчувствием отчаяния.

Оценивали пятьдесят на пятьдесят: обожали и ненавидели. Душевно были близки первые, но прислушиваться надо было ко вторым. А не хотелось.

С возрастом он послал всех.

Инга сговаривалась с галеристами, торговалась по поводу оплаты. И сейчас мелькала где-то, получая поздравления и принимая подарки.

Прилипла искусствоведка с восторженно истерическим воплем: «Гений, гений!» Вцепилась в рукав накрашенными коготками и стала умолять немедленно объяснить, откуда к нему приходит вдохновение.

Шалва из другого зала покрутил у виска, кивая на искусствоведку.

Ираклий бросил измученный взгляд в окно, которое выходило на проспект, и там стояла Лия в том же самом коротком плащике и волосы лились по рукавам плаща. Лицо поднято к нему или к небу.

Грубо отпихнув прилипшую тетку, Ираклий ринулся к выходу. По дороге мелькало: «Пока ты совершаешь поступки, ты еще жив!»

Еще мелькнуло – паспорт и карточка в кармане – больше мне ничего не нужно!

Но, конечно, на улице никого не было.

В Москву вернулся больным – продуло где-то не вовремя. А на носу вылет в Торонто – опять вернисаж. Хороший повод отказаться. Болен, и все тут.

Нет, жена притащила кучу медиков, потом шаманов, экстрасенсов, почему-то зубных врачей.

Через неделю вылетели в Торонто.

Как ни странно, стало лучше. Инга смотрела победоносно – куда ты без меня, видишь, какая я у тебя?!

Поселили в хорошем отеле. Вокруг прыгали организаторши.

По привычке вышел пройтись.

Притягивала телебашня. Дошел до башни. Очередь была небольшая. А в ресторан вообще никого. Не сезон. Пошел снег.

В окно смотреть не стал: все равно ни черта не видно. Погрузился в изучение меню, соображая – канадские доллары дороже или дешевле американских. Черт их знает.

Выбрал то, что понял: рыбу.

Поднял глаза на официанта.

На него смотрела Лия – официантка.

– Что ты тут делаешь? – вырвалось у него.

Хорошенькое личико сморщилось, стараясь понять заказ.

Он ткнул пальцем в меню наобум и сказал «bitte» – с языками всегда было сложно. Девушка послушно ушла, и очень скоро два дюжих мужика расставили возле него треногу в виде столика, водрузили устройство типа электрогорелки, к которому прилагалась сковородка и отдельно набор специй и кусок сырого мяса.

Ираклий осмотрелся: помощи ждать не от кого. Начал действовать: резать, жарить, солить. Вошел во вкус. Чад поднимался над сковородкой и уходил к потолку. На потолке был противопожарный датчик, который терпеливо ждал своего часа. И наконец сработал оглушительно.

Звук был оскорбительно мерзкий. Редкие посетители занервничали.

Лия немедленно подбежала, выключила устройство и жестом приказала официантам все унести.

Ираклий оглох от сигнализации и перестал адекватно воспринимать действительность. Он решил, что Лия – это его ангел. Он припал к ней в отчаянии и попросил увести его от этого звука.

Лия аккуратно взяла Ираклия под руку и, сняв со стула его куртку, медленно повела к выходу.

– Подожди, а заплатить, – он достал карточку и протянул девушке, но та решительно вернула карточку, и они продолжили свой путь: к лифту, потом через вестибюль, потом через дверь-вертушку, и уже на улице она ласково отпустила его руку и что-то сказала.

В кармане зазвонил телефон. Ираклий включил и услышал вопль жены: где ты, черт тебя подери, все уже собрались, пресса, гости, шлюшки местные, где тебя носит?

Он попытался вставить слово, но не удалось. Инга дотяфкала свой текст и отключила телефон.

Ираклий, абсолютно уверенный, что Лия исчезла, огляделся. Но она стояла, улыбалась и говорила на непонятном языке, показывая пальцем наверх. Это означало, что ей пора на работу.

Ираклий достал свою визитку, которой в Москве очень гордился. Ее особенно уважали гаишники. Но Лия уже бежала к входу в своих далеких от Ираклия мыслях на своем непонятном для него языке.

Дверь прокрутилась – и нет ее.

Ираклию стало очевидно, что с ним не все в порядке. Пора идти к психиатру, глотать таблетки и готовиться к худшему. Но ему так это нравилось, так радостно было ожидание очередного явления Лии – неужели необходимо от этого отказаться.

На вернисаже он был внимателен к посетителям, терпеливо дожидался перевода непонятных речей, ласково поддакивал обычной мишуре, которая сопровождает подобные встречи с прекрасным, – и никакой разницы, в какой стране происходит эта встреча, в какой части земного шара. Он давно перестал замечать границы, языки – все равно их не знал. А всеми фибрами души с нетерпением, превосходящим отпущенные ему силы, ждал, как в ранней молодости, ее появления. Она не могла не прийти. Она обязана была появиться – хоть в окне, хоть на картинке, хоть в толпе, но обязательно быть увиденной им, потому что он жить не мог без нее.

А ее не было.

И он стал ее рисовать.

Как она ему видится.

А получалась она все равно в его привычной изломанной манере с удлиненными ступнями и скрещенными руками, угловатыми локтями зацепленными друг за друга. Вернее, она так рисовалась.

А виделась иной, оттого неуловимой. И снилась такой, как виделась.

А на холст не ложилась.

Ираклий психанул – на кой черт ему этот давно отработанный, растиражированный по всем его вернисажам образ, знакомый до омерзения.

Когда-то он так начал рисовать свою первую жену, потом вторую, потом третью. Инга не вошла в эту шеренгу из-за аномальной полноты, которой она когда-то его пленила.

Потом в Москве начался карантин и рухнули, к счастью, все его вернисажи. Он обрадовался.

Теперь он проводил время только в своей квартире. Инге еще не было шестидесяти, и она свободно передвигалась по городу, договаривалась с галеристами, старалась выбить какие-то невыплаченные Ираклию деньги. Но вокруг стали умирать все больше и больше. И они замкнулись в своем мирке, наедине друг с другом.

Она сидела перед компом, он – перед телевизором, наслаждаясь старыми американскими фильмами.

Курьеры приносили еду.

Было уютно и нескучно.

Однажды на экране мелькнул фильм, который Ираклий мог смотреть бесконечно: «Весь этот джаз» Боба Фосса.

И на экране появилась Лия – ангел со струящимися волосами, белое совершенство внеземного происхождения.

Он почему-то именно этого ангела в фильме совершенно не помнил. Очевидно, смотрел другими глазами. А теперь хотел смотреть только на нее.

Фильм кончился, и он попросил Ингу найти в интернете этот фильм – он хотел посмотреть еще раз. У нее был важный зум с галеристами, и она не отреагировала. Махнула рукой – не мешай!

Он узнал в Яндексе имя актрисы: Джессика Ланж.

А ему нужна была Лия.

Ночью поднялась температура и начался озноб.

Он решил не будить жену, ехать в больницу не было желания.

Переболеть надо дома. Инге тоже. А потом – сам черт не брат – гуляй, рванина, хоть по Красной площади.

Но к утру стало совсем плохо. Душил кашель.

За ним приехала скорая. Жена осталась дома.

Врач, одетый как астронавт, не угадать даже – он или она, велел собираться. Голос тоже не давал возможности определить пол – звучал глухо, как из-под земли.

Ехали недолго, но при подъезде к больнице встали в длинную очередь скорых, которая вообще не двигалась. Ираклий то впадал в сонное забытье, то выбирался из него. Машина стояла.

Астронавт пошел выяснить, почему задержка. Вернулся, сказал – больница не оборудована специальным помещением для ожидания приема зараженных, поэтому ждать будем долго.

Подождали еще два часа. Астронавт сходил еще раз. За два часа они продвинулись на одну машину. До художника из скафандра донесся сдержанный мат.

Ираклий робко спросил:

– А может, мне домой лучше?

Он ожидал негодования, но неожиданно астронавт пнул шофера ногой, и они стали разворачиваться. За ними еще одна машина. Потом еще. Возможно, им велели ехать в другую больницу. Но их скорая уже через двадцать минут подъехала к знакомому подъезду.

Ираклий спросил:

– Может, надо подписать?

– Чего подписать? – глухо услышал он.

– Ну отказ от госпитализации.

Но его уже высадили с узелком, наскоро собранным Ингой, и недвусмысленно дали понять:

– Вали домой, пока цел!

И уехали.

Радости жены не было предела. Ираклий никогда не думал, что будет так приятно вернуться домой с того света.

Инга открыла бутылку грузинского, и они отпраздновали возвращение. Причем кашель прекратился.

Ночью приснилась Джессика Ланж, которая говорила: «Ничего, не горюй, мы еще встретимся. Дело времени. А пока живи и радуйся». Ее шелковые волосы развевались. Глаза сияли. Никогда еще Ираклий не чувствовал такого прилива сил.

«Утром ее напишу, – дал он себе слово, – это будет Лия, самая прекрасная Лия на свете. Недаром она являлась ко мне – давала знак: жизнь коротка, искусство вечно! А я, дурак, не понял».

Заснул крепким сном.

Утром не проснулся.

Вдовы

Однажды возникла идея собрать в одной телевизионной передаче свежих вдов ушедших за год известных политиков, писателей, художников, людей очень достойных и уважаемых: словом, собрать и утешить их оставшиеся половинки, пусть им будет чуть веселее.

Вдовы оказались весьма разномастные, некоторые просто оскорбились на эту телевизионную благотворительность, другие стали требовать денег, третьи долго рыдали по телефону, а потом спрашивали: платья свои или стилисты постараются.

Режиссер телепередачи Аглая уже на предварительных встречах готова была всех убить, а уж когда подошло время прямого эфира, сама была готова надеть на себя все черное и осыпать голову винегретом. Какое же нечеловеческое терпение надо иметь.

– Передача пройдет, повешусь, – пообещала она мужу, и тот с энтузиазмом согласился: только в Таиланде или на Корсике. Пусть будет поэффектнее.

Время было перестроечное, и в моду опять входил прямой эфир. Поэтому решили сначала снять несчастных женщин у могил своих знаменитых мужей, а потом сразу буквально свеженькими вывести прямо на глаза телезрителей в шубках, припорошенных февральским снежком. Идея очень понравилась руководству канала.

Женщин собрали заранее, сделали красивый макияж, закрепили лаком прически, строго проверили их домашние черные платья, одобрили коротенькие у самых молодых, но подыскали в костюмерных более подходящие для возрастных: не хотелось старческого уныния, а наоборот, идея была – вернуть им смысл жизни. Кроме того, всем надели туфли на каблуках. Дамы занервничали, мол, как мы пройдем по февральскому снегу. Им сказали: все вычищено и больше пяти минут там и делать нечего. Одной бедно одетой даже шубку подобрали. Получилось очень стильно – как и задумывали.

Дам посадили на студийный автобус и повезли на кладбище. Погода портилась на глазах. Долго стояли в пробке, и водитель ругался, что только идиот может заказывать транспорт на вечер пятницы. Наконец добрались.

Операторы с камерами наизготове ринулись успеть схватить хоть немного дневного света. Вдовы по очереди по схеме, предложенной режиссершей, подходили то к одной могиле, то к другой. Возлагали цветочки. Потом выяснилось, что букетов не хватило и их стали использовать многоразово. Вдруг начал падать красивый рождественский снег. Операторы торопили. Но могилы были в разных концах кладбища, и дело затягивалось. Выяснилось, что к некоторым вообще нельзя подойти из-за сугробов. Операторы орали на Аглаю, ругая плохую организацию. А она была совершенно ни при чем. Почему-то не взяли с собой администратора, который бы этим занялся, вроде места в автобусе не нашлось.

Одну могилу так и не нашли и решили: ну и не надо. Но вдова именно этого покойника, поэта-диссидента былых времен, оказалась дамочкой упертой и сказала, что никуда не двинется, пока не найдут могилу Аркадия Федоровича. Аглая копалась в бумагах и не находила. Тогда она пошла в кладбищенскую администрацию. Но сторож сказал, что контора уже закрыта и все ушли и им бы тоже пора. Он лично ночевать на кладбище не собирается. Ждет только ночную охрану и сразу уйдет. Еще чего – он и так здесь целыми днями торчит – думаете, это весело.

Пока они пререкались и искали, автобус исчез. Возникла мысль, что водитель слинял, решив, что его смена закончена. Вечерело. Прямой эфир ждал, а они все искали и искали могилу Аркадия Федоровича. Измученные вдовы гоняли по колено в снегу, читая надписи и все время ахая: ой, и Петя здесь, а я не знала, и Максим Сердюков, он же был потрясающий певец, его сейчас никто не помнит. Девочки, смотрите, кого я нашла – Жан Фурье, он же француз!

Одна пожилая сказала, что устала, и если их немедленно не отвезут на студию, она сейчас ляжет и пусть ее закопают возле мужа Олега Ануфриевича, великого хирурга двадцатого века, он самого Кагановича оперировал.

Две более молодые вдовы пытались ее поднять, но она все больше и больше закапывалась в снег. Когда сторож крикнул: «Смена пришла, я запираю ворота» – вдовы захромали на ледяных ногах к выходу, вдова великого хирурга встала и как миленькая пошла.

У запертых уже ворот стояла Аглая и тщетно старалась хоть кому-то дозвониться. Потом у нее в телефоне кончился заряд. Вдовы же все были без своих сумочек и без телефонов – вообще им сказали, что мероприятие займет не больше получаса и они сразу вернутся в эфир. Хорошо, разрешили шубки надеть, все-таки не все были молоденькие, одной было за восемьдесят, но она как раз была самая спокойная. Ей терять было нечего, она – вдова великого дирижера Абрама Саца, и он давно ее уже звал к себе. Вторая была помоложе, под семьдесят – она как раз очень склочничала.

Тогда Аглая решительно ушла на дорогу голосовать. «Хоть автобус, хоть грузовик, хоть снегоуборочную машину – но приведу», – успокоила она вдов.

Вдовы пританцовывали в ожидании режиссерши. Операторы, снимавшие, как они клали цветочки, давно уехали на своем транспорте. А режиссерши все не было и не было.

Сторож, уже переодетый в цивильный дутик, сдавал смену двум мрачным охранникам. Дамочки потребовали, чтобы их впустили погреться в сторожевую будку. Но у охранников были свои планы коротать ночь, и они отрубили: «Нет, это противоречит третьему пункту устава охраны кладбищ».

Вдовы сказали, что они не смирятся и как только доберутся до телефонов, немедленно добьются увольнения охранников.

Сторож неуверенно вякнул, что, может быть, охрана разрешит впустить теток погреться в часовню, буквально на полчаса, пока не появится транспорт. Он просительно посмотрел на мрачных мужиков, но у них были свои проблемы и проводить время с разъяренными тетками не входило в их намерения.

Часовня стояла как-то хитро – у границы кладбища и частично за его пределами. И можно было сделать вид, что они вошли не с подведомственной территории.

Мужики мрачно открыли часовню и взяли с замерзших женщин слово не портить церковное имущество и не плевать на мозаичный пол.

Вдовы покорно дали слово.

В часовне было тепло и пахло ладаном. Свет был пригашен – в основном светили электрические лампадки возле наиболее значимых икон.

Вдовы сели на боковые скамейки и затосковали. Одна из молоденьких сказала:

– Ну что, девочки, давайте знакомиться. Меня зовут Елена, мой муж театральный режиссер Иван Зыков.

– Что вы говорите, – ахнула вдова среднего возраста, – а какая же у вас разница с Зыковым, вы же такая молодая?

– Тридцать пять лет, – с гордостью ответила Елена, – я у Ивана пятая, но последняя.

Женщины ожили. Вдова хирурга, особа неприятная, сразу произнесла:

– И нечего гордиться, пятая она, четырех убила и гордится. Я вот со своим Олегом Ануфриевичем прожила пятьдесят пять лет как один день и не допустила ни одной вертихвостки.

Вторая молоденькая поспешила вмешаться:

– Меня зовут Алина, мой муж физик Исаак Бронштейн.

Восьмидесятилетняя вдова дирижера Абрама Саца, самая спокойная из теток, заметила:

– Между прочим, он был гений.

– Тоже, небось, пятая, – заметила вдова хирурга.

Алина проигнорировала эту реплику. А Елена спросила вдову дирижера:

– А вас как зовут?

– Ольга Арташезовна, – с достоинством сообщила дирижерша.

– А вас? – продолжила Елена, обращаясь к вдове хирурга.

– А тебе какое дело, – она явно приняла Елену за очередную вертихвостку, забыв на мгновение, что защищать уже некого. – Ну Зинаида Никитична.

Вдова диссидента Аркадия Федоровича тихо плакала под иконой Богоматери с младенцем. Как это можно – не найти могилу, и еще называется телевидение.

– Голубушка, – обратилась к ней Ольга Арташезовна, – не печальтесь. Он уже никуда не убежит. Его найдут с лучами солнца.

Молоденькие вдовы Елена и Алина засмеялись: им показалось смешно, что они просидят в часовне до восхода солнца.

– Меня зовут Оксана Штанько, – поделилась вдова поэта. – Мы столько настрадались в нашей жизни. Аркадия не печатали. Потом держали в психушке. А теперь могилу потеряли.

Зинаида Никитична немедленно выстрелила в сердце:

– Правильно держали. Жаль, что выпустили. Был бы сейчас жив.

Вдова поэта так была потрясена столь реальной альтернативой, что перестала всхлипывать.

Две среднего возраста, но вполне молодые, чтобы начать новую жизнь, представились:

– Ульяна, вдова художника-абстракциониста Голлербаха.

– Анаид Терещенко, вдова…

Бориса Терещенко, молодого политика, убитого при невыясненных обстоятельствах, знали все. И почтительно помолчали.

Но Зинаида Никитична своего не упустила:

– Так вот из-за таких, как ваш Терещенко, погиб мой муж.

– Как это? – наивно спросила вдова Терещенко, не догадываясь, что лучше бы помолчать.

Зинаида вопила довольно долго, она костерила всех, начиная от Горбачева, она обвиняла ученых, чиновников, интеллигентов, практически ей удалось оскорбить всех вдов, досталось и Ивану Зыкову за современные постановки, и поэту-диссиденту, и художнику абстракционисту, и, конечно, дирижеру по фамилии Сац. К нему она присоединила физика Бронштейна – и скопом обвинила в развале великой страны:

– Потому что, если бы не было вашей приватизации с вашим капитализмом, мой Олег Ануфриевич продолжал бы возглавлять свой институт. И он бы не заболел, потому что сердечная болезнь – это болезнь нервов.

Возражать ей не хотелось, эти тексты были у всех на слуху, но было обидно, что это надо выслушивать почему-то на кладбище.

– А вы кто, моя дорогая? – величественно поинтересовалась Ольга Арташезовна у последней вдовы неопределенного возраста, совсем никак себя не проявившей в течение всех перипетий вечера.

– Я Катя, – ответила она несколько перепуганно. – Я вообще тут случайно.

– То есть? – не поняла Зинаида Никитична. – Вы не вдова?

– Вдова, вдова, – поспешила ее успокоить неизвестная Катя, – просто мой муж был совсем простым человеком, ну не великим.

– Она из народа, – поняла вдова хирурга, – ее по сценарию примазали к нам, это я понимаю. Это чтобы нас оттенить.

Именно в это время Аглая подъехала к воротам – удалось поймать крытый фургон и посулить хорошую сумму. Ворота были заперты. Она стала стучать по железной ограде. Никто не откликался. Устав грохотать, на нетерпеливый крик водителя сказала: «Наверное, уже уехали, тогда хоть меня подвезите». Когда фургон разворачивался, ей показалось что-то странное, какие-то тени в слабо освещенной часовне. Она высунулась в окошко и покричала:

– Эгей! Эгей!

Молчание.

И они уехали. Охранники ничего не слышали и тупо пялились в телик. Эйфория от легкого заработка прошла, и они начали сходить с ума от тоски. И потом, они боялись покойников.

Время шло, но никто за женщинами не приходил.

Первой заныла все та же Зинаида Никитична:

– Я так больше не могу. У меня лекарство по часам. Где эта шалава?

– Знаете что, – вдруг осенило Анаид Терещенко, – надо попросить у охранников телефон. Почему мы не догадались?

– А кто пойдет? – поинтересовалась Оксана Штанько. – Я не пойду, я эту вохру всю жизнь ненавижу.

– Мы пойдем, – предложила Ульяна-абстракционистка вдове политика Анаид.

И они легко встали и пошли к выходу.

– Подождите, подождите, – закричала Елена, – надо через другую дверь. Эта же на улицу.

– Нет, – возразили вдовы, – мы именно через эту вошли.

– Да, но они сказали, что внутреннюю дверь они запрут.

– Когда сказали? Кому сказали? Мы не слышали. Кто слышал?

– Они сказали, что мы можем только с улицы войти.

– А вошли с кладбища.

Все заспорили. Ульяна и Анаид решали вопрос методом тыка: ту, сквозь которую они вошли, отворить не получалось, потому что охранники не хотели неприятностей и заперли ее снаружи. Тогда стали искать вторую дверь. Часовня была небольшая, но второй двери не было. Алина пошла вниз по винтовой лестнице. За ней двинулась Елена. Молоденькие – они смелые, ничего не боятся.

Ольга Арташезовна засомневалась:

– Если выйти на улицу, это ничего не даст, охрана ведь внутри, за воротами.

Помолчали, подождали молодых разведчиц. Они внизу хохотали и вскрикивали.

– Там мощи, – вдруг перекрестилась Оксана. – Они, наверное, на мощи наткнулись.

Но девочки вернулись довольные, сказали, что нашли туалет. Тут же образовалась очередь. Настроение поднялось.

– Еще бы еды найти – и хоть до утра, – помечтала Ульяна. – Ни у кого ничего нет?

– Обычно на могилах можно найти, особенно на Пасху, бомжи питаются, – вспомнила Оксана.

– До Пасхи не доживем, – мрачно сказала Анаид.

Неизвестная Катя, вдова простого человека, методично изучала закоулки в поисках хотя бы окна, которое можно открыть. Но все было глухо забито.

Когда все отписались и вернулись, возникла мысль найти выход из положения коллективными силами.

– Ну, во-первых, поголодать полезно, – сообщила Зинаида, – вон какие ряхи отъели, а ведь, небось, пост или вот-вот будет.

– Действительно, надо поставить ситуацию на службу позитива, – согласилась Ульяна Голлербах. – Вот, например, у моего гения ни одна картина не была куплена при советской власти, а он говорил: «Уленька, какое же это счастье, я умру, а у тебя будет готовое неразрозненное наследство».

– И что? – заинтересовалась вдова поэта-диссидента.

– Теперь такие деньги предлагают: и французы, и немцы.

– И что? – заинтересовалась вдова политика. – Всё разбазаришь по загранице?

– Не знаю. Наши пока не предлагают.

– А нам дали премию Аполлона Григорьева. Хорошие деньги. Но мы их уже проели, – поделилась Оксана.

– Уши вянут, – сплюнула вдова хирурга, – мой Олег Ануфриевич никогда не думал о деньгах. Он служил людям, а не мамоне.

– Кому? – не поняла Катя.

На нее шикнули:

– Какая тебе разница.

– Мне просто сказали, что нам после передачи заплатят, – извинилась Катя, – мне просто интересно.

– Кто сказал? – спросила Алина, – мне тоже интересно.

– Тетенька, – засмущалась Катя, – которая с нами репетировала.

– Аглая, – уточнила Елена.

– А сколько? – заинтересовалась вдова хирурга.

– Это вы для себя или для мамоны? – съязвила Оксана. – Вы же презираете деньги.

– Я говорила от имени мужа, он не опускался в наш быт – я его оберегала.

– Ну вообще-то должны платить, мы же тратим свое время, – осторожно заметила Ульяна Голлербах. – Например, час работы натурщика…

– Как вам не стыдно! – взвилась вдова режиссера. – Вас позвали рассказать про ваших самых любимых, самых дорогих. Я, например, целый текст заготовила.

– Какой? – заинтересовались женщины, потому что знаменитого Ивана Зыкова знала вся страна. – Нет, расскажите!

– Он репетировал «Пиковую даму».

– Ужас какой, – ахнули Алина Бронштейн и Анаид Терещенко, казалось, наиболее прагматичные и трезвые вдовы: физика и политика.

Они даже за голову схватились.

Катя смотрела на них с удивлением:

– А что тут такого… почему?

Женщины только отмахивались, а Оксана даже перекрестилась.

– И главное, ему все, ну просто все говорили: Ваня, не надо, Ваня, опасно.

– Но почему, – закричала Катя, она проходила в школе «Пиковую даму», и никто не умер. Разве что от скуки.

– Это суеверие, – мягко объяснила Ольга Арташезовна, причем на оперу оно не распространяется. Мой супруг несколько раз дирижировал «Пиковой» – и ничего.

Она подошла к лестнице и элегантно спустилась на нижний этаж в туалет.

– Я бы так не сказала, – задумчиво произнесла ей вслед вдова хирурга. – Он тоже плохо кончил. Нет, подумать только обыкновенная «Пиковая дама»!

Оксана затормошила Елену:

– Ну дальше, дальше…

– Я ему тоже говорила: возьми Чехова или Петрушевскую, – нет, говорит, только «Пиковую даму».

– Он самоубийца, – заключила вдова поэта, – он был просто самоубийца.

Зинаида Никитична спросила с некоторым подозрением:

– Вы плохо жили? Он вам изменял?

Елена возмутилась:

– Откуда вы взяли?

Оксана не успокаивалась:

– Ну дальше, дальше, что с ним дальше…

– Начал репетировать и чувствует: не идет.

– Кто не идет? – испугалась Катя.

– Да «Пиковая», «Пиковая»! – закричали все на нее. – Слушай внимательно.

Елена всмотрелась куда-то в неясную даль и сказала:

– Пришел после прогона, положил Пушкина под подушку и…

– Ну!

– И не проснулся. А я книжку взяла, а она на «Пиковой» открыта.

Наступила тишина.

И тут Зинаида Никитична, вдова хирурга Олега Ануфриевича, перекрестившись, сказала:

– Вот что называется душа народа. Это сколько же веков русские люди собирали факты, сопоставляли, делали свои выводы – и вот он, опыт русского народа.

– Да суеверие все это, – хмыкнула Ульяна Голлербах, – а не опыт русского народа.

Женщины замахали руками, зашикали на вдову художника с истинно русским именем и совершенно нерусской фамилией. Впрочем, ясно, что от мужа.

Чтобы отвлечься от грустной темы, вдова физика сказала:

– А мой Исаак, между прочим, сделал открытие, и его подали на Нобелевскую премию.

Все дамы сразу забыли про «Пиковую».

– А вот интересно, Нобелевская в еврах бывает или только в шведских кронах? – поинтересовалась Зинаида Никитична. – А в русских рублях это сколько? – соображала Катя.

Алина пояснила:

– Его только подали, а он умер.

– Ну и что, – постаралась успокоить ее Катя, – вы получите, поедете туда и получите как наследница. Или вы не наследница?

Все посмотрели на Алину с подозрением.

– Они мертвым не дают, только живым.

Повисло молчание. Все обдумывали явную несправедливость. Потом заскрипели ступеньки.

Снизу поднималась Ольга Арташезовна – в каждой руке она держала по бутылке кагора.

– Господь простит, – сказала она, – я уже помолилась.

Решили организовать застолье. Проигнорировав завет про запрещенный для женщин алтарь, уселись как раз там, вокруг удобного столика, покрытого парчой. Встала проблема, чем открыть и во что наливать. Разбрелись по часовне в поисках вариантов. Никто не был достаточно воцерковлен, чтобы сообразить, что можно, а что нельзя. Эра поголовного призыва в православие еще только разворачивалась.

Катя сунула нос в какой-то церковный загашник и обнаружила небольшой пластиковый мешочек с просроченными, но еще вполне съедобными просфорами. Ольга Арташезовна понюхала продукт и сказала:

– Они же освященные, их никакая плесень не тронет.

Немного волновало отсутствие штопора.

Опытная Зинаида Никитична проявила талант: сняла туфлю, прижала плоской частью подошвы к стене церквушки и сильно постучала донышком кагорной бутылки о внутренность туфли. И произошло чудо: плотная пробка медленно, но верно поползла вверх. Остаток вдова хирурга вытащила золотыми зубами – это было красиво.

Второе чудо уже никого не удивило: в кулере нашли запас воронкообразных стаканчиков, вдетых один в другой. Все перекрестились, абсолютно уверовав в высшую силу.

Разговор пошел веселее. Молодых волновало, смогут ли они найти себе новую половину или уже поздно. Пожилые жены Ольга и Зинаида их успокоили: «Девочки, у вас все впереди, вот увидите, вспомните наши слова».

А Катя вдруг закричала:

– Вам хорошо. Вы богатые, у вас все есть и, главное, все было – и любовь, и поездки, и шубы, и деньги. А у меня муж работал ночным сторожем на автостоянке, и жили мы в Коммунарке и только ждали: еще немного – и нам повезет, надо потерпеть. Вокруг призывали на митингах и по телевизору – проявите инициативу, займитесь бизнесом, начните с себя. Мы старались, мы так старались, а потом приехали ночью бандиты на разборку, его застрелили – случайно, не его искали, даже извинялись потом. Они автостоянки спутали. Он у меня не здесь похоронен, он в деревне на погосте.

– Кому же ты цветочки положила? – удивилась Елена. – Ты же у меня прямо из рук вырвала.

– А меня с собой взяли операторы, а то одна вдова не пришла, а им комплект нужен. И я согласилась. Мне и платье подобрали, и туфли, и даже шубу. Ну причесали, конечно.

Женщины не знали, как реагировать. Зинаида предпочла промолчать. Ей было жалко Катю. Она сама была из деревни и очень хорошо знала, что такое погост.

Ольга Арташезовна подошла к пианино и прошлась по клавишам. Звучало неплохо. Она подвинула табурет и начала что-то нежное, лирическое, располагающее к слезам и воспоминаниям.

Ульяна повернулась к Анаид и сказала:

– А у меня уже есть.

– Кто? – не поняла вдова политика.

– Любовь, – мечтательно произнесла вдова абстракциониста. – Он мне помогает с галерейщиками связываться.

– У меня тоже есть, – призналась Анаид, – но он совершенно других взглядов, даже не понимаю, как это получается, он Борьку – просто ненавидит. Он меня любит.

– За что ненавидит?

– Что меня мало любил Борис. Политику больше.

– Да что ты говоришь?! – уважительно отреагировала Ульяна, даже с некоторым чувством зависти.

– Ну… А мне страшно, будто я предатель.

Ольга Арташезовна оглядела приунывших подруг и вдруг заиграла польку Штрауса-отца. Девушки переглянулись, потом скинули ненавистные каблуки и выскочили на свободное пространство – очень захотелось танцевать. Особенно здорово танцевали Елена и Алина – и той и другой необходимо было сбросить утомительное чувство похоронной верности и начать жить своей жизнью. Вдруг Катя завертелась, как волчок, – вокруг своей оси, до потери равновесия, до безумия, до возвращения своей собственной души в онемевшее тело. Ульяна тоже скинула туфли и схватила негодующую Зинаиду Никитичну – та даже не успела охнуть, но выражение неодобрения еще некоторое время показывали опущенные уголки ее рта. Потом вдруг начались притопы – пианистка перешла на казачок. А уж в притопах Зинаида Никитична не знала себе равных.

В этих женщинах кипела жизнь. Некоторые даже не успели детей родить. Так захотелось счастья, так захотелось любви. И вдруг поверилось: будет!

Оксана вдруг схватила шубу и полезла вверх, цепляясь каблуками за невидимые уступы стены.

– Ты чего? – закричала ей Анаид. – Ты куда?

Оксана знала: если она чего-то захочет, то ей все удается. Вот она лезет к окну, и она его вышибет, или выдавит, или просто откроет. И открыла! Выбралась сквозь узкий высокий пролет и сиганула вниз, увлекая за собой оторвавшуюся от карниза занавеску. За ней уже карабкалась Анаид.

Ольга перестала играть, все повернулись к скалолазкам.

Остальные стояли и смотрели. Из открытого окна сильно дуло.

В это время у охранников назревал конфликт: младший Артем хотел смотреть по маленькому телевизору, единственному их утешению в ночной работе, соревнование по теннису «Австралия Опен», а его напарник Саша, наоборот, включил и даже хорошо настроил ток-шоу Соловьева: его интересовала политика, ему нравились эти живые разговоры, когда у каждого есть право проорать свою собственную точку зрения. Он уже был в воинственном настроении. Попихав друг друга и даже слегка смазав обоюдно по морде, они вышли отлить. И только приступили к этой процедуре, как…

…Над широкой кладбищенской дорожкой, под пышными хлопьями снега, маячили две фигуры, удаляясь в сторону монумента воинам Великой Отечественной войны.

– Я говорил, я говорил, – в ужасе прошептал Артем, – а ты не верил. Привидения…

Привидения шли неторопливо, и даже как будто беседуя.

Охранники, разбрызгивая мочу с расстегнутыми штанами влетели в сторожку и крепко заперли дверь.

– Завтра уволюсь, – сказал Артем, – не могу больше.

Оксана Штанько и Анаид Терещенко, не сворачивая со своего пути, как будто их кто-то вел, сразу подошли к могиле поэта-диссидента Аркадия Федоровича. Оксана прильнула к холодному камню, поставленному поклонниками поэта. Анаид оценила скромный камень.

Надпись на камне гласила: «Аркадий Федорович».

– А фамилия какая?

– А это и есть фамилия.

– А отчество?

– Тоже Федорович, только с другим ударением.

Потом сходили к Терещенко. Он был неподалеку, но среди своих соратников, быстро сгоревших в эти перестроечные годы. На могиле стоял огромный тяжелый крест, воздвигнутый оппозицией на средства одного симпатичного олигарха, который уважал либералов. Анаид подумала: «Мне бы хотелось тоже чего-то поскромнее, может, как у Катиного сторожа – погоста…» Потому что рядом с этим крестом ей, жене, не было места, здесь царила политика. Огромный холм неувядающих роз покрывал пространство вокруг креста – хорошо, что была память, но ее Борьки тут не было.

Все же она сказала ему, глядя в небо: «Прости меня. Одной очень страшно».

В глаз упала большая снежинка. Наверное, это был ответ.

Обратно они шли не чуя ног, даже как бы забыв о них. Но догадывались, что влезть обратно не удастся. Они постучали в сторожку. Доносился звук телевизора, даже слишком громкий. Они опять постучали. Долго не открывали.

Потом резко распахнулась дверь: на пороге стоял охранник с ножом, который угрожающе держал перед собой. За ним угадывался перепуганный второй. Телевизор орал, перекрикивая страх молодых ребят. Девушки встревожились.

– А что случилось? – спросила Анаид, прислушиваясь к истерическому голосу Соловьева. – Война?

– Почему? – не понял Саша. – Какая война?..

– Мы просто устали ждать и хотим позвонить от вас.

– Нас, наверное, забыли, – сказала Оксана миролюбиво.

Их голоса успокоили ребят, и Артем сделал звук потише, а потом вообще переключил каналы. Девушки стали извиняться:

– Мы сейчас… мы только позвоним… нас ждут в часовне. Вы нам только двери откройте, а то мы в окно вылезли.

Старший нашел телефон, протянул Оксане, но экран был черный – не работала связь. Артем достал свой и попытался включить. Пока они водились с телефонами, Анаид присмотрелась к небольшому телевизору и обомлела.

На экране с выключенным звуком шла какая-то знакомая передача, шел прямой эфир с участием вдов, которые издали показались Анаид очень знакомыми.

– Оксана, – сказала она, – ты погляди-ка…

Оксана подошла поближе и вгляделась в изображение. Это была та самая программа, которую они несколько раз репетировали, и вдов было восемь, как и положено, и ведущая была Аглая – энергичная, бодрая, полная участия и ободрения к жертвам горьких обстоятельств. Только это были не они, а совершенно другие вдовы, одетые, как и они, в красивые стильные черные платья с нитками жемчужных бус, их ножки были на высоких каблуках, даже более высоких, чем то, что было надето в данный момент на Оксану и Анаид.

Артем, заинтересовавшись, включил звук. И обе женщины услышали, как ведущая, обращаясь к этим женщинам, называет их именами: Анаид, Ольга Арташезовна, Елена, Оксана, Катя, Ульяна, Алина, Зинаида Никитична.

– Ничего не понимаю, – сказала Оксана, – кто это?

– Вдовы, очевидно, – предположила Анаид.

– На самом деле? А кто тогда мы?

– Привидения.

Их играли актрисы: более красивые, чем они, яркие, талантливые с хорошей четкой речью: они смущались где положено, радовались бесхитростным шуткам ведущей. Все шло как по маслу. Пожилые дамы были терпеливы и участливы. Молодые почтительны и уважительны.

Охранники отворили дверь часовни. Внутри было пусто. Все просто испарились. Высокое узкое окно было открыто. Пианино они использовали как лесенку. Оксана и Анаид обошли часовню и обнаружили следы, которые исчезали на их глазах. Темно, тихо, пусто…

Людмила и Юрочка

Ночью была бомбежка, и Юрочка много плакал.

Маленький мой, что же ты так не вовремя родился. Война в Донецке. Не до тебя. Дочка сбежала с хахалем, успела. А мы застряли с моим мальчиком.

Юрочка, внучок, счастье мое, что же нам делать. Годика еще нет, а такой умненький, солнышко мое ясное. Никому ты в этой жизни, кроме меня, не нужен. Мать собственная слиняла. Вот уж представить нельзя, чтобы свою кровиночку бросить можно было. Конечно, Юрочка не один, он с бабкой, и я еще не старуха беспомощная. Но бежать надо, бежать, не оглядываясь. Все бросить и бежать.

Взяла своего внучка, закутала, засунула в карман паспорт и свидетельство о рождении и пошла. Куда глаза глядят. Буквально. А они никуда не глядели. Сил было мало. Юрочка уже тяжеленький. Руки тянет, спину сразу заломило.

Вчера одна женщина в очереди сказала, что в больнице она видела русскую из Москвы, и она детей собирала на вывоз, чтобы спасти, но только детей, взрослых не брала.

Людмила подумала, вдруг повезет, пристроится она для помощи, наврет, что нянечкой в больнице была. Или отдаст своего ненаглядного, а адрес узнает, куда их повезут. А сама уж как-нибудь доберется. Перейдет линию фронта или как это называется теперь.

Так и вышло. Добрая женщина приняла Юрочку, взяла его свидетельство и так толково объяснила, куда его увезут и где можно будет его найти. Мальчик ненаглядный, будто понимал, вцепился ручками в старую свою бабку и плачет. Годика нет, ягодке, а все понимает. Добрая женщина забрала Юрочку и унесла в машину скорой помощи. Сверху на крышу простыню натянули с красным крестом – может, увидят, когда стрелять будут.

На просьбу Людмилы принять ее на работу или просто взять в помощь, сразу отказали – мест нет, взрослых не берем.

Загремели опять пушки и под эту канонаду увезли от бабушки Людмилы самое дорогое ей существо – Юрочку.

Около Люды стояла молодая женщина со злым лицом: она тоже двух детей отправила, но постарше, младшеклассников. Людмила спросила ее, не знает ли она способа, как выбраться из этой кровавой каши. Женщина посмотрела на нее невнимательно и сказала, что не знает. Потом злобно добавила: «Можете не надеяться увидеть своего ребенка. Всех, кому до трех лет, везут сдавать на органы».

Людмила не поверила. Это же Красный Крест, а не фашистский концлагерь. Нет, не поверила. А душа заныла – зачем доверила своего Юрочку чужим людям.

Но не стала возражать, да и никто бы и слушать не стал. Людмила с изумлением увидела, что подъехал рейсовый автобус – вроде в городе уже транспорт не ходил. Забралась и поехала. Даже не спросила куда – просто купила билет у кондуктора и поехала. В автобусе были еще люди, и они все молчали. Никто не спрашивал лишнего.

Но автобус привез на автовокзал, и там удалось сесть на другой автобус – междугородний. Потом пересела на попутку. Немного денег у нее было. Дорогой грела ее теплая щечка Юрочки, крепко прижатая к ее щеке при прощании. И слюнка нежная, которую он во сне выпускал на подушку. И запах шейки в самой ямочке. Никогда Людмила не любила так свою дочь Свету, как вот этого сиротку при живой матери Юрочку. Вспомнила, как в первый день не знала, чем его кормить. Из дому не выбраться. Стреляют. А он голодный. Так бинтик нашла и сгущенку развела в чашке. Обмакивала бинтик и давала сосать. Малыш сосал и чмокал, а она думала: а может, вредно это, может, убью я его этой сгущенкой просроченной.

Светка была оторва, и этим все сказано. Да и сама Людмила была когда-то будь здоров – накрутила в своей жизни много и Светку-то между делом родила от одного охранника. Перекати-поле – вот ее жизнь. Потому и дочь ее – оторва. Родила своего мальчишку, принесла и бросила на диван – держи, бабка, мечтала о внуке, получай. И адью!

Мысли были неприятные, лучше думать о Юрочке: какой он сладкий, какой умненький. А она-то, дура, не взяла с производства трудовую книжку. Ну хороша, куда она без стажа? А куда она вообще, да и какой стаж при самой настоящей войне?

И вот так, перебежками да пересадками, побираясь и подворовывая в разбитых супермаркетах, за два с половиной месяца Людмила добралась до Москвы. Потому что Юрочку везли именно по адресу: Москва, Пятницкая улица, дом 17 дробь 4, строение 1, спросить Елизавету Петровну. Фамилию ее Людмила не знала, а может, не запомнила. Но это была хоть какая ниточка, которая могла привести ее к внуку.

В Москве в подвале, куда наконец пришла Людмила, ей сказали, что по поводу вывезенного ребенка надо обращаться не к ним, а к службам защиты прав ребенка и материнства, и дали новый адрес.

Людмила рухнула на шаткий стул и заплакала. В этот момент в подвале появилась худенькая женщина, в которой Людмила узнала ту, которой она отдала Юрочку. Женщина ее не вспомнила, но тут же приняла участие в ее судьбе. Прежде всего Людмилу сразу накормили, а потом женщина спросила, где она будет ночевать. Людмила с отчаянием сказала, что не знает, ни где ночевать, ни где искать Юрочку.

– Ну, Юрочку мы найдем. Это не проблема, поднимем людей, разыщем документы. Дело в том, что я не везла ребятишек до Москвы – я передала их по дороге официальным лицам. А вот где тебе жить это время… У тебя никого в Москве?

– Никого.

– А ты по профессии кто?

– Нянечкой работала, – соврала, как и задумывала, Людмила.

На самом деле кем она только не работала, а последние два года на производстве неизвестно чего в Донецке. Уборщицей.

– Слушай, – задумчиво разглядывая пухлую записную книжку сказала женщина, – мне пришло в голову… как тебя зовут?

– Людмила… Федосьевна Клыкова, а вас?

– Лизавета Петровна. Всё, сиди, у меня мысль… Да, сначала спрошу: ты не больная?

– Нет.

– Сколько лет?

– Пятьдесят восемь, почти шестьдесят.

– Пойдешь к старухе?

– К какой?

– Какая тебе разница. Сейчас схожу позвоню. А ты ешь пока, ешь. Мы тебе сейчас одежду подберем, а то видок у тебя непрезентабельный, нянечка.

Уже вечером, принаряженная в хороший добротный секонд-хенд, Людмила, которой еще и сумку подобрали с запасом одежды, жала по указанную ей адресу домофонную кнопку. Ответил мужской голос:

– Кто?

– Людмила Федосьевна Клыкова, – отрапортовала она.

– Входите!

И дверной замок открылся под неприятное бибиканье домофона.

Дом был высокий, но не очень.

На шестом этаже она вышла из лифта и огляделась в поисках нужной квартиры.

Одна дверь была распахнута. На пороге стоял смутно знакомого вида мужчина неопределенных лет. В подвале Людмилу предупредили, что хозяин – известный артист, а ее подшефная тоже артистка, оперная, но не такая известная. Людмила артистов знала плохо, поэтому не испугалась, хотя ее явно предупреждали о чем-то.

Дальнейший разговор был из области сериалов. Ей сразу давали отдельную комнату, тапочки, фартук и аванс. Хозяин немедленно выдал баснословную сумму, правда, сообщив, что из этих денег она будет кормить свою клиентку и по необходимости покупать ей нужные лекарства. Фартук и тапочки были уже готовы для другой женщины, которая не смогла приехать из самопровозглашенной республики Приднестровья из-за каких-то документов. Размер не подходил, ножищи-то у Людмилы сорок первый, но не до капризов. Фартук подошел.

На вопрос, впрочем прозвучавший безразлично, откуда она приехала, Людмила немедленно предъявила свой паспорт и, прибавив себе статус, сказала, что она медсестра и работала в больнице.

– Вот это хорошо, – обрадовался известный артист, которого она так и не узнала, потом посмотрел на часы и быстро проинструктировал по вопросам быта: продукты, белье, что отвечать по телефону, где лекарства и вообще нужно иметь свой мобильный.

– А где, – решилась спросить Людмила, – хозяйка где?

– Спит, наверное. Сейчас посмотрю.

– Вы уж представьте меня, а то, мало ли, кто я такая.

– Мама! – оглушительно гаркнул артист. – Ты спишь?

– Уже нет, – ответил слабый голос, – а что?

– Хочу представить тебе… как ваше имя?

– Людмила, – напомнила Людмила.

– Людмила, – так же оглушительно сообщил артист, судорожно надевая ботинки и поглядывая на часы.

– А Таня где? – неожиданно твердым голосом спросила мать.

– А как ее зовут, как зовут, как к ней обращаться? – занервничала Людмила, догадываясь, что артист сейчас исчезнет и оставит ее один на один с неизвестной дамой.

– Таня не приехала, прислала Людмилу.

– Но я никогда никакую Таню… – начала извиняться Людмила.

– Какая разница, – артист потопал ногами, укрепляя на себе обувь.

– А ты не можешь говорить со мной по-человечески? – четким требовательным голосом задали вопрос невидимая дама. – Я спросила, где Таня.

– Антонина Михайловна Успенская, – шепотом проговорил артист.

Раздался некоторый грохот – очевидно, в закрытую дверь что-то полетело не очень тяжелое.

– Ухожу, – сообщил артист Людмиле и крикнул матери: – До завтра, мама.

После этого почему-то на цыпочках исчез из квартиры. В комнате у хозяйки еще что-то упало.

Людмила осторожно приоткрыла дверь. Женщина на кровати не повернула головы:

– Где Таня? – спросила она нетерпеливо. – Мне нужна Таня.

– Она не смогла.

– Почему?

– Ногу сломала, – придумала Людмила.

Женщина на кровати помолчала. Волосы были всклокочены. Ворот ночной рубашки грязный. Зубы лежали отдельно в чашке на столике. Но голос у хозяйки был ясный и четкий. И этот голос спросил:

– Какую ногу?

– Не знаю, – залепетала Людмила.

– Правую или левую? – потребовал уточнить четкий голос оперной певицы.

– Правую, – обреченно сказала Людмила и подумала: хоть бы переночевать дали, а завтра найдется Юрочка и мы уедем с ним… Но куда? Куда мы уедем?

– Есть хочу, – неожиданно прекратила допрос хозяйка.

– Сейчас. Я быстро.

Людмила бросилась на кухню и стала соображать, чем бы накормить эту тетку. А голос уже командовал:

– В холодильнике кусок пиццы – согреть на сковородке. В баре коньяк. Дай срочно.

На слово «бар» Людмила автоматически рванула к входной двери, собираясь куда-то бежать. Но вдруг зацепила глазом странный стеклянный шкафчик. Сквозь стекло виднелись разные бутылки. Она достала коньяк и стала соображать, во что налить.

Голос из комнаты дал указание:

– В кухне над плитой шкаф, и в нем возьми два больших бокала. Налей в оба и сюда.

Людмила сообразила подать, как в иностранном кино, – поднос, два бокала с коньяком, кусок лимона и согретый кусок пиццы на блюдечке. Еще бы цветочек, но примула на подоконнике была дохлая – не очень-то эта Таня заботилась о доме.

Подала с поклоном. Забыла имя хозяйки, поэтому просто сказала: «Извольте!»

Красиво сказала.

Дама с трудом подняла голову от подушки и жестом приказала: помоги!

Людмила поставила поднос на кровать и стала помогать ей сесть. Но та вдруг конвульсивно дернула ногой, и все полетело к черту на пол: пролилось и разбилось.

Людмила стала медленно собирать в ладонь осколки бокалов. А дама, наконец развернувшись, высказалась матом сочно и красиво. И сразу отлегло – тетка оказалась нормальная, немного запущенная, языком владеет не хуже донецких и бить не будет.

– Дура, – почти пропела тетка, – все повторить!

Пиццы уже не было, но коньяк остался. Выпили бутылку до конца под плавленый сырок и Людмилин рассказ про Юрочку.

Певица рыдала в голос и немедленно требовала телефон, куда-то звонить.

В два ночи дозвонилась сыну и поставила условие: или он находит Юрочку, или она не знает, что сделает. Сын ласково послал ее подальше и бросил трубку. Потом Тонька и Людка заснули и проснулись с головной болью, но на «ты».

Юрочку не нашли ни завтра, ни через неделю. Лизавету Петровну Людмила никак не могла застать в подвале. А номер ее телефона не давали. Просили дать свой, а своего у нее не было. И она просто находила часок, когда Антонина спала после обеда, и бежала к метро. Узнав, что Лизавета Петровна улетела в горячую точку, Людмила немедленно возвращалась. И часто даже будила свою хозяйку: «Тонь, а, Тонь, кончай дрыхнуть, ужин скоро».

Так проходили дни.

Однажды по дороге в сортир Антонина заглянула в Людмилин закуток.

– Завтра, – сказала Антонина, – едем на кладбище!

– Господи, – захолодело в груди, – почему?

– Надо.

У певицы был штат близких друзей, которые выполняли все ее просьбы. Шофер Анатолий приехал за ней на машине. Людмила и Анатолий с немалым трудом доволокли Антонину к лифту. У нее не ходили ноги.

«Симулирует, – думала Людмила, – она не могла себе представить, как ноги могут не ходить. Они же для этого приспособлены».

Певица категорически отказалась сидеть впереди, и ее долго запихивали на заднее сиденье. Людмила села возле шофера. Антонина угнездилась сзади и сразу начала командовать:

– Правый поворот и сразу налево. Теперь прямо и остановись возле аптеки. Осторожно, красный свет!

Людмила робко сказала:

– Чего купить-то? Я куплю. Мне ваш сын деньги дал.

– Снотворного, и много.

– Антонина Михайловна, без рецепта не дадут.

– Мне дадут.

И она начала пытаться вылезти из машины. Общими усилиями удалось. В аптеке ее узнали, что поразило Людмилу. Она никак не могла понять, что в ее хозяйке такого известного. Не Алла же Пугачева.

Антонина пошепталась с провизоршей, и та безропотно вынесла ей две коробочки. И смешно сказала: «Принимать перед сном!»

Потом Анатолий и Людмила запихнули ее обратно, и она опять начала командовать:

– Не так быстро, там знак, теперь резко налево и сразу направо и остановиться у сберкассы.

Анатолий остановился.

Певица с помощью Людмилы выбралась из машины в три раза быстрее, чем раньше, и даже по небольшой лесенке взошла без усилий.

«Симулирует», – опять подумала Людмила.

В сберкассу она пошла одна и скоро вышла довольная. И сказала сразу:

– На кладбище, но перед этим цветы!

– Антонина Михайловна, – сказал лениво шофер, – цветы можно и на кладбище купить.

– Там говно, – лаконично отпарировала она в ответ.

Цветы, которые отобрала певица, были запредельной для человеческого понимания цены. Людмила похолодела, услышав окончательную сумму. На эти деньги в Донецке можно было скупить рыночную мафию и получить хорошее место для торговли краденым.

Нагруженная по уши невыносимо пахнущими твердыми лилиями Людмила оставила далеко за собой шкандыбающую Антонину, и та как миленькая дошла сама.

К кладбищу подъехали к концу дня – по дороге два раза пили в кафе кофе с пирожными и, соответственно, искали туалет.

Очевидно, и здесь ее хорошо знали, потому что машину беспрекословно пропустили внутрь по большой дорожке. Анатолий ехал медленно, слушаясь указаний.

На кладбище, как поняла Людмила, все могилы – это были знакомые и друзья певицы. На каждой она отстегивала по цветку и благоговейно укладывала на камень: что-то шептала при этом.

Когда дошли до самой главной могилы кумира певицы – оперного гения Бориса Покровского, цветов не осталось. Тут же Анатолий был послан за букетом:

– Хоть говна, но получше, – крикнула ему вслед Антонина, и они с Людмилой сели на скамейку.

– Ну, – сказала певица, и Людмила достала плоскую бутылку французского коньяка.

Потом она постелила салфетку и достала приготовленные бутерброды. Выпили. Светило солнышко. Было душевно.

Антонина от бутербродов отдирала хлеб и бросала голубям, а те и рады – сзывали своих и гулькали очень громко. И от этого гульканья Людмиле стало очень плохо – она поняла, что никогда не увидит Юрочку и что она просто дерьмо, а не бабка.

– Людка, ну ладно, – увещевала ее Антонина, – всё путем, всё будет о’кей… Сейчас поедем домой, и я позвоню Путину. Наливай!

После того как певицу все узнавали и привечали, Людмила абсолютно уверовала в ее всемогущество.

Когда наконец возник Анатолий с букетом пластмассовых тюльпанов, обе вволю наревелись над судьбой Юрочки.

– Иди, – сказала Антонина Толе, – положи все равно кому и пошли. Нам надо срочно искать Юрочку.

Но дни шли за днями. И ничего не менялось. Ближе к Новому году Антонина Михайловна захворала, но как-то буднично, не страшно. Почихала, покашляла, потемпературила. Пришел врач – частный, хорошо одетый, пошутил и велел пить пустырник. Слово «пить» Людмила поняла хорошо, а что такое «пустырник» не знала. Но заверила, что все будет, как он скажет. Пошла с рецептом в аптеку, накупила очень много всего, а вот пустырника не было. Ну и не надо. В баре еще много всего оставалось.

Но вследствие болезни что-то надломилось в Антонине. Она перестала вставать и потребовала памперсы. Это опять отозвалось болью о Юрочке, и, вместо того чтобы пойти за памперсами, Людмила опять поехала в подвал. Там ее приняли как родную и сказали, что почти нашли, остались формальности и к Новому году она обнимет своего внука. Предложили чаю, но Людмила отказалась, она спешила обратно. Нехорошие предчувствия закопошились в ее сердце: а ну как на органы? Как узнать: может, Юрочки уже на свете белом нет. Вместо памперсов она пошла в церковь и там поставила свечки – во здравие Юрочки, и во здравие Антонины Михайловны, и во здравие Лизаветы Петровны. Это были самые главные для нее сейчас люди.

С большими пакетами детских памперсов (взрослых не нашла) она подошла к подъезду. У подъезда стояла ее дочь Света и смотрела на нее, как на убийцу.

– Света, Господи, ты откуда?

– От верблюда, – ответила дочь. – Где мой сын? А-а-а, – она увидела памперсы, – вот ты его где держишь?

– Как ты меня нашла?

– Это тебя интересует? А меня интересует, где мой сын?

Подъехала большая машина, Людмила не знала, как называется эта марка, но знала, что очень дорогая. Из нее вышел артист, с пакетами.

– Людмила, – сказал он, – я к матери на полчаса, вы можете погулять. Но не больше, у меня спектакль.

Он достал связку ключей и перед дверью, неловко придерживая свои пакеты, нажал кнопку тем, что в народе называется пупочкой. Света стояла, открыв рот. В отличие от темной матери она хорошо знала этого актера.

Он уже входил в дверь, как вдруг остановился:

– Подержите, пожалуйста, пакеты.

Света бросилась первой, да Людмила и броситься не могла – она держала памперсы.

– Это моя дочь, – сказала она глухо, – Светлана.

Артист искал по карманам и нашел: мобильный телефон. Протянул Людмиле. Та неловко ухватила аппарат краем ладони.

– Я сейчас позвоню вам, а вы оставите в памяти мой звонок, поняли? И мы будем на связи. А потом вы мне позвоните, ясно?

– Ясно, конечно, – подтвердила Света, навесила на мать еще два пакета, которые держала в руках, и занялась телефоном.

Млея от счастья, она дождалась звонка, ответила кокетливо, потом что-то нажала, и в руках артиста зазвонил его аппарат.

Света хохотала в голос:

– Прелесть какая! Ну кто поверит, с кем я говорю.

«Артист… черт, как его зовут, у Светки спрошу», – Людмила еле удерживала свои пакеты. А Светка разрумянилась, опять звонила и опять хохотала. Артист был польщен, но виду не подал. Он забрал свои пакеты и наконец ушел в дверь подъезда, которую все это время он удерживал ногой.

– Мама, как это получилось?

– Начали бомбить…

– Как ты попала в его квартиру?

– Это не его квартира. Это его матери. Она певица.

Лицо Светы сияло.

– А сколько он тебе платит?

– Как-то неопределенно – дает деньги на еду и лекарства, а что останется – мол, это мне.

– Мать, ты дура. Ты с такими людьми работаешь! Ну-ка, пойдем поговорим. Да что ты вцепилась в эти памперсы? Зачем ты купила девчоночьи, с цветочками: все-таки Юрочка мужик, а не баба. Надо было с машинками.

Людмила рухнула на скамейку. Разговор предстоял долгий – получаса не хватит.

Света начала банально тянуть из матери деньги. Людмила отдавала ей все, самой ей ничего не нужно было – еда и сон обеспечены, а на метро она беззастенчиво брала хозяйкину карточку москвича и проходила.

Она рассчитывала, что дочь займется поисками Юрочки, но дочь не торопилась. Она осваивалась в столице.

Тем временем Антонина Михайловна чувствовала себя хуже и хуже. Людмила ее умоляла:

– Тоня, ну встань же ты на ноги!

– Не могу.

– Ну не придумывай, симулянтка.

– Не могу.

– Я тебя подхвачу, если что. Я сильная.

– Еще бы – с такой жопой!

– Ну вставай.

– Дай руку. Нет, не надо.

– Встань, а я тебе коньячку дам.

– Шантажистка! Не могу.

В кресле перед телевизором Антонина просиживала целые дни. Пульт не слушался ее слабых пальцев и падал на пол.

– Людка! – раздавался крик. – Быстро! Немедленно!

Людмила моментально выскакивала из душа или из сортира. Поднимала пульт и возвращалась в исходное положение. Антонина тоже возвращалась в исходное положение, но пальцы не держали и пульт падал опять.

– Людка! Зубы!

Людмила засовывала ей в рот челюсть.

– Пиццу!

Людмила делила пиццу на маленькие кусочки и начинала скармливать, как маленькому ребенку.

В это время всегда звонил телефон. Людмила брала трубку, но звонил мобильный. Людмила в сердцах запихивала хозяйке сразу два куска, и та давилась. Пока она жевала, Людмила успевала найти телефон и ответить на звонок. Чаще всего звонили подруги и просили Тонечку к телефону.

Людмила выгребала изо рта Антонины непрожеванную пиццу и подносила аппарат к ее уху.

– Але, – напряженным голосом произносила она, – кто это?

Потом, чаще всего расплывалась в улыбке и неожиданно высоким тенорком начинала говорить: «Ну конечно, буду рада, только заранее, ну хоть за часок, о чем речь – буду страшно рада».

Давала знак убрать телефон от уха и говорила:

– Сейчас этот идиот придет… Быстро причеши меня и шарф, шарф, большой шарф, чтоб рожу мою видно не было.

Людмила быстро приводила комнату в порядок, выключала телевизор, проводила расческой по спутанным седым волосикам – мадам в это время истерически орала: «Убийца, ты из меня последние клоки выдираешь!» Но Людмила не реагировала. Из шкафа доставала целые горы шарфов и смотрела, что выберет Антонина. Тогда она обильно закутывала ее голову в самый большой шарф, оставляя одни глаза.

– Тушь! – командовала Антонина Михайловна Успенская.

Дрожащими руками Людмила кое-как наводила марафет на ресницы.

И прыскала сверху на все это сильно пахнущим спреем.

Снизу уже звонили.

Людмила впускала гостя – в этот раз это был импозантный господин с трубкой в руке, по шее тоже вился шарф.

– Моя дорогая, – произносил он сильным баритоном.

И Людмила закрывала за ним дверь в спальню.

Сама уходила на кухню – у нее был час тишины.

Когда баритон ушел, Людмила заглянула к хозяйке. Та беспомощно пыталась выпростаться из шарфа.

Людмила помогла. Из глаз Антонины текли черные слезы.

– Ну ты чего, не надо, не надо. Тебе силы нужны.

– Для чего?

– Жить. Вот я скоро Юрочку приведу – посмотришь, какой он сладкий, какой хорошенький.

– Знаешь, кто это был?

– Нет.

– Моя любовь, представляешь, моя любовь. Эта развалина был для меня всем.

– И чего? – Людмила разоблачила Антонину до ночной рубашки и потянулась к зубам:

– Вынимать, нет?

– Дура, я тебе говорю, а ты – зубы! Представляешь, – этот рамоли, этот выживший из ума певец владел моим сердцем.

«Господи, – подумала Людмила, – да он выглядит моложе ее и в хорошей форме. Ходит хотя бы на своих двоих».

– А чего ему надо, – поинтересовалась она, – если такой, как ты говоришь, доходяга, чего приперся?

– Посмотреть на меня.

– Зачем?

– Пригласил в жюри конкурса, представляешь?

– Даром?

– Что даром? Ты всегда какую-то ерунду спрашиваешь. Конечно, за деньги и, наверное, большие.

– Ну?

– Что ну? Ты что, не видишь, в каком я виде?

– Не вижу. Вид нормальный. Ради денег можно и парикмахершу позвать или этого, стилиста. Ты сыну скажи, он тебя куколкой сделает.

– Кто?

– Стилист. А мы платье подберем. У тебя там столько барахла – весь Голливуд одеть можно.

– Давай выпьем.

– Хорошая идея.

– А ты чего про Юрочку сказала – это правда?

Людмила принесла рюмки и коньяк.

– Правда.

Хорошо посидели, впрочем, Антонина уже и сидеть не могла – она лежала, но ей тоже было хорошо. Приятно было думать, что красавец, разбивший ей жизнь, и основательно, стал мерзким шамкающим старикашкой.

Но к Новому году ничего не прояснилось. Уже Людмила договорилась с хозяйкой, что привезет Юрочку сюда и положит с собой на диван, а потом, когда приедет Таня, они и уедут. Антонина была не против. Она вообще ни на что не реагировала – Людмила включала телевизор на среднюю громкость и уходила по магазинам. Все же какие-то деньги она припрятала от Светы и искала подарки в Донецк – соседкам, подружкам и, конечно, Юрочке ненаглядному. Стала забывать запах его шейки – это плохо.

Перед самым праздником телефоны в подвале перестали отвечать. Она съездила и увидела заколоченную дверь.

А потом по телевизору показали страшную новость про самолет, в котором летели артисты из ансамбля. Все разбились у города Сочи.

Она сидела возле кровати Антонины и охала – артистов жалко. И Антонина тоже охала: артистов всегда жалко. И вдруг показали фотографию Лизаветы Петровны и сказали, что она была в этом самолете.

Первая мысль была дурацкая: «Ах вот почему она по телефону не отвечала». А потом пришел ужас.

Вечером выпили, сколько смогли. Людмила вливала по трубочке Антонине коньяк и чокалась с этой трубочкой.

– Чего ревешь, – вдруг четким голосом сказала певица, – скажи спасибо, что Юрочки твоего там не было. Ты найдешь его – живого и невредимого. А Лизавету твою уже никто не найдет.

Ночью Антонина стала умирать. Задыхаться.

Слабым голосом сказала:

– Людка, не отдавай меня в больницу.

– Тонечка, дорогая, что же мне делать?

– Валидол дай!

Перепуганная Людмила засунула ей в рот таблетку.

Антонина маялась. Ее тело лежало, как разлитая сметана по кровати: белое, кислое, неподвижное. И в этой луже жили только глаза.

Людмила погладила ее по маленькой головке с клочками седых волос и подумала: вот послал мне Господь вместо моего нежного любимого мальчика эту старуху. А что делать: она тоже человек.

Но к утру стало совсем плохо, и Людмила позвонила сыну. Он сказал:

– Сейчас буду! Соберите нужное для больницы – не знаю: рубашку, полотенце, мыло.

– Зубы, – сказала Людмила.

– Ну не знаю. Да, зубы.

Людмила несколько раз заходила к хозяйке – та вроде спала. Страшно было. Ни скорой, ни сына. Потом враз приехали, одновременно.

Антонину Михайловну вынесли на носилках – головой вперед, по-человечески, значит, жива.

И все уехали. А сын велел ждать указаний и быть дома.

Утром он сказал, что мать в реанимации и туда никому нельзя. А если будет лучше, переведут в обычную палату, тогда она пригодится. Пусть пока отдыхает.

И вдруг пришла дочь. Она ожидала увидеть Юрочку и принесла подарки – погремушки, машинки, маленькую подушку с зайчиком.

И сразу стала орать на мать, что она убийца, что продала ее ребенка за деньги и признаваться не хочет, что она на нее управу найдет. У нее сейчас друг хороший из ментовки, он ей покажет.

– Хороший друг? – заинтересовалась Людмила, мелькнула мысль, что вот кто поможет в поисках мальчика.

– Сука он, – коротко объяснила Светка, – все, о нем ни слова. Я домой хочу.

И стала оглушительно рыдать.

Людмила стояла растерянная. В голове появилась нехорошая мысль: «Симулянтка!»

Это про собственную дочь: разве так можно?

Зазвонил телефон. Никак не могли его найти. Это был не Светкин и не Людмилин.

Когда нашли, он замолчал.

Света прошлась по квартире и сказала:

– Такая знаменитая, а квартира маленькая. А это кто в костюме – она?

– Наверное. Не трогай ничего, пожалуйста.

– А что такое? Я просто посмотрела фотку. Ой, какие украшения жалкие. Бирюльки.

Людмила отобрала у дочери бусы и сказала:

– Идем, я тебя покормлю.

Пошла греть еду. Света хищно шарила полкам взглядом:

– А книг-то, а книг! Кто все это читает?

Потом стала рассматривать стопки пластинок. Ахала над каждой:

– Это надо же – как плохо мы знаем оперных, а ведь, наверное, народная. И пенсия огромная, правда?

– Ну откуда я знаю.

– А сберкнижку посмотреть.

– Ну зачем? Иди, согрела.

– Нашла! Нашла!

– Что? Что нашла?

– Мама, у нее столько денег! И кому это все?

В этот момент опять зазвучал Антонинин телефон. Людмила держала горячую сковородку, и телефон схватила Света.

– Да, я, – сказала Света, – я вас слушаю очень внимательно.

«Во наблатыкалась, – подумала Людмила, – отвечает как королевишна».

– Кто это, кто? – пристала она к дочери, не понимая, с кем та говорит.

– Записываю, – сказала дочь, шаря глазами в поисках, на чем записать.

Людмила услужливо оторвала листок из тетрадки расходов, которую она исправно вела. Сунула ручку.

Света странно себя вела. У нее дрожал голос и руки. Она что-то записывала, поддакивая каждую секунду:

– Да, да, да, пишу!

Людмила перекрестилась на всякий случай. Разговор кончился. Света аккуратно положила на стол мобильник. И сказала:

– Нашелся Юрочка. В Воронеже.

– А кто звонил? Ты с кем?..

– Сказали – на ваш запрос, Антонина Михайловна, сообщаем вам сведения о местонахождении Юрия Клыкова. Записывайте адрес.

Людмила опять перекрестилась и спросила:

– А как он, здоров?

Света пожала плечами, откуда они знают. Людмила достала старый хозяйский чемодан – она его давно присмотрела и складывала туда вещички для Юрочки. Света задумчиво вертела в руках сберкнижки.

Без слов было ясно, что денег на дорогу нет.

Людмила достала жестянку от чая и достала несколько тысяч. Потом еще пятитысячную.

Записала в тетрадке: «Взято в долг на дорогу в Воронеж».

Когда уже все собрали и завязали старый чемодан крепкой веревкой, опять зазвонил мобильный. На этот раз Людмилин. Звонил артист.

– Маме лучше. Ее переводят в общую терапию. Я договорился насчет отдельной палаты, но там одна кровать. Захватите какое-нибудь одеяло вместо матраца. Спать придется на полу. Захватите ее телефон, пожалуйста. Я пришлю машину. Позвонят в домофон.

Людмила отключила телефон и посмотрела растерянно на дочь. Света деловито собирала еду на дорогу. Потом прошлась по квартире, прикидывая, что может пригодиться.

– Поезжай одна, – сказала Людмила, – я остаюсь. Сейчас в больницу поеду.

Света на секунду обдумала эту новость, потом согласилась.

Людмила хотела ей сказать, чтобы она берегла Юрочку, и чтобы поцеловала его в шейку, и чтобы писала ей, и чтобы…

Ничего не сказала.

Снизу звонили по домофону. Людмила с сумкой для больницы. Светка с чемоданом.

Уходя, дочь не выдержала, схватила из бара недопитую бутылку. И брошку с подзеркальника.

Людмила смотрела на мелькающую Москву, и мысли ее были коротенькие-коротенькие. Хватит ли ей сил спать на полу? Может, удастся упросить нянек насчет раскладушки, а днем под хозяйкину кровать прятать.

Прототипы

Седой усталый, потертый жизнью писатель ехал со своей семьей на новое место жизни и творчества – им выделили однокомнатное жилье в небольшой резервации под названием «Городок писателей». Издавна завелось собирать скопом подобные личности. Лопаясь от зависти друг к другу, они начинали хорошо и весело сочинять. Еще Блок писал: «Так жили поэты, и каждый встречал другого надменной улыбкой».

Преследовалась, однако, еще одна цель – следить за подозрительным контингентом, но снабжать едой и бумагой, впрочем, за их счет.

Писателя звали Фаддей Прохорович Петров, от других Петровых спасало неординарное имя. Он прославился своими рассказами о простой жизни простых людей – и это оказалось востребовано в шестидесятые, когда уже само повествование о нормальном человеческом желании быть честным вызывало ажиотаж в читательских кругах и недовольство в руководящих.

Фаддей сдуру решил писать роман, заключил договор и погрузил себя в безнадежную пучину, хорошо описанную Чеховым в монологе Тригорина, если кто помнит «Чайку».

Мимо мелькали убогие дачки Подмосковья, и мысли писателя были такие же убогие, сроки сдачи приближались, но уже в конце третьей части он запутался в собственных героях и Ивана Николаевича с 354-й страницы стал именовать Николаем Ивановичем. Жена Жанна – да, вот такая тавтология, редактируя третью часть, пришла в негодование и обозвала его идиотом, сказав, что она не Софья Андреевна, чтобы искать блох в этом маразме, пусть этим занимаются корректоры, которые именно за блох получают зарплату.

С Жанной круто разругались. Потом помирились. Но не это заботило Фаддея, ему мешали жить – прототипы.

Все-таки роман требовал много сюжетных линий, множество судеб и конфликтов. Это был новый для него опыт. Небольшие сюжеты для своих первых рассказов он брал из своего босоногого вологодского детства – там были забавные персонажи: только вспоминай и пиши, больше ничего.

Проблем с прототипами не было, потому что до тех глухих мест толстые литературные журналы не доходили, а потом все эти его простые люди с их бесхитростными судьбами и милыми чудачествами благополучно померли, даже не догадываясь, что он их прославил.

А что теперь? Для романа, который он задумал, необходимы были сегодняшние полнокровные герои: проходимцы, святоши, алкоголики – ну этого и в рассказах хватало, но вообще прощупать текущие дни было не так просто: они не давались. Если прошлое сияло под ослепительным солнцем детства и юности, нынешние герои оказывались картонными безликими фигурами с языком из теледебатов – они все время что-то орали и брызгали слюной. Куда исчезла эта нежная паутинка добра и нежности, которая сплеталась так легко в ранней прозе.

Чтобы двигаться дальше, надо было ослабить узду, рассупонить ремень, принять на грудь и забыть про телевизорные страсти, которые так его раздражали.

– Подъехали, – сказала Жанна, – ты, что, спишь? Я говорю, подъехали.

Такси остановилось. Проснулся Гришка, сын четырех лет с характером пубертатного подростка. Вдруг вспомнилось забытое, некогда очень популярное словцо – акселерация, кстати, куда оно делось, и куда делось поколение баскетболистов двухметрового роста?

Жанна, не дожидаясь мужа, уже волокла к дверям небольшого коттеджа тюки, чемоданы, торбы – сбоку на ней еще висел четырехлетка.

Фаддей залюбовался – вот что такое русская женщина!

Расплатился с таксистом, накинув на чай сумму, в два раза превышающую счетчик, – он никогда не разбирался в деньгах.

Таксист поспешил уехать.

– О, какие люди, – услышал Фаддей.

К нему приближался средних лет крепкий деревенщик Семен, про которого злые языки говорили, что он Соломон, но сами судите – деревенщик Соломон – оксюморон.

– Здравствуй, дорогой, – Фаддей крепко пожал вялую руку Семена, даже немного ее сдавил, дабы ощутить ответный импульс, но напрасно – рукопожатия не получилось.

– С новосельем! Надо обмыть! – предложил Семен.

– Прям! Еще чего?! – грубо ответила Жанна. Она не церемонилась с литераторами, считала их ущербными вампирами, которые сами уже не могут, а высасывать кровь из других – за милую душу.

– Поговорим, дорогой, обсудим, – сказал Фаддей, нежно прижимая к груди пишущую машинку «Колибри» с двумя отбитыми буквами – «ж» и «м».

К ним уже спешили двое условно молодых поэта в спортивных брюках, они совершали пробежку в станционный буфет и были в добром настроении.

– Здравствуйте, дорогие! – ответил Фаддей, для простоты общения он давно всех именовал «дорогими».

Жанна, по-прежнему волоча на своем боку Гришку, подобрала оставшийся тюк. Поэты встрепенулись и стали помогать. У Фаддея забрезжила мысль о бесконечных запасах женского терпения, мысль надо было срочно записать.

– О чем пишете? – спросил Семен, стараясь опередить аналогичный вопрос от собеседника. Поэты тоже заинтересовались.

Низко над головой шел на посадку Ил-86 – рядом был аэродром.

У Фаддея возникла мысль – хорошо вести диалог при таком шуме, можно не отвечать на неприятные вопросы. Надо запомнить.

Но его срочно позвали в административный корпус. Подозревая, что речь идет об оплате впрок за лето, писатель идти не спешил. Покурил.

Поболтал с детским сказочником Зямой, выслушал байки о его процветании и получил бесплатный совет писать только сказки и только для дошколят, они без претензий, и, не торопясь, двинулся в сторону конторы.

В конторе пожилая секретарша, по виду с трехклассным образованием, держала в руке телефонную трубку и била копытом:

– Где вас носит? Я же просила – срочно! Это из издательства.

По телефону звучал бархатный начальственный голос кого-то важного, и этот важный очень уважительно требовал немедленно отдать для рекламной публикации три первые части. У них горели сроки.

Фаддей взволновался – давно ему ничего не предлагали в таком тоне. Он сказал, что подумает. Сказал неожиданно высоким от волнения голосом, он всегда повышал свой низкий регистр до тенорового в важных разговорах. Это единственное, в чем выражалась его подчиненность, – в остальном он был неуступчив. Надо бы и здесь, но странное выражение, непривычное слуху, – «для рекламной публикации» намекало на какие-то сдвиги в общественной жизни.

Он согласился принять курьера и передать ему начальные главы, успокаивал пример Льва Толстого со своей «Анной Карениной» и Достоевского со своими долгами.

– Думать поздно, – парировал баритон, – курьер уже выехал.

Конец связи.

Фаддей бросился прочь. Он бежал наперегонки с курьером. Он должен был успеть хоть что-то перечитать. Незадачливый Николай Иванович и здесь его подвел: промухала эту ошибку Жанна, и пришлось на нее накричать для утверждения собственной правоты.

Жанна кормила Гришку супом и не реагировала.

Курьер уже мог пересечь окружную.

– Интересно, неужели нет пробок, наверняка еще постоит у переезда.

Судорожно отбирал нужные страницы, жалел первый экземпляр, но второй был слеповат. Плюнул – решил не жалеть.

Курьер пересек железную дорогу и вышел на прямую. В глазах у Фаддея двоилось и троилось. Он решил, пусть Жанна займется курьером, а он еще немного поправит.

Но курьер уже стучал в дверь.

И ни малейшего промедления он не терпел, хотел успеть на вечерний матч любимой команды «Трактор».

Равнодушно взял зеленовато-серую папку, достаточно объемную для трех частей. А еще предстояло написать семь или восемь.

И отсалютовал мотоциклетным шлемом.

Вечером Фаддей напился с Семеном и сказочником Зямой. Потом, стесняясь, прочитал им по слепой копии две главы. Собутыльники пришли в восторг – тогда Фаддей решил читать дальше, но ему заявили, что хорошенького понемножку, и Зяма уточнил, что сейчас приедет его жена Света и набьет всем морду, а это ему неприятно.

Тогда просто выпили за женщин. У Фаддея особенно хорошо прошел этот тост, в голове копошились сцены загадочной женской души.

Знаменитый толстый журнал, давно питавшийся рассказами Фаддея, пришел в восторг и немедленно отправил в печать практически невычитанный текст. В душе Фаддея что-то зачесалось – он не очень полагался на Жанну, надо бы еще попросить кого-нибудь прочитать. Но было поздно.

Номер с напечатанными главами ему отдал прямо в руки Зяма, хлопал по спине и сказал, что мысленно аплодирует.

Фаддей заперся в небольшом сортире. И стал читать. Когда он писал, ему все нравилось. Теперь невооруженным глазом было видно: зря поддался, зря отдал, как можно незаконченную вещь печатать. Толстой и Достоевский вызывали неприязнь.

Ошибок было много: стилистических, грамматических, например, неужели он мог написать – «вдали паслось стадо лошадей»?! И никто не проверил!

Неприятности начались уже на следующий день.

В ожидании хоть какой-либо реакции на напечатанное, они всей семьей вышли пройтись.

Собратья по перу тоже фланировали по большаку. Прежде всегда добродушный и даже несколько лизоблюдствующий Семен никак не ответил на приветствие: «Здравствуй, дорогой!»

«Дорогой» прошел мимо, напряженно глядя в землю, якобы в поисках подосиновика.

Зяма, который еще не успел прочитать, но всей душой поддерживающий общий остракизм, был сух.

Поэты, замаячившие впереди, неожиданно повернулись и с ускорением рванули – очевидно, к станционному буфету.

Жанна сказала:

– Пошли обратно!

Вечером примчалась дочь, кипя от негодования. Ее было не узнать – милая нежная их Диночка рвала и метала:

– Кто дал тебе право так подло со мной поступить?

– Тихо-тихо, – постаралась урезонить ее Жанна, она примерно догадывалась, что может возмутить дочь, но не думала, что до такой степени.

– Ты просто выставил меня на посмешище, как после этого жить? Зачем ты так поступил?

– Ты имеешь в виду мою героиню Зиночку? – высоким голосом уточнил Фаддей.

– Я имею в виду мою жизнь, всю мою жизнь.

Дина рыдала так отчаянно, что в эту минуту ее отец действительно поверил, что он убийца.

– Прекрати истерику, – сказала Жанна, – никто ни о чем не догадается.

– О чем? – искренне недоумевал писатель. – О чем никто не узнает?

– О том, о чем мы говорим только наедине друг с другом – я и мой друг. А ты все как будто подслушал и выставил напоказ.

– Что выставил?

– Мой аборт.

Фаддей развел руками, повернулся и сел к машинке. Это означало – валите на кухню. Они и отвалили. Гришка хулиганил, приставал к сестре с глупостями. Динка плакала. Жанна достала заначку – бутылку водки и налила дочери. Дина вытирала слезы. Жанна спрятала заначку обратно.

Гришка подскочил и одним глотком опустошил рюмку. Дальше следовал его рев, немота Дины и решительные действия Жанны – она перевернула ребенка и старалась вытряхнуть из него выпитое.

Фаддей со страдальческим видом заглянул на кухню.

– Что ты делаешь? – спросил он жену. – Что он проглотил?

Дина показала на рюмку. Фаддей понюхал и сказал:

– Откуда ты взяла?

Мальчика наконец вырвало отцу на брюки. Мать повела его в ванную. Дина оторвала километр туалетной бумаги и стала оттирать брюки отца. Все это под крики сына.

Снизу стучали соседи, там жил литературный критик, и у него болела бабушка. Хотя времени было всего ничего – десять вечера.

На следующий день к ним пришел человек из конторы и попросил автограф. Уходя, попросил больше не бузить. Забытое словцо понравилось писателю, и он стал перекатывать его в контексте, радуясь свежести забытого.

Было принято решение немедленно поехать к морю – это было самое правильное, что они могли сделать. Жанна бросилась в город выбивать путевки в Дом творчества, Дина вытащила велосипедик брата, и они пошли кататься.

Когда все ушли, заглянул Зяма.

– И зачем ты это сделал? – спросил он, очевидно полагая, что вопрос понятен Фаддею.

– Не знаю, – искренне ответил тот.

– Такой приличный человек наш Сенечка, столько всякого говна пишут о деревне, а он старается как-то по-хорошему, а ты нарисовал на него карикатуру.

– Я не умею рисовать, – ответил Фаддей, проклиная полное отсутствие замков в дверях коттеджа.

– Он очень огорчен.

– Постой, постой, я же вам читал, и вы восхищались.

– Пьяные были.

– А где Семен увидел карикатуру?

– А, по-твоему Самсон это не Семен? Этот псевдопредседатель псевдоколхоза?

Фаддей застонал, как от зубной боли.

– А гейская парочка?

– А что гейская парочка? – насторожился писатель. – При чем здесь геи?

– Ты еще скажи, что это не наши любители станционных буфетов?!

– Зяма, ну ты же сам пишешь…

– Пишу про зайчиков, волчат, две сказки о ежиках и четыре о муравьях. Они не обижаются. А я тебе говорил – прекрати это бытописательство, только сказки, и желательно – для младшего возраста, у меня знаешь, какой городаж? Восемьдесят театров, включая страны народной демократии.

– Надо выпить, – вспомнил Фаддей хорошее заклинание.

– Хорошая мысль. Сейчас за Сенькой сбегаю.

– Так он же на меня обижен.

– Прости, забыл.

– Кто забыл? Он забыл? Да он вчера со мной не поздоровался.

Но Зямы уже след простыл.

Раздался телефонный звонок. Звонила жена.

– Достала горящие, вылетать вчера – одна комната, но с балконом. Вид на помойку. Не до жиру.

Блаженство какое на юге – начало лета, все цветет. Динка успокоилась, хотя с отцом по-прежнему не разговаривает и с утра до вечера загорает – дочерна. Гришка учится плавать, ему нравится. Жанна шурует по местным красотам, ищет счастливые камешки.

На пляже к Фаддею подошла очень милая женщина, редактор толстого журнала, который его только что напечатал. Такая добрая, такая понимающая. Подошла с горящими щеками:

– Я вас так любила, я вас так уважала (почему в прошедшем времени?), я считала вас своим человеком, а ведь своих людей очень мало возле нас…

– Это правда, – согласился писатель.

Она загораживала ему солнце, и он не знал, как попросить ее немного подвинуться.

– Вы были высшим авторитетом для нашего поколения…

– Дорогая, – удалось ее перебить, – но я же еще живой, и отчего так велеречиво?

Редакторша помолчала и сказала:

– Потому что вы для меня кончились.

– Но, дорогая…

– Навсегда.

– А что случилось, – участливо спросил Фаддей максимально нежно и высоким тенором, – что произошло?

– Я вам открылась, вы помните нашу беседу?

Фаддей совершенно не помнил, но кивнул.

То, что я вам поведала, была исповедь, понимаете, которую католические священники вообще таят в глубине своей памяти до последнего вздоха…

– Бедняжки, сколько же дряни накапливается в их памяти, оттого и умирают эти бедные католики.

Фаддей это произнес негромко и как бы про себя, не требуя ответа, но редакторша взвилась и, четко произнося ему по слогам, сказала:

– Вы не католический священник, но вы были приличным человеком. И я плюну на вашу могилу, когда…

– Дорогая, а вы не можете уточнить ваши претензии… Может, я еще могу исправиться?

– Поздно, Фаддей Прохорович, ах как поздно. Если бы вы показали мне ваш текст, а не торопились его печатать, если бы я по старой нашей общей памяти могла бы его увидеть, я бы абсолютно четко показала бы вам эти чудовищные, эти подлые… да просто лживые…

– Да кто они такие – эти лживые и подлые…

Редакторша запнулась, немного подумала и нашлась:

– Мысли, ваши мысли – вот кто эти чудовища.

– А подробнее?

– Фаддей Прохорович, вы издеваетесь. Вы оскорбили всех, вы заметили, что с вами никто не разговаривает?

– Да, я просто счастлив, я и так перебрал общения. Всего доброго, дорогая, продолжим в другой раз.

Откинулся на лежак и внезапно заснул. Моментально.

Редакторша решила, что он просто демонстративно хамит, и понесла эту благую весть в массы. Через полчаса весь пляж уже знал, что писатель Фаддей Петров кончился как творческая личность.

В их комнате сидела Жанна со свежим номером толстого журнала, в котором были напечатаны оскорбившие всех главы будущего романа.

– Где ты достала? – удивился писатель.

– По блату. Дали в ларьке. Сказали – все номера раскуплены, все плюются, но требуют еще. Ларечница обещала найти. Пока дала бракованный – половина номера напечатана вверх ногами.

– Что скажешь? – нервно спросил Фаддей у жены.

Обычно он к ее мнению не прислушивался.

– Нормально, – ответила жена, – пропустили всего две запятые и один мягкий знак.

– Я тебя не про это спрашиваю.

– А-а это, редакторша… забыла, как ее зовут… типа Марихуана.

– Мариула.

– Она кипит, что ты использовал ее историю с ежом.

– Каким ежом? – вылупил глаза писатель.

– Ну, я не знаю. Ты используешь все, что плохо лежит. А история с ежом, очевидно, плохо лежала. Да наплевать и забыть. Вот Динка обижена – это хуже.

В дверь осторожно постучались.

– Можно? – прошелестел голос горничной. – Вам уборочка нужна, нет?

– Нет, – чуть более нервно, чем требовалось, ответил Фаддей, – уборочка нам не нужна, дайте спокойно поработать.

Но проснулся утомленный солнцем Гришка и начал канючить, что хочет мороженого. С пляжа пришла обугленная дочь и потребовала простокваши от солнечного ожога.

Фаддей выскочил из комнаты и, быстрым шагом миновав небольшую группку отдыхающих творцов, выбежал на раскаленное послеполуденное солнце. Вслед донеслось нечто неприятное, но неразборчиво.

Он уходил все дальше и дальше, хотел идти бесконечно, пока не упадет, пока не сел, наконец, этот яростный желтый карлик, пока не провалился в море и не дал тишины и прохлады своим отсутствием.

Он ушел далеко и не узнавал пейзажа. Горы как будто исчезли, пляж из нежно-песочного превратился в каменистый, серый цвет наползал, как грязная перина, и поглощал звуки волн. В ушах была тишина, глаза цеплялись в поисках чего-нибудь зеленого, но все было серое, безнадежно и бесконечно серое.

Он оглянулся и не увидел ничего за собой – та же серая пелена. Идти дальше не имело смысла, и он аккуратно повернулся – в наступившем тумане он вдруг потерял ориентир: не понял, откуда он пришел.

Он немного потоптался и совсем перестал понимать – моря не было, вообще ничего не было.

Неподалеку стоял кто-то, были видны только очертания фигуры, но фигура была человеческая, не звериная.

Откуда он возник? – Просто соткался.

– Простите, – негромко сказал Фаддей, – я заблудился.

Его тихий, как ему казалось, голос оглушил окрестности. Будто ударившись о низкие тучи, он срезонировал, как динамик:

– Я… А… Бла… Я… А…

Фигура скорбно молчала. Будто ждала, когда долетят эти грубые звуки, и тогда будет ответ.

Действительно, когда смолкло эхо, жест руки в воздушном хитоне указал ему направление, туда, сквозь безнадежную серость, за которой, впрочем, слабо светилась синева далекого неба.

Это был знак – возвращаться.

Фаддей постеснялся сказать спасибо, боясь вызвать обвал камней или гром небесный и напугать доброго самаритянина.

Он просто поднял над головой обе руки и пожал, как бы посылая немой привет. Повернулся в указанном направлении и пошел, вспоминая жену Лота, которая погубила большие и хорошие города своим любопытством.

Поэтому не оглянулся ни разу. Просто шел, ускоряя шаг, и вскоре вернулся цвет земли, песок под ногами и зашумело море, как будто притихшее на некоторое время в изумлении от совершившегося.

Последние лучи солнца он еще застал и поразился расплавленному золоту гаснущего дня.

Потом возникли вдали санатории и гостиницы, на пляже – лежаки и спасательные вышки. Везде резвились прототипы.

Он пересек полосу мокрого песка, омыл ноги под краном и ступил на горячий асфальт.

Он шел и прислушивался к своему странному чувству причастности – к чему-то очень важному, и возникло слово «осиянность», слишком звучное для того, что он испытывал. Он его отбросил. Просто шел к своему жилищу, просто к жене и детям, просто ему было хорошо.

Он был не один.

Примечания

Над книгой работали

Редактор Лариса СПИРИДОНОВА

Художественный редактор Валерий КАЛНЫНЬШ

Корректор Елена ПЛЁНКИНА

Верстка Светлана СПИРИДОНОВА

Издательство «Время»

http://books.vremya.ru

letter@books.vremya.ru

1

Нет, я ни о чем не жалею! (фр.)

2

Клуб самодеятельной песни.

3

Приведенный в исполнение (англ.).

4

Смертная казнь (англ.).

Content

Анна Родионова
Волшебный магазин

«Я – жизнь, которая хочет жить в живом окружении жизни, которая хочет жить»

В спальном корпусе идет работа повесть

Рассказы

Волшебный магазин

Ключ. Шар. Лимон

Курьер

Коллапс

Вечный мальчик

Ролики

Полигон

Эверест

Диагноз

Белая собачка

Татарка

Чемодан

Ипполит и Мелисандра

Двойной бурбон с цикутой

От топота копыт

Художник

Вдовы

Людмила и Юрочка

Прототипы

Примечания Над книгой работали

1