Анна Родионова

Живые люди

Жалко людей, особенно всех

© Анна Родионова, 2022

© «Время», 2022

Маленький человек и большая литература

«Живые люди» называется эта книга, и название исчерпывающе передает суть нового сборника рассказов и повестей Анны Родионовой. Книга населена живыми людьми, застигнутыми врасплох. Автор стремится передать пульсацию жизни. Текущий момент описать невозможно, именно потому, что он течет. Писатель, сколько бы ни пытался ухватить реальность, всегда остается с хвостом ящерицы в руках, а сама ящерица сбежала. Художественная литература требует дистанции, когда следует отодвинуться во времени, дать текучему материалу застыть, стать прошлым с кривым циферблатом Дали, а потом уж наделить хаос минувшей жизни логикой и так навести порядок в мире.

Анна Родионова – мастерски владеет ремеслом монтажа, а потому бесстрашно дробит повествование на мелкие эпизоды, выхватывая из рутины повседневности ключевые моменты, в которые ломается искусно выстроенная картина мира героев.

Ряд важных открытий совершает автор. Беспощадная в своей достоверности картина немилосердной реальности дана без обличительного пафоса. Внимательный взгляд автора исполнен сострадания ко всем героям. Это главная особенность новой прозы, так как автор равно жалеет всех – старых и малых, богатых и бедных, мерзких и прекрасных, потому что для нее все живые, всем больно и никому нет дела до чужой боли, а ей – есть.

Но отсутствие таинств не отменяет жизни. И хоть ничто не свято, жизнь продолжается. Несвятая жизнь грешных людей в темное время в нечистом месте. Это главная загадка прозы Родионовой – видеть, как тянется нить и чудо жизни длится. И узники у нее выйдут из тюрем, и больные исцелятся. Не все и не сразу, но кто-то спасется.

Миром маленького человека правит большое историческое время. Оно главное в густонаселенной, как коммуналка, прозе. Узнаваемое прошедшее. Но узнаваемое одним поколением: послевоенными детьми. В России такое поколение тоже было, но не оформилось, распалось на мелкие группы одноклассников-однокурсников, которые соберутся на вечер встречи на страницах новой книги Анны Родионовой. Еще год-другой, и текучая смола застынет, а поколение станет мухой в янтаре, – и сойдет со сцены. Но пока все живы, автор успевает сделать портрет поколения. Это проза эпохи поляроида – моментальный снимок. Безоценочное отражение – не злые, не добрые, а просто живые. И у читателя есть редкая возможность встретиться с собой.

Огромное скомканное историческое время расстелено автором на страницах книги, как простыня под яблоней, куда беспорядочно падают годы воспоминаний, стоит только героям тряхнуть ствол собственной памяти. Всплывает минувшее. И неотступно в нем присутствие высшей власти – отнюдь не божественной, а людской.

Поразительно точно передана атмосфера безнадежного разрыва поколений на уровне мелкой детали – гаджета, для которого и русского слова нет. Гаджет – это всё в одном. И оскорбительным является факт, что взрослые с такой мелочью не могут справиться. Техническая и цифровая революция властно вторгается в жизнь, создает новый полюс напряжения – власть детей, когда старшие идут на поклон к младшему, чтобы тот нажал неведомую им кнопку и так достучался до внешнего мира. Это нарушенное равновесие усугубляется атмосферой карантина как нового режима, в котором следует жить неопределенно долго взаперти, в изоляции, и это не вымысел, не больная фантазия автора, а реальность, знакомая всем. Когда большая семья заперта и на связь с внешним миром выходит только подросток. Он один способен обеспечить семью едой, лекарством, вызвать врача, полицию, оплатить свет, телефон, интернет.

Власть детей – на самом деле совершенно неосвоенная тема. История, целиком построенная на материале ситуации, когда подросток обрел власть, показывает, как он ее же утратил. И этот невольно явленный пример становится одним из фундаментальных уроков демократического общества. Сама утрата власти и бескровная передача ее делают новую прозу Анны Родионовой авангардной по существу.

Водораздел проблемы отцов и детей проходит отныне не на уровне смены системы ценностей и моральных ориентиров, а на уровне технической революции, которая отбросила старших, неспособных установить отношения с компьютером, назад, в прошлый век.

Автор знает, о чем говорит. Проза Родионовой во многом биографическая, где задача автора – познакомить читателя со многими людьми, но багаж собственного опыта она несет с собой: картину, корзину, картонку. Писатель не судит своих героев, но присутствует на суде. Не на Страшном, но близком к тому, и отмечает, что герои несовершенны, зачастую преступны, но если они и убивают, то себя – свой талант, свою душу и своих близких. Убивают забвением, невниманием, равнодушием, ложью.

Творческий метод Анны Родионовой – внесоциалистический реализм. Что-то другое, чему нет имени. Она в солнечный полдень наспех смотрит сквозь увеличительное стекло на все, что попадает в ее поле зрения. Так если долго рассматривать в лупу любой предмет – можно ненароком его поджечь.

Александра Свиридова

Краткий курс

Повесть

На даче Баба Яга подогревала на керосинке вчерашнюю жареную картошку, щедро бухая на сковородку подсолнечное масло. Это было невкусно. Но Артуру было все равно

Начинался день его новой жизни. Июльское солнце бешено грело железную крышу их дачного чердака.

Посередине чердака на горшке сидела сестренка Артура с книжкой Агнии Барто.

Отец Савелий Карпович Смирнов, временно не арестованный и временно безработный, читал газету «Правда» на неостекленной веранде балконного типа, откуда открывался вид на тихое, пустынное Ярославское шоссе. Небольшая рощица отделяла от него их участок.

Лето стояло без единого дождя.

Железные бочки по углам старого смирновского дома были пустые. И лягушки молчали. Глубоко под землю спрятались дождевые черви.

Баба Яга протянула внуку щербатую кружку со спитым чаем и тарелку с картошкой.

На пальце сверкнуло давно вросшее золотое кольцо, не проданное в голодные времена. Его можно было продать только с пальцем.

Артур вынес завтрак на веранду и присел к столу.

Савелий Карпович оживился и рассыпал домино, предлагая партию.

– Пап, ты что, я спешу. Сегодня списки вывесят.

– Золотая медаль, куда им деться.

Отец перевернул все костяшки и перемешал:

– Бери! Выиграешь – повезет.

– А нет?

– Пойдешь работать. Мама одна не справится.

Мать работала в редакции сельскохозяйственного журнала корректором и терпеть не могла эту дачу, особенно мужнину родню.

Артур, давясь, пожевал пережаренную картошку, запил чуть теплым чаем. И взял шесть костяшек.

Проиграл сразу.

Савелий Карпович был рад, он любил выигрывать.

– Значит, не повезет? – спросил Артур, натягивая на потное тело не очень белую рубашку.

Оба помолчали. Они хорошо знали, что будет, если не повезет.

Уходя, Артур чуть не споткнулся о сестру:

– Ты что, все сидишь?

– Не трогай ее, – попросила Баба Яга, – дай нам покой.

Ей самой хотелось попить чаю со вчерашней картошкой. И подумать, чем кормить в обед.

Артур попросил у отца денег на дорогу, тот нехотя отсчитал рубли. Но Артуру хотелось хоть как-то отметить сегодняшний день, если, конечно, повезет. И он заглянул в закуток под лестницей, где стояла бабушкина кровать, и взял из потертого портмоне еще десятку. Это была часть ее иждивенческой пенсии. Подумал и добавил еще. В конце концов у него скоро будет стипендия и он все вернет.

Потом опрометью сбежал вниз по лестнице и, пересекая нижние покои богатых родственников, ощутил приятную тишину и волшебный запах хорошего кофе. Чертыхнулся на проклятых буржуев – и бегом через сад, под вишнями, низко склонившимися от тяжелых, почти черных гроздей пробежал к калитке, которую буржуи запирали на висячий замок каждую ночь.

Артур легко перелез через забор и рванул к станции на электричку.

Вопреки адской жаре, душа пела: «Нас утро встречает прохладой».

Смирнов был крепким спортивным парнем, разве что в очках. Это несколько искажало образ физкультурника с белоснежной улыбкой. Да и улыбка была не идеальная, прикус ее портил.

Но это все ерунда. Главное, вот-вот сбудется его мечта стать студентом МГУ, и не каким-то студентом, а исторического факультета.

Кажется, все должно быть нормально: отметки блестящие, рекомендации – самые благожелательные: общественник, комсомолец, активист. Анкета отличника. Одно портит настроение, но Артур не дает себе права сомневаться. Он все сделал правильно. Ведь отец дома, но ищет работу и ждет апелляции. Значит, именно в данный момент, именно сегодня он, Артур, с чистой совестью может сказать, что его биография безупречна.

Истфак был его мечтой, недаром родители назвали его Артуром в честь великого литературного героя «Овода». Кстати, свое имя он терпеть не мог. А книгу не читал, дома ее не было. Нет, он просто всерьез интересовался историческим процессом, закономерностью событий и радовался, что живет в стране, которая впервые в мире повернула историю вспять.

В электричке было не продохнуть. Пот тек по спине. Народ мрачно ехал в Москву на работу.

* * *

На стене возле приемной комиссии были вывешены списки поступивших. Пришлось надеть очки. Нашел свою букву «с», и сердце захолонуло: Смирнов Артур Савельевич – его так еще никогда не называли – как это весомо, как по-взрослому звучит. Он оглянулся – видел ли кто его торжество, но вокруг слышались только печальные девичьи всхлипы. Ну куда девчонкам до исторических процессов!

Энергично работая локтями, к спискам пробились две девушки. Одна была невысокая с очень короткой стрижкой и в строгой блузке с комсомольским значком. Другая была в чем-то распахнутом, летнем и ярком. «Сейчас тоже рыдать начнут», – злорадно подумал Артур, но от стенда не отошел, ему захотелось еще полюбоваться на свою фамилию.

Встав на цыпочки и ткнув в список пальцем, первая девушка удовлетворенно сказала:

– Рогова Тамара Александровна! Ура!

Другая вдруг заметалась, отодвигая Рогову:

– Дай мне тоже посмотреть! – И прочитала вслух: – Рязанова Лариса Ярополковна.

– Однако, – подивился Артур и весело сказал: – А дальше я, Смирнов Артур Савельевич.

– Артур, – захохотали обе девицы, очевидно, они не читали романа Этель Лилиан Войнич.

– Да, – скромно сказал Артур, тоже не читавший, но всё знающий, – в честь Овода.

– Тогда так бы и назвали Овод, Овод Савельевич, – грубовато сострила Рогова.

Но подружка ее не поддержала: она поняла, что, если не знаешь, лучше помолчать. Артур оценил деликатность Рязановой. Его поразил ее взгляд, он называл такие глаза украинскими – влажные, круглые, добрые. Как у артистки Наталии Ужвий.

– Девочки, – сказал он, убирая очки в карман, – в кинотеатре «Колизей» идет фильм «Композитор Глинка». Приглашаю отметить наше поступление!

Девушки переглянулись и согласились.

* * *

Кинотеатр «Колизей» на Чистых прудах. Какое это счастье! Артур очень любил Москву и особенно Чистые пруды. Он знал, что когда-то при царе Горохе они назывались Погаными и их было много, по крайней мере, несколько. Но теперь пруд был всего один и на удивление чистый: зимой там устраивали каток с музыкой и горячим чаем в пропаренной молодым и остро пахнущим потом раздевалке.

В подвальном этаже находился буфет и расщедрившийся Артур, кроме билетов, купил девочкам по пирожному. Хорошо, что подумал о деньгах и прихватил у Бабы Яги, – пригодились.

Перед началом сеанса тут уже совершенно бесплатно пела неопределенного возраста певица песни из кинофильмов, и девочки ей немного подпевали, причем дивчина с украинскими глазами пела, как ему казалось, совершенно чисто. Артур сам был без слуха – в маму, но ценил этот талант у других.

После фильма Артур покатал девушек по пруду на лодочке. Лариса, как она сказала, привыкла к морю и к катанию осталась равнодушна. Но москвичка Тамара была довольна. Она выразилась несколько казенно, очевидно, от волнения:

– Спасибо за приятное посещение. Содержательная картина.

А Лариса нежно произнесла:

– Я всегда любила вальс-фантазию.

Артур не был избалован знакомством с женским полом, он заканчивал мужскую школу, как и все мальчики в 1952 году, и у него закружилась голова от этих волшебных существ.

А Тамара еще добавила:

– Надеюсь, будем в одной группе! – и крепко пожала ему руку.

* * *

– До осени, – негромко пролепетала Лариса. И слегка дотронулась до него своей маленькой ручкой.

В метро они сели совсем в другую сторону и уехали в голубом вагоне.

До осени Артур маялся на даче и считал дни. У него был велосипед, который купил ему отец еще в пору своего материального благополучия, и Артур уезжал каждый день, открывая новые подмосковные виды. Он даже не ожидал, что вокруг Москвы есть леса с грибами. И даже с малиной. Набирал в ладонь и ел. А грибы, задев ногой, не брал, не различал, какие из них хорошие, а какие нет.

Отец, изнывая от безделья, посадил картошку на заднем дворе и теперь все время ее окучивал, ворча, что Артур ему не помогает.

Однажды к ним на дачу приехала из Москвы мама, и живущая внизу богатая родня пригласила всех на чай. Баба Яга не пошла, сказала, что ноги болят. И сестренку не пустила, объяснила, что у девочки колит и ей ничего нельзя есть.

Мать с отцом и Артур пошли к нижним с визитом. Мама привезла из Москвы торт «Арахис», и Артур понадеялся, что его-то он будет смаковать, поедая маленькими кусочками. Но мать взяла и отнесла все богатым, а у тех и так всего было навалом. Их торт куда-то засунули, и Артур затосковал. Мать сказала сердито:

– В гости с пустыми руками не ходят.

Лучше бы он георгины у соседей наломал, честное слово. Или хотя бы отдал одну из многих жестяных банок для крупы.

Стол был накрыт под вишнями, которые почему-то не собирали. Артур сел к столу, и тяжелая ветка легла ему на плечо. Он стал есть ягоды прямо с ветки вместе с косточками.

Вся родня была папина. Кроме его мамы, дядя с женой и старушка-домработница, которая все подавала и убирала. Речь у нее была непонятная, простонародная и корявая. Жена дяди говорила ей «мама». Артур всегда удивлялся, какая же она мама, если летом живет в кладовке возле входной двери, а зимой на сундуке за занавеской в одной из комнат, в бесконечной череде других. Видел он эту анфиладу всего один раз, когда приезжал с мамой навестить больного папиного брата. А вообще их не пускали к себе.

Баба Яга сказала, что раньше все очень дружили, а потом поссорились, и никто не помнит из-за чего.

Разговор зашел о неприятном – о нынешней папиной работе. Отец стал работать в артели, которая выпускала жестяные банки для компотов. У них теперь дома всюду были эти банки – от жуков в крупе, или для полевых цветов, которые любила собирать Баба Яга, или мелочь всякую хранить. Удобная, в общем, вещь.

– Савушка, – сочувственно говорила тетя, – ты ведь инженер-экономист с высшим образованием, ты член партии с…

– Был, – сказал отец, – теперь нет.

– Но разве ты виноват? – не унималась тетя.

– Виноват, – честно сказал отец, – написал рекомендацию в партию скрытому врагу.

– Но ты же не знал.

– Ладно, – пресек неприятную тему дядя, брат отца, – разберутся. Ты подал на апелляцию, так? Значит, жди.

– Ну вот и хорошо, – обрадовалась мать и спросила у невестки: – А как ты варишь варенье? Ты косточки вынимаешь?

Уютно было сидеть в саду. Братья хорошо выпили, вспоминали прошлое.

– А помнишь, как ты покрасился, – засмеялся старший брат.

– А я подумала, что он брюнет, – подхватила мать, – он мне таким и понравился, черноволосый-черноволосый.

Артур ест и думает: «Я слышал это тысячу раз, неужели им больше не о чем говорить».

И наворачивает пироги. Дома таких не бывает. Никто не умеет печь. Баба Яга из бывших, жили всегда с прислугой. Мать тоже ничего не умеет. Такая у них голубая кровь. А отец крепкий крестьянский сын.

Наконец они откланялись и пошли вокруг дома пройтись. Артур решил взять велосипед. Уходя, услышал, как отец тихо сказал матери:

– Отказали мне в апелляции.

* * *

Осень. На даче стало холодно. И Смирновы стали перебираться в город. Как и в начале лета, Савелий Карпович снова заказывает машину. И опять все вещи надо собрать, и опять перевозятся обратно две кровати и раскладушка, а также все кастрюльки и сковороды. Одинокой остается керосинка – не нужна она в городе. Там газ.

Баба Яга сбилась с ног, чтобы ничего не забыть. Из экономии заворачивает в бумагу недоеденное Нютой крутое яйцо – пригодится. На кашах и сухарях девочка наконец избавилась от своего колита.

Нижние тоже довольны – перестанут у них над головой топотать.

* * *

Ну вот и Москва! Какое непривычно гулкое парадное. И городские цветы ярко-желтые, едко пахнущие – календула. Любимое лекарство у Бабы Яги. От всего лечит.

Первое сентября Артур запомнил плохо. Ощущение сумятицы мешало осознанию значимости момента. Толпы студентов во дворике на Моховой совсем не походили на передовой отряд молодежи, о котором кто-то талдычил в приветственной речи. Но гремела музыка, хохотали студентки, все обнимались, и у него зарябило в глазах.

Потом целую неделю разбирался со своим окружением, расписанием и расположением аудиторий.

Идут занятия. Обе девушки Артура с ним в одной группе. В этом повезло. А в остальном…

Артуру очень нравится латынь. Он помнит, как папа прежде любил читать чеканные строки Вергилия, выученные в дореволюционной гимназии.

А теперь… Теперь получается, если апелляции у отца нет, то Артур совершил подлог, просто наврал в своей анкете. И если вскроют обман? В лучшем случае сразу выгонят из университета, а в худшем – думать страшно. И у Артура возникает план.

После очередного семинара по латинской грамматике Артур подходит к преподавателю. Этот симпатичный человек вызывал у него доверие. Он не просто преподаватель – он член партбюро.

– Евгений Серафимович, можно с вами поговорить?

Латинист удивлен. Студент старательный, занимается хорошо, только что выступил на семинаре, цитировал Вергилия.

– Пожалуйста, – говорит он, пряча в портфель свои бумаги.

Артур мнется – рядом вертится доносчик Кочетков, у него тоже вопросы к лектору.

– Пусть сначала он, – говорит Артур и выходит из коммунистической аудитории.

К нему тут же подбегает Рогова, сует записку и исчезает. В записке написано: «Встретимся в музеи Ленина, там выставка подарков Сталина».

Артур поморщился, исправляя ошибку в слове «музеи» на «музее». А тут появились довольные друг другом Кочетков и латинист.

– Так о чем речь? – поинтересовался преподаватель.

Кочетков, к счастью, исчез. Артур сказал:

– Это конфиденциально.

Латинист сразу понял и завел его в небольшую пустую аудиторию. Смотрел требовательно и строго.

– При поступлении я ошибся в анкете.

– Если вы русский знаете так же хорошо, как латынь, – это не беда! – улыбнулся преподаватель.

– Я написал, что отец член партии, а в это время его исключили. Он подал апелляцию, и я думал, что так можно… написать. Он член партии с двадцать четвертого года.

– За что исключили? – строго спросил латинист.

Это был трудный вопрос, формулировка там была убийственная. «За пособничество троцкисту». Но разве такое произнесешь. Артур покачал головой:

– Он мне не говорил.

– Когда апелляция?

– Уже… опять отказали.

Евгений Серафимович надолго задумался. Но тут зазвенели звонки и в комнату уже кто-то ломился.

– Почему вы мне это говорите?

– Вы член парткома и… и хороший преподаватель… И человек.

В дверь стали входить студенты. Латинист сказал:

– Я подумаю, – и исчез.

В коридоре ждала Рогова.

– Ну, – сказала она.

– Что ну, – не понял Артур.

– Идем в музэй.

Она не только писала неправильно, а еще и произносила это слово через «э» оборотное. Это вызвало раздражение, и Артур отрезал:

– Прости, я занят.

Она вроде обиделась и ушла. А Артур стоял, все еще не в силах понять, что же будет дальше.

* * *

Через несколько дней при входе на истфак Смирнов неожиданно увидел портрет в рамочке, подошел поближе и вдруг дернулся.

Это был Евгений Серафимович, латинист, член парткома, которому он решился поведать свою тайну. Еще вполне крепкий мужик с легкими залысинами.

Что-то погнало Артура в партком узнать, когда похороны.

Там ему сказали, что латинист не такая уж большая шишка, чтобы по нему устраивать гражданскую панихиду, поэтому если хотите с ним попрощаться – вот вам телефон, спросите вдову.

Вот этого Артуру совсем не хотелось – не любил он и не умел выражать сочувствие. Но тут появилась Лариса и спросила, что случилось.

Короче, они поехали вдвоем к черту на куличках прощаться с совсем неизвестным им человеком. Но Артур оправдывал себя, считая, что у него есть кодекс чести и он ему следует.

Они оба помолчали над гробом в больничном морге, потом Артур неуклонно потащил ее на кладбище. Лариса сопротивлялась и спрашивала: «Кто он тебе такой, почему ты так переживаешь?»

И тогда он открыл ей свою страшную тайну. Лариса отреагировала странно:

– Ты считаешь, что виноват в его смерти?

Артур обомлел:

– Я?

Тогда Лариса сказала ему очень серьезно:

– Ты ни в чем не виноват. Прекрати страдать. Это смешно. Может, у него грипп был, испанский? – И, прижав губы к его уху, прошептала: – Только ни о чем не говори Роговой! Она неправильно поймет.

Артур почувствовал их тайное соперничество. Впрочем, смерть латиниста еще не означала, что он не успел дать ход его делу, вполне мог поделиться с нужными товарищами. Но как об этом узнать?

В поисках опоры Артур погружался в свою родословную, дабы обрести твердую почву под ногами для дальнейшей жизни. Надо покопаться в отцовских предках.

* * *

По линии Смирновых все было в порядке – крестьяне Владимирской губернии. Дед Карп выбился в люди и подался в Москву. А там такая задорная Настенька, с ума сойти. Глаза – сплошная синева, а ресницы в два ряда, как щетка для чистки сапог. Обомлел дед Карп да и женился. А женившись, детей начали производить: мальчик, мальчик, девочка, мальчик. Отец Артура, второй мальчик, – девятьсот первого года рождения. Карп, конечно, воевал в Первую мировую, да Бог миловал, живым остался, и еще одного мальчика сделал напоследок – младшего брата Савелия – Анания. Могучая порода получилась – все гиганты, роста под два метра, и между ними крошечная сестра Маруся, вся в мать – та тоже куколка с двойными своими ресницами. Ей в молодости все время кричали: «Закрой глаза, закрой глаза!»

И все в люди выбились. Такими только гордиться можно. Не то что материнская Баба Яга со своими дворянами.

* * *

Поездка на природу была организована студкомом, чтобы перезнакомить всех друг с другом – оба потока первого курса истфака и филфака. Артур прикатил к своим на велосипеде. Историки были люди солидные и политически подкованные, они воспринимали себя как тот самый передовой отряд – им смешно было смотреть на филологов: жалкие девчонки с хвостиками, а мнят себя черт знает кем.

Пикник удался на славу. Запасы еды исчезали на глазах. Артуру ничего не досталось. Сейчас жизнь в его семье стала заметно скуднее. Белую французскую булку покупали только для сестры – она маленькая, ей нужно. А ему не нужно? У него растущий организм, и он постоянно хочет есть. В школе им давали бесплатно бублики – он даже сестре приносил. А на факультете столовая есть, но это ему не по карману. Можно, конечно, взять чай-сахар, соль и хлеб на столах. Коммунизм.

Вот Лариса получала что-то из дома. Однажды она попросила съездить с ней на Курский вокзал принять от проводника передачу.

Это оказалось очень увесистая посылка, Артур еле доволок ее до общежития. Но от угощения гордо отказался – не иждивенец.

А Рогова не отставала, продолжала куда-то приглашать, особенно интересовалась выставками в «музэях». Но на все мероприятия неизменно приходила Лариса – и Артур уже чувствовал себя «многоженцем»: пора было выбирать.

На том пикнике сочинили песню – гимн истфака, потом оказалось, что она давно была известна. Просто каждое поколение добавляло по своему куплету.

Кто бывал в экспедициях, тот поет этот гимн.

И его по традиции мы считаем своим —

потому что мы народ бродячий,

потому что нам нельзя иначе,

потому что нам нельзя без песен,

потому что мир без песен тесен…

На обратном пути Артур шел между двумя подружками, поочередно сажая их на велосипед. Вот взгромоздилась Тамара. «Тяжеловата», – оценил Артур.

Вот легко вскочила Лариса. «Как пушинка», – подумалось ему.

Подошли к станции. Веселая гурьба кинулась штурмовать вагон. Артур закопошился с двухколесным другом, он с трудом поместился в набитом тамбуре. В вагоне сразу запели и не прекращали петь до Москвы. Артур, стиснутый со всех сторон, ругал себя последними словами – зачем, дурак, взял велосипед? На очередной станции вышло много народу – отсюда уже шло метро. В тамбуре стало попросторнее.

И вдруг рядом оказалась Лариса. Она смотрела на Артура своими круглыми украинскими глазами и что-то говорила. «Я оглох, – испугался он, – я ничего не слышу!» Оказалось – она тихо пела. Ну да, ведь у нее был хороший слух и чистый голосок. Артур посмотрел на прореженный вагон и увидел Рогову, весело болтающую с комсоргом Финкельмоном.

– Хочешь, я тебя прокачу до Стромынки? – спросил он Ларису и увидел в ответ такую восторженную благодарность, на которую он точно не мог рассчитывать.

* * *

Артур совсем перестал бывать дома. Приходил поздно ночью, брякался на раскладушку, поскольку его кровать отдали больной бабушке. Проваливался в глубокий сон, а утром – только его и видели: бежал к открытию в историчку писать рефераты, искать архивные факты и просто знакомиться с новыми людьми.

Хорошо было в библиотечной курилке, хотя Артур не курил, но пробовал. Не нравилось совсем. Но это было так здорово – стоять с папиросой, внимательно разглядывая курильщиков. Какие остроумные ребята! Особенно один, его звали Леша, крепко сбитый здоровячок. Он так ироничен, кажется, нет ничего, над чем нельзя посмеяться. В их разговорах низвергались такие идолы, и недосягаемые колоссы оказывались на глиняных ногах. Артур сделал над собой усилие и подошел познакомиться:

– Ребята, вы откуда, из МГУ?

Они захохотали. Артур тут же обиделся: что он такого смешного сказал? Леша ответил:

– Артур, мы с одного потока. Ты, что, никого не узнаёшь?

– Может, виновата моя близорукость… Простите, ребята.

– Ты знаешь, что такое капустник? – спросил второй, гигант, кажется, его звали Никита. Фамилия такая смешная – Рыжий. А сам черноволосый.

Артур ощутил подвох, задумался, даже вспотел.

«Проверяют, – занервничал он, – ну черт его знает, не пирог же, а что?» Вслух сказал:

– Конечно, знаю.

– А хочешь попробовать? – спросил Леша.

– Хочу, – запнувшись, но почти весело сказал Артур.

– Тогда завтра после последней пары в комитете комсомола.

Место встречи успокоило Артура:

– Железно, – сказал он.

– Железно, – ответили они и разошлись к своим столам продолжать заниматься.

* * *

Он привел с собой Ларису. Может, зря, но они уже не расставались, хотя никаких таких отношений у них не было, они даже не целовались. Но дружили крепко. Кроме Леши и Никиты, в комнате комитета комсомола были еще две девочки с параллельного потока: Ира и Берта.

Ларисе они сразу не понравились.

– Задаваки какие-то, – сказала она Артуру, – москвички.

Ира была обстоятельная и медлительная с немного застывшим красивым лицом.

Берта, как ртуть из разбитого градусника, видоизменялась каждую секунду – то казалась красавицей, то совсем наоборот, то растекалась мыслью по древу, то коротко била своим острым словцом.

Она тут же поддела Артура за неправильное ударение в слове звонить. А это было семейное, по преданию еще его дед по маме, путеец, говорил: зво́нить и библио́тека.

Леша сразу объявил, что слово капустник означает всего лишь театрализованную шутку и что принято решение… Тут он покосился на портрет Сталина на стене, и это окончательно успокоило Артура.

– …Что силами студентов нашей группы мы должны сочинить капустник ко Дню конституции. Какие будут идеи?

– Надо, чтоб смешно? – спросила Лариса и смутилась, увидев удивленные лица.

– Нет, конечно, – сказал Никита, – надо, чтоб было грустно.

– Я не поняла, – вдруг испугалась Лариса, – простите.

– Идея такая, – веско сказала Берта, – за основу взять «Баню».

Все оживились, идея «Бани» понравилась.

– Надо перечитать, – сказал сам себе Артур.

– А по-моему, – сказала серьезная Ира, – если мы истфак, то нам надо что-нибудь историческое.

– Молоток! – заорали Леша и Никита. – Что именно?

– Война с Наполеоном.

– А какое отношение Наполеон имеет к нашей конституции? – скромно подала голос Лариса.

– В том то и дело, что никакого, – парировала Ира, – его надо привязать.

– А Кодекс Наполеона, – оживился Никита, – к нам привязать легко!

Поспорили и разошлись по семинарам, договорившись встретиться завтра с готовыми предложениями. Времени оставалось мало – День конституции на носу.

* * *

Артур сразу побежал в историчку на Архипова искать материал. Кодекс Наполеона? Прочел и отверг. Он ему не понравился идеологически. Буржуазные свобода и равенство с пресловутой частной собственностью. Как все это использовать? Какой дурак был Наполеон и какие умные мы сейчас! Вот эта мысль его захватила, и он стал выписывать сомнительные положения Кодекса четким почерком золотого медалиста.

Копаясь в энциклопедии, отыскал Первую мировую войну, она началась в августе 1914 года. И вспомнил их старую фотографию в деревянной коробке с отломавшейся медной застежкой. Он впервые сопоставил две даты. Три по-старинному одетые фигурки на фоне Кавказских гор и в уголке надпись: «Кисловодск 17 июля 1914 г.». На снимке девочка лет пяти – это была его мама, рядом дама в широкополой шляпе с белым пером – очевидно, бабушка Нюра, и с ними смуглая в более скромной шляпке гувернантка-француженка. Бабушка помахивала веером.

«Ничего себе, – подумал он, – они же еще не знают, что Гаврила Принцип уже зарядил свой пистолет. А мы всё знаем, и в этом наше огромное преимущество перед низложенным строем».

Через несколько дней начнется Первая мировая война. Шли последние мирные дни еще молодой бабушки Нюры и Таты Михайловых. Да и для всего человечества.

Какая странная все-таки жизнь. Мама рассказывала, что какой-то врач порекомендовал бабушке Артура, впоследствии названной им Бабой Ягой, кислые воды от желудочных колик. Ее муж, дед Артура, инженер-путеец, совершенно не хотел отпускать их одних к диким горцам и послал с ними гувернантку Фифи, полную дуру и ни слова не говорящую по-русски.

Сама Таточка в свои пять лет выглядела на семь, потом в восемнадцать она будет выглядеть на двадцать пять, пока не стукнет шестьдесят и она будет выглядеть глубокой старухой – такой и останется в его памяти уже – как на последнем своем фото.

* * *

Рогова влетела в комитет комсомола, словно выстреленная из пушки. А зарядили ее в деканате, когда руководство узнало, какое подрывное мероприятие готовится ко Дню Сталинской конституции. Конечно, на самом деле это Тамаре по секрету сказала секретарь Зоя. Такая хорошенькая до одури второгодница, которая бесконечно брала академку под видом различных заболеваний. Когда она всем надоела, ей зачли все хвосты, вручили диплом и попросили никогда больше не появляться на факультете. На это она тут же устроилась секретарем в деканат и проявила недюжинный партийный нюх.

– Ужас, – невнятно нашептывала она куда-то за шкирку Роговой, – ужас, кошмар, всех выгонят и меня в первую очередь…

Когда Тамара влетела в комнату комитета комсомола, Артур стоял на плечах могучего Никиты, изображая памятник с протянутой рукой, очень похожий на артиста Щукина из фильма «Ленин в Октябре».

Берта, Ирина и Леша хохотали. Артур был растерян и горд, он не знал за собой таких талантов. Наполеон был хором отставлен и, к ужасу Артура, заменен более близким историческим персонажем. Лариса мрачно сидела в углу, ей совсем не нравилась эта компания. И текст Леши, который она держала в руках, тоже.

– Прекратить, – гаркнула Рогова, – немедленно.

Артур пошатнулся, но устоял.

Берта возмутилась:

– Вы нам мешаете!

Ирина сказала жестко:

– Выйдите за дверь.

Еле переведя дыхание, Тамара с трудом проговорила:

– Вы что… вы с ума сошли… Да вы знаете… Там такое про вас говорят…

Леша подошел к ней и ласково погладил по голове:

– Успокойся, дорогая! Лучше помоги нам.

– В чем? – вылупила глаза Рогова. – В антисоветских настроениях?

– Где ты их видишь, – спросил Леша, оглянулся и даже посмотрел под стол, – где?

– Прекрати фиглярничать, – крикнула Рогова, бросилась к Ларисе и вырвала из ее рук текст.

Артур неловко слез с плеч Никиты и надел очки. Ребята притихли. Тревога была ненадуманная. Явно кто-то стукнул, но кто? Тамара судорожно листала страницы.

– Ну что, наш цензор, – нежно спросил Леша, – нашла крамолу?

– Пока нет. Но придраться можно.

– К чему? – завопили все, кроме Ларисы.

– Ну хотя бы к Артуру. Кого он изображал?

– Ефрем Тимофеевича.

– Кого?

– Физрука. А ты думала кого? – простодушно спросил Леша.

Тамара опустилась на стул в изнеможении. Все смотрели на нее с большим вниманием.

– Ребята, не надо никого изображать, пожалуйста… Люди всегда обижаются. Он одинокий, лысый, несчастный, а вы его каким-то гигантом. С протянутой рукой…

– Это физрук нас на старт призывает, – быстро кинул Никита, сам гигант.

– Непохож.

– Похож, похож… Ему понравится.

– Нет, не понравится. Ребята, я вас прошу.

Берта зыркнула на Лешу и хмыкнула:

– И нечего было врываться. У нас нет времени на ваши эмоции. Завтра День конституции.

Она красовалась перед Лешей и явно ему нравилась. Лариса уже заметила. Ира, напротив, подошла к Никите. Они переглянулись. Он взял ее за руку. Она поправила ему воротник рубашки. В этом было что-то интимное.

И тут дверь распахнулась. На пороге стояла тетка из деканата в сопровождении секретарши Зои. Зоя шарила глазами в поисках опасности.

– Быстро к ректору, – скомандовала тетка.

Все уныло пошли к выходу. Кроме Ларисы и Тамары.

– А вам что, особое приглашение? – жестко сказала им начальница.

И девочки присоединились к прочим.

Ректора на месте не оказалось, да он был в любом случае недосягаем, чтобы воспринимать его всерьез. Их повели к декану. Декан был опаснее и ближе.

Неприятно суетясь, секретарша Зоя аккуратно положила перед невысоким лысоватым человеком рукописные листки сценария, перечеркнутые чернильным карандашом вдоль и поперек, – это были поправки к капустнику.

– Это что такое? – раздраженно произнес декан, брезгливо разглядывая помятые листки.

– Сценарий праздничного вечера, посвященного Сталинской конституции, – неожиданно весомо и бодро отрапортовал Леша и добавил виновато: – Простите за неряшливый вид, мы немедленно перепечатаем, да, Зоя?

Вопрос застал секретаршу врасплох.

– Да, да, сейчас. Разрешите, Ермолай Евтихианович?

И она осторожно взяла листочки и понесла к своему столу с открытой и готовой к работе пишущей машинке.

Декан молчал. Все молчали. Деканатная тетка дергалась – накал возмущения немного стихал и она терялась.

Стояли под стрекот пишущей машинки долго. Зоя не зря была второгодницей, печатала она из рук вон плохо и особенно плохо разбирала почерк Леши. Когда она в пятый раз подошла к нему с вопросом, Леша взял из ее рук текст и стал диктовать. Дело пошло веселее.

Ребята не понимали, что диктует их лидер, и лица их вытягивались: ничего даже близко не было в их веселом шутливом сценарии. Декан почтительно слушал. Зоя так была занята поиском правильных букв, что тоже не обращала внимания на смысл. Берта и Ирина переглянулись. Никита слушал с молитвенным выражением лица. Артур, которого в процесс написания сценария вообще не посвящали, восхищался быстротой перемен и гладкими отточенными формулировками.

Тетка из деканата понимала, что влипла. Тамара и Лариса тихо попросили их отпустить на лекцию по истмату, и она машинально кивнула. Девочки ушли на цыпочках, дабы не мешать святому партийному таинству.

Лешка кончил диктовать настолько патетично, что декан неожиданно для себя встал. Потом Леша театральным жестом разорвал черновик и выбросил в корзину для бумаг.

– Разрешите идти? – по-военному спросила тетка из деканата и была милостиво отпущена.

– Хорошая работа, – похвалил декан. – Надеюсь, завтра не опростоволоситесь?

– Никак нет, – соответствующе духу кабинета сказал Леша.

– Завтра будут важные гости, учтите, – декан покосился в сторону портрета вождя, создавая впечатление, что не иначе как он лично будет внимательным зрителем их представления.

У Артура нехорошо заныло в животе. Но тут Никита, Леша, Берта и Ирина направились к двери. Артур потянулся за ними.

– А вас, Смирнов, попрошу остаться.

Голос не предвещал ничего хорошего.

Зоя заинтересовалась корзиной для бумаг, но как ни перебирала всякий мусор, даже мельчайшего обрывка от пресловутого черновика не было, хоть ты тресни.

– Ну что ж, Смирнов, спасибо за сигнал, – со значением произнес декан. – Лучше, как говорится, перебдеть. Но все хорошо, что хорошо кончается. Садитесь!

Тема была неприятная, никакого сигнала Артур не давал, он подозревал, что стукнула Рогова или просто трепанула, а он ни при чем. Но не тот момент, чтоб устанавливать истину. Артур сел на краешек неудобного стула и усилием воли подавил бурчание в животе.

– Вас хорошо характеризуют товарищи, и я рад, что есть решение предложить вам, как человеку серьезному и ответственному, подать заявление в партию – сначала, конечно, в кандидаты.

Артур похолодел – опять анкета, опять проверка. А вдруг? Нет, куда ему с подмоченной биографией претендовать на такое?!

– Спасибо за доверие, – сказал он и, напрягшись, вспомнил: – Ермолай Евтихианович, может, немного рановато, я без году неделя первокурсник, еще не освоился, не огляделся.

– Успеете. Время есть.

Он готов был продолжить мысль, но в дверях появилась Зоя:

– Вам звонят, – и показала пальцем наверх. Декан отправил Артура из кабинета и вслед крикнул:

– Устав возьмете в парткоме!

Верная Лариса ждала в коридоре:

– Что?

– В партию предложил.

– Ух ты, – восхитилась она, – вот это удача, ты далеко пойдешь, Смирнов.

– Что же с нашим капустником завтра будет?

– Заболеют.

– Как?

– Решили дизентерией.

Артур не понял:

– Все?

– Хватит одного. Да ладно, Смирнов, не дрейфь. – И добавила просительно: – А можно я тебя буду звать – Алик? Сейчас это модно.

Артур и вправду немного тяготился своим именем Овода – оно как будто призывало его к самопожертвованию. А не хотелось.

– Давай, – согласился он, – Алик так Алик.

Лариса привстала на цыпочки и поцеловала Алика в щеку:

– Поздравляю, Алик. Надо всем сказать, чтобы тебя больше не звали Артуром.

– И Тамаре, – подчеркнул Алик.

– А при чем здесь Тамара? Она, между прочим, замуж выходит. Не слышал? За Финкельмона. Ей все равно, как тебя зовут.

Впереди была первая зимняя сессия, и Алик больше не мог ни о чем другом думать.

* * *

Дома у Роговой был скандал. Он возник неожиданно в самом неудобном месте – прямо в прихожей, под вешалкой, где уже теснились зимние шубы и сладко пахло нафталином.

Мама и папа были ошарашены. Папа в тапочках и пижаме только что вошел с газетой и двумя ноябрьскими открытками. Дочь, проверяя перед уходом папку с лекциями, скучным бытовым голосом сказала:

– Родители, я выхожу замуж, – мы так решили.

– Кто мы? – спросила Тамарина мама тихо, почти шепотом.

– Расписываемся и будем просить общежитие, – сообщила Тамара, разглядывая свое расписание.

– А какие условия у… у твоего… – замешкался папа с определением, – товарища?

– Яков Финкельмон, – четко проговорила Тамара. – Учтите, я буду менять фамилию.

Эта новость по ужасу перекрыла первую. Мама и папа переглянулись.

– Нда-с, – вздохнул папа, – и чем тебе не нравится фамилия Рогова?

– Жена обязана принять фамилию мужа, как мама папину. По закону.

– Я была Синицына, – неуверенно произнесла мама. У нее усилился тик, брови буквально подпрыгивали.

Рогов посмотрел на часы.

– Тамара, – сказал он, – идем поговорим.

Они прошли вглубь квартиры в кабинет.

За дверью – ни звука. Это было совсем ужасно. Тамарина мама в коридоре набрала номер подруги.

– Ты помнишь мою девичью фамилию? – тихо спросила она.

– Гуревич, – ответила подруга. – А что?

В кабинете что-то упало. Там было нехорошо.

– Ничего. Напоминаю, я была Синицына. – И положила трубку.

* * *

В загсе, кроме Финкельмонов, были Артур и Лариса как свидетели. Они поставили свои подписи, как и положено, после молодоженов. Только они подошли к Тамаре и Яше с поздравлением, как молодая жена неожиданно сухо сказала:

– Спасибо, все свободны, до свидания.

Лариса с цветами за спиной замерла. Артур застыл с протянутой для рукопожатия рукой. Финкельмоны удалились. Лариса так и осталась со своим букетом.

– Вот так свадьба, – сказала Лариса.

– Нормально, сейчас все так женятся, – пожал плечами Артур.

– Алик, – взмолилась Лариса, – если мы когда-нибудь поженимся, дай мне слово, что у нас будет нормальная свадьба. Дай мне слово!

Артур пожал плечами. Он вообще не торопился, так много было нового и интересного впереди в жизни. Ему еще надо было получить профессию, найти хорошую работу, жилье, наконец. Вообще сама постановка вопроса его удивила. Слово какое дурацкое – «свадьба».

* * *

Летними вечерами на дачном балконе у Артура бывали долгие разговоры с отцом. Савелий Карпович раскладывал домино и всегда выигрывал. Артур задавал вопросы. Однажды спросил про деда, папиного отца, которого он видел только на фотографии.

– А когда он умер?

Оказывается, дед умер первого мая – в День трудящихся всех стран. Все отдыхали, включая похоронные услуги. Не положено было портить этот день. И второго тоже.

Бабушка, как продукт старого мира, требовала священника, дабы отпеть. Савелий, будучи уже с партбилетом, категорически в этом отказывал.

– Правильно, – одобрил сын, – но ты мог ей объяснить.

Савелий Карпович задумался. С того дня, когда его, партийца с 24-го года, заподозрили в пособничестве троцкисту, он стал иногда задумываться. Ясно, что окопались в святом деле грязные люди, но как с этим быть? Как их распознать?

– И что? – не унимался сын.

Отец нехотя промямлил:

– Зять помог, отыскал расстригу и приволок за шкирку.

– И что бабушка?

– Что с нее взять. Ты же видел, у нее вся комната была, как иконостас.

– Пап, а мама как там появилась?

– А Таточка у соседей гуляла на празднике. Там песни пели, хохотали. Ну, я пошел навести порядок.

– Навел?

– К забору подошел, увидел девушку, подозвал, объяснил ситуацию.

– Это была мама? И что она сказала?

На самом деле Тата сказала: «У вас краска на шее, вы перекрасились, зачем?» Понятие «перекраситься» тогда было непростое, оно означало скрытого врага. Савелий сразу обозлился и говорил дальше очень грубо. Первая встреча была ужасной. Потом удалось смягчить. Побрил голову, стал похож на героя Гражданской войны Котовского.

Разыскал по своим каналам, где она живет, принес подарок – живого усатого сома. Наладил контакт с Анной Ивановной, смешно рассказал, почему покрасился – на спор с другом. И сыграл на мандолине белогвардейский романс «На сопках Маньчжурии». Не «Вихри же враждебные» им петь.

– Понравилась девушка, – признался он, – образованная, красивая, умная.

Артур задал провокационный вопрос:

– А ты ей?

Савелий засмеялся:

– А куда им было деться, я же им жилье предложил, еду стал приносить.

– А бабушка как к тебе относилась?

– Уважала. Однажды услышал, когда уже вместе жили, как она на кухне хозяйкам говорила: «Савелий Карпович человек порядочный, как Иисус Христос».

Артур захохотал. Отец неожиданно обиделся:

– Ну а что тут такого, я искренне любил Таточку, снабжал продуктами, помогал ее матери с деньгами. Пенсия-то у нее иждивенческая, вообще не деньги.

Артур почувствовал укол совести. Он так и не отдал Бабе Яге давний долг, а уж как она надеялась, как сокрушалась. А он просто не мог нигде подработать.

– А почему вы ее зовете Баба Яга? – спросил отец.

Артур смутился:

– Это Нюта. Глупо, конечно. Но мы между собой.

– Не знаю, я слышал, как вы кричали на всю квартиру: «Баба Яга, Баба Яга!» Вообще-то это невежливо.

– Это любя. А отчего она такая скрюченная?

– Это в тридцать седьмом. Я тогда только место получил. А дело было так.

И Артур услышал историю, в которой и он оказался замешан.

Тогда Савелий Карпович пришел домой взволнованный и горделиво достал из портфеля приглашение. Золотыми буквами по красному фону там было пропечатано: «Приглашение в Кремль на праздничный концерт по случаю двадцатой годовщины Великой Октябрьской социалистической революции».

Бабушка сразу поспешила на кухню согреть обед. Таточка крутила в руках кремлевское приглашение, думая, чтобы такое надеть, решив, что надо обратиться к соседке, которую тоже звали Таня. Да в том поколении все были Танями.

Артур сидел на трехколесном велосипедике и требовал, чтобы его выпустили в коридор – на его большой велотрек. Но ему категорически это запрещали, особенно в вечернее время, когда хозяйки несут из кухни в свои комнаты тарелки с горячим супом. Но в суматохе, связанной с приглашением в Кремль, ему удалось вырулить и торжественно начать свое движение по длиннющему коридору, построенному еще дореволюционным архитектором Шехтелем.

Ехал в сторону кухни и трезвонил в звонок. А из кухни в это время начала свое движение бабушка с тарелкой, до краев наполненной горячим борщом. Из ванной комнаты именно в это время вышел Савелий Карпович, который, между прочим, по своему новому официальному статусу, но благожелательному характеру стал ответственным квартиросъемщиком. С полотенцем через плечо, с мыльницей в руке и без очков по причине умывания он двигался не совсем уверенно.

А из соседней со смирновской комнаты как раз вышли две молодые женщины, оживленно занятые вопросом, в чем обычно ходят в Кремль, – это были две Татьяны, мать Артура и ее подружка, но более состоятельная, по каким-то сложным любовным связям пристроенная в Госплан на сытую должность зама завхоза. Тата ее слегка презирала, но дружила.

И вот они все столкнулись в самом узком и совершенно не освещенном месте коммунального коридора – именно здесь на стенке висел электрический счетчик, и только от его слабого свечения можно было хоть что-то увидеть в этом стонущем месиве. Больше всех кричала соседняя Татьяна, облитая горячим борщом. Артур просто орал диким голосом.

Когда удалось разобрать эту кучу-малу, оказалось, что под всеми телами тихо стонала Анна Ивановна, бабушка Артура – ей повредили спину.

* * *

На следующий день Савелию Карповичу была подана машина эмка, и, благоухая духами «Красная Москва», в симпатичном костюмчике госплановской соседки, Тата выпорхнула из подъезда, подняла голову, помахала Артуру и бабушке, провожающим их с балкона, – и они уехали прямо на Красную площадь к рубиновым звездам кремлевских башен.

Анна Ивановна, туго перетянутая вынутым из сундука корсетом, пока они не уехали, хорохорилась – не могла же она стать причиной отказа от Кремля. Не то это было место, куда можно было отказаться пойти. Но когда они с Артуром крепко затворили балкон, такая страшная боль пронзила ей спину, что даже на крик сил не осталось. Задохнулась от боли. Артурчик же сел на свой велосипедик и потребовал какао, – бабушка называла его «горячий шоколад», – топал ножками и настырно требовал, как и полагается трехлетнему любимчику.

– Сейчас, Васенька, сейчас, дорогой… Сейчас попробую, – не любила она это имя Артур, чужое какое-то.

* * *

Соседская Татьяна пришла на помощь, за что бабушка всегда любила свою коммуналку. Она взяла к себе в комнату обиженного мальчика, дала ему хорошую шоколадку «Чибис» с птичкой на обертке.

С того дня у Анны Ивановны начал расти горб и к концу жизни склонил ее плечи аж до полу. Наверху только возвышалась палка с резиновой галошкой на конце, чтобы не поскользнуться, а вся бабушка уходила все ниже и ниже, пока совсем не скрылась под землей.

Вот почему Баба Яга.

* * *

У сестры Артура – корь. Болезнь заразная. Артуру запрещено входить в маленькую комнату – теперь там живет Нюта. Ей семь лет, и она уже ходит в школу. Бабушку временно переселили к родителям в большую, на диван с клопами. Чтоб не заразилась.

Для Нюты удалось найти домработницу Марусю из деревни. Маруся спит в кухне на раскладушке, которую на ночь убирает под Нютину кровать. Марусе не платят – денег нет, но кормят и купили ей халатик и тапочки.

Маруся целыми днями сидит на кухне и смотрит в окно. Просто смотрит в окно. Но перед приходом с работы мамы начинает судорожно жарить картошку. Больше она ничего не умеет.

– Маруся, – капризно хнычет Нюта, – включи радио.

Маруся тянется к тарелке на стене и втыкает вилку в розетку. Тоскливая классическая музыка заполняет маленькую комнату.

– Опять, – хнычет девочка, – я хочу другое, другое!

– Что другое? – пугается домработница.

– Детскую передачу!

– Где же я тебе возьму? Ишь разжирела – другую подай.

– Я хочу «Угадайку-у-у»!

Артур наскоро кусочничал на кухне, сжевал несколько кусков холодной пережаренной картошки – он спешил. Услышав плач сестры, заглянул к ней и увидел несчастное рыдающее личико девочки и такое же несчастное лицо Маруси.

– Правильно делаешь, Фуська, – сказал Артур, – сейчас всем надо плакать. Ты – молоток, понимаешь текущий момент. Я пошел, – сказал он и, подумав, добавил: – Буду поздно.

Быстро выскочил из квартиры, быстро сбежал по широченной, щедро построенной еще до революции лестнице, проскочил большой подъезд, который бабушка называет вестибюлем, и, свернув направо, а не налево, как было бы ближе, заспешил к бульвару. Там на углу его ждала Лариса. Они договорились пойти вместе.

Шли переулками и проходными дворами, Артур знал каждую подворотню. Народу становилось все больше и больше, и Ларисе стало страшно. Она взмокла от слишком теплой одежды в три слоя: платье и два свитера под пальто.

– Постой, Алик, – сказала она, – не так быстро.

– Знаешь, – раздраженно ответил Артур, – иди лучше обратно.

Лариса оглянулась, но сзади давила плотная толпа, решительно настроенная лично пройти во что бы то ни стало мимо гроба великого вождя и лично убедиться, что он умер.

– Как обратно? – спросила она беспомощно.

Артур втащил ее в угловую булочную.

– Постой тут, – сказал он, – а как схлынет, пойдешь к метро.

– А ты? – испугалась Лариса.

– А я по крышам.

И слегка погладив ее по рукаву, выбрался на улицу.

На Ларису с неприязнью смотрела продавщица. Лариса смутилась и сказала:

– Голова закружилась.

– Тогда в аптеку иди, – грубо посоветовала та, но почему-то не выгнала. В булочной было пусто. Люди мимо шли не за хлебом. Все их маленькие беды слились воедино, все судьбы разом встали перед вопросом: «Что дальше?»

За три часа продавщица рассказала Ларисе всю свою жизнь, полную горестей, одинаковых для людей того послевоенного времени.

Говорила и плакала, потом дала бублик.

Когда совсем стемнело, Лариса с ней попрощалась и с бубликом в руках добралась до ближайшего метро. Оно было закрыто. Пришлось идти пешком до Стромынки. Ничего, дошла, бублик помог.

* * *

Пробравшись дворами, Артур влез по черной лестнице на крышу, там шпана – сидели играли в карты.

– Куда? – спросил заводила.

– Туда! – Артур показал в сторону Кремля.

– И чего там делать? На тухляка смотреть?

Тон Артуру не понравился. Он еле сдержался, но промолчал. Пацаны смотрели на него без интереса, прикидывая, что с него взять. Вожак вдруг оживился:

– Хочешь проведем?

– Куда?

– Куда надо.

Артур храбрился:

– Мне в Колонный зал надо!

– Ништяк. А что ты нам за это дашь?

Артур расстроился – даже пяти рублей не было.

– Очки, – оглядев его, решил вожак, – давай очки, проведем.

Шпана взроптала:

– А что нам с этих очков?

Но Артур, не дожидаясь общего решения, снял очки и протянул вожаку.

– И часы, – добавил тот, цепляя очки на нос.

Они его все-таки протащили к Колонному залу, и ему несказанно повезло пройти в скорбной толпе народа мимо великого вождя. Правда, увидеть дорогой облик, разглядеть его родные черты – без очков ему так и не удалось.

Вернувшись домой, он никому не рассказал, где был. От отца здорово попало за потерянные очки. Про часы он смолчал. Начиналось новое время.

* * *

Человек подсел к Артуру в студенческой столовой, когда суп еще был теплым. В нем было что-то неприятное: поросячьи глазки, жиденькие желтоватые волосы с ранней залысиной. Должность его была – куратор. Так его звали за глаза, а в глаза… никому не хотелось с ним встречаться.

Лариса заметила их еще из очереди и не подошла со своим подносом.

Они сидели долго, и суп давно остыл. Разговор был неприятный. Артур выглядел подавленным.

– Артур Савельевич, – с омерзительной вежливостью говорил куратор, – о вас все известно. Мы ждали, что вы сами придете к нам с повинной. Не дождались. Что же нам теперь с вами делать? Вы обманули не университет, вы обманули доверие нашего декана, когда захотели бесчестным путем стать членом нашей партии, вы – сын фактически врага народа.

– Отец подал на апелляцию.

– Прошли сроки, мой дорогой, прошли.

Куратор взял из общей хлебницы большой кусок черного и щедро намазал его горчицей, потом густо посыпал солью.

Артур наблюдал за его действиями механически, он совершенно не знал, что делать и что говорить. Куратор с аппетитом откусил от своего бутерброда и смешливо поморщился:

– Едко, однако. Я все время хотел попробовать, как вы этим питаетесь. А ведь вкусно.

Артур подобострастно кивнул.

– Ну так что делать будем?

– Я… я готов… – начал Артур, но куратор, словно не заметив его щебетания, прервал:

– А теперь чайку захотелось и с сахаром. – Он заглянул в сахарницу, подсчитал кусочки: – Хватит как раз и мне, и вам, Артур Савельевич.

И пошел за чаем. Артур сидел не шевелясь, не замечая знаков, которые делала ему Лариса. Куратор принес два граненых стакана горячего чая и, быстро поставив их на стол, схватился за ухо:

– А-а… горячо, – обрадованно сказал он и стал накладывать сахар.

– Я готов…

Куратор ухмыльнулся:

– Да ты давно готов, я заметил. Значит, так: никакое кандидатство в партию тебе, конечно, не светит. А вот помощь ты нам принести можешь, очень даже можешь.

К столу смело подошла Лариса, не обращая внимания на собеседника, она спросила Артура:

– Алик, ты надолго? У нас семинар по краткому курсу.

– Милая барышня, – фиглярски запел куратор, – конечно, нет, разве мы смеем задерживать вашего… Как вы его именуете? Алика. Секретный код, между прочим, я оценил. Домашняя кличка – Алик.

– Да нет, – смутилась Лариса, – это просто…

Но куратор ее уже не слушал – он встал, протянул руку Артуру и отозвался на его ответный жест крепким, неожиданно злым рукопожатием – до боли. Что-то хрустнуло в запястье, и Артур вскрикнул.

Не оглядываясь на него, куратор удалился.

– Что случилось?

– Ничего, – потирая руку, сказал Артур, – так, краткий курс. Опоздаем, побежали.

На третьем курсе на комсомольском собрании вдруг объявили запись добровольцев, партия потребовала послать студентов убирать урожай. Начиналось освоение целинных и залежных земель, и в добровольно-принудительном порядке записывали всех подряд. Лариса взвилась и отказалась – принесла какую-то справку, что у нее болеет мама, и ее вычеркнули. Тамара Финкельмон только что родила девочку и была просто не в состоянии покидать Москву. Не хотела терять год и занималась как про́клятая. Сдала все экзамены и к началу лета была освобождена от целинных и залежных земель. Лешка и Берта решили ехать непременно и там, в степи, устроить студенческую свадьбу. Ира и Никита тоже заволновались на этот счет, предстояло самое счастливое в их молодой жизни лето.

Куратор провел с Артуром беседу и дал задание: бдеть и еще раз бдеть. Он так надоел за это время Артуру, так хотелось отвязаться, но пока ситуация была неблагоприятная для увиливания. Отец по-прежнему вкалывал в консервной артели.

Тамара и Лариса пришли на Курский вокзал проводить ребят. При виде их радостных лиц настроение у Ларисы упало. «Ох, прогадала, – подумала она, – не ожидала, что это так весело».

Грянули Галича, про которого еще не знали, что это Галич: «До свиданья, мама, не горюй, не грусти, пожелай нам доброго пути!»

Берта смотрела на Лешку влюбленными глазами. Они все время держались за руки. Лариса завидовала. Тамара позавчера сказала ей, что у Леши и Берты уже все было.

Лариса об этом даже не думала – они с Аликом третий год только друзья. Правда, целовались, но очень хорошо целовались – казалось, что больше вообще ничего не нужно. Целовались в подъездах, у них были любимые подъезды в старых домах на Сретенке и Мархлевского. Там можно было долго сидеть на подоконниках и разговаривать о будущей жизни.

Но вообще об этом надо что-то разузнать, у Роговой, что ли, спросить.

Артур уже стоял на площадке и вспоминал, что именно в таком вагоне они уезжали в эвакуацию. Только не было ни радости, ни сияющих лиц. А теперь ему показалось, что он среди своих, в огромной счастливой семье. Жаль, Ларка не едет.

– Алик! – услышал он ее негромкий вкрадчивый голос, – я приеду. Я, может, приеду к вам. Если маме лучше будет!

Но это она крикнула не ему, а для всех. Маме лучше не будет – маме и так хорошо. Наверное, Лариса просто не хочет больше с ним дружить. Ну и не надо. Надоело.

Он заставил себя улыбнуться недоверчиво и помахал рукой.

– До свиданья, мама, не горюй, не грусти, – заорал рядом с ним гигант Никита, и все со смехом подхватили.

На перроне не было ни одной мамы – день будний, все на работе. Провожали в основном младшие сестры и братья – с нескрываемой завистью. Всех уже давно просили уйти с площадки в вагон. Но никто не уходил, прощались с городом, с экзаменами, с близкими своими – на все лето. Кто-то прощался навсегда.

* * *

Урожай на целинных и залежных землях выдался невероятный. Из земли буквально перли могучая пшеница, рожь, овес, работали много, уставали сильно – это была битва, битва за урожай буквально.

Поэтому устраивать свадьбу Леша с Бертой решили ближе к отъезду.

Комсомольская свадьба на целине – это чудо. Руководство приняло на ура. Кочетков посоветовал приурочить к Празднику урожая и пригласить местное начальство с женами: им будет приятно. И главное, позвать директора совхоза товарища Добронравова.

Лешке скоро пришла из дома посылка, но он запретил ее открывать – на свадьбу. Девочки мечтали к ней хоть как-то принарядиться. Подвернулась оказия поехать в райцентр. Получив небольшой аванс, захотели поехать всей группой. Наскоро погрузились в открытую пятитонку и с песней покатили по тряскому грейдеру.

В последний момент как раз Берта и Лешка отказались – в пользу тех девчонок, которые со слезами на глазах умоляли шофера втиснуть их в кузов – очень в парикмахерскую нужно. А на самом деле оба были рады, что все уедут, хотелось побыть одним.

– С ума сошли, – кричал нервный казах, – у меня норма, норма… Понятно, да? Вот написано – двадцать человек. А вас?

А их было немерено.

Артур тоже было передумал, его укачивало обычно, но шофер сказал, тыча в него черным пальцем:

– Он пусть отвечать будет.

Но в кабину тут же сел Кочетков.

Пришлось Артуру забраться в кузов. Некоторые девчонки сидели шикарно – на шинах-запасках. Остальные, подстелив под себя куртки, на досках кузова. А ребята стояли, держась за кабину и за борта. Артур пристроился в углу заднего борта, у запора с крюком. Ехать было по степным понятиям недалеко, с полсотни километров, не больше.

Грянули «Маму, не горюй», потом свою истфаковскую «Ночью над Союзом и над нашим вузом…». Артур больно колотился о ребро бортика и молил кого-нибудь свыше – пусть они скорее доедут.

С отбитым задом он, наконец, откинув борт, выбрался первым, за ним попрыгали девчонки. И сразу рванули в парикмахерскую.

Ребята степенно закурили, потом, не торопясь, двинулись в сторону сельпо. Еды фактически не было. Купили бутылку и консервы с крабами, завезенными с Камчатки. На наклейке сияло гордое – «Chatka» по-английски, крабы шли на экспорт. Потом зашли в раймаг, сгрудились у книжного отдела и онемели: там было все, о чем только мечтать могли московские книгочеи. От невиданных раритетов, которые никто не брал, до книг алма-атинского издательства. Листали, целовали заблудший томик Михаила Зощенко, кто-то нашел раннего Фадеева. Артур прижал к груди старое издание «Овода». Были Луговской, Сельвинский и даже Борис Пастернак – перепечатка книжки «Сестра моя жизнь». Кочетков повертел в руках томик про Никиту Сергеевича, но пожалел денег.

А девчонки какие вышли из своей парикмахерской – аккуратно постриженные под одну гребенку с чистыми волосами, пахнущими жидким дегтярным мылом.

И какой красавицей оказалась Ира! Никита не мог глаз отвести.

– Какая волна! – заговорили девушки, оглядывая со всех сторон ее легкие пряди – целинный ветер гнал переливающуюся на солнце копну Иркиных волос.

– Где волна? Какая волна? – не понимали парни, оглядывая безбрежную степь с бегущим ветерком по верхушкам неубранных хлебов.

– Волосы, волосы какие! На голове волна, на Иркиной.

Кочетков привычно занял свое место в кабине, но вдруг увидел подъехавшую машину директора совхоза и тут же перестроился, решив не упускать такой случай. Никогда не помешает. Он быстро выбрался из кабины и попросился в легковушку. Добронравов узнал его и пригласил поехать вместе с ним. Легковая отсалютовала и исчезла.

«Хорошо, что съездили, – подумал Артур, проводив взглядом исчезнувшую в пыли машину, – сразу как-то настроение поднялось».

Он был страшно рад книгам.

Стали усаживаться. Шофер казах торопился, боялся ехать по бездорожью в темноте. А темнело в степи всегда моментально – как свет выключался.

У всех в руках были свертки с покупками, и в кузове стало теснее. Казах вдруг позвал в кабину Артура:

– Иди сюда, место освободилось.

Он не отказался, мутило от одной мысли вернуться на прежнее место.

В кабине сидела симпатичная подружка шофера, благодаря которой и возникла оказия с поездкой.

В кузове пересчитали всех и кого-то не досчитались, стали выяснять кого, потом поняли, что этим потерянным был Артур, который переселился в кабину. А Кочетков умотал в «Победе».

Короче, тронулись в сумерках в тишине: устали. Стало холодно, девушки прижались к ребятам. Все лежали вповалку. Ехали в полном молчании.

Артура клонило в сон, но он держался – боялся, что качнет на девушку-казашку.

Шофер нервничал, терял дорогу, потом снова выбирался на грейдер. Ползли еле-еле, чуть ли не на ощупь. Черная густая темень обступала машину.

Казах матерился по-русски, а девушка молчала. Артур пытался давать советы, просил врубить дальний свет. Ехали с ближним. Оказалось, дальний не работал – ламп в автобазе не было на замену.

Вдруг машина пошла по твердому покрытию, тряска кончилась, в кузове обрадовались – выбрались из бездорожья. И опять запели.

Девичьи голоса звучали просто ангельским хором, потом включились мужские.

Грянули про Москву, по которой уже здорово соскучились: «Кипучая, могучая, никем не победимая, страна моя, Москва моя…»

* * *

И тут страшная судорога пронзила тело Артура, он ничего не успел понять – дверцу вышибло, он вылетел из кабины и потерял сознание.

Очнулся под огромным бездонным звездным небом. Попробовал пошевелиться – удалось.

– Алик, Алик, – тряс его рыжий Никита, – ты Ирку не видел?

Дурацкий вопрос – он вообще ничего не видел, отключился, сознание потерял.

– Что тут случилось, – спросил он, пытаясь сесть.

– Ты что, не понял? Машина перевернулась. Задний борт в щепки… Все кто там сидел, вылетели.

И он нырнул в темноту.

Слышались приглушенные голоса, кто-то стонал. Никита нашел шофера – тот был невменяем. Просунулся в искореженную кабину. Отодвинул осторожно девушку шофера – струйка крови стекала из ее уха. В бардачке нашел фонарик и пошел вокруг перевернутого грузовика, пытаясь найти Иру. Ребята поднимались, кого-то тащили. Иры не было. Никита увеличил круг поиска – на обочине что-то чернело.

Посветил фонариком, откинул с лица волосы – и не сразу понял, что это Ира. Стал будить, кричать, теребить недвижное тело… Чтобы ожила, чтобы проснулась, чтобы хоть застонала от боли… Ничего.

На ощупь, спотыкаясь, приблизился Артур, спросил:

– Кто это?

Никита помолчал и еле слышно ответил:

– Ира… Не трогай. Пусть полежит.

И только тут вдруг заплакал, поминая свою Ирку, и погибшего на фронте отца, и сгинувшего в лагерях деда, и мать, рано умершую от голода: всех-всех, ушедших с этой земли на небо.

Тяжелой была середина двадцатого века.

…Лешкину посылку открыли на поминках – там была зеленая от плесени колбаса, долго плутавшая по почтовым пересылкам. Да еще тут, на целине, пролежала две недели в ожидании.

Свадьбу отложили.

* * *

В этом южном городе у моря прошло все детство Ларисы. Домика половина, но зато дворик, а там три абрикосовых дерева.

Как и все местные жители, к морю они не ходили: чего они там не видели? Море было повсюду – синело, серело, белело, ослепляло…

Жили хорошо. Папа Ярополк Сидорович уже был в отставке.

Хрущев тогда много военнослужащих погнал на пенсию – сокращение армии. Но дело отец себе нашел – устроился консультантом по военным вопросам на местной киностудии. Ему там нравилось. К нему прислушивались, советовались, были почтительны. Он был непримирим к не по уставу надетой пилотке или к ордену, не положенному в ситуации, изложенной в сценарии.

Ярополк гордился своей работой. Кстати, это был приработок, пенсия у него была приличная, хотя возраст – под пятьдесят. Но война состарила их поколение, и ныли раны в сырую погоду, и память проклятая напоминала ушедших, особенно в дни праздников.

Мама была учителем истории и литературы в школе, может, от этого и Ларисин интерес к русской истории. Еще была сестра Оля, младшая школьница.

Ларисино желание учиться в Москве отец одобрял – медалистка, не в техникум же ей. А вот какие у нее теперь друзья, очень хотел бы знать. Лето кончалось, но еще несколько дней могли побыть все вместе.

Утром она получила телеграмму. И сразу же ушла из дома.

День был жаркий, воскресный. Мама Лиза пекла пирожки с абрикосовым вареньем. Оля помогала, но без особого интереса – с утра сильно болело горло, но признаваться не хотелось, мама сразу такую панику поднимает.

К обеду Лариса появилась.

– Руки мой, – приказал отец.

Вид дочери ему не понравился. Да и младшая была не лучше, у нее начался страшный насморк, и она чихала прямо на пирожки.

– Лиза, дай ей носовой платок.

– К столу, – сказала мама Лиза, внося красивую супницу с горячими щами.

– Я не хочу, – прохрипела Оля, – ее вдруг вырвало прямо на пол.

Ярополк Сидорович всегда терялся, когда дочери болели.

Он даже ушел из комнаты. Мама Лиза приказала Ларисе принести тряпку и приложила руку к Олиному лбу – обожглась.

– Градусник, быстро!

Смерили – за сорок. Это был менингит.

Поздно вечером, после того как скорая увезла Олю в больницу, Ярополк Сидорович спал, а измученная мама Лиза сидела на кухне без сил. Лариса сказала:

– Я билет поменяла. Завтра уезжаю. Там у нас беда, похороны.

…После менингита получилось осложнение – Олино личико перекосило, сказали: парез навсегда.

* * *

Разбирательство трагедии было поверхностным. Записали: несчастный случай. Следователь казах больше всего мечтал, чтобы все студенты уехали отсюда и больше никогда не попадались ему на глаза.

Погибли три студентки, и еще скончались в больнице шофер с подругой.

Своих быстро похоронили, а приезжих надо было срочно отправлять в Москву – пусть там сами разбираются. Никакой иной возможности отправить тела погибших девушек, кроме как в грузовом вагоне, прицепленном к пассажирскому, – не было.

Студентам был подан отслуживший пульмановский вагон, с запасных путей. На окнах вытертые бархатные шторы с фестончиками, на два купе неработающая душевая кабинка с раковиной. Целиноград старался извиниться за недогляд и как-то скрасить ребятам долгий путь домой.

Но сама мысль, что погибшие девчонки едут с ними в одном поезде, убивала. На Никиту было страшно смотреть. С ним боялись говорить, ранить любой репликой, но от этого он становился еще отчужденней. Артур и Лешка поменялись с кем-то купе, чтобы оказаться рядом с Никитой. Четвертой к ним села дура из комитета комсомола и всю дорогу клялась Никите, что она лично этого так не оставит. Она найдет виновных и покарает. Лезла к нему обниматься и плакала в голос. Потом удалось ее напоить, и она заснула.

Лариса и Тамара ждали состав на перроне. Испуганная Тата, мать Артура, тоже пришла на вокзал, но она никого не знала. Никаких цветов и улыбок. Небольшая группка в черном держалась отдельно.

Состав медленно подползал к Курскому. Уже было видно, что у окон толпятся ребята. Вагон дрогнул и встал, но двери не открылись. Проводницы в тамбурах никого не подпускали к дверям. Странно, поезд стоял, а никто не выходил.

– Ой, – сказала зоркая Тамара и показала назад.

Там далеко, из хвостового товарного вагона выносили три гроба. Группка в черном немедленно ринулась туда, но бдительные стражи встали наперерез, растопырив руки – нельзя.

Артур, стоя у окна в коридоре, хорошо видел и девочек, и маму. Хотел открыть окно, тут же гаркнули проводницы.

Ждали долго. Было жарко и душно. Вернулись в купе, но и там запретили открывать окна. Проводницы, как крысы, шныряли между ребятами по проходам. То и дело слышалось: нельзя, не положено, отойти от окон. Кочетков зычно скомандовал – вернуться всем на свои места.

После аварии он максимально пытался не возникать, хотя у него было алиби: в машину тогда его позвал сам директор совхоза. Да и подозреваемого в аварии он уже нашел и телеграфировал кому положено, что преступник обнаружен, причем лично им самим, а не безответственными казахскими следователями.

Духота была невыносимая. Берта-сердечница покачнулась. Леша подхватил ее и передал Артуру:

– Держи! – и решительным шагом двинулся к проводнице, доставая из кармана какую-то красную книжечку.

– Вы хотите неприятностей, – ласково спросил он, помахивая книжечкой ДОСААФа, не более того.

Но обалделая проводница моментально достала свой ключ и открыла какое-то спецкупе с широким диваном, куда Артур и Лешка внесли еле живую Берту.

Спустя час открыли двери вагонов. Распаренные студенты протискивались сквозь застывших, как в почетном карауле, толстых теток-проводниц и падали в объятия родителей и друзей. Когда Артур уже оказался на перроне – мама и Лариса кинулись к нему с двух сторон и даже слегка столкнулись лбами.

– Минуточку, гражданин Смирнов, – сказал ему чей-то голос, и двое убедительного вида милиционеров в синей форме немедленно повели его куда-то прочь.

– Лариса, мама, – крикнул Артур, – возьмите рюкзак, там вам…

Но рюкзак уже нес вслед за ним молоденький милиционер, дивясь тяжести: там были книги.

Они сидели в Лешиной квартире и говорили об Алике.

– Нет дыма без огня, – безапелляционно заявила Берта, – сколько раз я видела его в кабинете этой сволочи.

– Какой? – не понял Леша.

– Кочеткова. Липкий мерзкий подлый проходимец.

– А ты что там делала?

– Комсомольские взносы собирала.

– Это бездоказательно и голословно. Может, и Алик собирал. Но я тут при чем? Меня-то зачем вызывают? Что я могу рассказать, если нас с тобой вообще там не было?

– Ты объективный свидетель.

– Свидетель чего? – Лешка смотрел на повестку с недоумением. – А почему не Рыжий?

– Не трогай Никиту, ему и так нелегко. Ты понимаешь, – голос Берты зазвенел, – ведь Ирка села на место Алика, понимаешь? Она села в этот чертов угол у заднего борта, а наш чистоплюй полез в кабину.

– Откуда ты узнала? Тебя там не было. Ведь казах-следователь сказал, что у грузовика не горел дальний свет, уж в этом-то нельзя винить Алика.

– Мне кажется, что казахи вообще не хотели расследования.

Щелкнула задвижка замка, и скрипнула входная дверь.

– Кто дома? – весело раздался строгий голос профессора Аракелова, отца Леши.

– Мы.

– Кто мы? А-а, молодые люди! Помогите втащить!

За спиной Аракелова появился шофер с увесистым грузом. Аракелов с ним небрежно расплатился и кивком отпустил.

– Как Париж, папа? – спросил Леша, волоком втаскивая багаж.

– Цветет и пахнет. Давайте развязывайте, но осторожно.

– В ноябре? – ахнула Берта.

– Это у папы такая шутка, – успокоил ее Леша, пытаясь разодрать крепкий картон.

– Импрессионисты! Папа! Ты ограбил Лувр?

Аракелов был доволен произведенным эффектом.

– Ну! А ты думал?

– Дурак, это копии. Смотри! – показала Берта типографские данные на обороте балерин Дега.

Громко хлопнула дверь. Появилась Лешкина мама, как и ожидалось, в плохом настроении. Мама была типичная профессорская жена с потертой чернобуркой на шее.

– Что за гадость? – сказала она, вяло целуя мужа и носком туфельки указывая на портрет Франсуазы. – Почему у нее столько глаз? Она в очках?

– Не кичись своей необразованностью, – шутливо посетовал Аракелов, – посмотри на эти имена.

– Да, знаю… Пикассо. Но Шанель, Диор – мне больше нравятся.

Берта поняла, что пора уходить. Она сделала знак Леше и собралась распрощаться.

– Деточка моя, – услышала она голос Лешиной мамы, – не смотрите на меня с таким ужасом. Вы что, передумали жениться? Может, и правильно. Зачем наш олух нужен хорошей еврейской девочке?

Чернобурая лиса на ее шее насмешливо смотрела своими стеклянными глазками.

Берта посмотрела на Лешу. Тот смотрел на Дега. Она схватила пальто и рванула к двери. Он ее не защитил. Даже не проводил до лифта.

* * *

Это была очная ставка. Леша заметил, что Артур изменился. Выглядел ужасно и как-то неряшливо. Без очков был похож на старца со свисающими штанами.

На все вопросы следователя Леша отвечал честно, не выгораживая друга, но неприятный привкус остался, будто он предал Алика.

Глядя прямо в глаза следователя, Аракелов сказал, что действительно Смирнов неожиданно пересел в кабину и что никому об этом не сказал. Именно это замедлило отъезд и трагически обернулось для всей поездки. Короче, он повторил слова других ребят, но никто его не просил уточнений. Зачем он сказал, что Артур стал причиной задержки? Его самого вообще там не было. Добавил еще, что Ира не хотела садиться у заднего борта, но ее уговорили, сказав, что Смирнов ехал и терпел.

Уходя, он боялся даже взглянуть на друга и как можно скорее покинул кабинет следователя.

* * *

Артур понял, что дело швах – на него вешали всё, включая растрату комсомольских взносов, к которым он вообще не имел никакого отношения. Он надеялся на куратора и даже намекал, что, мол, есть такой проверенный товарищ, который сможет доказать его невиновность. Наконец при очередном допросе появился куратор. Артур оживился. Но куратор сидел сбоку со скучным лицом и не вмешивался. Потом махнул рукой следователю и ушел. Это было предательство.

Артур совсем пал духом. Он ни с кем не мог посоветоваться. Каждая книга, купленная в Казахстане, была пронумерована и приобщена к делу об умышленном убийстве – особенно вызвала подозрение книга «Овод», изданная с ятями до революции и зовущая к борьбе за свободу. Теперь Артур мог рассчитывать только на чудо.

И чудо произошло – на один из звонков, которые без устали как заведенный каждый день делал Савелий Карпович, неожиданно ответил давний соратник Смирнова – от этого человека в стране зависело очень много, он был из самых доверенных лиц Хрущева, который к этому времени удачно освободился от Берии и прочих мерзавцев и теперь готовился к двадцатому съезду партии. Приятный голос друга вдруг произнес:

– Савушка, срочно подавай заявление в партию.

– Но я… я про сына…

– Разберемся. Главное, вернись в партию.

– Я потерял партийный стаж.

– Восстановят, сейчас всё восстанавливают.

– А мой сын Артур Савельевич…

– И его восстановят. Время идет вперед, партии нужны честные и бескомпромиссные, чистые душой люди.

– Это мой сын, он сидит, – недрогнувшим голосом уточнил Смирнов.

– Не тяни, время работает на нас.

Артура освободили на следующий день, без объяснений. Вещи и книги, правда, не отдали, сказали – вещдоки. Но он и не чаял выйти на свободу.

Он вышел из «Матросской Тишины» в том, в чем был арестован в конце августа: ковбойка и комбинированная курточка. Очки тоже не вернули. Зато вернули паспорт и какую-то невнятно напечатанную бумагу – для деканата. На улице было минус двадцать. Полтинник на метро выпросил возле телефона-автомата.

– Что ж ты так оделся, – жалостливо спросила тетка.

– Выскочил, дверь захлопнулась, еду к матери на работу.

Тетка дала еще пятнадцать копеек позвонить.

И Артур позвонил маме на работу.

– Можно Татьяну Васильевну, – сказал он подошедшей сотруднице.

Подождал немного. Сердце стучало.

– Слушаю, – раздался мамин голос.

– Мама, это я.

– Кто – я? – испугалась мама.

– Ну я… Кто еще может сказать тебе «мама» мужским голосом?

– Ты звонишь… оттуда? – Она прикрыла трубку рукой. – Где ты?

– Еду к тебе. Скоро буду.

Он не хотел появляться в квартире в таком виде. Прекрасно зная скрытный нрав отца и матери, Артур был уверен, что никто в коммуналке не знал об аресте. Скорее всего, и бабушка с Нютой тоже.

Мать спустилась по лестнице своего учреждения и, увидев своего дорогого мальчика, заросшего, раздетого и без очков в проходной, проявила недюжинную выдержку. На глазах у сотрудников пожала ему руку и спросила:

– Как дела?

Но потом опустила голову, стала копаться в кошельке и попросила у кого-то денег на такси.

Таксист весело балагурил по дороге, в ответ вспоминая и свои идиотские случаи потери ключей.

На пятый этаж поднялись легко, никого не встретив. Около квартиры Тата перекрестилась и отворила входную дверь: огромный коридор, уходящий в бесконечность, был пустым – ни одна домохозяйка с кастрюлькой, ни один ребенок с велосипедом не болтался на глазах.

Их комната была рядом с входом. Вставив огромный ключ в замок, Тата вошла, за ней быстро и воровато шмыгнул Артур. К себе, в свою комнату, к своим родным – людям, стенам, книгам.

Тата закрыла дверь на крючок, обняла своего сына и тихо спросила:

– Сбежал?

Артур широко улыбнулся. И Тату передернуло, у сына не было передних зубов. Он достал документ.

– Все законно.

Только тут она разрыдалась.

А в дверь уже колошматила Нюта с криком:

– Чего вы там запираетесь? Все уже говорят: беги скорей, твой брат из тюрьмы вернулся!

Там, в камере, Артур много думал о Ларисе и понял, что она – именно тот человек, который ему нужен. Он не знал, что каждый день Лариса писала ему письма на его адрес и каждый день Савелий Карпович с некоторым недоумением доставал из ящика новый конверт, надписанный «Алику Смирнову». Жалкий Алик вместо гордого Артура отца раздражал, но он честно складывал все письма в стопочку. И вдруг они пропали, как раз накануне возвращения сына.

Ворча, что домработница Маруся вечно все куда-то прячет, отец перебирал кипы старых газет, которые всегда запрещал выкидывать, и повторял:

– Сейчас, сейчас, сейчас… Таточка, ты не видела здесь целую пачку писем Артуру.

– А от кого, от кого? – спрашивал Артур, не смея поверить.

– Ну от твоей подруги, наверное, отчество такое чудное.

– Ярополковна, – догадался Алик.

Вошла бабушка, она совсем сгорбилась и стала плохо видеть. Обняла внука и на ощупь проверила его лицо.

– Бабушка, – спросил Артур, – ты не видела…

– Я уже ничего не вижу, мой мальчик…

– Прости, но, может, знаешь? Тут письма были, целая пачка, папа найти не может.

– Я выкинула, – спокойно сказала бабушка, – разве можно тюремную переписку дома держать? Нюту бы пожалели.

– А меня не пожалела, – обиделся внук, – это же письма, просто не знаю… может, моей невесты.

– Так она теперь сама все скажет.

– Как невесты? – спросила Тата. – Здравствуйте… Кто она?

– Ты ее видела на вокзале, когда меня забирали… Вы даже лбами столкнулись.

– Стоп… Давайте не спешить, – попросил папа, – слишком много событий.

* * *

Встречать Новый год решили на Стромынке в общежитии. Артур обещал взять патефон из дома. Лариса сказала, что зайдет за ним около девяти, хотела познакомиться с его родителями.

Нюта старалась продержаться до двенадцати, ей разрешили встречать вместе со взрослыми. На елке горели разноцветные лампочки. Стол был накрыт, и была готова бутылка шампанского. Все было в ожидании.

Нюта смотрела на взрослых другими глазами. Сегодня девочки в самом тайном месте квартиры, возле черного хода, обсуждали вопрос, откуда берутся дети. Подросток Оля рассказала, что для того, чтобы появился ребенок, папа ложится на маму сверху. Оля уверяла, что именно так. Она знала, только что у нее появился братик Женечка. Другая девочка Лида сказала, что папа для этого вообще не нужен, – например, папа в тюрьме, а у мамы родился ребенок – что вы на это скажете? Сказать было нечего. С улицы слышались веселые голоса. В квартире с кухни неслись волшебные запахи.

В дверь беспорядочно позвонили – явно не свои, свои знали, кому какой звонок. Артур пошел открывать. Нюта бросилась за ним. Больше никто звонка не слышал. Все прислушивались к радио. Там выступали «смешители» Тарапунька и Штепсель. Их шутки проходили на ура.

– Что они говорят? – не расслышала бабушка.

В этот момент сияющая Нюта втащила в комнату Ларису, завопив в своей отвратительной манере:

– Тили-тили-тесто! Жених и невеста! – И немедленно потребовала: – Лариса, покажи платье!

– Тише! Дай поздороваться, – раздраженно посетовал брат.

Но Лариса весело скинула пальто и оказалась в убийственном платье нежного салатного цвета. Это было самое модное платье, сшитое по картинке из журнала «Работница»: с широкой пышной юбкой, узким лифом и рукавами-фонариками. Но главной особенностью в нем был – шов! У Ларисы не было никакой швейной машинки, она всё прошила вручную: мелко-мелко, ни за что не догадаться, что не машинка. Лариса покорила Тату и бабушку. Они щупали шов и ахали.

Нюта украдкой смотрела на брата и напряженно вслушивалась, о чем он шушукается с Ларисой.

– Как я рада… что ты зубами занялся, – шептала она. – А там у вас в тюрьме были хорошие врачи?

– Лучшие…

– Теперь у тебя будет веселая улыбка и ты станешь неотразим.

– Я хочу отражать только тебя.

И сразу полез к ней целоваться щербатым ртом. Но Лариса увернулась. Тогда Артур, торопясь, чмокнул в щеку, Лариса взяла патефон и пластинки. Поздравили всех с наступающим и ушли к себе в общежитие встречать свой молодой Новый год. А мама с папой сели на диван – слушать радиопередачу «Новый год шагает по стране».

Нюта покосилась на родителей – если папа ляжет на маму, он ее просто раздавит. Конечно, Олька врала, все ерунда.

* * *

Новый год медленно, но верно двигался к Москве: Хабаровск, Иркутск, Новосибирск, Свердловск, Челябинск, Молотов… На Урале он задержался надолго или это так казалось Нюте, потом наконец через Казань и Уфу стал приближаться к столице нашей Родины.

Мама с папой встали. Папа открыл бутылку шампанского и наполнил два бокала. Нюте налили лимонад такого же цвета в маленькую чашечку, но она потребовала себе бокал, как и у родителей. Пришлось самой встать на колени и достать его из глубины шкафчика.

Пока суетились, пробило двенадцать. Бабушка уже порывалась идти спать, домработница Маруся отпрашивалась праздновать в дворницкую.

Но они все равно все чокнулись и поцеловали друг друга.

Наступил 1956 год. Год новой жизни. Год свободы и, может быть, сытости. Ведь все были живы и любили друг друга.

На Стромынке Артур поцеловал Ларису. Леша – Берту. Они помирились. Правда, Артур с Лешей еще год не разговаривал, впрочем, Аракелов делал вид, что он этого не замечает.

Все верили в то, что наступает самое настоящее счастье.

Один Никита встречать не пришел.

* * *

Как кандидат в члены партии Артур был допущен на специальное секретное собрание, где читали вслух доклад Хрущева на съезде. Кроме него из их группы был допущен Леша Аракелов – остальные были только члены партии университета.

Читал выдержки из доклада куратор, и читал ужасно: путал слова, ставил неправильно ударения. Но никто не поправлял, все сидели ошеломленные услышанным.

Артура поразило, что кроме осуждения культа личности Сталина, съездом было принято решение о прекращении паровозостроения.

– Наш паровоз больше никуда не летит! – прокомментировал Аракелов.

* * *

Дома Артур застал неожиданно счастливого отца, его восстановили в партии. По этому поводу он купил в магазине армянских вин коньяку и разлил – себе и сыну. Они чокнулись. Теперь оба были на равных – члены одной партии. Они осторожно обсудили доклад Первого секретаря, но мнения свои высказывать остереглись: мало ли – может, завтра все вернется.

– Как твоя личная жизнь? – спросил Савелий Карпович.

Артур удивился, какая личная, когда такая общественная кипит.

– Мы не торопимся.

– Учти, – сказал отец, – вопрос жилья будете решать самостоятельно – бабушкину комнату отдадим Нюте.

В дверь громко постучала соседка из Госплана:

– Там с Анной Ивановной плохо.

Бабушка упала в коридоре. Вдвоем они с трудом смогли ее поднять. Тело было рыхлое, с гигантскими отекшими ногами, они волочились по полу, когда зять и внук тащили ее в комнату.

Соседки на кухне смотрели настороженно, не зная, чем помочь. Домработница Маруся испуганно жалась возле черного хода, больше всего на свете она хотела сбежать. Но бежать было некуда.

Анна Ивановна была к ней добра, а теперь она умирала. Маруся думала, что теперь потеряет свою жалкую работу за спецодежду в виде халатика и еду.

Но бабушка выкарабкалась, и Маруся осталась.

* * *

– Знаешь, что такое аутизм? – Тамара спросила Ларису между парами.

– Нет. А что это?

– Какая-то новая болезнь у детей.

– У вашей Светы?

– Или позднее развитие. У других уже дети стихи наизусть читают. А наша молчит.

Лариса пришла в ужас и рассказала про свою сестру Олю, обезображенную парезом лицевого нерва. Тамара очень сочувствовала и предложила знакомого невропатолога. Потом разговор плавно перешел в область женских проблем. У Ларисы и Алика не было никаких серьезных отношений, и ей стало казаться, что он ее избегает. В конце концов, им по двадцать два года. Тамара была готова посредничать. Но Лариса смутилась:

– Мы как-нибудь сами разберемся.

Надо же, давно так душевно не общались.

Тамара сказала, что в деканате висит список нуждающихся в общежитии. Лариса выслушала равнодушно, но Рогова объяснила, что речь идет о новом здании на Ленинских горах, куда переводят истфак. Тамара всегда все знала раньше всех. Они обе пошли в деканат, там действительно висело объявление, но оно касалось только дипломников.

– На будущий год ты дипломник, – сказала Рогова, – пиши заявление, получишь отдельную комнату, как я тебе завидую.

Лариса села писать заявление, а Тамара пошла вдоль доски объявлений, читая всякие глупости на пришпиленных, от руки написанных клочках: «Даю уроки гитары», «Кто хочет танцевать рок-н-ролл» («рок-н-ролл» зачеркнуто и написано «вальс-бостон»), «Сниму угол бесплатно» – вопль души, и «Даю уроки венгерского языка».

Рогова заинтересовалась: где это у нас венгр нашелся – и прочитала… телефон Алика.

– Иди сюда скорей, – позвала она страшным шепотом Ларису, – это что такое?

Лариса не удивилась:

– Он давно уже занимается венгерским, помнишь, у нас венгры учились? Артур с ними очень дружил.

– И что он теперь сам хочет преподавать?

– Лучший способ что-то хорошо понять – начать преподавать.

– Кто тебе сказал такую глупость?

– Лешка.

– Это в его стиле. И что это легкий язык?

– Ужасный. Я немного попробовала – не смогла. Алик упорный, любит, когда трудно.

– Жопой берет, – грубо сказала Тамара.

Лариса явно обиделась. Но Тамара тут же язвительно добавила:

– Ничего… А знаешь, Артур будет такой красаве́ц, просто киноартист. И улыбка будет красивая. И очки.

В это время вошел Никита. У него появилась подруга, и девушки с ним не общались: больно было видеть Никиту не с Ирой. Но Рыжий на их бойкот не обратил внимания – его интересовало общежитие на Ленгорах.

Лариса показала ему свое заявление, и они продолжили сочинять его вместе. При этом Никита все время смеялся. Это было невыносимо. Тамара выбежала из деканата.

В коридоре стояла новая подруга Рыжего – Русина Зорина с журналистского, она стояла покорно, ощущая на себе окружающую ее неприязнь, в которой Рогова приняла активное участие. Проходя мимо нее, прошипела: «Как не стыдно!» – и гордо удалилась. Потом, вспомнив виноватый вид Русины и веселый смех Рыжего, смутилась от своего шипения.

* * *

Какое же началось счастливое время!

Ларисины родители передали Артуру в письме привет – это для него очень много значило, больше, чем могло показаться.

Савелий Карпович с гордостью показал ему свой партбилет, там снова стояла дата вступления – 1924 год.

Восстановление справедливости шло семимильными шагами. За три недели в спецполиклинике Алику вставили три верхних зуба.

А в октябре 1956-го его включили в состав студенческой делегации в Будапешт. Все формальности были утрясены. Артур легко прошел комиссию в горкоме. Оказалось, что ему так и не зачли судимости, а он этого очень боялся.

Лариса рвалась его проводить, но их попросили – никаких проводов, пусть лучше будут встречать. Рыжий пожал руку и сказал:

– Хороший язык ты выбрал, а я, дурак, турецкий учу.

Берта и Лешка специализировались на английском направлении, но там таких умных было много. Их специализация называлась – новейшая история.

* * *

Все было внове: международный рейс, проверка документов – всегда нервное напряжение у Артура, голубые погоны, реклама на стене: «Летайте самолетами Аэрофлота». А он вообще никогда никуда не летал. А тут заграница!

Посадку задерживали, но ничего не объявляли. Среди студентов было очень мало знакомых лиц, а все больше из начальства, какие-то возрастные и ушлые.

Они везли икру, матрешек и даже черный хлеб для обмена на форинты. Но всех объединяло чувство предвкушения. Лариса попросила маленький сувенир, неважно какой, но чтобы она могла носить его в сумочке.

Родители, конечно, ничего не просили. Нюта потребовала жвачку – то, что она существует, узнала из одного итальянского фильма, там капиталисты все время жевали. «Тоже хочешь быть коровой?» – поинтересовался брат.

Туалета не было, и улетавшие с ним девушки уже начали роптать – они совсем не умели ждать. Но им сказали, что они находятся на нейтральной полосе, где туалеты не положены. Пришлось терпеть и размышлять о чем-то другом. «Туалет, – нервно думал Артур, – это совсем не то». У мамы в большой комнате стоял туалет, который бабушка еще называла трельяж – допотопное потайное сооружение, которое Артур помнил с самого рождения. Там были два шкафчика: левый папин, правый – мамин. Левый запирался на ключ, и Артур всегда думал, что там пистолет. Но однажды заглянул через папину руку – там были одни ордена в красных коробочках.

Рейс не объявляли. Не теряя времени, он стал вспоминать все, что прочитал в историчке про Венгрию. Главное, про Будапешт, там мост Эржебет, парламент, замок на горе Геллерт. Он был уже заранее влюблен в этот город.

Руководитель их делегации нервничал – это был его новый куратор, более демократичный и мягкий в общении. Он пробовал пробиться к телефону – но это ему не удалось. Тогда он, приготовив заветную корочку, двинулся в сторону охраны. Охранники пропустили. Делегация оживилась – сейчас всё узнаем. Но ожидание затягивалось, а он не возвращался. Нехорошие чувства зашевелились у Артура.

Прошло еще два часа, и их попросили куда-то пройти. Потом вывели на улицу и сказали, что багаж доставят в университет. На недоуменные вопросы не отвечали и закрыли двери.

Пришлось искать автобус и возвращаться в город.

Только войдя к себе в квартиру, измученный подозрениями, Артур узнал: советские танки вошли в Будапешт.

Лариса наконец переехала на Ленгоры, и Артур фактически тоже туда переселился. Правда, нелегально, рано утром надо было уходить. Но это было такое счастье, их первое прибежище. Не съемное, не у родни, свое!

Мама, папа и сестра поехали посмотреть на эту «величавую крепость науки».

Действительно чудо – в маленькой комнатке было все, что нужно, и при этом фантастически компактно: кровать откидывалась вечером, а утром убиралась в незаметную нишу. Столик тоже был откидной. Была уютная настольная лампа и радиоточка, и невероятный вид из окна на Москву. Откидная кровать была узкая, но мама решила не смущать молодых людей. Нюте понравился скоростной лифт. Савелий Карпович смотрел придирчиво, но изъянов не находил. Его переполняло чувство гордости, как будто при его личном участии построили эту крепость науки, это общежитие для талантливых дипломников. В голове у него все время крутилось: «Жить стало лучше, жить стало веселее».

– А не выпить ли нам чайку? – задиристо предложил он.

Лариса смутилась, нечем было угостить гостей, да и магазинов тут близко не водилось. Тата дернула мужа за рукав и предложила:

– Приходите к нам в воскресенье отпраздновать новоселье.

Отец еще пытался покочевряжиться, что, мол, новоселье надо отмечать на новом месте. Лариса вздохнула:

– Не было у бабы забот, так купила порося.

Это же временное пристанище, только до лета, какое уж тут новоселье. Нюта заныла:

– Хочу на лифте кататься!

Вопрос был решен – уходя, Савелий Карпович стукнул сына по плечу и, подмигнув, сказал:

– А кроватка-то узкая! Смотри, будь осторожен!

Артур пошел провожать гостей до троллейбуса, а Лариса убралась в комнате, потом вынула из стены кровать и разложила – она заняла все пространство. Достала одеяло – мама прислала. Подушек не было – в журнале «Работница» было написано, что спать по-японски очень полезно для позвоночника.

Когда Артур вернулся, Лариса уже лежала в красивой ночной рубашке и читала «День поэзии 1956». Вообще она никогда не любила стихи, вернее, просто их не знала. Но Артур поводил ее на вечера в Политехнический, и она пыталась теперь не отставать.

– Слушай, Алик, это про нас:

Карандаши ломались о листочки,

студенты вчетвером, ловя слова,

записывали с голоса по строчке,

и по России шла гулять строфа…

– Евтушенко обожаю. Наш человек. А что за книга?

– Отгадай, – ответила Лариса и прочла:

А первый день поэзии – он был

в том перевальном – пятьдесят четвертом,

когда на смену словесам затертым

слова живые встали из могил.

– Ясно какая, – улыбнулся Артур. – Но там не все однозначно. Анна Ахматова, Мария Петровых… Была проработка.

– А ты знаешь, Алик, – перебила его Лариса, – Лешка и Берта расписались в районном загсе без всяких свидетелей. Просто зарегистрировались. Что ты на это скажешь?

– Не знаю, им виднее.

– Но ведь свадьба – это раз в жизни бывает. Я ее спросила: а фамилия у тебя какая – Аракелова?

– Ну и? – заинтересовался Артур.

– Она сказала: что же каждый раз выходить замуж и каждый раз фамилию менять?

Артур пожал плечами и ушел с полотенцем умываться. Лариса продолжила чтение «Дня поэзии», но обида мешала: нет, у нас Аликом так не будет, у нас будет настоящая свадьба. И мысли приятно утекли в сторону белого платья. Хотя насчет фаты она сомневалась.

Артур вернулся, погасил свет и забрался под одеяло – ноги были ледяные. Лариса аккуратно отвернулась и сказала:

– Спокойной ночи!

Сохранялся договор: страстная любовь только после свадьбы!

* * *

Пошли разговоры о распределении. Ларисе предложили карельскую деревенскую школу. Утром в своей маленькой комнате в общежитии она начала разговор:

– Алик, помнишь мы фильм смотрели, там героиня не хотела ехать в деревню и срочно вышла замуж за первого попавшегося, чтобы остаться в столице, помнишь?

– Смутно, а что дальше?

– Дальше неважно, я тоже не хочу ехать в деревню. Хотя кому-то, может быть, романтично.

Но у Артура намечалась интересная работа на Иновещании. Он уже собирался направиться в Радиокомитет – оформляться. Ему вдруг резко не понравилось выражение «за первого попавшегося».

– Давай поженимся, – сказал он. – Ты не видела мой паспорт?

Она протянула два паспорта – свой и Алика.

– Это зачем? – не понял Алик.

– Надо подать на регистрацию.

– Но ты хотела настоящую свадьбу!

– Хотела.

– А когда распределение?

– На днях.

– Так, – сказал Артур решительно, – быстро в загс, а потом я в Радиокомитет. Что же ты тянула?

* * *

В один день убили несколько зайцев: назначили регистрацию, Артур получил работу на радио в венгерской редакции и, главное, оказалось, что Савелия Карповича отсылают в командировку в Томск. Он теперь работал в Строительном институте, преподавал историю КПСС. Отец был категорически против ранней женитьбы сына, поэтому все мероприятие нужно было провернуть в его отсутствие. Тата взяла на себя самое сложное: дипломатические переговоры с мужем по возвращении. У нее были некоторые приемы по обузданию его гнева, ее домашняя кличка была Дипломат.

В итоге их стандартная свадьба была как две капли воды похожа на свадьбы их друзей. Как Лариса ни противилась, это была судьба их поколения.

Ярополк Семенович и мама Лиза прислали в подарок две подушки.

Итак, университет окончен. Лариса получила письменное предписание освободить общежитие.

* * *

Мама Лиза стояла на пороге своего дома. Артур и Лариса доставали из такси чемоданы. Оля застенчиво пряталась за матерью. Ярополк Семенович срочно надевал мундир прямо на пижаму. Он еще не видал своего зятя, как и супруга его.

– А мы уж и не ждали, – певуче проговорила мама Лиза, – думали телеграмму посылать.

Ярополк на крыльце стоял с видом маршала Жукова, принимающего парад. Очкарик Артур ему сразу не понравился: хлипкий и на радио работает – балаболка. Но виду не подал, протянул руку. Артур пожал.

Лариса и мама Лиза что-то быстро и непонятно затараторили: погода, еда, кухня, море, здоровье, абрикосы, а когда ребенок будет, а где вы живете, а что это на тебе такая пышная юбка?

Олю юбка тоже заинтересовала – Лариса покрутилась, потом, оглянувшись на отца, быстро задрала юбку, а там была еще одна юбка, поролоновая, – вот оттуда и пышность-то.

– Прям как у Гурченко в «Карнавальной», – всплеснула руками мама Лиза.

– Так что же мы стоим, – запела она, – с дороги надо умыться, отец во дворе душ поставил.

– А у нас пироги мамины, – сказала Оля Артуру, прикрывая рукой правую сторону лица. Артур отвел ее руку и поцеловал в правую щеку:

– Обожаю мамины пироги!

– Сколько же тебя не было? – глядя на старшую дочь, подсчитывал Ярополк, – всю пятилетку, наверное. Что, изменились мы?

Лариса посмотрела на него внимательно и утешила:

– Не очень.

– Я вам в Олиной постелила, – сказала Лиза, – там кровать пошире.

– А Олю куда?

– На сеновал, – сказала Оля, расхрабрившись после поцелуя, – будете мне еще завидовать.

– Уже завидуем, – подхватил Артур, – а давайте мы на сеновал.

– Глупости, – сказала мама Лиза, – я вам уже все приготовила, несите туда свой багаж, располагайтесь и к столу.

«Мама, папа, пироги, сестра, море, солнце – это будет всегда», – подумала Лариса и засмеялась.

– А потом к морю, – сказал Артур.

– К морю? – удивилась Оля. – А что там делать?

– Купаться.

– Лучше у нас в душе.

– А камушки? Мне «куриного бога» нужно найти – сестре обещал.

Вечером под оглушительный шум цикад Лариса помогала маме на кухне.

– Ты там на своей работе много занята? В музее этом?

– Я ушла.

– Вот те на, куда?

– Мы в Венгрию уезжаем работать.

– За границу? На сколько?

– Пока не знаем – на пять, наверное.

Мама Лиза не поверила:

– Пять чего? Недель?

– Лет. Алик работать будет собкором.

Мама Лиза помолчала и сказала:

– Вот оттуда ребеночка и привезете.

На веранде уселись Ярополк и Артур.

– Венгрию знаю, а как же… Брали мы там один город, Мишкольц. Ох и полегло наших! – Помолчал и добавил: – Я смотрю, ты мужик с головой. Рад за Лариску. А то все радио да радио – много не наработаешь. А собкором – это да. Это уже магистраль!.. А язык там у них какой?

– Венгерский.

– Освоишь.

– Да я уже освоил, потому и посылают.

Ярополк был так потрясен, что сказал:

– За такую новость выпить надо! – и повел в дом.

Оля слушала их разговоры с ревнивой завистью – молодец все-таки сестра!

– А знаете что, – сказала она, – я к вам в гости приеду, правда-правда.

– А что?! – обрадовался Артур. – Будешь самой первой гостей.

– А там такую юбку купить можно?

– Да я тебе свою отдам, – засмеялась Лариса.

– Нет, – решила Оля, – я сама приеду, сама пойду в магазин и куплю такую юбку.

– На каком языке ты в магазин пойдешь? – съехидничал отец.

– Выучу, завтра начну учить. Да, Артур, завтра же?

– Моя сестрица не пропадет…

– Алик, слышишь: завтра первый урок.

Никакого языка Оля не выучила и никуда не поехала. Не было на роду написано.

* * *

Аракеловым жить с родителями стало невыносимо – Лешкина мама и Берта никак не принимали друг друга. Леша наконец понял, что пора заняться отдельным жильем, а для этого хорошей работой.

Помогла случайная встреча на улице с Роговой, ныне Финкельмон. Она, деятельная, как всегда, начала немедленно предлагать варианты – ты со своим английским, ты со своим талантом, ты со своим даром общения – еще немного, и Лешка был готов в нее влюбиться. Сошлись на том, что они с Бертой придут к ним в гости, а к этому времени Финкельмон почешется, он для других горы свернет, а для себя самого – хрен вам. Тамара говорила, как всегда, образно. Она была оптимистом. Но все складывалось не так просто.

Дочь у Фикельмонов росла странным ребенком. Тамарина мама даже сводила ее к детскому психологу. Девочка в три года почти совсем не говорила. Иногда – «да» или «нет», иногда – «мама» или «баба», но никогда – «папа» или «деда». Смотрела серьезно, никогда не смеялась. Лешка Аракелов дал Тамаре полное описание болезни, но оно не соответствовало Светочкиному состоянию. И она успокоилась. Психолог тоже сомневался, он сказал – девочка очень замкнутая, психологически зажатая, но это не аутизм.

* * *

А у Берты и Лешки дети не получались: Берта была уверена, что виной всему напряженная обстановка в квартире Аракеловых.

«Какие наши годы!» – легкомысленно говорила она всем интересующимся, и Лариса переняла от нее эту фразу. У них были те же проблемы.

Артур брал в историчке специальную литературу – как зачать ребенка. Там не было никакой эротики, только медицинские термины и научные картинки. Он подумал: может, нужна какая-нибудь особенная любовь? Слишком размеренно они живут? Скоро Венгрия – там все получится. Он все-таки мечтал о своих детях – детство было лучшее время в его жизни.

Дни безделья Лариса ненавидела. Ушла из Музея пограничников, где показывала школьникам шпионские ботинки с подошвами, точно повторяющими медвежьи следы. Это называлось – научная работа. Пыталась учить венгерский язык. Двадцать пять падежей и полное отсутствие предлогов ее доконали. «Как с этим Алик справился, – гадала она, – головоломка».

Ее не напрягала жизнь в маленькой комнате, это было их первое семейное гнездо, но, конечно, для полноценной семьи оно не годилось. Да и потом они же вот-вот уедут.

* * *

Жарким выдался август. Жаль, что она не осталась у родителей, но их все время держали в напряжении сроки: вот-вот отъезд, подождите, вот-вот… Но паспорта так и не были готовы, потом надо было пройти еще собеседование для выездной визы. Но это ее особо не тревожило: загранкомандировка – дело особое.

Что с собой брать? Сказали – там все есть, никакого багажа. Все оттуда повезете. А когда оттуда? И куда повезем? В их жалкую семиметровку?

Села в чахлом садике, открыла книгу из библиотеки: «История ВНР». Как прилежная медалистка стала читать с начала. Про предков мадьяр – угорский народ, про поражение от Хазарии, про мадьярские орды, как венгры опустошали Болгарию и продавали в рабство девушек и женщин, про их набеги в Италии и в Германии. Про хортистский режим…

«Куда мы едем?» – она пришла в ужас и закрыла книгу.

Рядом резвились дети. Они вопили что-то невнятное, кидались друг на друга, как орды мадьяр, – скандальные, сопливые, неприятные. Мальчик подошел к девочке и швырнул ей песок в глаза!

– Что ты делаешь? – закричала ему Лариса, но уже бежали две мамаши, обе орали отвратительными голосами, обе стали трясти своих детей, как трусят в саду абрикосы, чтобы они скорей упали. Потом они сцепились друг с другом. Подскочили бабки, одна погрозила кулаком Ларисе.

Она встала и быстро пошла домой. Зачем ей все это нужно? Столько других проблем! Они же еще будут болеть! Не спать ночами, быстро вырастать из одежды. Лариса подумала о маме Лизе, как быстро она постарела после Олиного менингита.

На будущий год Оля будет поступать, хочет тоже в Москву. Что ее ждет в столице, если они будут далеко? С ее застенчивостью, с ее перекошенным лицом? Кто будет помогать родителям – Ярополк болеет, мама одна работает, преподает русский в своей школе, где уже учат украинский. И кому будет нужен пенсионер со стажем без украинского языка?

* * *

Нюта едет в гости к брату. Прошла все глупые допросы, вела себя правильно, никому не хамила, получила разрешение. И вот едет.

Впереди государственная граница СССР и Венгрии – станция Чоп.

Поезд встал надолго. Пробежали нервные проводники. Соседи по купе стали что-то прятать. Нюта была безмятежна, прятать ей было нечего: она везла по просьбе Артура две буханки черного хлеба.

Проводники запирали туалеты, закрывали окна. Раздавали декларации. Нюта что-то небрежно отметила, мол, оружие, яд, ножи, семена, сельхозпродукцию – ничего из этого не везу. Какую везу сумму денег? Денег у нее вообще не было, никаких. Брат ее встретит, а уж обратно как-нибудь от вокзала доберется.

В это время соседи подсчитывали что-то и делили сумки, поглядывая на Нюту. «Сейчас попросят о чем-нибудь», – предположила она и быстро вышла в коридор.

Но проводники всех загоняли обратно и просили соблюдать тишину. «Чего они туда так бдят, – удивлялась она, – вот обратно поедем, тогда понятно: Солженицын, Амальрик, Зиновьев, Библия, наконец».

Прошли еще два томительных часа, и только тогда соседи ей объяснили, почему стоим. Оказывается, с нашими вагонными колесами по Европе ехать нельзя. Размер другой. Поэтому стоим и меняем колеса. «Прямо как тапочки», – подумала Нюта.

Последнее время появилась привычка – всех гостей переобувать в тапочки. Мама Тата страшно возмущалась: зачем? Но на кухне ей объяснили: «Мало ли кто и что принесет на обуви с улицы, а вдруг туберкулез?»

Наконец поезд тронулся. Немного проехал и опять встал. Тишина повисла могильная. Раздались русские голоса – не венгры. А Нюта подготовилась, знала кое-что по-венгерски. Могла сказать «спасибо», «извините», «здравствуйте» и «до свиданья». Но в коридоре были русские, говорили что-то отрывисто и сердито.

Вдруг раздвинулась дверь их купе.

– Здравствуйте, – неприятным голосом сказал один пограничник, а другой уже шарил глазами почему-то по потолку: как там спрятаться.

Все четверо протянули паспорта.

– По порядку, – голосом директора школы рявкнул главный.

Потом попросили всех выйти в коридор и начали шмонать под нижними полками.

Потом попросили открыть чемоданы. Нюта открыла сумку «Аэрофлот» – самая последняя мода в Москве. Пока младший копался в ее белье, главный подозрительно посмотрел на Нюту, сверяя ее лицо с паспортом:

– Это ваш паспорт? – спросил он.

– Да, – ответила подследственная, пока еще не везущая ничего из перечисленного выше, но уже вызывающая подозрение.

– Анна Савельевна Смирнова?

– Да.

– Какого года?

– Что какого года? – не поняла Нюта.

– Сколько вам лет?

– В марте исполнилось семнадцать.

Пограничники стали совещаться. Нюта выглядела на тринадцать-четырнадцать, но никак не на семнадцать.

– Это чье? – спросил младший, указывая на висящие брюки – предмет Нютиной гордости. Подруга перешила их из старых поношенных польских джинсов своего брата. Там, конечно, были заплатки, но при ходьбе абсолютно не заметно, если не наклоняться.

Главный внимательно смотрел за действиями младшего. Трое пассажиров купе: папа, мама и девочка лет десяти тоже наблюдали очень внимательно.

У Нюты замерло сердце: подсунули, суки, наверное. Или деньги, или наркотики. Зачем я, дура, выходила в коридор? Нюта никогда в жизни не видела этих наркотиков, но много о них читала. Она страшно побледнела, главный перенес свой внимательный взгляд на нее.

– Это что? – спрашивал младший, указывая на зашитые карманы. Семейство оживилось в предвкушении криминала.

– Карманы.

– Это мы видим, а почему они зашиты?

– Чтобы заплатки поставить.

Младший моментально вывернул джинсы наизнанку и там действительно были две заплатки на причинном месте – при этом хорошо были видны отрезанные карманы.

Главный заинтересовался, и они оба совместными усилиями вскрыли обе заплатки.

– Что это? – спросил главный.

– Дыра, – ответила Нюта.

– А что тут было?

– Дыры не было.

– А что было?

– Было красиво.

– Что вы тут хранили?

– Брат хранил себя.

– Чей брат?

– Брат подруги.

Разговор становился идиотским. Пограничники переглянулись и быстро вышли.

– Что, всё, что ли? – спросила у соседей Нюта.

Те молчали, как партизаны на очной ставке.

Через какое-то время дверь купе открылась, и на столик брякнулся Нютин паспорт. В паспорте была нужная отметка – разрешение на выезд.

Вскоре поезд тронулся, и соседи стали подобрее.

– У нас такие джинсы в детском мире продают, если с вечера занять, можно купить, – молвила жена.

– Да вы там сами все купите, не расстраивайтесь, – подтвердил муж. – Там даже из капстран джинсы бывают.

* * *

Опять остановка, опять пограничники, теперь венгерские. Идут веселые, шлепают штемпели, не глядя, абы куда. Как будто мы их самые лучшие друзья. И не давили их танками в пятьдесят шестом.

– Тешшик, – сказала Нюта, протягивая паспорт, и: – Кесенем сэпэн, – получая обратно. – Висонт латашро, – крикнула им вслед.

Соседи уважительно молчали, может, и вправду шпионка. Но своя, языки знает.

Поезд опять тронулся и такое невероятное счастье охватило Нюту, какое, наверное, испытывали заключенные концлагерей, покидая свою юдоль скорби и оказываясь в мире без страха, в счастливом мире счастливых людей. И она подумала, что хочет здесь жить всегда. Да ну, этого институтского дипломника. Другого найдет.

Лариса была совсем не в таком восторге от Венгрии. Опять временное жилье. Квартира, конечно, большая, и была приходящая посольская уборщица, и зарплату платили неплохую, к тому же еще давали деньги, они назывались «представительские», их надо было тратить на гостей из СССР. Очевидно, Нюту занесли в этот список, потому что первым делом Лариса повела ее в дорогую парикмахерскую – салон, где ей сделали умопомрачительную изысканную прическу – как для очередной пробы в каком-нибудь фильме. Потом купила ей платье, которое Нюте не понравилось, но что делать: «дареный конь» был очень скромно сшитый, с аккуратно вырезанной горловиной и длиной до колена, юбка умеренно расклешенная. А хотелось, как Моника Витти, носить юбку с разрезом до верху и чтоб блузка расстегнута до половины.

Артур тоже сделал сестре подарок. Все трое отправились на премьеру в знаменитый оперный театр на оперу «Ревизор». Имя композитора-классика было неприличное – Ене Хубаи. Нюта на эту тему очень резвилась. Билеты – два в партер и одно под люстру. Действий было три – разделили честно: каждый из них по очереди сидел под люстрой, где ничего не было видно, но немного слышно.

Первым наверх отправился Артур и очень мило провел время – там сидели в основном студенты консерватории. Под арию городничего ему удалось поболтать с одной скрипачкой, которую звали Шуша. История имела продолжение. Угадав в нем меломана, Шуша пригласила Артура на свой экзамен, что послужило впоследствии основой для небольшого романа, длительностью в один семестр, после чего студентка исчезла из его жизни, уехав куда-то замуж.

Во втором акте наверх отправилась Лариса. Это немного удивило Шушу, она даже спросила, а что случилось с тем милым молодым человеком в очках. Но Лариса, люто ненавидевшая венгров и их язык, полностью проигнорировала ее вопрос, сказав по-русски: «Гоголь – великий русский писатель».

Во время второго действия под дивертисмент купцов с взятками, Нюта шепнула брату, что собирается замуж за одного дипломника, но пока ничего не говорит родителям – что их волновать. Тем более что мама все время болеет – бесконечное воспаление легких, уже третий месяц. Артур заволновался, представив патлатого режиссера-алкоголика, и, конечно, антисоветчика. Он только спросил, а сколько ему лет, но на них сердито зашикали – вообще венгерский язык очень шипящий.

Третье действие Нюта провела под люстрой в размышлениях, зачем она сболтнула лишнее. Артур передаст родителям, папа взовьется, мама начнет кашлять. «Я – дура. Надо сказать, что я пошутила».

Артур в это время делился с женой новостью про Нюту. Лариса спросила: сколько ему лет? «Не знаю, – сказал Артур, – наверное, старше ее, дипломник. Знаешь, надо ей объяснить, что мужчина в этом возрасте захочет детей, а куда ей сейчас дети?» Лариса смолчала.

Общий могучий хор громко спел немую сцену. Зал бурно захлопал. Многие даже встали. Певцы вышли на поклоны.

В зале было все советское посольство – в антракте и после Артур бесконечно с кем-то раскланивался. И главное, их позвали на банкет. Еда была очень острая, но Нюте понравилась. А вот кофе в крошечной чашечке – это был ужас: такой крепкий, что его надо было сразу запивать стаканом холодной воды.

Обратно ехали с колотящимся от кофе сердцем. «Не привык наш русский организм к таким дозам, – думала Нюта. – Да ну ее, эту Венгрию. Может, все-таки лучше замуж».

* * *

Лешка Аракелов стал специалистом по политической ситуации в Индии. Он много раз туда ездил и был знаком с Неру, с Индирой Ганди, с Ранживом Ганди и даже с малюткой Шастри. А Берта трудилась в Институте востоковедения под началом Никиты, что ее всегда напрягало. У них была очень симпатичная двухкомнатная квартирка, куда старшие Аракеловы иногда наносили воскресные визиты.

После возвращения с очередного саммита по вопросу Пакистана Леша застал дома милого мальчугана лет шести, который вдумчиво копался в бумажной корзине. На вопрос, что это он делает, малыш надулся и убежал на кухню. Берта чистила картошку и слушала по радио интересную передачу. Там он прижался к Берте.

– О-о, – сказала Берта, – папа приехал. Давай с ним знакомиться.

– Кто это? – не понял Леша.

– Это Максимка, помнишь такой кинофильм?

– Нет, не помню.

– Мальчик такой черненький, а у нас беленький. Да, Максимка?

Максимка забурчал, закапываясь поглубже под Бертин фартук.

– Это твой племянник, что ли? – Лешка судорожно вспоминал Бертину родню.

– Это наш сынок, – пропела Берта и закружилась с Максимкой.

Леша ощутил себя идиотом.

– Ладно, сынок, – сказал он Максимке, – иди поиграй, дай нам с мамой поговорить.

Сынок не среагировал.

– Давай мы тебя покормим, – весело предложила Берта. – Максимка, вилки-ложки на стол!

Мальчик оторвался от фартука и пошел за приборами.

– Послушай, если тебе не хочется при нем говорить, пойдем ко мне в кабинет.

– Нет, – сказал мальчик, бросив вилки, и опять залез под фартук.

Берта улыбалась, радостно участвуя в этой странной игре. Мальчик застучал ногами по полу.

– Это он что делает?

– Выражает недовольство.

– Кем? Мной?

Берта была неузнаваемая, она играла с мальчиком, прыгала, бегала, потом они вдруг оба оделись и ушли. Леша вылез из ванны, услышав только поворот ключа.

– Эй, вы куда? – крикнул он, но ответа не было.

Он распахнул дверь – на лестнице никого. Он бросился к окну – и во двор никто не вышел. Леша в халате и с полотенцем в руках поднялся наверх и шагнул на крышу через железную дверь, которую они с Бертой недавно обнаружили. На крыше было темно. Вдруг послышался смех – Берту он сразу узнал.

– Эй, – крикнул он, – что вы там делаете?

– Мы играем в светлячков, – восторженно отозвалась Берта.

Леша вернулся в квартиру и стал ждать вечера, когда Максим наконец заснет и можно будет выяснить, откуда он взялся и куда денется.

Выяснилось невероятное: Берта давно ходила по детским домам, искала мальчика и нашла. Правда, не оформила, нужно еще его, Лешино, согласие. А какое может быть согласие, если он видит этого ребенка первый раз в жизни?

* * *

Артур совсем не узнал маму. На кровати лежала маленькая седая старушка, которая все время кашляла.

Он не видел ее два года, регулярно посылал с оказией нужные лекарства от знаменитой венгерской фирмы «Гедеон Рихтер» – у мамы всегда было плохое сердце. И мама писала веселые письма, что ей гораздо лучше. Но почему она так похудела?

– Нюта обещала прийти, – сказала мама и опять закашлялась.

– Что за кашель? – встревожился сын.

– Сердечная астма и еще… Красиво называется: мерцательная аритмия.

– Почему ты не говорила?

– Ты не спрашивал.

В коридоре раздались голоса, стуки, шум – раскрылась дверь, Нюта пыталась впихнуть в комнату детскую коляску.

– Куда? – удивился Артур. – Оставь в коридоре.

– Ругаются.

– А внизу в подъезде?

– Сопрут. Ты лучше посмотри на свою племянницу Василису. Мы ее Васенькой зовем.

Тата оживилась:

– Положи мне на кровать.

– А мы холодные!

– Ничего страшного. Мне сейчас все можно.

Артур и Нюта обменялись взглядами, но ничего не сказали. Ваську вытащили из кокона одежек и одеял. Это был вполне сознательный человек с ироническим прищуром. Она смотрела на дядю очень недоверчиво.

– Можно? – спросил Артур Нюту и взял мягкое нежное тельце племянницы, прижался губами к ее головке с легкими, как пух, волосиками. И защемило сердце от несбывшегося.

Тата смотрела ревниво, она хотела Ваську обратно к себе в собственность.

– Где папа? – спросил Артур.

Нюта тут же выдала:

– Преподает свою вонючую историю КПСС.

– Где?

– В каком-то жутком заочном институте.

– Он обещал рано вернуться, – Тата перевела разговор на девочку: – Когда следующая прививка?

– АКДС? На этой неделе.

– Кремлевский дворец съездов? – игриво пошутил Артур.

– Корь, скарлатина, дифтерит, – весомо пояснила Нюта.

В дверях появилась Маруся с кастрюлькой:

– Когда подавать обед?

Она теперь жила в маленькой бабушкиной комнатке, была довольна жизнью и выглядела помолодевшей. Получив от Таты указание разогревать, ушла, покосившись на кожаную куртку Артура, висевшую на вешалке.

– Как Лариса? – спросила Нюта. – Не сдохла с тоски в вашем раю?

– Когда вы обратно? – неожиданно требовательно спросила Тата, оторвавшись от внучки.

– Пока держат.

– Папа всегда слушает твои передачи. Вот про эту, как ее… – с трудом подавляя кашель, произнесла мать, – «Кармину Бурану» нам очень понравилось.

Васька неожиданно издала низкий басовитый звук. Нюта посмотрела на часы.

– Надо обратно бежать, кормить пора.

– Не уходи, покорми здесь. Я вас так редко вижу… вместе, – почти умоляюще попросила Тата.

Когда появился Савелий Карпович, он застал невероятную картину: Тата не лежала на кровати, а сидела на диване. Рядом с ней мирно сопела Васька. А Нюта и Артур катались от хохота, рассматривая свои детские рисунки – особенно надписи детскими буквами с перевернутыми «е» и «я». Нюта от смеха начала даже икать.

Это был последний для Таты вечер, когда все они были вместе, сидели рядом и хохотали. Когда все ушли, у Таты случился страшный приступ истерики. Она громко плакала. Соседи стучали в стенку. Савелий Карпович бормотал: «Таточка, Таточка…» И не знал, что делать.

А она вдруг все поняла про себя, как будто ей показали в волшебном стекле будущее, в котором ее не было. Выросшая Василиса, не похожая ни на кого из Смирновых и Васильевых – отдельный взрослый человек со своей отдельной взрослой жизнью, которую Тате никогда не увидеть. И полная чернота впереди.

* * *

Лариса столкнулась в сороковом гастрономе с Бертой. Та была с мальчиком в школьной форме, он нес магазинную корзинку.

– Ты здесь откуда? – удивилась Берта. – Вы уже вернулись? А это наш сын Максимка.

Мальчик смотрел неприветливо. Лариса растерялась:

– Когда это вы успели?

– А вот уже в школу ходим. Он у нас молодец, очень старается. Еще немного, и мы эту арифметику одолеем, да, Максимка? А вы насовсем?

– Наверное. Они сказали «пора». Нам тут дают квартиру, и мы приехали оформлять.

– Здорово, поздравляю. Надо повидаться. Лешка опять в Индии. У Рыжих уже двое. Русина молодец, правда?

– Ты с ней общаешься? Как двое?

– Ларис, ты не можешь себе представить, как много возникает общих тем. Девчонки-близнецы, Лиза и Варя. Им годик, но они так быстро растут, правда, Максимка?

– А тогда перед целиной они тоже ждали… Помнишь, Ире еще плохо стало?

– Плохо стало, плохо кончилось. Но ничего, зато сейчас все в порядке.

Ларисе захотелось переменить тему разговора.

– Жаркое лето, мы собираемся в отпуск к моим старикам. А почему вы в Москве?

– В Индии еще жарче, – захохотала Берта.

Лариса ее не узнавала. Вместо колючей, вечно обиженной на весь свет Берты она видела счастливую веселую женщину, может, даже слишком веселую. И сказала наперекор:

– У Артура мать умерла, хорошо, что мы были здесь. Он успел попрощаться.

– Да, прощаемся мы теперь чаще, чем здороваемся. У Лешки оба ушли – один за другим.

– Квартира теперь ваша? – Ларису всегда волновала эта тема.

Но Берта уклончиво ответила:

– И наша, и не наша. Это сложно. Ничего, мы еще живы, да, Максимка?

Она бросилась целовать своего мальчика, тот отворачивался, и было странно видеть этот приступ материнской любви у всегда сдержанной Берты. Максимка вырвался и отбежал к прилавку с конфетами.

Лариса проводила его глазами и тихо спросила:

– Вы взяли мальчика?

– Я взяла, – с вызовом ответила Берта. – Лешка его не принял, хотя документы подписал. Теперь он живет в родительской, а мы остались в нашей. Ничего, прорвемся!

– Мамаша, – раздался резкий голос из торгового зала, – вы уж следите за своим ребенком, он конфеты ест прямо с прилавка!

Берта бросилась улаживать конфликт, вытирать замурзанное шоколадом личико, целовать это личико.

Лариса ушла из гастронома.

* * *

Ярополк сильно сдал. Даже мундир свой не нацепил для встречи. Сидел под абрикосом в линялой синей майке с транзистором, подарком младшей дочери, между прочим, – футбол слушать. Мама Лиза держалась, она была покрепче. Оля ушла в поход с друзьями, но скоро должна вернуться.

Все еще певуче звучат их голоса, все еще плодоносит маленький сад, а вот внуков, похоже, не дождаться.

Артур сразу ушел к морю. Он любил море, он скучал без моря. Балатон был всего лишь озером, а тут – безбрежность.

Мама Лиза отвела дочь в дом и прямо спросила:

– В чем дело?

– Какие наши годы, – завела Лариса.

– А какие мои годы, а какие отцовские годы, вы подумали?

– Мама, не будет у нас детей, уже точно. Я это уже отплакала.

Мама Лиза замерла и не знала, что сказать. Если отплакала – значит, серьезно.

Во дворе вдруг появился Артур и бросился к Ярополку, забрал у него транзисторный приемник и стал искать иностранную волну.

– Э-э-э, – заворчал тесть, – Алик, что ты делаешь?

Артур быстро нашел «Голос Америки». Ярополк сплюнул и зажал уши. Мама Лиза и Лариса выглянули из окна:

– Что случилось?

– Наши танки вошли в Прагу.

– И правильно сделали, – прокомментировал Ярополк, – мне этот ваш Дубчек никогда не нравился. А «социализм с человеческим лицом» – это надо же так назвать, а какой, по-вашему, бывает социализм? С волчьим, что ли, с медвежьим?

Артур махнул ему рукой – тише вы! И продолжал слушать. Второй раз на его памяти советские танки вторглись на территорию другой страны. Прибалтику он не помнил – был маленьким. Он не знал, как надо реагировать. Продолжал слушать враждебные голоса.

Лариса и Лиза включили радио на кухне: там было все понятно и правильно – во избежание раскола социалистического лагеря были предприняты меры – никто никого убивать не собирался. Просто поставили точки над «и». Пусть немного задумаются, кто великая держава, а кто просто страна народной демократии.

– А я так чехов любила, у нас в санатории отдыхали: мягкие, веселые, язык вроде чуть-чуть наш, не венгерский. А теперь кто они? Предатели?

Мама Лиза была всегда твердой. Так и дочерей воспитала.

Лариса всегда оправдывала все, что исходило от руководства страны. Там были специально поставленные люди для принятия решений. Это нелегко делается. Умные люди там наверху, пусть головы ломают. Наверное, спорили, взвешивали, советовались и решили. Нельзя же допускать.

– Мне в Москву надо, – сказал Артур, – если такая заварушка, надо быть на месте.

* * *

Из Москвы он сразу же выехал в Прагу. Опять наступаем на грабли. Ведь был уже пятьдесят шестой год, сколько крови, какие драмы, страшный ущерб для репутации нашей страны. И вот опять!

Чехи были возмущены, но многие прислушались к обращению правительства и не оказали сопротивления – ушли и не выходили на улицу. Советские танки тупо елозили своими гусеницами по роскошной брусчатке старого города, и не у кого было спросить дорогу.

Но все же нашлись смельчаки – самосожжение Яна Палаха спасло репутацию чехов, и тысячи молодых ребят были готовы ринуться в бой. Еще чуть-чуть, и полилась бы кровь.

И опять Людвигу Свободе удалось найти слова. Он отдал должное поступку Палаха и обещал сохранить память об этом герое. И стоит на Вацлавской площади памятник, кладут к нему цветы. А человека нет и не будет. Все, кто хотели уехать, не имели отказа. И спустя годы было кому вернуться к себе домой. Страна сохранила главное – свой народ.

* * *

И вот на родине появилось свое жилье. Артур продолжает служить в своем Радиокомитете, а у Ларисы каждый день лекции по истории КПСС. Она столько всего знает, так щедро делится с этими оболтусами своей верой. Ничего, она из них сделает настоящих граждан своей страны.

В ее любви к родине стала проявляться некоторая экзальтированная патология. Каждый день пропадает в историчке, как в молодости поднимает завалы партийных газет, читает учебники, старые ей нравятся больше, но там запрещенный Сталин. Нельзя, к сожалению. В институте сразу стала парторгом.

Придя домой, садится за стол – штудирует Брежнева. Артур подшучивает над ней: ты еще его книги почитай – про целину и про Малую землю. Лариса это все прочитала – ее переполняет восторг перед этим немолодым уже человеком, который написал их. Недаром ему присуждена Ленинская премия – заслужил.

* * *

Дома негромко бубнит радиоточка: она всегда любила московские новости и объявления: «Метрополитену имени Ленина требуется монтажник-прессовщик второй категории», «Заводу “Красный треугольник” требуются мотальщицы и прядильщицы», «Заводу “Металлист” требуются слесари-установщики»… Бубнит, бубнит, бубнит радио… И как это прекрасно, какая прочность, стабильность в жизни.

Звонок в дверь.

Стоит женщина. Смотрит исподлобья. Никогда в жизни ее не видела. Одета прилично, но не модно.

– Простите, – говорит она, – мне нужна Лариса Ярополковна Рязанова.

– Это я. А что вы хотите?

– Поговорить.

– О чем?

– О вашем муже.

– А что с ним?

– Войти можно?

Впустила, но сесть не предложила. Стояли в прихожей.

– Меня зовут Елена Анатольевна Квашина, – сказала и посмотрела на Ларису: знает – нет.

Та не дрогнула – не знает. И тоже представилась:

– Я Лариса.

Вошедшая прервала:

– Я знаю.

– Что-то случилось?

– Да, можно сказать и так. У нас… у нас с Артуром Савельевичем будет ребенок.

Сказала и замолчала. Лариса тоже молчала. Она почему-то поняла, что это правда. Молчали долго. Потом женщина спросила:

– Можно в туалет?

И решительно скрылась в совмещенном санузле. Лариса стояла в столбняке, без слов.

Квашина спустила воду и вышла, аккуратно выключила за собой свет. Потом подошла к двери и начала бороться с замком. Замок был хитрый из Венгрии. Лариса безучастно наблюдала за этой борьбой. Квашина пробовала все варианты, но дверь не открывалась.

«Ну и пусть, – подумала Лариса, – мы здесь обе погибнем, как Амнерис и Аида». Подробности сюжета она не помнила.

Вдруг замок щелкнул, и в дверях появился Артур.

Квашина рванула на лестницу и застучала каблучками по ступенькам: пусть бежит, ей полезно, шестнадцатый этаж. Артур побежал за ней.

* * *

Лариса собрала сумку, взяла паспорт, взяла из вазочки деньги, приготовленные для хозяйства, оглядела свое гнездо и вышла из дому. На метро доехала до Киевского вокзала, купила билет на скорый до Симферополя – уговорила кассиршу доплатой – и через час ехала в общем вагоне на верхней полке, как когда-то в молодости, когда она только собиралась покорять Москву.

Она возвращалась к разбитому корыту. На троллейбусе. Когда-то его не было. Раньше ездили на тряских автобусах с выпирающим вперед капотом.

* * *

Их полдомика выглядели так, как и тогда, но мама Лиза не выскочит на крыльцо и папа Ярополк не натянет свой мундир на пижаму. Постучала в окошко – тишина. Конечно, Оля, наверное, на дежурстве – она медсестра, и это самое умное, что она могла придумать. Очень хорошая профессия. Вот и ей нечего из себя изображать: жалкая провинциалка.

Утро было холодное, хотя уже рассвело. Вдруг изнутри открылась дверь и появилась сестра, одетая на выход.

– Господи, – ахнула она, – ты всю ночь просидела? А я на дежурство.

– Повезло, – улыбнулась Лариса, – ты иди, а я высплюсь, в вагоне было очень жарко.

Оля спешила, она только спросила:

– Ты надолго?

– На кладбище съездить.

– Наконец собралась, – сыронизировала сестра и, чмокнув гостью в щеку, убежала. Крикнула уже у калитки: – Еда в холодильнике, не жди, я поздно.

Лариса не хотела спать совсем. Прошлась по маленьким комнаткам, посидела на старой табуретке в кухне. Есть тоже не хотелось. И жить тоже. Тогда она поехала на то место, где никому не хочется жить, – на кладбище.

Долго бродила между могил. Неподалеку мрачно серело море. Имена родителей выскочили внезапно, они были рядом, как всегда, вместе. Вот как они встретились! Папа ее любил больше Ольки, а мама, наоборот, Олю, будто компенсировала отцовское невнимание, а потом ее физическую ущербность, – любила безумно.

Религиозного чувства у Ларисы не было никогда, а здесь вдруг заныла душа – от вины, от ее невольного равнодушия к их болячкам, маленьким проблемам быта. Они состарились без нее. А потом без нее ушли друг за другом, как всегда впереди папа. Знала бы слова, помолилась. «Как хорошо, что их нет, – вдруг пришла мысль, – они не узнают о моем фиаско». Потом эта мысль «как хорошо» будет много раз приходить ей в голову с каждым поворотом истории, когда выворачивались наизнанку и подвергались насмешкам их человеческие ценности. «Как хорошо» стало ее лозунгом при всех грядущих потрясениях.

* * *

– Козел, – отреагировала Оля на ее рассказ.

На второй день «козел» возник в их домике. Сообразил, куда жена могла поехать.

При виде его Оля сразу же ушла в больницу – не хотела присутствовать. Ее сердце переполняла обида за старшую сестру, которая просидела с ним столько лет в чужой стране, почти потеряла профессию, не смогла приехать, когда нужно было срочно… И вот пожалуйста – «козел».

Спустя годы Оля примет ее последний вздох. На поминках скажет Нюте: «Она буквально испустила дух в одно мгновение. Как лопнувший воздушный шарик: раз – и пустая оболочка».

Опять забрезжила командировка в Будапешт. Опять споры – ехать Ларисе или нет. Она категорически не хотела. Обстановка в семье была тяжелая.

Алик очень был зол на свою подругу, которая, не поговорив с ним, посмела прийти к ним домой. Это предательство. Впрочем, он просто не хотел ничего знать – вычеркнул ее из своей жизни. Лариса победила. Не сразу удалось хоть как-то наладить семейные отношения. Женщины прощают, но не забывают. Призрак беременной Квашиной прочно поселился в голове Ларисы. При первом же споре появлялась эта мерзкая баба и работала аргументом со стороны Ларисы. Алик замирал – с его стороны аргументов не было.

Лариса с ним не разговаривала, она стала писать письма мелким почерком золотой медалистки, снова и снова оживляя основательно приевшийся Алику образ прошлого.

Он не виделся со своей пассией, как называла ее Лариса, попытался узнать про ребенка – глухо, похоже, был шантаж. Лариса звала его «папочка» и даже подарила детскую игрушку – грузовичок, точную копию советской пятитонки.

Тогда зародилась та страшная болезнь, которая убьет ее спустя годы, а пока она просто вела бесконечную войну на уничтожение – не замечая, что уничтожение происходит в ней самой. Как спасение – опять командировка в Венгрию.

* * *

Берта украшала елку. Максимка вступил в возраст подростка и презрительно фыркал на ее сантименты. Демонстративно читал «Графа Монте-Кристо». Ему двенадцать, он прекрасно знает, что его усыновили и беззастенчиво этим спекулирует. На любое самое скромное замечание заявляет – а своему родному сыну ты бы так сказала? На что Берта отвечает всегда одно и то же: ты мне родной!

Ей проще было все делать самой: мыть посуду, подавать обед, таскать сумки, даже елку с Ярославского вокзала она притащила сама через всю Москву. Совмещать быт и работу стало легче – Максим любил оставаться один. Тогда он мог валяться на диване и мечтать, что он находит клад и становится мстителем. Первым делом он находит своих родителей и заявляет: «Вы бросили маленького мальчика, вы предали его, вы не захотели его знать… Так получайте же…» Что получать – он еще не придумал. Но придумал страх в их глазах, ужас от его слов и, конечно, восхищение, каким он стал красивым и сильным.

Звонок в дверь прервал украшение елки. Берта, пошатнувшись, слезла со стула и пошла к двери. Открывать самой дверь тоже было проще.

На площадке стоял, отвернувшись, какой-то мужчина.

– Вы к кому? – спросила Берта. – Мужчина медленно повернулся. – Лешка! – ахнула она. – Что случилось?

– Новый год, – сообщил он и вошел, аккуратно вытер ноги, помедлил на тему тапочек, но Берта молчала, протянул ей пакет.

– С праздником!

Максимка смотрел с интересом. Визит рифмовался с графом Монте-Кристо.

– Ну привет! Что читаешь? Молоток! А «Три мушкетера?»

Максим фыркнул:

– Давно.

– А «Королева Марго?»

– Для девчонок.

– Тогда «Хроника времен Карла Девятого».

– Тоже Дюма?

– Проспер Мериме.

– Лешка, там же эротика.

– Самое оно. Пусть читает.

Максим затаился, стараясь не забыть название. Автора он не запомнил.

– Ну что, мои дорогие, как живете? – фальшиво спросил гость.

– А как твои индусы?

– Завязал. По здоровью.

Наступила пауза. Берта не проявила интереса. Им было по сорок, и у каждого накопилось слишком много проблем. Лезть в чужие не хотелось.

– Хочешь чаю?

– Хочу.

Однако визит не праздный. Одной вежливостью не обойдется.

Берта пошла на кухню. Лешка записывал Максиму названия своих любимых книг: «Остров погибших кораблей», «Лунный камень», «Женщина в белом», «Спартак».

В однокомнатной квартире не уединишься. Максим буквально прилип к гостю. Берта ощутила, как же мальчику не хватает мужского внимания. Сели втроем на кухне.

– Ребята, – сказал Лешка, – у меня беда.

– А что? – спросил Максим.

– Заболел.

– Надо лежать, – посоветовал мальчик.

– Да я еще полежу. Скоро… Паркинсон.

Берта заметила, что он держит чашку двумя руками, стараясь справиться с дрожью.

– Это серьезно?

– Кажется.

Берта только сейчас увидела, как он сдал: балованный профессорский сынок, бодрячок Аракелов выглядел гораздо старше и Никиты, и Артура. Кожа на висках провисла. Веки отекли. Пропал блеск остроумия и хулиганства, которым он когда-то ее пленил. Старенький испуганный мальчик.

Максим вдруг встал и обнял его. Никогда в жизни он не обнимал ее, укол ревности был мгновенный.

– А где ты был раньше? Когда мы… мы… мы… – она захлебнулась от слов, которые не имели смысла перед этим униженным болезнью человеком.

– Ничего, – сказал Максим, – будешь жить у нас, я буду за тобой ходить.

Берта молчала.

Лешка обнял Максима и заплакал.

* * *

Артур водил свою «Волгу» очень осторожно – у него не было прав. В Венгрии это сходило с рук. В Союзе он даже не пробовал. Лариса приехала к нему на майские и была поражена: как изменился город. Его улицы, набережные, восстановили взорванный во время войны мост Эржебет, открыли массу кафе и даже знаменитую улицу Ваци сделали пешеходной. Можно было идти и глазеть по сторонам: какие разные магазинчики и уличные певцы.

И чудо: в посольстве им сделали поездку в Вену на один день. Артур колебался – вести ли самому машину или попросить посольского шофера Янчо. Но Янчо уехал на праздники в свою деревню, и выбора не было. Коллеги утешали Артура, что граница между Венгрией и Австрией почти прозрачная и проверяют только визу, а не права. Артур решил рискнуть.

Выехали очень рано, чтобы на Вену осталось больше времени. Вел осторожно. Рядом с ним сидела Лариса с картой на коленях и проверяла маршрут. «Лоцман» – назвал ее муж.

Предстояла сказочная поездка, и стояла сказочная погода. Дунай нес свои воды величаво, не интересуясь границами и политическим устройством окрестных берегов. Чего он только не видел на своем веку! В бумажнике Артура лежали вместе с форинтами австрийские кроны. Он чувствовал себя капиталистом во всех смыслах этого слова. Жизнь улыбалась во всю пасть – так сформулировал свое житье-бытье везунчик Смирнов.

– Расхвастался, – фыркнула Лариса, – не сглазь, Алик. Впереди граница.

Сначала их легко выпустили, а потом совершенно безответственно впустили в натовскую капстрану – Австрию. Шлепнули штамп, даже не посмотрев на физиономии.

– Салаги, – добродушно сказал Артур, – их бы к нашим на обучение или в твой музей – как на медвежьих лапах через границу бегать.

Незаметно возникла Вена, и первая проблема была – язык. Немецкого оба не знали. Чисто по-школьному знали английский, это называлось «владею со словарем». Венгерский там никому не был нужен.

Артур достал разговорник и прочитал: «Guten Tag»[1]. Ему показалось – этого достаточно. Лариса внезапно оробела.

Вокруг был город Генделя и Моцарта. Позолоченный Штраус пронесся мимо. Гигантский памятник всеевропейский теще Марии-Терезе, рядом музей, потом еще один, потом еще. Около какого-то магазина пристроили свою «Волгу» и пошли пешком, впитывая в себя доблесть и славу прежних времен.

Перенасытившись достопримечательностями, купили штрудель прямо на улице и сели жевать, прислонившись спинами к каменной вечности.

– Пора, – сказал Артур, – пока не стемнело.

Обратный путь показался длинным. На дорогах были пробки, на границе – очереди. Когда наконец дорога пошла по Венгрии, начался дождь и очень быстро стемнело. Артур бесконечно протирал запотевшие стекла. Лариса предложила: давай окна откроем! Алик, ты меня слышишь?

Неожиданно Алик попросил:

– Посмотри, я могу повернуть?

– Куда? – Лариса не поняла вопроса, до Будапешта оставался примерно час.

Артур сказал:

– Мне надо остановиться, посмотри знаки.

– Какие знаки? Надо встать – вставай.

– Здесь?

– Здесь. А что случилось? Алик, что случилось? Ты меня слышишь?

– Слышу.

Он повернулся к ней:

– Я ничего не вижу.

– Меня видишь?

– Нет.

Лариса предложила:

– Давай немного отдохнем. Потом поедем очень медленно, я буду руководить. Мы доедем.

– А если нет?

– А если нет, проголосуем, бросим машину и доедем до города.

– Постоим, я немного посплю.

Артур откинулся на спинку, и так прошло около часа. За это время ни одна машина не проехала по оживленной трассе Вена – Будапешт. Ларисе стало страшно. Она растолкала мужа:

– Алик, давай двигаться. Доберемся до города, там возьмем такси.

Артур застонал:

– Что это, как это случилось? Я не понимаю.

– Черт, – сказала в сердцах жена, – надо было мне научиться водить. Кто же знал.

Она заставила Артура включить мотор, нажать сцепление и тронуться с места. Про себя мечтала, чтобы их кто-нибудь остановил. Холодным тоном она командовала:

– Нормально, впереди никого, чуть левее, не выходи на середину. Вижу знак сорок километров до Будапешта. Нормально.

Несколько машин промчались навстречу, но не удалось их остановить.

– Чуть потише, чуть подальше от края, чуть прибавь, на дороге никого нет.

За три часа они добрались до въезда в город, но никаких такси не было, пришлось ехать дальше.

– Стоп. Красный свет. Стой. Не торопись. Зеленый. Можно ехать. Кажется, будет поворот.

– Там перекресток?

– Вижу. Красный. Стоять.

Совершенно слепой человек вел машину. К счастью, было за полночь. Завтра рабочий день. Город спал.

– Узнаю дорогу. Еще немного и налево. Светофор красный. Стоять.

…Спустя пару лет им попадется документальный фильм, который назывался «Семь нот в тишине». Там человек с завязанными глазами, только повинуясь молчаливому приказу и легкому прикосновению сидящей рядом женщины, ехал по оживленным улицам. И хорошо ехал. Он был экстрасенс.

Артура вела его жена: спокойная, неторопливая, неузнаваемая. Она довезла его до дому.

– Спасибо, лоцман, – сказал он.

* * *

Посольский врач назвал диагноз: отслоение сетчатки, быстро в Москву на операционный стол.

Майские праздники закончились.

Погода была мерзкая. Не осень, не зима. На жалком скверике желтела трава. Вот тебе и Новый год. Нюта просила к Новому году шампанского достать. Савелий Карпович дошел до угла, там была эта самая спецстоловая, в которой он отоваривался почти всю жизнь. Гордо проносил сосиски, сыр, вино мимо жаждущих – им предлагались остатки к концу работы столовой.

Он привычно прошел охрану, предъявив красную книжечку. Потом спустился в подвал, там и был закрытый буфет для важных персон. Помахивая книжечкой, подошел к прилавку. Две бутылки шампанского на прилавке дразнили взгляд. Знакомая продавщица привычно метнула «новогодний заказ» и взяла деньги.

Он уже двинулся к дверям, но вспомнил и вернулся:

– Забыл, мне еще шампанское. Какой Новый год без шампанского? Мне бы две бутылки. Иду к дочери отмечать.

– Шампанского нет, – ответила продавщица, распихивая деньги по ящичкам, расположенным внизу кассы «Националь».

Сколько лет он уже видит эту кассу.

– Простите, не понял, отвлекся, – мне шампанского.

– Шампанского нет.

– А это что?

– Это статуй.

– Пусть стоит, я не против. Вы мне принесите другую. Лучше две.

– У вас нет пометки.

– Какой пометки? Я у вас всегда беру шампанское на Новый год.

– Только для тех, у кого есть пометка, а у вас ее нет.

В буфет вошла группа весьма немолодых товарищей, предъявили книжечки, продавщица вынесла им по бутылке, и они удалились.

– А какие нужны пометки? – заинтересовался Савелий Карпович.

– Бригады коммунистического труда.

– А где их дают?

– А я знаю?

Вошли еще люди и даже организовали небольшую очередь. Савелий Карпович не отходил от прилавка и мешал обслуживать покупателей. Продавщица свирепела. Она припрятала себе шампанское и совершенно не собиралась ни с кем делиться. Ну разве что за дополнительную мзду.

– Разрешите, – обратился Смирнов к человеку, мало похожему на члена бригады коммунистического труда, – взглянуть на вашу книжечку, где тут пометка про шампанское.

– Слушай, дед, вали отсюда, взял свое и катись.

– Но я хотел шампанское.

– Товарищ, пожалуйста, очистите помещение, – взвизгнула продавщица.

– Без шампанского не уйду, – Савелия Карповича заело. Он начал качать права, показывал свой красный пропуск. Двое наглецов схватили его под руки и грубо проволокли вверх по лестнице.

Он кричал:

– Я старый большевик, я с двадцать четвертого года член партии, я пострадал за это.

– Ну пострадай еще раз, – беззлобно сказал молодой наглец и подпихнул его сзади.

Савелий Карпович упал на колени и больно ударился. Наверх выполз на четвереньках.

На улице он понял, что забыл свой «заказ», но обратно его уже не впустили. Смиренно стоящая очередь простых людей вдруг рассвирепела. На него обрушилась вся ненависть к «избранным». Над ним издевались и улюлюкали.

Потеряв шарф и одну галошу, Савелий Карпович еле добрался до своего подъезда, лифт не работал. Собрав волю в кулак, он вскарабкался на пятый этаж. В дверях встретил соседку из Госплана и рассказал ей про свою обиду. Она посочувствовала – сама как раз шла за заказом, пообещала поделиться сайрой, которую она терпеть не может. Вообще-то у нее были планы на Савелия, одинокой женщине всегда хочется к кому-нибудь приткнуться.

Утром она с банкой сайры торкнулась в дверь – никто не ответил. Решила, что сосед спит, и ушла на работу.

Через два дня дворничиха Вера, шваркая тряпкой по общественному коридору, поняла, что дверь закрыта изнутри. Она подняла панику. Стали стучать в дверь. Но никто не ответил. Электрик Алексей поддал плечом – дверь распахнулась, соседи вошли в комнату.

На кровати лежал мертвый Савелий Карпович.

Хоронили 31 декабря. Даже в крематории ощущался Новый год из-за обилия хвои и нервозности персонала – все спешили к столу. Артур вспомнил рассказ отца про смерть его отца, дедушки Артура: плохо умереть в праздники, не дай бог.

* * *

Финкельмоны неожиданно получили выездную визу, разрешающую покинуть СССР навсегда. Надо было срочно организовать раздачу вещей, книг, мебели и освободить квартиру полностью.

Тамара позвонила Берте, Русине и Ларисе, попросила прийти – посмотреть вещи, вдруг что-нибудь пригодится. Девочки, как они продолжали себя называть, моментально согласились.

Разгром в квартире был непривычен: Финкельмоны всегда жили богато, даже лучше, чем преуспевающие Рыжие. А тут все шкафы вывернуты – всё напоказ, всё на продажу. Ларису покоробило, что надо платить. Она бы взяла кое-что, например хрустальную вазочку, которую Финкельмоны несомненно не потащат в Израиль. Но сколько стоит – спросить постеснялась. Больше увлеклась книгами, целыми кипами синих журналов «Новый мир», кое-что отобрала. Книжки, как правило, были у всех одинаковые.

Русина брала сервиз, заграничную кофеварку, непонятный предмет – тостер, пару пепельниц, в свою очередь некогда прихваченных в качестве сувениров из поездок по странам народной демократии. Заинтересовалась пылесосом с вакуумным мотором. Сложила все аккуратно в угол, потом позвонила Никите и попросила прислать машину. Когда появился шофер, он легко сложил отобранные предметы в большую сумку и вынес из квартиры. Русина поцеловала Тамару, махнула рукой Ларисе и Берте. И упорхнула, не заплатив.

Пока Лариса пыталась объяснить самой себе, как это могло произойти, в дверях появилась дочь Финкельмонов Светлана. Та, что лечилась от аутизма.

Тамара заговорила с дочерью робко, предлагая выпить чаю или даже поесть – или дождаться отца: он вот-вот придет. Но Светлана ушла в свою комнату и даже заперлась изнутри.

Тамара вдруг расплакалась. Строгая, даже суровая Рогова ревела, жалобно всхлипывая, как маленькая.

В это время приехал Артур. Он увидел плачущую Тамару, подошел к ней, обнял ее крепко, прижал к себе как-то по-мужски, по-взрослому, так и должен поступать мужчина перед лицом навалившихся страданий. Лариса его не узнала – он вдруг показался другим, чужим, сильным, не жалким хлюпиком, которого она привыкла видеть, а человеком, принимающим решения.

Светлана вышла из своей комнаты с двумя чемоданами. Чемоданы катились на колесиках. Лариса никогда не видела это чудо. Света буквально двумя пальчиками толкала два огромных неподъемных чемодана. Артур бросился помочь, но Светлана, отвела его помощь и, махнув всем, исчезла за дверью.

Скоро пришел Яша Финкельмон, Тамара быстро накрыла последний оставшийся кухонный стол и поставила на бок снятую со стены посудную полку. Сели как могли, выпили любимый напиток хозяев – виски. Долго молчали. Что-то рушилось в их жизни. Они еще не знали, какие трещины очень скоро разрушат их страну, которая была им привычна, которая была их домом, которую они любили.

* * *

Финкельмон не приживется в Израиле. После первой же ночи в гостинице, где теснились все представители их алии, он скажет: «Хочу домой!»

Тамара примет на себя все тяготы обустройства, она пойдет на курсы и выучит язык, она будет мыть лестницы, она заведет знакомство с местными, уже прижившимися на новом месте.

Эта русская женщина окажется крепкой закалки. Финкельмон будет брюзжать, критиковать, ему не понравятся евреи, климат, продукты, отсутствие древесины в домах: каменные стены, каменные полы, эта ужасная азербайджанская, как ему казалось, музыка, несущаяся в этой Беэр-Шеве из каждого угла.

«Хочу домой!» – будет повторять он каждый день, в госпитале после операции на сердце он вырвет клятву из Тамары, что она похоронит его в родной земле.

Проведя в этой стране почти двадцать лет Рогова, захватив капсулу с прахом мужа, прощальным взглядом окинет аэропорт Бен-Гурион, на вопрос подозрительных таможенников, что там за пустота в багаже, скажет: «Мой муж», – и величественно пройдет на посадку.

* * *

Сын Берты Максим тем летом поехал в геологическую экспедицию в Крым. Никита Рыжий устроил. Вообще Никита упорно шел в гору, уже стал директором института. У них с Русиной были две девочки, студентки геологоразведочного, погодки. По просьбе Берты они взяли с собой на раскопки подростка, который мечтал о взрослой жизни и хотел ее иметь немедленно. Берта вздохнула: Максимку отправила, теперь о Лешке надо подумать.

Леше было тяжело – в городе особенно. Стояла классическая московская жара – плавился асфальт и женские каблуки вязли в этом вареве. На дачу ехать Берта не решалась: вдруг ему плохо будет, где там скорую искать в этой Икше.

Лешка вдруг накарябал: «Хочу землянику!» Берта тут же собралась на рынок. Еще можно достать хорошую подмосковную ягоду. Хотя сезон кончался.

– Я мигом, – сказала она, запирая дверь. Она боялась оставлять его надолго: он был беспомощен, как грудной младенец. Но на Тишинском рынке земляники не нашла, сказали – кончилась, август на носу. Тогда она рванула на Центральный.

Леша выслушал, как она хлопнула входной дверью. Берта любила хлопать – у нее это получалось, как последнее слово в споре: весомо и убедительно. Потом он попробовал вывернуться из инвалидного кресла, удалось с третьего раза. Отдышался. Подбородком и носками ног упираясь в пол, представил себя гусеницей. Ползти недалеко, продвигался по сантиметру – разбил подбородок: ерунда, можно терпеть.

Вдруг зазвонил телефон на столе – не вовремя. Берта обычно не звонила: мало ли, вдруг спит. Телефон настаивал. Гусенице не достать – слишком высоко. Продолжил путь, опираясь окровавленным подбородком. Вдруг показалось – лифт остановился. Нет, выше этажом. Неуклонно приближался к балкону, к воздуху, к запаху настурций на клумбе внизу…

* * *

Берта нашла хорошую землянику – стакан пять рублей, совсем офигели эти частники, но не до капризов. Побежала к трамваю. Как она любила ехать по бульварам в тихий летний вечер с открытыми окнами. Народу немного. Сидит и нюхает бумажный стаканчик – божественный вкус и запах детства.

Лешка был уже на балконе. Проблема серьезная – как подняться, чтобы оглядеть Москву почти с птичьего полета – по крайней мере, стрижи летали ниже их балкона. К дождю – после такой-то жары.

Берта вдруг ощутила страх – скорее, трамвай, еле ползешь – застрял на мосту, откуда здесь пробка? Выйти на Кировской – лучше на метро. Выскочила на первой же остановке.

На балконе шезлонг, впрочем, можно говорить и лонгшез – папа говорил именно так, а мама над ним смеялась и говорила, что по-французски прилагательное стоит после существительного.

Какая ерунда приходит в голову, когда не можешь встать на собственные ноги, а только пробуешь из последних человеческих сил хоть как-то возвыситься над своей немощью. Удалось непонятно каким образом. Удачно использовал «длинный стул».

Берта гнала домой. По эскалатору бежать можно, а вот потом… ждешь, ждешь, ждешь. Подходит наконец. «Поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны». Дура, сидела бы в трамвае.

Лешка увидел Москву, которую так любил, особенно одетую в летнюю зелень. Москва – уютный зеленый город, в котором он жил, любил, учился, верил в свое будущее, светлое такое. Он повис на узорной старинной решетке, жадно впитывая в себя мир крыш, убегающие вдаль бульвары, позвякивающие нежно трамваи, вдруг вспыхивающие всполохами искр. В глубинах кривых переулков уже таилась тень завтрашнего дня. Он увидел свою Москву, разглядел свой университет, купола Новодевичьего монастыря и тучу, ползущую с запада, она несла сильный и долгий дождь. Он попрощался со всем, что любил. Он мысленно сказал «спасибо» всем, кого оставлял. И «простите, мои дорогие», – Берте и Максиму.

Остаток сил ушел на то, чтобы перевеситься через перила. «Гусеница становится бабочкой», – последнее, что он подумал.

…Когда Берта вошла со стаканчиком земляники, Леши на балконе уже не было.

* * *

– Ты куда собралась? – не понял Артур.

Лариса оделась в зимнее, не по погоде, – ноябрь был очень теплым.

– В магазин, – брякнула Лариса.

Она прошлась по квартире в поисках чего-то, потом пошарила на книжных полках.

– Да что ты ищешь? Может, я знаю.

– Песенник.

– Зачем тебе песенник?

– Ты спросил, что я ищу, говорю – песенник.

Настроение у нее последнее время было ужасное. Телевизор не включала – ее раздражало все, что происходило в стране. Она этого никогда не хотела. Она не хотела смотреть как одни люди убивают других в Карабахе. Разнузданность инстинктов она целиком объясняла перестройкой и проклинала Горбачева.

Одна за другой выходили старые женщины, срывали с себя головные платки и кидали наземь в знак примирения воинствующих мужчин. Но, очевидно, выросло поколение, не обученное этому народному ритуалу, не знающее уважения к старикам, – и они сметали этих мешающих им старух и продолжали свое страшное дело.

Еще ее очень тревожила сестра. Она потеряла работу из-за своего воинственного характера, жаждущего справедливости, и здорово болела. Надо бы ее в Москву. Завести разговор с Аликом она боялась. Однокомнатная квартира допускала только короткое пребывание гостей.

Лариса вышла на пустую улицу. Седьмое ноября, красный день календаря. Ни флагов, ни портретов, только очереди в продовольственные магазины. Она поехала на метро и вышла на площади Свердлова – там собиралась маленькая кучка коммунистов с намерением пройти по Красной площади. Собственно, им никто не запрещал, но было неуютно в такой важный для каждого советского человека день, поэтому приходилось быть агрессивными.

Знакомые активистки ее узнали и приняли в свои ряды. Ее песенник был немедленно востребован – переписывали наскоро слова гимна и старых любимых песен.

И вот наконец пошли. И вот наконец запели. Звонко, весело, азартно, как в молодости, когда каждый день жизни был пронизан мелодиями Дунаевского. Пела Лариса всегда хорошо – абсолютный слух и громкий голос.

Прошли по площади, имитируя праздник Великой Октябрьской социалистической революции, который Нюта в своих студенческих конспектах писала сначала ВОСР, потом просто СРАЧ, чем обычно обижала чувства Ларисы.

Какие песни были, какие святые слова: «И если гром великий грянет над сворой псов и палачей, для нас все так же солнце станет сиять огнем своих лучей».

И в это время выглянуло солнце как по заказу и осветило древний Кремль и Мавзолей. Сколько людей прошло по этой брусчатке в двадцатом веке, а что будет в двадцать первом? Думать не хотелось. Рядом шли люди, которые мечтали, как она, о великой мировой революции, об уничтожении сословий, о свободе, равенстве и братстве для всех.

Сорвав голос, наоравшись вволю на морозном воздухе, Лариса до Старой площади прошла по улице Куйбышева, даже не догадываясь, что та уже Ильинка. Она вообще не хотела замечать перемен. Величественно высилось здание Центрального комитета коммунистической партии. У метро «Дзержинская» в булочной выбросили сахар – два кило в одни руки. Вернулась домой счастливая, одухотворенная для новой борьбы.

Дома на диване сидела заплаканная Оля, деться ей было совершенно некуда.

* * *

23 августа 1991 года в помещении ЦК КПСС голос по внутренней связи сообщил работникам, что во всех зданиях ЦК прекращается работа. И просьба срочно очистить помещения. Началась паника. Некоторые сотрудники звонили домой и прощались с семьями.

Перед тем как разбежаться, успели опустошить буфет: брали всё подряд: буженину, копченую колбасу. Народ, собравшийся у входа, негодовал. Вдруг кто-то из толпы крикнул: «Дайте им пройти со своими бутербродами – это их последний паек». Толпа рассмеялась и пропустила, не отказывая себе в комментариях и легком улюлюканье.

Меньшая часть людей двинулась к ненавистной Лубянке, но все двери были наглухо закрыты. Потоптавшись, пошли к ЦК.

В отличие от других, Артур свободно прошел в архив КГБ – там была паника, уничтожали документы. Пользуясь давними связями, нашел досье: свое и отца. И тут же в коридоре разорвал на мелкие-мелкие кусочки эту чудовищную мерзость их прошедшей жизни. Вышел свободным человеком, оставаясь совершенно преданным святым идеалам коммунизма. То, что он и его отец всегда любили, ценили, уважали в людях, все равно осталось с ним.

Восемнадцать миллионов членов Коммунистической партии потеряли смысл жизни, работу, пайки, льготы, санатории, спецбольницы, спецателье и спецпарикмахерские. Их еще обозвали «красно-коричневыми».

Ларисе нечего было терять, и она не приняла новую жизнь – в ней от жгучей обиды стал расти ее рак. Самым страшным для нее стала утрата работы. Преподавать историю КПСС без самой КПСС было бессмысленно. Лариса забрала трудовую, оставалось ждать копеечную пенсию.

Берта ушла в мелкий бизнес, торговала на рынке. Ее психика была гораздо устойчивее, чем у многих, с коммунизмом сложились прохладные отношения. Лешкину квартиру она сдавала. Ей даже удалось получить загранпаспорт, и она стала челноком – ездила в Турцию и в Китай. Лариса тоже попробовала один день постоять на оптовом рынке, но сгорела от стыда, когда увидела знакомую преподавательницу, торгующую горячими пирожками. Артур пока держался на радио, но Венгрия никого не интересовала.

Начиналось время дикого капитализма.

* * *

Лариса поселила Олю у них на кухне (там был диванчик) и начала хлопоты: устроить сестру на работу и подыскать жилье. Это отвлекало Ларису от полного отчаянья. Наиболее преуспевшим из ее университетских друзей был Никита Рыжий. Принял он Ларису в величественном кабинете, но вполне демократично, сел рядышком на стул. Лариса сбивчиво рассказала. Но пока рассказывала, сама поняла, что не туда сунулась: опытная медсестра нужна не в институтских коридорах, а в больницах.

Но Никита вдруг предложил – у нас есть медицинский кабинет, оттуда вчера уволили врача: воровала спирт.

– Пила? – с ужасом спросила Лариса.

– Зачем? Продавала.

– Оля не будет. Оля – человек нашей закалки, – заверила она Рыжего, – не предаст и не продаст.

– Пусть заходит.

– А как ваши дела? Я слышала, породнились с Аракеловыми.

– Если бы. Мальчик-то без роду без племени. А вот поди, моя взяла и влюбилась. Неисповедимы пути…

– Молиться надо, – предложила Лариса.

Рыжий онемел.

– Ты что, верующая?

– Не знаю. Вдруг там что-то есть. Тогда и умирать не страшно.

Директор института задумался: если идти в ногу со временем, надо срочно креститься. Как это он пропустил. Записал в своем ежедневнике: «Найти священника!»

– Только ты знаешь, она не врач, она медсестра.

– Пусть купит диплом какого-нибудь окраинного мединститута. Она из какого города?

– У нас там только медучилище.

– Иди сама ей купи, она, небось, кочевряжиться будет!

* * *

Лариса пошла в метро, зорко оглядываясь по сторонам. «Куплю золото», «Напишу диссертацию на любую тему» и даже «Загранпаспорт за один день» – все это она увидела, а дипломы не подворачивались. Тогда решилась подойти к тому, который предлагал диссертацию.

– Простите, – умирая от ужаса, – произнесла она, – вы не знаете, а где можно купить диплом?

– Дипломную работу?

– Нет, это…

– Корочку?

– Ну чтобы и внутри.

– Профессия?

– Врач.

– Терапевт, хирург, глазник…

– Терапевт, – прервала она, испугавшись, что список будет внушительным.

– Детский, взрослый?

– Взрослый.

– Какой вуз? – деловито спрашивал торгаш, – учтите, московские и красные дороже намного.

– Что-нибудь подальше, но с отметками.

– Нет, разговор о корочке, кто-нибудь когда-нибудь смотрел ваши отметки? Кому они нужны.

– Я согласна. Главное, чтобы печати.

– Завтра на этом же месте. В это же время.

– А сколько?

Парень написал на бумаге цифру и показал ей. Она была большая и непонятная. Лариса тут же забыла. Она только спросила:

– Вы точно будете?

На что торгаш ответил в высшей степени весомо:

– Мы не обманываем, – и озабоченно исчез.

Лариса решила, что он поспешил искать ей диплом, но, оглянувшись, увидела милиционера.

На следующий день получила диплом. По дороге домой, зашла в церковь поставить свечку. Помолилась своими словами, чтобы все здоровы были, и отдала диплом Оле. Она совершенно не удивилась, деловито поблагодарила и поехала к Рыжему.

* * *

Артур закончил переговоры с руководством независимого канала. Он еще не имел названия, но медиамагнат Гусинский взялся его финансировать. Народ подбирался замечательный, молодой, яркий. Артуру предложили взять на себя объективное освещение политических событий. Слово «объективное» Артуру очень понравилось, и он согласился моментально. Оставались формальности, на них отводили несколько дней.

Обстановка в Москве была нервная – Хасбулатов против Ельцина. Артур имел зуб на Ельцина за развал СССР, но именно возможность объективности его привлекла. Он уже видел пути примирения самых разных политических движений, и казалось – ему это под силу. Главное, как это представить Ларисе. Ладно, поживем – увидим.

Артур пожал руки Малашенко и своим будущим коллегам и направился к выходу. Казалось, жизнь налаживается.

Дома встретила безумная Лариса:

– Куда ты пропал? Где ты был? Передает только одна радиостанция, это ужас, что они говорят. В Москве опять переворот, а ты даже не позвонил? У нас дома хлеба нет. Ты понимаешь – у нас хлеба нет.

Открылась входная дверь, появилась Оля:

– Есть, есть хлеб, берите, а я побегу, там раненые, надо помочь!

Она протянула Ларисе батон. Та схватила батон и швырнула на пол. Потом вцепилась в Олино пальто и закричала:

– Я тебя не пущу! Я тебя никуда не пущу. Ты не врач, тебе там нечего делать!

Оля стала отбиваться. Артур постарался оттащить Ларису от сестры. У Ларисы были сумасшедшие глаза и она кричала:

– Вот, вот они, ваши демократы, вот они – убийцы, вот ваш Ельцин. Добились, получили свободу, уничтожили страну, а теперь так вам и надо – убивайте друг друга, и чем больше, тем лучше! Чтоб вы все сдохли! – Лариса захлебнулась, закашляла и замолчала.

Оля подняла батон, положила на стол и ушла к Белому дому помогать раненым.

Артур гладил жену, утешал, уговаривал, давал пить, просил успокоиться. Наконец она ушла в ванную и заперлась. Через какое-то время стало слышно – потекла вода.

Артур поскребся в дверь, оттуда донеслось:

– Не бойся, не утоплюсь, не дождетесь!

* * *

Русина позвонила на работу Никите.

– Катастрофа в «Чаре». Они прекратили выплаты вкладчикам. Рачук скрылся. Никита, надо вытащить наши деньги.

– Что за ерунда. У них есть лицензия. Русенька, подожди, у меня совещание, я тебе перезвоню.

Ждать Русина не собиралась. Она немедленно собралась и помчалась в банк. На улице перед банком роилась гигантская очередь. В очереди стояли медийные лица: певцы, актеры, писатели, режиссеры, поэты, врачи. Узнав одного знакомого стоматолога, Русина кинулась к нему:

– Что случилось? Где Марина, где Рачук?

– Не волнуйся, это просто паника.

– А ты не волнуешься?

– Нет, я просто хочу получить свой процент. Ребят я давно знаю: Францева подруга моей мамы, обычная паника.

– А почему они не могут просто выйти к людям и сказать, что все в порядке. Говорили – самый интеллигентный банк в Москве.

– А что, нет? Я получал первый год баснословные проценты, а теперь, конечно, все уменьшилось. Чем больше людей, тем меньше процентов. «Капитал» надо читать.

– Какой капитал? Что ты мне голову дуришь. Я не хочу процентов, я просто хочу вернуть свои деньги. У тебя есть ходы к Францевой? Давай тогда вместе. Спроси у мамы ее телефон. Своим они обычно возвращают вклады.

– Кто тебе сказал? – удивился стоматолог.

– Максим, зять. Знаешь, какой у них был ежедневный оборот? Миллион долларов, или три миллиарда рублей. Ты понимаешь? Ежедневный!

– Откуда ты знаешь? Тоже от зятя? Тогда пусть он и даст совет, как выбраться.

– Он в Питере, у него своя пирамида. Смотри, какие люди! Видишь вон там даму в берете? Режиссер Лиознова, между прочим, мадам Штирлиц. А Ахмадулина была поручителем и защищала Рачуков.

Появилась милиция и стала разгонять людей, уговаривая идти по домам. Рачука найдут через месяц убитым в собственной ванне, а Францева будет несколько лет в поиске.

* * *

– Дай мне кофту! Дай мне кофту! Алик! Дай мне кофту.

Артур в кухне говорил по телефону – разговор был серьезный.

Оля принесла кофту:

– Эту?

– Я Алика просила, а не тебя.

– Не капризничай, он по телефону говорит.

Лариса разозлилась:

– Я не капризничаю, я болею.

– Я знаю, что ты болеешь, но вокруг жизнь идет. У Алика серьезный разговор.

– С кем?

– Ну откуда я знаю. Вот тебе чай, осторожно, он горячий.

– Ты со мной как с ребенком говоришь.

– Я не знаю, как с ребенком говорят. И ты, кстати, не знаешь. Я пошла. Таблетки Алик даст.

– Оля, скажи мне честно: это рак?

– Я тебе тысячу раз говорила: нет.

Лариса исхудала, и при этом лицо отекло куда-то вниз, изменив ее обычный облик: какая-то чужая капризная старушка.

– Дай мне кофту.

– Я тебе дала.

– Надень! Помоги надеть!

– Ты не можешь сама надеть? Ты вчера еще надевала.

– Не спорь, ты всегда со мной споришь. Не приходи больше.

– Как, вообще?

– Вообще.

– До свиданья.

– Ты куда?

– На свои выселки.

Оля надела длинное тяжелое старомодное пальто и сверху закрутила теплый платок.

Лариса критически ее осмотрела: сколько она привозила сестре хороших вещей, свои отдавала, куда это все подевалось? Ходит в одном и том же.

– Между прочим, эти твои выселки, как ты выразилась, не так-то легко было тебе достать. Алик набегался по собесам и разным инвалидным центрам.

– При чем тут инвалидные центры? – насторожилась Оля.

– Ну надо же было тебя как-то квалифицировать, менингит помог.

Артур мрачно вошел в комнату:

– Ну всё, конец.

– Что? – испугалась Лариса, запутавшись в рукавах кофты.

– Плохо. Я безработный. Иновещание закрывают.

Оля замерла в дверях.

– Надо бороться. Тебе полтора года до пенсии. Давай напишем…

– Куда?

– Я знаю куда. Я сейчас очень хорошо знаю, я все время пишу, я не даю никому спуску.

Оля размотала теплый платок и начала снимать свое огромное пальто.

– А как же твои выселки? – ядовито спросила старшая сестра.

– Успею.

* * *

В квартире Финкельмонов раздался телефонный звонок. Тамара с трудом проснулась. Пробуждения и засыпания давались с трудом. В Израиле ей поставили стимулятор в сердце, стало легче дышать.

– Слушаю, – строго сказала она в трубку.

– Тамара Александровна, это Кочетков. Как хорошо, что я вас застал. Это Кочетков говорит. Вы меня помните? С истфака.

– А-а, конечно, простите, как ваше имя?

– Да меня всегда по фамилии звали. Ну Вячеслав Викторович. Речь не об этом, у нас на кафедре наметили интересное мероприятие: отмечать юбилеи выпусков. Первые вы – сорок лет прошло.

– На какой кафедре? – не поняла Тамара.

– Истфак, я теперь заведующий кафедрой. Вот я чего звоню. Людей надо собирать. Кто жив, кто умер – выяснить. Посчитать по головам, как говорится.

– Яша умер.

– Простите?

– Вы про Яшу?

– Нет, я вообще. Мы заготовим приглашения на мероприятие, и надо знать, кому посылать. Займитесь, пожалуйста, своей группой – я вам перезвоню через недельку.

Тамара боялась, что у нее даже телефонов нет. Стала искать старые записные книжки. Нашла Лешкин, Ларисин, Рыжего. Нет, можно созвониться. Наткнулась на старый телефон дочери. Отношения у них были плохие, просто никакие.

Она вернулась недавно, и никак не могла повидаться с дочерью. Света, наверное, поменяла телефон. Тамара не была уверена, в курсе ли она, что отец умер. Или она все время в дороге: ездит и ездит по миру, лишь бы дома не бывать.

Начала с Берты. Та оказалась доступна.

– Берта, дорогая моя, ты меня узнаешь?

– Да, конечно, это кто?

– Тамара.

– Рогова? Как я рада тебя слышать. Знаешь, я сейчас убегаю, ты прости. Звони! Только обязательно. Уже ушла.

Потом соединилась с Русиной. Та была безутешна из-за «Чары». Стала рассказывать про интриги и как было трудно вернуть средства. Говорят, режиссер Лиознова вообще всё потеряла. А вот нам все же удалось часть вернуть, но это стоило стольких нервов.

А ведь Францеву до сих пор ищут.

Наконец Тамаре удалось встрять:

– Звонили с кафедры, ну истфака – они собирают наш выпуск. Сорокалетие.

Русина странно отреагировала:

– А какое я имею отношение к истфаку? Я Никите передам.

И продолжила про «Чару», не задав ни одного вопроса про Тамарину жизнь.

Расстроившись, дозвонилась до Ларисы. Подошел Артур. Он только сказал «алло» и пропал. Доносились голоса, звонок в дверь, опять голоса. Что-то упало. Кто-то плакал.

Она слушала звуки чужой жизни и понимала, что там беда. Она знала эту беду, она была с ней знакома. Она только что пережила это отчаянье и эту беспомощность. Это была смерть. Сделать отбой она не решалась. Просто держала возле уха и молчала.

Потом отбой дали там. Наверно, понадобился телефон.

…Ларисы больше не было на земле. Оля приняла ее последний взгляд и выдох.

Артур сидел и смотрел в пол. Врачи скорой писали бумаги.

Артур обдумывал одну и ту же мысль и повторял ее про себя бесконечно: «Жизнь оказалась короткой и состояла из каких-то обрывков».

* * *

Все три девочки: Берта, Русина и Тамара пришли в строгих пиджаках с университетскими ромбиками на лацканах. Причем у Русины был пиджак из французского бутика, а Тамара и Берта надели пиджаки мужей. Рыжий выглядел великолепно и со всеми здоровался, пожимал чьи-то руки, шутил с дамами, а некоторые к нему просто льнули.

– Эффект телевидения, – объяснила Русина, – стал на экране появляться.

Она тоже с кем-то здоровалась. Тамара и Берта не узнавали никого. Это же был их поток, пять лет вместе учились. А их группа? Умерли, что ли, все?

И вдруг Тамара увидела Артура – он так же озирался, как они, никого не узнавая. Она бросилась ему на шею:

– Алик, дорогой, как я рада тебя видеть!

– Рогова, – просиял Артур, – когда ты вернулась?

– Финкельмон умер – я и вернулась.

– Мои соболезнования.

– И мои тебе тоже.

– Я никого не позвал – она так просила.

– Где похоронил?

– Развеял в Сокольниках.

– Тоже она просила?

– Да.

Помолчали. Стали приглашать в зал. Совершенно незнакомые лица, постарели, что ли. Незнакомые стены, ремонт, наверное, был. Если бы не эти пять близких людей, было бы ужасно. Шестым оказался Кочетков: морда квадратная, лоснится, глазки заплыли. Не хватает малинового пиджака. Пришлось пожать ему руку. Из-под манжета выглянул роскошный «роллекс».

Мероприятие было официальное и смертельно скучное. Ничего живого. Объявили выступление депутата Думы по высшему образованию. Артур даже не удивился, что им оказался немного постаревший координатор.

Стало совсем противно. Тамара сказала: «Давай сбежим». Они огляделись – Берта и Русина обсуждали внуков, а Рыжий вообще сидел в президиуме. Постарались тихонько выйти, но все равно на них все оглянулись, с некоторой завистью.

Они вышли к самому красивому московскому виду – на смотровую площадку. Сейчас там толпились туристы и фотографировали друг друга. Потом вдруг все схлынули, автобусы уехали, и они остались одни. Смотрели на город, не узнавая.

«Почему мы сегодня ничего не узнаем? – думала Тамара. – Маразм какой-то. Раньше всё определяли по высоткам. А сейчас? Какие-то новые страшные дома».

Перед ними простирался чужой город. Вокруг веселились чужие люди и даже как будто говорили на другом языке. И у каждого в руке телефон, или как его… гаджет. Но потом они пошли по берегу, по парку, вдоль реки и стали говорить, говорить, говорить. И полегчало – еще оставались воспоминания, еще были общие радости и горести, еще можно было сказать друг другу: а помнишь?

Артур сказал:

– Когда я первый раз увидел тебя и Лару, я влюбился в вас обеих. Вы были для меня самыми красивыми и умными на курсе. И я стал мучиться, кого выбрать. Но ты выбрала Яшку и вопрос отпал.

– Никогда бы не подумала, ты уверен, что был в меня влюблен?

– Ну не влюблен – увлечен. А теперь ты такая же, как тогда. Ты опять Рогова.

– Вот и повидали наш курс, никого почти не осталось, – заметила Рогова.

– Да, курс, – ответил Артур, – краткий курс оказался. Почти век занял.

– Хочешь знать будущее? – вдруг спросила Рогова.

– Зачем?

– Интересно.

– Нет, не хочу.

* * *

Теплоход «Дзержинский» стоял на втором причале. Артур с небольшим рюкзачком с трудом взобрался по шатким ступенькам трапа. Оглянулся. Команда, все на подбор молодые и красивые, была выстроена на нижней палубе. Артура торжественно проводили в каюту. Он удивился, насколько все предусмотрено и удобно. Даже телевизор. Со зрением было неважно, глаза уставали, но все равно приятно.

Включилось судовое радио, всех просили выйти на верхнюю палубу – сейчас отчалим!

Артур расстроился. Он боялся, что сестра, которая затеяла всю эту суматоху с днем рождения, опоздает. Он поднялся на верхнюю палубу и поразился, как быстро все изменилось – появилось шампанское, каждому вручали белый шарик, чтобы отпустить при отплытии. Стало так красиво, как в детстве на воздушном параде в Тушино.

Наконец появилась Нюта, озабоченная, куда он девался.

– Я куда девался? Ты где была?

Но в этот момент заиграл марш «Прощание славянки» и все стали выпускать свои шарики. Они поднялись в небо и, сбившись в белую стаю, понеслись выше и выше, пока не исчезли из виду.

И только тогда Артур понял, что он судорожно держит ниточку с шаром, которая закрутилась вокруг пальца. Он стал распутывать, Нюта помогала, но чем больше помогала, тем больше закручивался узел. Шарик бился как живой, торопясь в небо, наконец Нюта рванула сильно и больно нитку, Артур ойкнул, и шарик лопнул – тихо и грустно.

Нюта расстроилась. Она столько сил приложила, чтобы организовать эту поездку в Углич, так хотела сделать Артуру настоящий праздник. И вот пожалуйста.

– Ничего, ничего, – утешал ее брат, вытаскивая застрявшие нитки, – давай мы его опустим в воду и он поплывет. Они же там наверху тоже скоро устанут и опустятся вниз. Ну какая разница, что мой упадет раньше.

Всех попросили пройти к себе в каюты, надеть спасательные жилеты и выйти на палубу, чтобы провести учения. Нюта помчалась за жилетами и велела Артуру никуда не исчезать. Но Артур спустился вниз, чтобы похоронить свой шарик. Он нашел место, откуда можно было легко опустить его прямо в воду подальше от сильно бьющих струй за кормой.

Оказавшись в воде, шарик превратился в банальный пластиковый мусор, которого так много в Мировом океане. К нему подплыла консервная банка от пепси, и, прижавшись друг к другу, они рванули прямо в воронку, закрутились в ней и исчезли на глазах Артура.

– С днем рождения! – сказала Нюта, натягивая на него оранжевый спасательный жилет. – Здорово я придумала твой день на пароходе отпраздновать?

– Здорово, – согласился брат, – жаль, что нас только двое.

– Кто это тебе сказал? – возмутилась сестра.

– А что, неужели ты своих уговорила?! Они же не хотели, сама сказала.

Засвистели свистки и по радио стали объяснять применение жилетов. Артур в спасжилете почувствовал себя человеком при исполнении и даже повеселел. Оранжевый жилет придавал весомость.

Потом объявили учебную тревогу – надо было выйти в коридор и дунуть в свисток. Артур не собирался заниматься такой ерундой, но Нюта сказала, что надо уважать правила, установленные пароходством, вывела его в коридор и долго фотографировала. Потом куда-то исчезла. Артур немного посвистел, потом попробовал снять жилет, но не тут-то было. Обратился к милой женщине в таком же жилете:

– Помогите, пожалуйста.

– Давай, Алик, это не так-то просто, сейчас постараюсь.

Женщина помогла ему и сама тоже разоблачилась. Артур всмотрелся, поскольку Аликом его мало кто называл.

– Берта, ты?

Женщина повернулась к нему и сказала:

– Ну а кто ты думал. Помоги мне тоже, волосы запутались.

– А кто еще?

– Кажется, Антон, первый муж Нюты, я его плохо помню.

– А второй? – логично поинтересовался Артур.

– Да понятия не имею. У меня своих куча мала. Все Максимкины дети.

Объявили окончание учебной тревоги и обед.

– Увидимся, – бросила Берта и взлетела наверх.

Артур позавидовал скорости ее взлета и заметил, что она хорошо выглядит.

За ужином сказал Нюте:

– Тут Берта, представляешь?

– Что ты говоришь? Она с кем? Одна?

– Я не спросил. Наверное, с внуками – детей много.

Подавали очень молоденькие и очень красивые официантки.

Выступил капитан, поздравил всех с началом навигации. Прошел между столиками и со всеми чокнулся бокалом вина. Артур поискал на столе и увидел, что перед каждым стоит бокал вина. Он потянулся к капитану и вдруг разглядел за соседним столиком Никиту с Русиной – они приветствовали его своими бокалами.

– А почему здесь Рыжие? – спросил он у Нюты. – Или у меня помутнение рассудка?

– Первый рейс года. Открытие навигации, слышал? Все хотят плыть в Углич.

Перед сном вышел пройтись вокруг по палубе. Стояли в шлюзе. Гигантские стены сдавливали теплоход с двух боков, где-то очень высоко стояли люди. «Зэки строили, – вспомнил Артур, – а прочно, на века. Отсюда и в океан можно проплыть, через Волго-Дон. Великие стройки коммунизма. Вон какие махины наворотили, годы идут, а всё работает».

Навстречу Артуру шли Рыжие. Нежно обнявшись. С глазами плоховато, но каким-то осколком бокового зрения Артур еще узнавал людей.

– Ты знаешь, – сказал он Никите, – на пароходе Берта!

– И наши дети и внуки.

– Вы что, сговорились?

– Ну как сказать, пришлось потрудиться.

– С днем рождения, Алик! – И Русина крепко его поцеловала.

* * *

Артур блаженствовал в кресле, подставив себя под робкие солнечные лучи. Молодежь высыпала на палубу, некоторые девицы даже в купальниках. Рядом кто-то сел и подставил себя солнцу. Артур опустил глаза и увидел женские ноги в босоножках, поднял взгляд выше – Тамара.

– Доброе утро, Алик, – сказала она приветливо, – сегодня будет хороший день.

– Как это вы все сговорились? А кто еще на пароходе?

– Да полно народу.

– Я их знаю?

– Они тебя знают. Дети Нюты, твои племянники.

– Все? Откуда так много? А кто это все придумал?

– Коллективный разум.

– Коллективного разума не бывает. Я не верю.

– И в коммунизм не веришь?

– Верил… Мечтал когда-то.

– Ну вот, считай, что это экскурсия в твою мечту. Туризм в коммунизм.

Артур вдруг радостно понял, что весь теплоход – его родственники и друзья. Он никого не узнавал, молодое поколение ему было незнакомо, но за это путешествие он всех ощущал своими самыми любимыми и близкими: и капитана, и матросов, и официанток, и поваров, и музыкантов, и горничных. Время от времени к нему кто-то обращался «Алик», или «Артур», или даже «Артур Савельевич», или «Простите, пожалуйста…», или «Разрешите вас спросить…», или просто «Позвольте пройти». Он всем улыбался, соглашался, что-то отвечал, не вникая, кто его спросил и что им надо.

* * *

В Угличе ему померещился Савелий Карпович – он шел в другой группе и внимательно слушал экскурсовода. Возле школы, где училась Ольга Берггольц, он увидел свою бабушку, но когда приблизился – она исчезла. В храме убиенного царевича в хоре пели певчие, похожие на старые фотографии из мейерсоновского альбома, на иконе он увидел сияющего отрока Дмитрия, вылитый Дим Димыч. В толпе на набережной среди сувенирных лавок ему грезились то Лариса с Олей, то Ира с Лешкой. Он перестал удивляться, приписывая миражи неважному зрению.

А проснувшись рано, поспешил на палубу, чтобы не пропустить затопленную Калязинскую церковь. Она бешено пронеслась мимо, как привидение: была и нет, померещилась или нет. И колокол бил не бил, разве поймешь в полусне миражей. Прицельно разглядел неспешно плывущий буксир, а за ним, покачиваясь на грязных волнах, плыл его сдутый шарик, крепко сцепленный с банкой кока-колы. Они прошли сквозь ад опускаемых шлюзов, их не занесло в воронки катеров, они не сгинули в мутной волжской воде и теперь стремились через Волго-Дон к Черному морю, и оттуда, если повезет, прямо в Мировой океан.

Мировой океан пугал, как близкая смерть, хотя, в принципе, это всего лишь небольшая лужа в непостижимом космическом пространстве. А кто его знает, что там за забором. Может, и ничего.

Рассказы

Чудо природы

Аллочка была чудо природы. Такая у нее была кличка с самого нежного возраста. Очаровательная девчушка с огромными сияющими голубыми глазами и легкими светлыми разлетающимися локонами естественной кудрявости. Кончики губок чуть-чуть усмехались, а глазки даже в моменты случайных капризов, становились хитрыми щелками, через которые Аллочка наблюдала мир вокруг себя. С этим ангельским обликом Аллочка как на крыльях пролетела ранние младенческие годы, заполненные сплошными поцелуями и объятиями, осыпаемая щедрыми подарками по любому поводу, не только на день рождения, а просто потому, что людям хотелось дарить, – в этот момент они забывали, что они не святые, обыкновенные сволочи, честно говоря, но так радостно было погреться в этом сиянии, что самооценка повышалась и возникало самоуважение, порой даже некое упоение самим собой.

Эти брызги сияния одному фотографу удалось даже зафиксировать. Он сделал какой-то технический трюк, благодаря которому ангельский лик подростка оказался как бы окутан фантастическим флером избыточной доброжелательности. Снимок получил премию на конкурсе, и фотограф прославился, а копии этого удачного кадра висели в киселевской квартире на каждой стене, даже в кухне.

Сама как произведение искусства, Аллочка закономерно решила изучать живопись. Ее пытались рисовать, но натура не поддавалась кисти, все дело было в живости ее мимики, пластики и вообще неуловимом обаянии.

* * *

Следующий период времени был посвящен организации крепкой семьи. Из бесчисленных почитателей Аллочка выбрала Ванечку Киселева, «искусствоведа в штатском». Он был в меру привлекателен. Иногда, если взглянуть на него в полумраке, казался похожим на бульдога. Но при ярком свете становилось абсолютно ясно, что это французский бульдог, отнюдь не дворняжка.

От законного соития сразу после свадьбы в ресторане «Метрополь» появилась на свет божий девочка, названная Светочкой. Тогда так называли дочерей многие. Дарьи, Василисы и Феклы пошли потом.

Светлана не унаследовала ни обаяния от матери, ни бульдожьей хватки отца. Такое серенькое бесцветное существо сурового вида.

Аллочка стала домашней хозяйкой и идеальной матерью. Фигурное катание, музыкальная школа по классу фортепиано и иностранные языки у знаменитой Цецилии Генриховны. И забыла Аллочка про свое искусствоведение навсегда.

Ванечка весь день пропадал на работе. Возвращаясь, долго мыл руки и переодевался в домашнюю униформу.

Аллочка подавала обед из арбатской кулинарии, и они садились смотреть по телевизору программу «Время».

После сообщения о погоде Ваня шел спать – уставал на службе.

Светочка вяло ковыряла котлету по-киевски и тоже безропотно шла спать.

Аллочка звонила по телефону и утоляла тоску по общению сплетнями о разных артистах. Ее всегда интересовала их яркая жизнь. Потом пила крепкий кофе и смотрела «До и после полуночи».

* * *

Так незаметно пробежали годы, друг за другом поумирали старики – и Аллочкины, и Ванечкины.

И вдруг страшная новость – Ивана Ивановича Киселева отправляют на пенсию. И при этом вокруг перестройка и гласность. И что-то трещит вокруг.

Павловская денежная реформа убила все их сбережения. Аллочка даже перестала улыбаться, и уголки ее губок резко опустились вниз, как на древнегреческих масках.

Ванечка нашел в себе силы пойти сторожем на автостоянку. Но приходил таким же усталым с чувством исполненного долга и, как прежде, долго мыл руки и переодевался.

Светлана заканчивала школу, ей понадобились репетиторы, она хотела в Институт международных отношений. А чем платить? Автопокрышками?

И тут Аллочка проявила характер, восстановила связи и нашла работу. В Кремле. Конечно, все связи были киселевские, но ими же надо было уметь воспользоваться.

И вот Аллочка стала каждый день со своего проспекта Андропова ездить на метро на проспект Маркса, впрочем, уже обратно переименованный в Охотный Ряд. Продираясь сквозь измученную толпу в час пик, проходя на Манежной мимо бесчисленных ларьков и попрошаек, она каждый раз благословляла судьбу, которая сделала такой неожиданный фортель.

На Соборной площади в Кремле она увидела Ельцина со свитой. Они что-то обсуждали, разглядывая Дворец съездов.

Аллочка решительно подошла к президенту и, разбрызгивая свое бесконечное очарование, сказала:

– Борис Николаевич, здравствуйте.

Окружение оторопело от этих брызг. И президент тоже.

– Как ваше здоровье, дорогой? – спросила Аллочка, и кончики ее губ сложились в прежнюю лукавую улыбку.

– Да не жалуюсь, – ответил Ельцин.

– А я вот как раз в КДС работаю администратором. – Она кивнула в сторону Дворца съездов: – Сносить не собираетесь?

– Да вот обсуждаем, понимаешь, – признался президент.

– Ну смотрите. Вам виднее. А вы заходите к нам, у нас интересные концерты бывают. Балет хороший. Гастролеры приезжают. Меня Алла Максимовна зовут, Киселева.

– Очень рад, – согласился Борис Николаевич, – обязательно приду.

– И вы приходите, – обратилась Аллочка к свите, – а то в таком месте работаете, а ведь здесь и отдохнуть можно.

Она приветственно помахала, как бы, мол, спешу очень. И ей тоже помахали.

Самое интересное, что Ельцин с женой действительно пришли, и Аллочка их встретила, проводила на места и подарила программку.

Домой Алла пришла еле живая и пошла руки мыть. Потом переоделась в халатик. Киселев удивился:

– Ты что, устала?

– Да Ельцина сегодня принимали. Потом банкет. Устала. Поставь чайник сам.

Муж онемел: какие метаморфозы бывают. Он охранник на автостоянке, а Алка в Кремле работает.

– И что пили?

– «Про́секку» какую-то. Ничего, кисленькое. Как очаковское.

– Ну тогда ты Светку в МГИМО и устраивай.

– Глупости, – выглянула дочь из своей комнаты, – я на психфак поступаю. Не нужен мне ваш МГИМО. – И, закрывая дверь, уронила: – В субботу познакомлю со своим другом. Организуйте обед поприличнее.

* * *

Принаряженные, как на концерт в КДС, ждали гостей. Аллочка притащила из кремлевского ресторана готовую еду – паэлью. Чего там только не было – сочетание несочетаемого: рыба, мясо, креветки. Киселев понюхал и засомневался:

– Это вообще есть можно?

Аллочка была озабоченная и непривычно злая – дочь выходила из-под контроля, и ее друг ей уже не нравился. Психолог. И она на психфак собралась. Что за профессия – психолог?

Но лифт остановился, и в замке стал поворачиваться ключ. Аллочка успела раскидать свои ямочки и сбрызнуть всё очаровательной улыбкой.

– Геннадий, – пропела она, обрушивая на гостя мегатонны восторга и любви.

Гость замер и неуклюже поцеловал ей руку, прямо в браслет.

Света хмыкнула и оценила стол:

– Вот это я понимаю. А это что за какашки?

– Это паэлья, – с достоинством пояснил отец, – испанское блюдо.

Пока меняли обувь на тапочки, Аллочка обратила внимание на чистые носки и душа ее потеплела.

Геннадий от паэльи отказался.

– У нас диета. Мы вегетарианцы. Живое не жрем, – отрезала дочь.

– Какое же оно живое, – удивился отец, – оно вкусное. Мать старалась.

Чтобы поддержать жену, взял большую порция и ахнул:

– А ведь правда вкусно, и не ожидал.

Аллочка принесла салат «Цезарь».

Молодежь снисходительно заинтересовалась. Но в основном они интересовались друг другом. Светочку было не узнать. Красивая. Ну просто красивая. И Геннадий хорош.

Аллочка предложила соевый соус и обдала Светочкиного избранника одним из самых сильных взглядов – эротическим. Шевельнулась даже странная мысль – а ну-ка я его отобью. Больно хорош парень. Не для нашей дуры. Не сможет оценить.

Киселев рассказывал бородатые анекдоты, но счастливые молодые не вслушивались.

«Он слишком на ней зациклен, – заметила себе Аллочка, – прибавим напора».

– Грибочки, последний урожай. Только что собрали.

Немного задела рукав гостя и, радостно хохоча, стала стряхивать невидимые крошки.

– А это икра из Астрахани, Иван Иванович из командировки привез.

– Рыбьи яйца, – ласково отвергла дочь, – и опять к своему Геннадию.

Курить отказался. Вино пригубил для виду. Светлана допила.

«Больной, что ли. Откуда взялись эти вегетарианцы? От сытой жизни, вот откуда, – подумала Аллочка, – но разве можно ругать молодежь, что они не знают голода».

– Ну что, – прямодушно выдал отец, – жениться решили?

Наступило неловкое молчание. Киселев удивился: «А что я такого сказал?»

Аллочка вся просияла. У нее вообще реакции были своеобразные.

– Счастье-то какое. Давайте обдумаем свадьбу.

Геннадий и Света переглянулись.

– Зачем? – спросила Света. – Нам и так хорошо.

– Зачем что? – не понял отец.

– Зачем свадьба.

Опять помолчали.

– Знаете что, – весело решила Аллочка, – загс не загс – это ваше дело. А вот семейно отметить надо. У вас, Геннадий, какая родня?

– Далекая. В Усть-Илимске.

– Любовь, комсомол и весна, – выдал Киселев.

– Ну тогда узким кругом, я в КДС договорюсь. Есть хорошее уютное кафе для своих. Траты берем на себя.

Прощаясь, уже в дверях Аллочка нежно обняла дочь и страстно будущего зятя. И в глаза ему заглянула – понял, нет? Ни фига не понял, смотрел на свою Светочку.

* * *

Аллочка подкараулила Геннадия возле института. В руках она держала увесистую сумку с продуктами, при виде бедной женщины с такой ношей у кого не дрогнет сердце. Геннадий подскочил прямо по лужам и успел подхватить падающий груз.

– Ого, – сказал он, – килограмм под тридцать.

– Хотела Светку увидеть, а увидела тебя, это еще лучше.

– Может, такси?

Геннадий оглянулся. Усатый восточный таксист уже стоял рядом, неприятно пошевеливая пальцами, намекая на немалую сумму.

– Конечно, нет, – Аллочка решительно отшила наглого хапугу, – не надо с ними связываться.

– Но у меня через час семинар, – взмолился будущий зять.

– Тогда два слова. Дорогой, ты мне очень нравишься, ты замечательный. – И она овеяла Геннадия некоторым количеством отмеренных восхищенных взглядов. – Но пойми меня, Светлана не знает жизни, не знает ее страшной подоплеки. Мы сможем быть вам поддержкой только в одном случае, если у вас будет зарегистрирован официальный брак. Тогда Иван Иванович поможет с жильем и вы перестанете мыкаться по съемным углам.

– Нет. Света против. Я даже не стану это обсуждать.

– Гена, ты невероятный, ты умный, ты чудо природы, – у Аллочки иссяк запас слов, и она перешла к делу: – Короче, срочно в загс, сроки горят.

– Какие сроки? Мы вроде еще…

– Через неделю надо представить ваши документы, иначе квартира уйдет.

– Куда?

Аллочка посмотрела на часы:

– Ты опоздаешь на семинар. Беги! Мой автобус. Представляешь, он прямо к моему дому.

Действительно подходил тридцать восьмой, и Геннадий растерялся. Очередь засуетилась и кинулась к дверям. Он подтащил сумку, но Аллочка уже была внутри и крикнула оттуда:

– Квартира у «Красных Ворот».

– Алла…

Он вдруг забыл ее отчество.

– Будем на «ты», – прокричала Аллочка, доставая проездной, и отмахнулась от сумки с продуктами: – Это вам!

Ее уже утрамбовывали входящие. И Геннадий не слышал дальнейших слов.

* * *

Все пошло по плану – квартира, знакомство с усть-илимской родней, общие воскресные обеды, посещения интересных мероприятий в КДС. Молодые вели себя по-умному, не очень докучали просьбами о деньгах, но, когда им давали, принимали с благодарностью.

Быстро мелькнули годы учебы. Геннадий никак не мог найти работу, потом пристроился в банк непонятно кем. А Света работала с большим увлечением в Центре лечебной педагогики. И эта рутина длилась какое-то время становления экономики страны. Света стала типичной деловой женщиной типа Хакамады, ездила на конференции и брифинги. Киселевы устали ждать внуков и этим летом отправили их в Турцию отдыхать. Сами коротали время в дачном поселке КГБ, сейчас его переименовали, поселок стал называться «Светлый путь».

Аллочка не выносила отпускное время, но была готова терпеть. На даче держали кота Ираклия и бассета Фросю. Ираклий все время рвался уйти на поиски хозяйки, и приходилось его выискивать, отлавливать и даже привязывать. По поводу Фроси было еще хуже – бассет исчез в первый день, когда Света привезла его перед Турцией на такси к родителям, он измотал всю душу этим исчезновением. Всюду висели напечатанные на принтере фотографии Фроси и обещания озолотить, если кто найдет. Пару раз приносили непохожих животных, приходилось вежливо отказываться, выслушивая проклятья и даже угрозы, если немедленно не озолотят.

В день накануне возвращения хозяев Фрося появилась как ни в чем ни бывало. Возникло ощущение, что она тоже съездила в Турцию – загорелая и веселая.

– Сволочь ты, – сказала Фросе Аллочка, – ведь даже не расскажешь, где шлялась.

Светлана и Геннадий приехали за животными прямо из аэропорта. Аллочка накрыла чай на веранде. Фрося жалась к Светлане, Ираклий вился вокруг Гены.

– Ну и семейка, – сказал Киселев, – сдаем вам в целости и сохранности.

– Скоро еще прибавится, – многозначительно произнесла дочь.

– Черепаха, кролик, морская свинка? – топорно пошутил отец.

Аллочка уже целовала свою доченьку и чуть более страстно Геннадия, одаривая сиянием всех своих ямочек на щеках. Она была счастлива. Дождались.

* * *

Пошли месяцы ожидания. Унылые дожди оголили скверик возле дома, где жили старшие. Да и младшие приуныли. Светлана почему-то осунулась. Аллочка встревожилась и привезла на Красные Ворота чемодан витаминов, фруктов и пищевых добавок. Гена был в институте. Света чихала и кашляла.

– Господи, ты бы мне сказала, я бы лекарства привезла, – сокрушалась Аллочка, вглядываясь в осунувшееся лицо дочери.

– Токсикоз, – объяснила Света, – скоро пройдет, вот как три месяца наступит.

Аллочка решила посоветоваться с гинекологом в ведомственной поликлинике, но дочь не была к ней прикреплена. Пришлось идти в районную, в которую вообще лучше никогда не ходить, так там противно.

При входе Аллочка неожиданно наткнулась на зятя. Удивилась, потому что лечились обычно по месту жительства, а Красные Ворота были другим районом, и Света должна была наблюдаться там.

– Что-то случилось? Света? Что с ней не так? – Алла приперла зятя к стенке и требовала ответа.

Геннадий отвернулся, Аллочка силой повернула его к себе.

– Работу ищу, приработок, – нечетко ответил зять.

– Зачем? Мы помогаем, разве мало? А как родится ребенок, увеличим, не волнуйся.

– Спасибо, Алла, но, знаешь, мы сами справимся, честное слово.

– И что тебе тут предложили, какую работу?

– Психолога, по профессии.

– А как будешь совмещать с учебой? – Аллочка близко-близко придвинулась к его лицу: – Не стесняйся, проси. Света – наша единственная дочь. И наш внук… или внучка?

– Еще не знаем.

– Не хотите знать? Напрасно.

– Света не хочет.

Глаза Геннадия были близко-близко. Но что-то вдруг в них Аллочке не понравилось. Она отодвинулась:

– У вас все в порядке?

– Конечно, все в порядке.

Аллочка смотрела пристально и не видела в нем того милого Геннадия, который ей так понравился когда-то с первого взгляда, что даже вызывал грешные мысли. Усталый, измученный человек намного старше своего возраста.

– Я побегу, – Геннадий поцеловал ее в щеку родственным формальным поцелуем и исчез.

Аллочка вошла в поликлинику. Возле регистратуры стояла огромная толпа ненавистных возрастных теток. Возникло немедленное желание уйти.

– Алка, ты, что ли?

Женщина в белом халате, как показалось Аллочке, намного ее старше, кинулась ей на шею.

– Надя, – узнала ее Аллочка, – господи, ты здесь работаешь, я не знала.

– Ты все такая же, – Надя внимательно рассмотрела подругу, – никто не скажет, что мы одноклассницы, я вроде как твоя бабушка.

– Да ладно, Надька, чего ты врешь.

– Зачем пришла в нашу юдоль страданий?

– Да случайно. Скажи, а у вас есть психолог?

– В смысле?

– Встретила сейчас зятя, он сказал, что нашел работу психолога.

– У нас нет психологов, только психиатры.

– Слушай, Надя, а может, он советоваться пришел, а не работу искать?

– А я почем знаю, я его вообще не видела.

– А можно узнать, если это так, у какого он был врача?

– Конечно, у нас все в интернете.

Надя подвела Аллочку к экрану и спросила:

– Какой у него телефон? Набирай.

Аллочка набрала. Возникло имя Геннадий Романович Иванов.

– Он?

– Он.

– Да, он был у психиатра, не наврал. Прости, я должна идти. Не исчезай, ладно? Поговорить хочется, наших вспомнить.

Надя убежала, Аллочка села на кушетку возле кабинета психиатра и стала думать. На табличке врача было написано Алимбекова Фатима Исмаиловна.

В кабинет один за другим заходили больные, а Аллочка все не могла придумать, с какого бока начать разговор. Она вдруг потеряла весь свой напор и дар проникать в душу через простодушную радость бытия.

Через час к ней подошла Надя:

– Что случилось, на тебе лица нет.

– Надька, ты можешь узнать диагноз?

– Чей?

– Не знаю, может, моей дочери. Хотя она не прикреплена.

– Да ты что, это секретная информация. Работу потеряю.

Аллочка поняла свою цель и привычно пошла напрямик:

– Ты знаешь эту Фатиму?

– Конечно.

– Она хороший врач?

– Нормальный.

– Хорошо зарабатывает?

– Смеешься? В районной поликлинике хорошо зарабатывать.

Аллочка совершила невероятное. Во всеоружии своего обаяния она проникла прямо в душу Фатимы Исмаиловны, она спела ей песню про Татарстан, вызвала слезу своей тревогой за дочь, поведала, какой хороший у нее зять. Конечно, без помощи Нади ей так легко это не удалось бы, хотя кто знает, она умела пробивать стены.

Ведь Аллочка была чудо природы.

Она ждала страшного приговора дочери, но узнала диагноз зятя – «шизофрения».

* * *

– Мама, ты что, убийца? – сказала Светлана. – Какой аборт?

Аллочка с дочерью сидели на кухне. Киселев поехал на оптовый рынок искать детали для починки душа.

Света закурила.

– Не кури, – сказала мать, – тебе же…

Осеклась. Дочь заметила осечку и продолжала курить.

– Я боюсь, – сказала мать, – я просто боюсь. У меня плохая наследственность: мамин двоюродный брат был не совсем нормальный.

– О чем же ты думала, когда меня рожала.

– Ни о чем, – призналась Аллочка.

– Вот и я ни о чем.

– Это-то и страшно.

– Я этого брата никогда в глаза не видела. Почему я из-за него должна убивать своего ребенка? Или ты темнишь? Ты не хочешь внука? Не хочешь быть старой?

– Господи, глупость какая! Да я мечтаю о внуке.

– Так в чем дело? Я не понимаю, кто из нас сумасшедший?

– Твой муж.

– Ну здрасте, приехали. Чем он тебе мешает жить?

– Он шизофреник.

– Не больше, чем ты.

– Больше.

– Что ты имеешь в виду?

Тогда Аллочка достала из сумки выписку из истории болезни.

– Откуда ты это взяла? Что за глупость!

Аллочка молча смотрела, как Света читает врачебные каракули.

– Я это возьму, – сказала она.

– Не говори, что это я, – взмолилась мать.

Но дочь не отреагировала. Она быстро собралась и выскочила на улицу. Она не знала, что делать. Показывать Геннадию? Не показывать? Что вообще надо делать в таких случаях? Кто поможет? Может, все-таки врач, какой? Знакомый. У нее не было знакомых врачей.

Геннадий иногда вел себя странно. Они часто ссорились. Он всегда настаивал на своем, но особенно обидно, когда он потом торжествовал: вот видишь, я был прав, я всегда прав, надо меня слушать, я плохого не скажу, я всех насквозь вижу, я недаром психолог, я хороший психолог… И так бесконечно долго. Страшно упивался своей правотой. А бывал очень милым, мягким, нежным, уступчивым. И тогда она чувствовала себя счастливой, они опять смеялись, подтрунивая друг над другом. И Света думала: как же мне повезло. Она не могла на него налюбоваться. А потом опять срыв, его раздражало все вокруг, все люди были виноваты. Светиных родителей он за людей не считал и не стеснялся критиковать их мелкие ошибки или глупые папины шуточки, к которым Аллочка и Света давно привыкли и не обращали внимания.

* * *

Света поняла, что ей надо делать. Она поехала на метро до «Библиотеки Ленина». В Ленинке взяла том медицинской энциклопедии на букву «Ш» и углубилась в чтение.

Все, что она читала, было присуще Геннадию: многословие, раздражительность, цикличность, подозрительность. Но она не могла ничего найти про наследственность – передается или нет. Было написано не совсем понятно – от отца к сыну может передаться. А если будет дочь? Неизвестно. Есть шанс. Ей надо знать сейчас, немедленно. Потом ее увлекла тема гениальности: безумие и гениальность – две стороны одной медали.

«Нет, я не хочу гениального ребенка. Я хочу доброго хорошего друга, который даст смысл моей жизни. А вдруг не даст, а, наоборот, отнимет последнее?»

Она вдруг почувствовала, что боится идти домой. Да это просто зараза какая-то, еще немного, и я стану психической. Я не буду показывать ему выписку. Просто спрошу: как ты себя чувствуешь?

* * *

Но Геннадия дома не было. Она легла спать и не спала. Как спросить человека: ты нормальный или сумасшедший?

Его все не было. Он даже не позвонил. Раньше всегда звонил. Навалился страх. Под одной крышей с сумасшедшим! Почему его нет? Надо волноваться или нет? Не могла вспомнить: ссорились они накануне или нет.

Вспомнила! Когда позвонила мать, он подошел к телефону и очень мило поздоровался. Дал ей трубку. Мама срочно требовала встречи. Сказала, что очень важно. Что-то неопределенное спрашивала: как дела, как здоровье, как работа. Он, кажется, закричал, что ему срочно нужен телефон. Я ответила – это моя мать звонит. Дальше не помню. Я решила, что надо бежать к маме – у нее был страшный голос. Он что-то крикнул вслед: «Никуда она не денется, старая дура». А может, мне показалось. Я уже бежала по лестнице.

Начало светать. Пошла на кухню выпить воды. На столе лежала записка: «Срочно еду на два дня в Питер на конференцию. Попробую позвонить. Не скучай. Целую. Люблю. Твой Генка».

Стало стыдно. Рассердилась на мать. Зачем она мне все это сказала? Закурила.

Киселев тоже был подавлен. Пытался по своим каналам найти хорошего врача. Девяностые заканчивались. Все хорошие врачи уехали.

Аллочка вызвала зятя на разговор в КДС. Ей показалось, что подобное место ее обезопасит. А что, собственно, она хотела узнать, непонятно. Срок был уже большой. Решать надо было немедленно. Страшные картины бродили в ее голове – аутисты, олигофрены, дауны.

Геннадий появился неожиданно рано. Вид был ужасный. Наверное, Света ему уже сказала.

– Как дела? – на манер иностранцев спросила Аллочка и на их же манер засияла от предвкушения хорошей беседы.

В небольшом кафе был уютный полумрак и запах хорошего кофе.

– Кофе хочешь?

Не дожидаясь ответа, показала официанту два пальца. Тот немедленно занялся заказом.

– Алла, что происходит?

– Ну происходит, что ты болен. И надо понять, что будет с ребенком.

Алла выключила все свои прибамбасы, сидела измученная и немолодая.

– Когда заболел?

– Не знаю. Давно.

– А когда со Светой встретились?

– Ремиссия была. Длительная.

– А сейчас?

– Сейчас плохо.

Официант принес кофе латте и два пирожных. Геннадий некрасиво и жадно съел оба.

– Мне кажется, мы сами разберемся, – давясь пирожным, сказал зять.

– Да времени нет.

– Шесть месяцев.

– Ой, не скажи.

– Найдем способ узнать.

– Если так, не было бы несчастных больных детишек. А их очень много. С каждым годом все больше.

Алла нашла глазами официанта и попросила водки.

Они выпили один, второй, третий раз.

Что-то отпустило.

– Ты ее любишь?

– А может, будет сын.

– Да я про Свету. Вы уже четыре года вместе, ты ее вообще когда-нибудь… вообще… любил?

– Ты что имеешь в виду?

Выпили еще и еще.

– Алка, я вообще не помню, ты про кого?

– Я про твою жену.

– Какую?

Выпили еще, чтоб разобраться. Потом еще.

Аллочка расплатилась своей карточкой. Через Александровский сад они вышли на Красную площадь.

– А какой сегодня год? – Аллочка засмеялась: – Я говорю, какой сегодня год.

Напротив Мавзолея стали бешено целоваться. Аллочке стало жарко. Она расстегнула шубу, куртку на Геннадии, не отрываясь от поцелуя, и тщетно пыталась под блузкой расстегнуть лифчик. Геннадий оторвался от нее, сказал:

– Слушай, не надо. Он обидится.

– Кто?

– Ну этот, который в Мавзолее.

По видавшей виды брусчатке неслась поземка.

Геннадий схватил Аллочку в охапку и потащил к Иверской:

– Сейчас главное, помолиться, понимаешь?

– Да. Помолиться. Главное.

Впихнул ее в церковный вход. Там в приделе было тепло и тихо.

Аллочка висела на Геннадии. И хотела его безумно, четыре года хотела. За закрытой дверью бубнила служба. Слышалось дыхание прихода. А они кощунствовали напропалую. И такое безумство охватило этих не очень молодых людей, что под страхом топора и пистолета они не смогли бы оторваться друг от друга. И надо же, как хранили их ангелы, дали им утолить свою жажду и отвалиться друг от друга. И только потом завершилась служба и из молельного зала двинулась толпа прихожан, которые прошли сквозь них и мимо, не видя их теней.

Дома у Киселевых был скандал – Иван Иванович дико орал на пьяную жену и требовал ответа – с кем, сука, пила. Аллочка ненадолго задумалась и легко ответила: «С Ельциным». Киселев захлебнулся от негодования: президент тяжелобольной человек. Но Аллочка улыбалась, трясла своими сияющими брызгами пьяного очарования и утверждала: «Нет, она была с Ельциным».

У Ивановых все было много хуже. У Светки усилился от стресса токсикоз, и она блевала в сортире, выворачивая всю себя. Еще немного, ей казалось – ребенка выблюет к черту. Ну хоть бы и так.

Геннадий завалился спать в одежде. Чужой и страшный. Решение должна была принимать только она сама.

Света оторвалась от унитаза, собралась с духом, взяла документы и поехала исполнять свое решение. Она не хотела этого ребенка не потому, что боялась его неполноценности, а потому, что она не любила его отца. Боялась его.

* * *

Прошел этот год. Наступил другой. Светлана после развода с Геннадием работала в турфирме и дома не бывала. Да и не было у нее своего дома. Комната в родительской квартире.

Геннадий после нехорошего инцидента с одной студенткой, которой он, впав в ярость, откусил палец, попал в психушку.

Киселевы старели. Ванечка стал все путать, рассказывать одно и то же по много раз, но Аллочка терпеливо выслушивала, иногда напоминая детали, которые он забыл. Так они, как в театре, каждый день рассказывали друг другу свою жизнь, оттачивая подробности и приходя к одному пониманию событий.

Аллочка никогда не вспоминала позорный эпизод с пьяным Геной. А если вдруг он всплывал в ее памяти, она гнала его прочь. И думала – да он, наверное, уже умер. Да уж лучше бы умер. Она вообще, читая некрологи, всегда думала о покойном, если он хоть как-то касался ее жизни, дай ему Бог покоя в той жизни. А мне он уже не опасен.

Сияние ее погасло. Да и смысла в этом сиянии больше не было. Не для кого сиять.

Старость подбирается ко всем разными темпами.

Ну тут уж ничего не поделаешь.

Близнецы

Это было огромным событием для неприметного городка с неказистым названием Электросталь. Медсестра-одиночка Софья Александровна Дементьева родила тройню. В эти тухлые годы, бедные на разнообразные события, появление на свет тройняшек произвело впечатление на журналистов местной газеты «Вперед к коммунизму». И когда они наведались с телевизионной группой в общежитие завода, где в семиметровой комнате обитала счастливая семья, они поняли, что есть отличная тема и вполне официально приемлемая: дайте жилье простой советской медсестре и ее трем дочерям.

Сияющая сорокапятилетняя женщина с тремя младенцами на руках их поразила: она ничего не хотела, она была счастлива – девочки у нее тихие, мирные. Тогда журналисты нашли умельца, который сумел перемонтировать три отдельных коляски в одну, изобразив как бы поезд. Софья Александровна очень благодарила, но не знала куда ее ставить – комната не допускала такого размера, и сами коляски были сидячие – надо было подождать, пока девочки научатся сидеть. Пришлось монструозный подарок увезти.

Тогда сочинили трехэтажную кровать, но она не помещалась под низким потолком. Доброхоты стали чувствовать некоторое раздражение на невинную медсестру, обвиняя в капризах.

Тогда ей выдали ордер на однокомнатную квартиру на пятом этаже новостройки без лифта. Софья Александровна отказалась.

«Цену набивает, – стали говорить в медпункте завода, – хочет через детей двушку получить, ишь хитрая».

Дали двушку, но далеко и в старом жилфонде – оттуда ни на каком транспорте до детской поликлиники не добраться.

С Софьей Александровной перестали общаться, но она этого не заметила.

Она никуда не выходила – просто открывала окно, чтобы девочки дышали воздухом, а воздух был заводской и не всегда свежий. За продуктами бегала, когда они спали, и благословляла судьбу, что магазин во дворе. Молока хватало, и чем больше девочки его высасывали, тем больше она его производила. Иногда товарки приносили ей сгущенку, от которой ее молоко просто брызгало на подушку.

От месткома принесли некоторую сумму денег, сказали, что это черная касса – вернет, когда сможет. Софья Александровна поняла, что никогда не сможет, спрятала от греха подальше и забыла куда.

Однажды к ней забежала соседка по общежитию и попросила сделать укол. Принесла шприц в железной банке и ампулу. Спирт у медсестры был всегда – протирать все, что нужно протирать, для чистоты помещения, особенно теперь с малышами.

Софья Александровна сделала укол, и соседка вдруг ее расцеловала.

– За что? – удивилась Софья Александровна.

– Первый раз в жизни я не почувствовала укола, – сказала соседка, – ну совсем не больно.

Софья Александровна знала за собой этот талант – и как каждый талант он был необъясним.

К ней потихоньку потянулись люди с собственными шприцами и с бутылками водки. Софья Александровна никому не отказывала, но после визитов долго и тщательно мыла пол и протирала все, что требовалось протереть.

Ее слава росла и приносила небольшой доход. И медсестра задумалась, как жить дальше. Но как ни крути, ходить на службу она не могла. А отдать в ясли свое богатство – было не под силу.

Старшая Верочка раньше сестер научилась сидеть и с высокомерием наблюдала с высоты своего положения на жалкие попытки младших. Но второй села Наденька, как и положено человеку с именем Надежда. Последняя, Любочка, садиться не желала долго, Софья Александровна подтыкала ее подушками, но она все равно сползала и безучастно смотрела вверх. Она была самая тихая, как бы обиженная на несправедливость в этом жизненном соревновании. Мать ее часто носила на руках, чаще других целовала и пестовала, чтобы сгладить след этой родовой обиды.

В общежитии сменился директор. Новый без малейшего колебания выставил Софью Александровну вон – даже не дал дня на сборы. Пришли мускулистые мальчики, кое-как покидали в мешки утварь – вперемешку: утюг, подгузники, мыло, сковородку, потом увидели начатую бутылку водки – экспроприировали. Потом захватили три стакана – пригодится.

Софья Александровна наблюдала безучастно – она не верила, что это происходит с ней и с ее доченьками.

Они устроились на лавочке у входа. Мать занялась кормлением. Товарки бросились за справедливостью.

День клонился к концу, а справедливость так и не приходила. Немного похолодало, и тучи заволокли небо. Девочки по очереди сосали и спали. Все было тихо. Но Любочка начала нервничать – стала елозить по разостланному по земле одеялу и хныкать.

– Что за табор? – весело спросила мимо идущая член месткома завода Алевтина. – Куда едете, Софья Александровна?

– Не знаю, – честно ответила медсестра.

Начал накрапывать дождик. Любочка зашлась протяжным плачем, и это перевернуло сердце члена месткома. Она огляделась, увидела брошенную и, очевидно, бесхозную тачку и побросала туда все пожитки.

Наблюдающие молчали в своих окнах. Но одна все же сказала: «Тачка не ничейная, она Егорыча». Но Алевтина уже толкала тачку к своему дому. За тачкой брела Софья Александровна, увешенная дочерьми.

Женщины в окнах с облегчением вздохнули: наблюдать это сидение было просто мучением, а теперь и выход нашелся.

* * *

У Алевтины был муж, очень недовольный вторжением непрошенных гостей. И сын-оболтус, у которого отобрали диван. Теперь он спал на раскладушке. Но Алевтина – женщина веселая и сердобольная. Она считалась хорошим членом месткома.

Ночью Любочка вся горела и захлебывалась от насморка. А сморкаться ведь не умеет. Алевтина научила мать высасывать соплюшки из маленького носика – и Любочка задышала и повеселела.

Утром Софья Александровна увидела свою младшую дочь сидящей. Это был праздник. Теперь у нее было три умеющих сидеть девочки, и их можно было даже фотографировать.

Оболтус достал старый фотоаппарат и стал снимать. Эти снимки сестры будут хранить всю свою жизнь.

Характер у Верочки был твердый и неуступчивый. Взять что-либо из ее маленьких цепких пальчиков было невозможно.

Она завладела хозяйской бритвой – конечно, безопасной, но тяжелой и, если хорошо постараться, можно было и пораниться. Не говоря о том, что хозяину срочно понадобилось побриться – он уходил на дежурство. И Софья Александровна, и Алевтина, и сам Федор Иванович совершенно безуспешно старались ее отвлечь – гремели погремушкой, стучали поварешкой по кастрюльке и даже давали взамен бритвы поиграть на гитаре.

– Ладно, – мужественно сказал Федор Иванович, надевая кепку, – скажу, что бритва сломалась.

И ушел на дежурство.

Оболтус, сделав несколько снимков, под предлогом их проявки заперся в ванной и сказал, что в школу не пойдет. Он занят.

В этот момент к Верочке подползла Любочка, легко взяла у нее бритву и протянула Алевтине. Та просто ахнула и побежала догонять мужа, чтобы хоть на полпути отдать ему такую нужную вещь.

Надя в это время осваивала пространство дивана. Наверное, ей казалось, что это бесконечное поле, покрытое зеленым плюшем с красными маками, а подушки – милые холмики с золотой бахромой. Надя пересекла это поле бесконечное количество раз, неустанно сползая с одного холмика и карабкаясь на другой.

Верочка и Надя были однояйцовыми сестрами, а Любочка – нет.

Всю жизнь Вера и Надя не смогут жить друг без друга и даже заболевать будут в одно и то же время, находясь даже не просто в разных квартирах, а даже в разных городах.

Как члену месткома Алевтине удалось пробить тупость чиновников, и Софья Александровна наконец получила хорошую двушку неподалеку от Алевтининого дома. Жить друг без друга они не могли. Даже суровый Федор Иванович приходил поиграть с малышней. Оболтус, у которого оказалось нормальное имя Олег, продолжал фотографировать девочек – со временем он стал большим мастером в этом деле, исключительно специализируясь на близнецах.

Никогда Софья Александровна не говорила об отце детей. Подросшим сестрам было сказано, что отец был пожарным и погиб, спасая от огня дом престарелых.

* * *

На самом деле было все не совсем так.

Как у каждой одинокой женщины, у Софьи Александровны была подруга, Лена Эпштейн. Она работала в дирекции завода мелким порученцем и машинисткой. Образования Лена Эпштейн по разным причинам не получила никакого, грамотность была нулевая, но, обладая феноменальной зрительной памятью, она аккуратно печатала на пишущей машинке с огромной кареткой тексты любых рукописей, особенно самиздатских, при этом всегда оставляла себе последний экземпляр – удар у нее был сильный и пробивал даже шестой лист стандартной бумаги. И ни одной ошибки – впрочем, авторские ошибки она тоже переносила аккуратно. Лена была крупная, ширококостная, курила «Беломор», материлась – это было модно. От нее на вялую Соню шла энергия.

И вот Лена Эпштейн решила заняться личной жизнью подруги. А ей как раз принес срочно перепечатать дипломную работу студент ВГИКа, снимавший на заводе курсовую работу на тему коммунистических бригад. Лена Эпштейн позвала Соню, накрыла стол чекушкой и двумя беляшами, которые разрезала на три части, и включила магнитофон. Тогда это было шоком – магнитофон с записями Галича. Как же хорошо они напились. Шатаясь, Соня выбралась в коммунальный коридор и, пока студент-режиссер наслаждался смелостью текстов Галича, выслушала от подруги: «Как бы мне вас уложить, сейчас соображу». Кушетка у нее в комнате была одна. Но Лена быстро придумала, как все провернуть, и так ловко притушила свет, и так нежно запустила Вертинского с тягучими любовными текстами, и так вовремя исчезла, что ни Соне, ни студенту больше ничего не оставалось, как залечь в койку.

Когда Лена Эпштейн вернулась, слегка утомленная длительной прогулкой и ожиданием в скверике, все было кончено – Соня крепко спала, студент с рукописью исчез, не заплатив. Но Лена простила – ради подруги можно и пострадать. Впрочем, на следующий день она из него деньги выдрала, встретив в заводской столовой.

Так вот и возникли Сонины дети – и неужели она могла хоть что-то требовать от бедного студента? Когда забеременела, была счастлива и больше ей ничего не надо было.

Лена Эпштейн перед эмиграцией в Израиль встретила режиссера и натурально все рассказала, тот так хохотал, ну просто не мог остановиться, что Лена встала в тупик – чего это он так веселится. А тот доброжелательно поведал, что у него аномалия – нехватка «чего-то мужского» и у него детей не может быть. Чего у него нехватка, Лена не поняла, но была потрясена этим фактом. Но потом все закрутилось с оформлением, прощанием с друзьями, раздачей жалкого барахла – она и забыла.

Соня от нее на память получила потертый коврик, самодельно разрисованный Лениной мамой в разгар голодомора, – ковриками они и спаслись, а этот был просто память. Ну как не взять от подруги такую малость. К этому Лена Эпштейн присовокупила фотографию размером чуть больше паспортной – Ленина.

– А это зачем? – поразилась Соня.

– Знаю, сама диссидентка, но мама этот снимок очень любила, ну пусть у тебя будет.

В благодарность за все, что с ней произошло, Соня повесила над своей кроватью самодельный коврик с почти уже стертыми когда-то алыми маками и рядом фотографию вождя революции.

Девочки еще в детстве спросили: «А кто это?»

Софья Александровна ответила: «Дедушка Ленин».

Девочки поняли – дедушка Лены Эпштейн. И так с этим и жили вплоть до школы. Но как они были удивлены, когда фотографии дедушки тети Лены оказались в каждом классе, в кабинете директора и даже в столовой.

В собственной квартире Софья Александровна развернула свой медпункт. Помогала, как умела, и ей помогали, как могли.

Каждое изменение в жизни девочек становилось событием. Когда к концу первого года они пошли – Софья Александровна устроила праздник: позвала Федора Ивановича с Алевтиной. Олег тоже пришел в качестве личного фотографа.

Как забавно смотрелась эта веселая кутерьма – все три в одинаковых платьицах, босиком, с живыми, веселыми голосами. Любочка всегда выделялась – она даже ростом была выше. А отличить Верочку от Нади пока не всегда удавалось. Софья Александровна стала им завязывать разные бантики – Верочке синий, а Наде зеленый.

Нашлись люди, донесли, что у Софьи Александровны подпольный медицинский кабинет. Так кончилось их безоблачное счастье, и начались долгие бесконечные суды, на которых никак не могли придумать, как наказать преступную медсестру, чтобы не прослыть окончательными мерзавцами. Как ни странно, тогда это заботило даже самых жесткосердных представителей руководящего сословия.

Пришлось девочек отдать в заводские ясли и самой пойти работать. Сердце обливалось кровью по утрам, когда приходилось вынимать их, сонных, нежных, из мягких уютных кроваток и тащить на трамвае через весь город, чтобы через пять часов, – как мать одиночка Софья Александровна имела короткий рабочий день и работала на полставки, – опять тащить измученных девчонок на том же трамвае домой.

Но зато у них был свой дом – Софья Александровна мужественно отрицала свою преступную деятельность, боясь только одного: чтобы не отобрали детей!

В одну комнату поселила студента сельхозтехникума – он почти не платил, иногда покупал хлеб и пачку чая со слоном, но его присутствие придавало полноценность их семье. Девчонки Митю обожали – он тоже млел, когда вся эта мелочь начала говорить – да как разумно, да как складно. И что интересно – у каждой свой характер!

Потом во взрослой жизни спустя много лет они встретятся в местном универсаме, и Митя ахнет: «Какие же красавицы выросли!» А уж как они его затормошили, как защекотали – он сразу побежал в бакалейный отдел купить торт – и все торжественно пошли отмечать встречу.

– А где Софья Александровна? – спросил он, входя в знакомую квартиру и снимая обувь. – На работе?

Пауза сама за себя сказала: нет ее на этой земле.

Выросшие девочки молчали: а что тут скажешь: от тюрьмы да от сумы не отрекайся!

– А кто живет в этой квартире? – спросил Митя, разглядывая знакомые вещи, и в его комнате все те же обои и книги на полках.

– Музей, – ответила Люба, – здесь музей нашего детства.

– А мы живем в разных городах, – пояснила строгая Вера, – мы сегодня случайно здесь, просто мамин день рождения – ей сегодня было бы семьдесят пять.

– Ой, как хорошо, что ты здесь, – обрадовалась Надя. Сейчас мы накроем стол, сядем и будем рассказывать свою жизнь.

– Надя, а тебе сколько?

– Тридцать.

– А тебе? – обратился он к Любе.

Все засмеялись и Митя тоже – вот дурак!

Быстро накрыли на стол, сели и выпили красного вина в память о матери.

Наступила легкая пауза.

– А в чем ее обвиняли? – вдруг спросил Митя прямым текстом.

Надя после паузы сказала весомо:

– В злостном нарушении финансовой дисциплины.

Вера мягко уточнила:

– У нее нашли деньги, которые ей дали, когда мы родились. Это были еще старые, дореформенные деньги, но в суде не стали разбираться.

На самом деле три тысячи – стало триста рублей, но в обвинении фигурировала сумма три тысячи. Это уже была статья.

Помолчали.

Люба сказала:

– Но мы это всё узнали, когда выросли. Потом, когда мама стала болеть…

– Прекрати, – вдруг хором вскрикнули Вера и Надя, – не надо, не надо!

Люба замолчала.

Вера сказала:

– Невежливо, пусть сначала Митя, он же гость.

Тогда Митя, недоумевая, спросил:

– Когда умерла Софья Александровна?

Девочки молчали. Он понял, лучше не спрашивать.

– Ну а я работал агрономом, и даже успешно – вывел новый сорт овсянки.

– Да ну, – не поверили девочки: – Какой?

– Овсянка растет очень медленно и успевает ко времени урожая пропитаться сахаром, молоком, немного медом.

Надя и Вера бросились к нему, как в детстве, и стали колотить кулаками – не больно, но вредно.

Люба сказала:

– Давайте я про себя расскажу. Пропускаю школьные годы…

– Да, да, да, – затрещали Надя и Вера и отпустили Митю, – давай сразу про цирк.

– Про цирк? – переспросил Митя.

– Она в цирке работала, под куполом.

– А вот цирк как раз начался в школе. У нас был учитель физкультуры – бывший спортсмен. Он стал нас учить акробатике, трюкам всяким, секретам.

– В каком ты была классе? – не понял Митя.

– В третьем. Я гибкая, он сразу заметил и стал меня тренировать.

– А сестры тоже?

– Что тоже? Нет, они были не со мной. Я там одна была.

– Где там?

– И вот я стала целыми днями вертеть кульбиты, карабкаться по веревке, прыгать с высоты, он мне, правда, сказал, что поздно уже в цирк идти. А я ему – нет, не поздно, мне десять лет. Он засмеялся – начинать надо с самого рождения. А я упорная.

– Она очень упорная, – подтвердили старшие сестры, – очень. Знаешь, сколько раз она падала? У нее все кости переломаны.

– Ой, ну ладно. Главное, я добилась всего – хоть немного, но поработала в цирке.

– И что? – не понял Митя. – Ушла?

– Меня на руках унесли. Упала-таки с верхотуры, а лонжа порвалась. Но как видишь – жива. Теперь сама физкультуру преподаю в Минске.

– Почему в Минске?

– Муж там.

– Это тот самый, ну тот-тот-тот – школьный еще, он ее нашел, привел в порядок, женился, и вот теперь они вместе, – восторженно информировали сестры.

– Семья – это здорово. А дети есть?

Опять пауза. Митя подумал: «Я все время говорю что-то не то».

– Были, не выжили, – сухо сказала Люба, – двойня.

Вера стала убирать грязные тарелки. Надя принесла чашки.

– А вы где живете? – спросил Митя у Веры.

– Ой да мы тоже в разных – я в Конотопе, на заводе работаю, а Надя…

Надя сердито грохнула в раковину тарелки и вилки.

– Я сама могу сказать. Я на Дальнем Востоке в Уссурийске.

– Тоже замуж вышла?

– Пока не нашелся никто. Жду. Поджидаю. Жду витязя в тигровой шкуре. У нас там тигры уссурийские, слышал, нет? Тигры есть, витязя нет. Но пока работаю на военном складе – ну там форменные куртки, спецовки, шлемы даже есть. У нас без шлема на мотоцикле нельзя. Вот и бегут ко мне: тетя Надя, срочно шлем нужен, а денег нет. Ну я им, конечно, даю вроде напрокат, не возвращают, конечно. Да у меня этих шлемов на складе.

– Ох, смотри, – сказала осуждающе Люба, – доиграешься. Судьба – она, знаешь, злодейка.

– Торт «Прага», между прочим, – внесла Вера чайник. – Митя, тебе покрепче?

– Да, покрепче. А я не понял, Люба, а чем ты довольна?

– Я всем довольна. Просто я не в их связке и могу себе независимость позволить. А они друг без друга – никак. Говорю – плюньте на все, возвращайтесь в Электросталь. Москва под боком – жизнь интересная, а работу найти всегда можно, если хотите, – хоть на заводе, хоть на складе.

– Я не жалуюсь, – строго осадила ее Надя, – я тоже человек независимый.

– Да вы чихаете в одно и то же время, ты в Уссурийске, Вера в Конотопе.

В дверь позвонили.

Девочки переглянулись.

– Кто это? – сказала Надя. – Ох не люблю я эти звонки.

Она подошла к входной двери и сначала послушала – было тихо. Потом пискнула:

– Кто там?

– Надя, ты? Открой, пожалуйста.

– А кто это?

– Да это Олег, – догадалась Люба, – я его сегодня на почте встретила, пригласила.

За дверью действительно стоял Олег с сумкой через плечо.

Обнялись, как близкие люди.

Олег оглянулся и, заметив Митю, подошел и пожал ему руку.

– Вот интересно, – сказала Вера, – почему мужики всегда руки жмут, а нас как бы игнорируют – мы же тоже люди.

Митя и Олег растерянно переглянулись, они сами не знали, откуда пошла такая привычка – раньше вроде так не было.

Олег достал из сумки новый фотоаппарат. Называется поляроид. Показал, как все работает. Прицелился и снял. Фотография выползла сразу, но пустая, девочки засмеялись. Но Олег поднял палец и стали ждать. Смотрели не отрываясь. Вдруг возникли тени, потом лица.

– Можно мне? – попросила Люба. Взяла и не отдала снимок. Смотрела и все пыталась что-то увидеть. Разглядеть что-то хотела.

Надя принесла еще одну чашку.

– Слушай, – спросил Олег, – вам тут не попадался видоискатель? Я, когда уезжал, где-то посеял видоискатель.

Он очень по-хозяйски прошел по квартире в поисках нужной вещи. Надя вдруг спросила:

– Олег, а ты будешь платить хотя бы за последний год?

Люба и Вера на нее зашикали:

– Что ты лезешь с глупостями, видишь – человек ищет.

– Нет, я так просто, раз мы договаривались.

– А-а, – догадался Митя, – Олег здесь жил.

– Разве нельзя спросить про оплату?

– Мама сказала бы – это неприлично, – веско ответила Вера, наливая Олегу чай.

– Ладно, не помню, куда дел, – расстроенно произнес фотограф.

– А давайте еще фотографироваться, – предложила Люба.

– А знаете, как сейчас это называется? – оживился Митя. – Фотосессия.

Девочки прыснули – ну как в институте: сессия.

Олег стал выбирать угол съемки. Потом – строить кадр. Митя хотел сняться с девочками, но Олег жестом убрал его в сторону.

– Потом, потом. Сначала только сестры, традиционно.

Пока он хлопочет, вернемся лет на двадцать назад.

* * *

Двадцать лет назад девочки в отличном настроении шли из школы. Хохотали от любой ерунды, чуть не падали. Третий класс начался с клятвы – они поклялись друг другу учиться только на одни пятерки. В этот день они получили первые тройки за диктант.

Хохоча до истерики – смешинка в рот попала, – они подошли к своему дому. У подъезда на скамейке сидел весь синклит бабушек – они не сводили глаз с их окон. Одна вдруг встала и подошла к этим хохочущим дурам:

– Вам есть к кому пойти?

Девчонки рухнули от хохота. Смешнее вопроса они не слышали.

– Не ходите домой.

Вдруг, будто подавившись, замолчали.

– Почему? – спросила Люба.

Вера и Надя уже вбегали в подъезд. Люба рванула за ними.

Дверь квартиры была нараспашку. В дверях стояли дворничиха с дебильным сыном.

Все было вверх дном. Софья Александровна сидела на оттоманке без всякого выражения. Девочки замерли, боясь подойти к матери. Такое лицо у нее возникало часто и означало только одно – оставьте меня в покое.

Чужие люди переворачивали все безжалостно и швыряли на пол. На полу уже валялся Ленин коврик и дедушка Ленин. Никакого пиетета милиционеры к «дедушке» не испытывали. Кидали все подряд, вытряхивали из пакетов, книг, сумок. Все, что было только их и больше ничьим, не новым, а единственным теплым, пахнущим жизнью в их маленьком существовании, – все это было брошено, вытоптано в поисках чего-то запрятанного, и это запрятанное никак не находилось. Казалось вот-вот найдется, и чужие люди уйдут, и тогда можно будет сразу же убраться, чтобы вернуть прежнюю комнату, разложить все по привычным местам. Только бы скорее это нашлось!

И нашли! Из вороха старого много раз заштопанного белья грубые чужие руки вытащили потерявшие цвет рейтузы, ловко вывернули наизнанку и из ластовицы, похожей на большую заплатку, вытащили довольно крупный рулон. Деньги!

И сразу потеряли интерес к дальнейшему разгрому и стали что-то записывать, переписывать с каждой ассигнации цифры. Девочки посмотрели на мать – она сидела безучастно, но с некоторым все же удивлением.

Это была давно забытая черная касса, и она-то и стала главным вещдоком в деле Софьи Александровны: вот они незаконные доходы!

Потом люди ушли, и между ними ушла их мама, не оглядываясь, все в том же состоянии ступора.

* * *

Девочки посидели немного, потом стали убираться. Казалось, сейчас вернут уют и тепло в их дом, и мама вернется, и вообще все вернется. И надо будет сесть и сделать на завтра уроки. Мама им там что-то такое расскажет, и ее отпустят.

Но вместо мамы пришел Митя и сразу все понял. Люди тогда были понятливыми. Ловко принял участие в уборке. Подмели пол. Поставили чайник. Делали то, что делали каждый день, и от этого приходила надежда и вера: не сегодня – так завтра, не завтра – так послезавтра, не послезавтра – точно через неделю все вернется.

Потом молча пили чай. Молча вымыли чашки. Молча почистили зубы и рухнули на мамину кровать – все трое, прижавшись носами к маминому запаху – подушкам, простыни, пододеяльнику.

И завыли. Сначала Верочка и Надя. Люба крепилась – она отгоняла плохие мысли, а хорошие не приходили. А потом и Люба.

Митя присел рядом и стал что-то говорить – бессмысленное, но важное. И потихоньку они стали прислушиваться к его бормотанию. И стихли. Люба потянула к себе Митю сначала робко, а потом решительно. Митя пошатнулся и лег на живот – девчонки прижались к нему, как котята, всхлипывая.

И так и заснули, греясь о его сочувствие.

Утром в таком виде их застала Алевтина, которая в этот дом всегда приходила, как хозяйка со своим собственным ключом. Немного подумала, потом постучала, как в дверь, в Митину спину. Митя выбрался из-под одеяла: как он под ним оказался – непонятно. Девочки еще спали, и им снилось, что мама дома. Алевтина осмотрела его критически, но особой расстегнутости не заметила. Митя сам был как маленький мальчик.

Алевтина сказала негромко:

– До свиданья! Митя, ты слышишь меня? Ты не можешь здесь больше жить. Собирай вещи. Я оформляю опеку.

Митя был одет, и собирать ему было нечего. Он был человек без багажа. Рюкзак и куртка. Грязные носки он забыл. И рубашку. Алевтина все забытое потом аккуратно сложила в свою сумку, чтобы выкинуть во дворе в мусорку.

Ее мозговой центр работал, подкидывая разные варианты, но ни один не подходил.

Девочки начали просыпаться, возвращаясь в невеселую реальность, привыкнуть к которой нелегко, но придется. Им было по девять лет.

Алевтина никакого опекунства не оформила, она просто поселила в их квартире своего сына, а потом органы опеки девочек распределили девочек по разным детским домам. Донос написала не она, но все равно ей было неловко. Она планировала хорошую жизнь, но судьба распорядилась по-другому: Федор Иванович неожиданно ушел к молодой, а у самой Алевтины открылась болезнь – на нервной почве. Сгорела в одночасье. Олег сдал свою квартиру, а жить стал у Дементьевых. Его грела мысль, что он сохраняет их дом, и это была правда.

* * *

Надя подрастала в далеком Уссурийске, на родине знаменитых тигров. Она сразу заинтересовалась их грустной судьбой – тигры были на грани исчезновения. При любой возможности девочка сбегала в зоопарк ухаживать за животными. Это был единственный способ не сойти с ума от отчаяния. Все звери казались ей сиротами, за которыми надо ходить. И она ходила. У нее не было страха – она входила в клетку и говорила одинокому уссурийскому тигру по кличке Тигран: «Ну что, мой дорогой, соскучился? А я тебя сейчас накормлю и поглажу. Ах ты, мой хороший, тебе бы деточек завести».

Служительница объяснила ей, чтобы были деточки у тигра должна быть жена – тигрица. В зоопарке нет. Есть только в научно-исследовательском центре, где ученые ищут способ сохранить популяцию уссурийских тигров, но никак у них не получается.

– Почему? – спросила Надя.

– А я знаю. Они ученые, им видней.

Надя решила поговорить с учительницей биологии, которая казалась ей немного похожей на маму. Наверное, потому, что ее тоже звали Софья Александровна. Надя спросила ее, как найти жену уссурийскому тигру. Софья Александровна была скрытой вейсманисткой и уважала генетику, хотя признаться боялась.

Она подумала и связалась с другими подпольными генетиками, и те обещали ей достать тигренка – девочку, но не ручались, что это будет именно уссурийская порода. Короче, в один прекрасный день Надя и Софья Александровна направились в цирк, потому что именно в это время у звезды дрессировщика хищных зверей Паоло Франдетти тигрицы Клеопатры родились три полосатых котенка.

Надя обалдела от густого звериного запаха цирковых задворок и блестящей мишуры ярко накрашенных циркачек. Ей ужасно захотелось остаться в цирке навсегда, а в зоопарк заходить, чтобы повидать Тиграна. Про детский дом и школу она вообще не думала. Там было неинтересно.

Котята-тигрята ее пленили: их было трое, и они, конечно, были близнецы.

Пока биологичка совещалась со служителем и потом вела переговоры, Надя пристально изучала малышей. Выбрать было невозможно, они все были прелестны. Но трогать было запрещено – Клеопатра с большим трудом сдерживала себя.

Софья Александровна с грустью сказала, что все новорожденные звери – собственность государства и стоят слишком дорого. А насчет случки можно договориться, но этим должно заниматься руководство зоопарка.

Слово «случка» Надя не поняла, но хорошо поняла, что такое руководство зоопарка. И появилась в администрации на следующий день.

– Девочка, что тебе? – приветливо спросила секретарша.

– Директора.

– А зачем?

– Я ему сама скажу.

– Ты из кружка юннатов?

– Да, – согласилась Надя. Юннатов она видела, и они ей не нравились. Задирали нос и брезговали чистить клетки. Наблюдали издалека.

В это время, как в добром советском кинофильме, из кабинета вышел директор с портфелем и в шляпе. Он направился к выходу с озабоченным видом. Надя пошла за ним, обдумывая, как бы понаучнее сформулировать вопрос.

– Что тебе? – спросил директор, заметив, что девочка идет за ним.

– Тиграна надо женить, – брякнула Надя, – а то он сдохнет. А это уссурийский тигр, он в Красной книге.

Директор остановился и посмотрел на девочку. В одной фразе она сформулировала основную проблему зоопарка.

– А в цирке есть тигрица Клеопатра. Она красивая.

– Уссурийская?

– Конечно. А какая еще?

В голове директора заработали далекие от проблем спасения популяции мысли: что ему за это будет? Грудь в крестах или наоборот. А если тигр сдохнет… Страшно подумать. Партбилет на стол.

– Я подумаю, – ответил директор и пожал Наде руку с чувством благодарности. – Ты любишь ходить в цирк?

– Очень.

– Похвально. А в зоопарк?

– Я там работаю. Клетки убираю. Помогаю.

За директором прибежала секретарша, размахивая бумагами, которые надо было подписать.

И директор в ту же минуту забыл и про девочку, и про Тиграна, и про партбилет.

На следующий день Надя пришла к Тиграну, и они оба заплакали. По большому счету они никому были не нужны. Надя пошла работать на склад – место оказалось прибыльным.

* * *

Детский дом в Конотопе, на Украине, был маленький, уютный, и Вере там понравилось, но боль по маме, тоска по сестрам, непонимание случившегося – это убивало все чувства.

– Девочка странная, – сказала воспитательница, – ей надо дать общественную работу.

И Веру направили на завод по производству поршней договариваться о шефской помощи. Детдом изыскивал средства для ремонта крыши.

Ей дали теплую кофту, чтобы поддела под легкий плащик, который мама называла «пыльник», и она направилась на завод.

Что такое завод, она знала хорошо, часто бывала у мамы в ее заводском медпункте. И она пошла спокойно, в кармане лежала официальная бумага, которую нужно было всего только отдать на проходной.

Быстро сменился пейзаж, и взамен нормальных улиц возникли редкие кустики. Веру это встревожило – город чужой и спросить было не у кого. И тут еще начал накрапывать дождь.

Никакого завода впереди не нашла. Не было вообще ничего. Вера испугалась всерьез – в конце концов ей всего девять лет, она потеряла привычную жизнь и не знала, где ее мама и сестры. У нее была только койка и пустая тумбочка. Она ничего не взяла с собой – знала, что все не надолго и глупо тащить всякую ерунду, чтобы сразу же все тащить обратно.

Но дни шли, и обратно ее никто не звал. Она себе объяснила, что нужно время, мама должна за ней приехать, и еще надо будет найти Надю и Любу.

А теперь она потеряла и эту койку с тумбочкой – как же тогда ее найдет мама.

И в этом отчаянии ее, как будто кто-то толкнул, скорее просто прикоснулся, и это было не страшно а, наоборот, хорошо. Это была сестра Надя – показалось, что по волосам пробежалась легкая Надина рука – хотя это был просто ветерок, отгоняющий от Веры дождь.

Вера вспомнила, как мама объясняла им смысл их имен – Надя будет жить надеждой, Вера спасется верой…

– Какой? – спросила Вера: в Бога, что ли?

– В счастье, – сказала мудрая мама Софья, – это его другое имя.

– А я, а я? – обиделась Люба. – Мне, значит, ни веры, ни надежды, только какая-то любовь неизвестно в кого.

– А ты люби нас, – посоветовала строгая Надя, – маму, например.

Вера подняла голову и увидела большое здание, оно как будто выплыло из густого тумана – это был завод по производству поршней.

* * *

Переносимся в Белоруссию, в Минск. Полет был прекрасен. Люба привычно летела над ареной, в этот раз все складывалось особенно хорошо – партнер вовремя подхватил, зрители захлопали, где надо, и замолчали, когда надо.

А главное, там внизу на земле ее ждало письмо от Нади. В этом письме было написано, что они с Верой уже нашли друг друга и теперь наконец нашли Любу. Но она еще не успела его даже открыть.

И поэтому Люба летела, как будто ее поддерживали крепкие жилистые крылья ангела, – мама говорила всегда, что у каждого человека есть свой ангел-защитник.

Когда тебя несет судьба под такой надежной защитой, не надо ни о чем заботиться. И Люба забыла проверить лонжу, а ведь ей тренер сто раз говорил: сама, сама, только сама все проверяй!

Полет не получился – она просто рухнула буквально в одну секунду, и опилки арены забились прямо в рот. Но Люба уже жила в своей коме и ничего внешнего не ощущала.

В этой самой коме она провела немало времени. В коме к ней приходили сестры, в коме мама сидела на ее кровати и шептала ей на ухо самые любимые слова: «Ты – мое счастье!»

Фоном появлялись люди в белых халатах и исчезали.

Ее кормили через трубочку, она не ощущала вкуса, но понимала, что происходит. В этой уютной коме было тепло, немного раздражали какие-то трубки. Но это все не имело значения, потому что они все были вместе.

Хотелось обнять, пожаловаться, даже поплакать, но это все не удавалось. Однажды Люба так сильно, просто немыслимо захотела выйти из этой комы – и ей удалось.

Сначала все предметы расплывались, и было неясно, она еще там или уже здесь. Но потом все сконцентрировалось на мамином лице, и постепенно черты лица стали меняться, и вместо мамы Люба увидела своего тренера Геннадия Ивановича.

– Ма-ма, – сказала Люба по складам и закрыла глаза, надеясь увидеть маму. Но когда она открыла, на ее месте сидел Геннадий Иванович и смотрел на нее веселыми глазами.

Ни мамы, ни сестер, они остались там, в коме.

Геннадий Иванович приходил часто и приносил яблоки из своего сада, но Люба еще долго не могла есть.

Она вспомнила про письмо от Нади гораздо позже, когда Геннадий Иванович привез ее из больницы в детский дом. Девочки, ее подружки, уже окончили школу и куда-то исчезли. Люба их больше никогда не видела.

Ей выдали авоську, набитую ее вещами – два учебника, кружка, ложка, аттестат об окончании средней школы и конверт, тот самый, от Нади. Сестра писала, что получила от мамы письмо, она пишет, что ей очень хорошо и что скоро приедет к своим девочкам. Но обратного адреса не было.

И куда теперь идти?

Геннадий Иванович нашел ей общежитие и работу – в институтской столовой, а институт этот был спортивный, наскоро организованный для Олимпиады-80 – там готовили руководящие кадры, а совсем не гимнастов и бегунов. Загодя готовили, чтобы не опозориться перед иностранцами – политэкономия, иностранные языки, финансирование. Любин аттестат был со сплошными тройками – и за то спасибо. И все-таки ей удалось стать студенткой. И даже получить стипендию.

На Седьмое ноября Геннадий Иванович пригласил ее в театр имени Янки Купала. Белорусский язык Люба понимала, но не говорила, не с кем было.

Театр ее поразил: она никогда не была в театре, даже на детских спектаклях. Но больше всего ее поразил Геннадий Иванович. Он оказался не старым, каким он ей представлялся всегда, а бесшабашным парнем, почти сверстником. И смотрел он на нее совершенно восторженно, даже влюбленно. На Любу никто никогда так не смотрел. Разве что мама.

* * *

И вот спустя столько лет они опять в своей старой квартире, и Олег опять их снимает – повзрослевших, поживших.

Он так хвастался своим поляроидом. Он заряжал новые и новые пластинки.

Вера и Надя ахали над каждым снимком. А Люба глаз не сводила со своей фотографии.

Но Олег вдруг сказал:

– Не, это все фигня. Я сейчас.

И уверенно полез на антресоли, и достал оттуда треногу и огромный ящик, тот самый, которым он делал фотографии прежде. Потом еще пошаманил.

Девочки сидели завороженные.

– Ой, – сказал Олег, – покрывало пропало!

Митя снял с себя черную куртку и протянул:

– Подойдет?

– Да еще как!

Дальше началась милая суетня – девочки вспоминали старые снимки и пытались сесть ну точно так же. Даже альбом достали. И сравнивали. А Люба не отрывалась от поляроидного снимка.

Наконец девчонки уселись и бросили альбом Мите.

Митя стал смотреть и утонул в воспоминаниях. Он сам от себя не ожидал таких сантиментов. Аж в глазах стало горячо. Он столько лет прожил совсем в другой жизни.

– Стой, – сказал вдруг Олег, вылезая из-под куртки, – ты, Любк, какая-то другая! Ты на них не похожа.

– Другая, другая, – захихикали Вера и Надя, – она же всегда была другая.

Люба вдруг встала и позвала Митю:

– Пойдем покурим!

Вера с Надей заорали хором:

– Еще чего? Снимемся и все пойдем курить!

Но Митя и Люба уже спускались по лестнице, потом вышли во двор, потом пошли по улице.

– Что-то случилось? – спросил Митя, закуривая.

Люба крепко сжимала мутный снимок. И заговорила:

– Мама была на поселении в жуткой тьмутаракани. Я туда добралась первая. Когда я пришла в барак, я смотрела и смотрела на женщин, которые шныряли по коридору. Мамы не было. Я спросила: «Дементьева есть?»

Мне указали на комнату, в которой стояли три кровати. На одной лежала совершенно незнакомая мне тетка. Митя, это была мама, я ее не узнала. Митя, и она не узнала меня! Я попятилась, подумав, что попала не в ту комнату, а она спросила: «Вы к кому?» И я узнала голос. «Мама, – сказала я, – я Люба, я приехала раньше, а Надя и Вера будут завтра. Мы тебе писали». Митя, она молчала, она почему-то молчала долго, потом сказала «хорошо», как будто я чужая и пришла передать, что ее дочери приедут завтра.

Я стала доставать все, что привезла и выкладывать на стол. Она сказала: «Уберите это быстро! Ничего не надо. У меня всё есть». – «Но это просто подарки, – сказала я. «Тогда спрячьте. А то сейчас войдут». Я огляделась и всё спрятала обратно в сумку. «А еда есть?» – спросила она. – «Есть, конечно, завтра еще сестры привезут». – «Какие сестры?» – «Вера и Надя».

Послышались голоса. В комнату вошли две женщины, без возраста. Посмотрели на мою сумку, спросили: «Это кому?» Я поняла, что они голодные и решила достать сыр – я привезла целую головку голландского сыра. Литовский. Тогда в Минске продавался. Стала доставать, но мама каким-то чужим голосом сказала: «Подойдите ко мне!» Я оглянулась, решив, что это женщинам. Но женщины стояли неподвижно. И я поняла, что мама говорит мне. Я подошла и наклонилась. Она притянула к себе и в ухо холодными твердыми губами сказала: «Этим сукам ничего не давайте!» – «Хорошо», – согласилась я и взяла сумку, не зная, что делать. Но тетки вдруг ожили и потянули сумку к себе. И так сильно, что я уступила. Они достали сыр и конфеты и быстро ушли. А сумку бросили на пол. «Зачем вы так? – сказала мама, – они же суки», – и отвернулась к стене. Я расплакалась и не могла успокоиться. Я поняла, что надо уйти. А куда? Господи, зачем я приехала одна. С сестрами она бы сразу узнала.

И Люба заплакала, а Митя обнял ее, не зная, как утешить. Дал ей сигарету. Люба отказалась. Вытерла ладонью глаза и продолжила:

– Утром приехали сестры: одна за другой. Нашли меня – я у нянечки переночевала на чужом белье: запах был тяжелый, давно не мытое было все. Я плакала всю ночь. Утром появляются нагруженные, как верблюды: сумки, продукты, веник зачем-то. Это Надька, конечно. Как вошли, сразу убираться начала – барак подметать.

Ну пошли к маме. Уже середина дня, а все трое спят. И мама тоже. Надька опять хозяйничать. Верка ласково маму потрепала. А она ни в какую, мотает головой, просыпаться не хочет. Верка сильнее треплет – не хочет глаз открывать. Тогда Надька набрала в рот воды из-под крана в коридоре, подошла и как прыснет маме в лицо. Мы замерли. Она глаза открыла и говорит: «Девочки мои!» И целует их, а они ее. А я в стороне – вроде как я уже приехала и нацеловалась.

Мама ноги спускает с кровати, и мы видим страшное – мамину правую ногу. Она была похожа на бесформенный мешок и не подчинялась сигналу головы – она реально была как мешок. Это называется лимфостаз. Это у нее еще после родов началось. Сначала ноги были разные – мама любила говорить: «У меня ноги – одна другой лучше!»

Но потом мы же ее долго не видели – и вдруг такой ужас: она на этот мешок не могла наступать. Вера стала делать массаж, она умела находить лимфоузлы. Пока мы у мамы гостили, она все время делала массаж. А потом девочки нашли у кого-то резиновые бинты – ну не бинты, а скорее растяжки, и стали бинтовать. И мама стала на ногу наступать. Соседки были так потрясены, что одна даже подарила маме носки, а это был очень ценный подарок – пестренькие такие, из ниток, женщины надергивали всюду, где можно, нитки и делали крючок из школьной ручки – такие красивые носки вязали, меняли на еду.

Митя вспомнил, что его мама тоже всегда вязала – чаще коврики из нарезанных из старой одежды ленточек. Хорошие коврики получались – если такой в ванную положишь, ни за что не поскользнешься, так мама говорила.

Много всего умели наши мамы.

Люба подергала его, заметив, что он отвлекся, и вернула к рассказу:

– Послушай, Митя, тетки эти ужасные оказались не ужасные, а такие же, как мама, несчастные. Одну звали Мотя, тетя Мотя, а другую, которая носки подарила, не помню. Они просто всегда есть хотели. И вот мама поднимается, а тетки на нее смотрят, думают, с чего бы склоку начать, и тут Надька раз – и каждой в рот по пирожному. У них зубов-то нет, а пирожное мягкое – и вот они молча жуют.

Вера достала расческу и маме волосы расчесывает. А я стою как чужая. Надька мне протягивает чайник, говорит, иди поставь. «Куда?» – спрашиваю. А она: «А я знаю, поспрашивай давай!» Нашла кухню, налила воду в чайник, а тут ко мне тетка какая-то – рвет чайник из рук и кричит: «Это мой, не трожь!»

Я вернулась – там все кипит. Тетки прихорашиваются, в зеркальце смотрят. Мама уже сидит за столом. Верка ей шарфик привезла и куртку теплую. Надя хлеб режет кусками, колбасу и по тарелкам. Не успевает нарезать, тетки все сметают. А мама сидит такая торжественная, как царица. «Поставила? – спрашивает Надька. – Чайник поставила?» Я молчу. А мама вдруг говорит: «Спасибо, у нас все есть. Можете идти». Я не понимаю, кому она говорит, но догадываюсь. А девочки хохочут, плодово-ягодное вино разливают по чашкам. «Идите, идите, – машет мне мама».

«Иди, – говорит вдруг Надька, – там, небось, чайник вскипел». А Верка мне подмигивает и за мной в коридор: «Ты не обращай внимания. Чудит она просто». – «Вера, она меня вчера не узнала. Она вообще меня не узнала. Что с ней такое?» – «Это болезнь, Люба, это просто болезнь».

Люба снова посмотрела на поляроидный снимок и сказала:

– Митя, это была не болезнь!

* * *

Вернулись в квартиру. Олег играл на гитаре «Над небом голубым», подражая Гребенщикову. Вера и Надя подпевали.

– Митя, а ты где остановился? – спросила Вера.

Митя ей всегда нравился.

– Спасибо, я у знакомых. Будут ждать. Увидимся. Я еще два дня буду. А вы?

– А мы завтра в разные стороны.

Попили чаю, немного попели. И Митя стал прощаться: он никогда не путал Веру и Надю.

– А теперь я тебя провожу, – сказала Вера, подошла близко и попросила: – Дашь покурить?

Митя посмотрел на свои часы:

– Поздно, ну давай, только недолго, они там рано ложатся.

Надя, прощаясь, бросилась Мите на шею:

– Увидимся ли еще?

Люба листала альбом и не реагировала на то, что Митя уходит. И вдруг закричала:

– Ну смотрите, смотрите, это же не я. Или я?

* * *

Митя и Вера шли по знакомой и неузнаваемой улице Карла Либкнехта. Вдруг Вера спросила:

– «Маленькая Вера» – знаешь такое кино?

Митя удивился:

– Не слышал.

– Там про меня.

– В каком смысле?

– Я такая же, как она, – она свободная, она любви хочет настоящей, а живет в таком скучном городе с такими скучными людьми. Ты посмотри, пожалуйста, все поймешь.

– Ну посмотрю, когда в Алма-Ате буду. Как называется?

– «Маленькая Вера», я же сказала.

– А я думал, ты о себе говоришь. Вер, скажи, а когда умерла Софья Александровна и где?

Вера задумалась – говорить не хотелось, она просто буркнула:

– Дома умерла в своей кровати.

* * *

Время шло. Жить было очень трудно. Забрать Софью Александровну пока было нельзя. Все упиралось в какие-то бумаги, а главное, в состояние ее здоровья. Устроили вахтовый метод – летали к ней поочередно, денег бухнули пропасть, уже в долг никто не давал.

А тут еще Люба сошлась с Геннадием всерьез, правда, без свадьбы. И ждала ребенка. Верка с Надькой летали к маме не очень часто, но все же. Наконец оформили ее освобождение. Перестройка началась. И надо было срочно забрать маму, потому что в ее бараке тоже начали перестройку под общежитие для рабочих – комбинат строили и кто-то приватизировал их барак.

В их квартире, правда, жил Олег, уже прописанный, но это была не проблема. Проблема – кто будет за мамой ходить: они все как каторжные были привязаны к своим далеким городам и своим жизням. Решили пока везти ее в Электросталь.

* * *

Вера прилетела одна. Маму застала физически крепкую, даже больная нога работала. И с головой вроде ничего. «Вот Любка дура – придумала, что она не мамина». Но мама вдруг спросила ее: «А где Вера?» А ведь она их никогда-никогда не путала.

Все комнаты, кроме маминой, уже были расселены. Вера собрала все, что мама хотела. А она ничего не хотела. Еле уговорили хоть теплые вещи уложить в чемодан – мама долго над ним удивленно ахала: чемодан на колесиках!

Потом Софья Александровна достала свои теплые носки и подарила Моте:

– Носи и не снимай, не то беда будет!

Но беда у Моти уже была – некуда ей было ехать. Не осталось в ее райцентре никого в живых из знакомых или родных. А когда сажали, еще было кому по ней поголосить: соседки – крепкие бабы, училка местная, которая когда-то ее учила, две племянницы – и сгинули, никого.

А еще письмо написали куда-то начальству – мол, хорошая она, никогда денег не воровала и зарплату честно выдавала, себе не брала. Но шел тогда по стране месячник «честного отношения к труду», и под это дело, соревнуясь, начальники разных мастей скидывали на всякую мелочь типа бедной кассирши Моти все свои грехи – и сдали Мотю с потрохами.

Хорошо прошел месячник, удачно. А Мотя и Соня встретились на далеких просторах родины чудесной.

И вот Мотя сказала:

– Я здесь двадцать лет прожила, у меня никого нет, посадить меня посадили, а теперь пусть поселят.

Уже подходили работяги с отбойными молотками. Вера выглянула в окно и увидела чудо – она даже не ожидала: из такси выбиралась Надя.

Вопрос был решен моментально: Софью Александровну и тетю Мотю посадили сзади. Там же приткнулась Вера. Надя забросила убогий багаж бедных женщин, и водитель погнал по степи к вокзалу. Там организаторские способности, деньги и две бутылки водки помогли всем забраться в одно купе. Девочки забрались наверх и оттуда любовались, как возвращалась жизнь в эти бедные измученные тела. Мотя и Соня вдруг улыбнулись друг другу щербатыми ртами. «Надо бы зубы им вставить», – подумала Надя о старушках. Потом протянула над их головами руку и крепко пожала Верину:

– Главное, едем, остальное – потом.

Любины близнецы выжить не могли. Искореженные падением органы не справились – все было смещено. Люба тяжело и долго приходила в себя. Но когда стало лучше, поехала в Электросталь. Интересное дело: Мотя и Соня прекрасно жили, смотрели по телевизору «Что, где, когда» и иногда даже отгадывали. Это отмечали веселым чаепитием. Мотя вела нехитрое хозяйство, за политикой следили очень внимательно, очень уважали экономистов – они хорошо объясняли, что социалистической экономики не бывает, а бывает просто экономика. Они чувствовали себя пострадавшими и выступали за рыночные отношения, хотя звучало это как-то некрасиво, как драка на центральном базаре.

Люба осторожно вошла в свой старый дом. Увидев Мотю, попросила:

– Тетя Мотя, иди погуляй или в кино. Хочешь в кино?

Мотя быстро вставила съемную челюсть – молодец Надька! – и, взяв пятерку, направилась прочь.

– Это ты куда? – встревожилась Соня.

– На кудыкину гору, – бодро ответила Мотя и исчезла.

Люба села напротив Софьи Александровны:

– Мама, я знаю, что я не твоя дочь. Я догадалась. Скажи, когда ты меня удочерила.

На лице Софьи Александровны появилось выражение напряженной умственной работы.

– Я знаю, что близнецы должны быть однояйцовые, а я сбоку припека.

Софья Александровна подумала и сказала:

– Что вы говорите? Как это сбоку припека?

Люба поняла, что неправильно начала, не с той ноты.

– Мамочка, – четко произнесла Люба, – кто я?

– Ну откуда же я знаю, кто вы. Вы приезжали иногда – я вас помню. Привезли литовский сыр.

– Господи, ты помнишь сыр и не помнишь меня.

– Не помню, – мучительно сказала Софья Александровна.

Люба оглянулась в поисках хоть каких-то свидетельств, но ничего не нашла. Про снимки не подумала.

– Я была все годы твоя дочь, я была сестрой Веры и Нади. Меня зовут Люба. Ты, мама, Софья, а нас, девочек, назвала именами, подходящими для Софьи. Ты помнишь, как ты говорила: «Надя, это надежда, Вера – это вера в счастье, а я – Любовь. Ты помнишь – я Люба, Любовь.

– Любовь, – неуверенно повторила Софья, – хорошее имя.

– Мама, – страдальчески попросила Люба, – ты меня взяла в роддоме?

– Что вы говорите?!

Люба приблизила свое лицо к материнскому:

– Ну посмотри внимательно, я твоя дочь.

– А Вера и Надя?

– Вера и Надя тоже.

– А где они?

– Они в своих городах. Мама, подумай и скажи: кто родил вместе с тобой?

– Ну откуда же я знаю.

– Эта женщина умерла, да? И ты взяла третью девочку.

– Зачем мне так много.

– Хорошо. Спрошу по-другому. Кто вез тебя в роддом?

– Зачем меня везти, это же за углом.

Люба замерла.

– И там до сих пор роддом?

– Не знаю. Меня здесь долго не было.

– Твоя подруга, да?

– Мотя? – робко предположила Софья Александровна.

– Мама, никакой Моти тогда не было. Кто шел с тобой? Кто нес сумку с вещами? Лена Эпштейн?

– Я не помню этого дня. Меня били в тюрьме по голове, и я стала забывать кое-что.

Люба протянула руки и нежно погладила ее по седым волосикам. Потом встала и сказала:

– Схожу в роддом, может, там узнаю.

– О, хорошая мысль. Очень хорошая мысль.

Уходя, Люба посмотрела на оттоманку, на которой она спала в детстве.

– Мама, а кто спал раньше на этом диване?

Софья Александровна засмеялась:

– Никто не спал. Это было для гостей.

На месте бывшего роддома стоял новодел – особняк в старинном стиле с пластиковыми окнами. Люба не знала, с кем еще можно связаться. Может, Лена Эпштейн была жива, но где ее найти в этом далеком Израиле? Но все же Люба написала в еврейскую организацию по делам беженцев, чтобы помогли найти Лену Эпштейн. Написала сразу же, не отходя от кассы, на центральном почтамте. Марок налепила на всякий случай – кучу, весь конверт с двух сторон, в надежде, что кто-нибудь заметит этот знак отчаяния.

Мотя шла из кино в приподнятом настроении – фильм был интересный, назывался «Покаяние». Там было все немного сказочное, но были сцены из ее жизни – самый страшный живодер в их тюрьме очень любил слушать оперу. Мотя собиралась рассказать Соне все подробно и боялась что-то забыть, поэтому спешила.

Вбежала в подъезд, и что-то ее кольнуло. Какая-то тишина. Вдруг схватило сердце. Ноги не шли. Мотя пересилила себя и вскарабкалась на второй этаж. Ключ не попадал в скважину. Мотя не звонила, боясь разбудить Соню. Ключ попал.

Соня спала в одежде. Моте это не понравилось – она подергала подругу за рукав, но та не реагировала. Подергала еще.

Не было уже Сони на этом свете.

* * *

Все три сестры были в черном, как и положено. Софья Александровна лежала красивая и значительная, похожая на Анну Ахматову. Вера и Надя плакали. Мотя сидела убитая – кончилось лучшее время ее жизни. Люба смотрела на мать печально – она унесла с собой тайну. И как ей жить дальше.

Все вокруг раздражали ее тупым оптимизмом. Надя сказала, что она идиотка. И больше Люба не лезла к ней со своими мучительными подозрениями. Вера жалела ее и говорила: забудь, продолжай жить, ну что ты так убиваешься. Конечно, мы все родные сестры, и я в этом не сомневаюсь.

Когда собрались прощаться, вдруг оказалось, что надо решить судьбу Моти. Надя, привычная к жертвенности, предложила ей лететь с ней в Уссурийск:

– Ох и заживем мы с тобой, тетя Мотя, ты у меня будешь помощницей на складе, я тебе зарплату выбью, а вечерами будем смотреть «Когда, где, что» – ну как с мамой.

– «Что, где, когда», – уточнила Мотя, натягивая заветные пестрые носки – она их обычно надевала на праздники.

– Ой, тетя Мотя, – вы же оттуда Японию увидите, – позавидовала Вера.

– Да скорее Китай, и то вряд ли, – буркнула Надя, мысленно соображая покупку билета, и провоз багажа, и всякое важное, – она в первую очередь решала вопросы бытовые, а до других руки не доходили.

Сестры сели близко-близко друг к другу и заплакали по маме, по дурацкой ее судьбе.

Мотя тихонько в носках на цыпочках вышла из квартиры и пошла по лестнице наверх на девятый этаж. Идти трудно было – воздуху не хватало в легких, задыхалась.

Когда дошла, открыла окно на лестничной площадке, вдохнула сырой воздух и, не раздумывая ни секунды, перешагнула подоконник – слегка зацепилась ногой о раму, и носок остался, не полетел с ней.

О чем она еще успела подумать – кто знает, может, о носке: вот дурак, зацепился.

* * *

Ответ от еврейской организации пришел на указанный Любой адрес в Минске. Это было помещение бывшего Дома культуры, а в нынешнее время назывался «Центр досуга», и Люба вела в этом центре популярную в те годы аэробику.

Написано было красивой вязью справа налево, только адрес и имя – по-русски. У Гены был друг – еврей, Люба называла его «еврей-собутыльник», собирался эмигрировать на родину предков и учил иврит. С его помощью узнали, что Лена Эпштейн, она же Цыпа Мессершмидт, стала большим политическим деятелем – сионистом, и ее только что пристрелили на митинге в защиту третьей алии, сплошь состоящей из атеистов с партбилетами.

Кипела бывшая Страна Советов – разваливалась, дышала ветром перемен, в Электростали демократы вели тяжелые бои с недобитыми коммунистами по поводу сноса памятника Ленину. К этому времени практически никто из нового поколения понятия не имел, кто это такой «дедушка Ленин», – но этот вопрос был решен в секунду, когда утвердили проект построить на этом месте торговый центр. Олег, который не расставался с фотоаппаратом, случайно оказался на площади в этот исторический момент. Подъехал экскаватор, неуважительно накинул дедушке петлю шею и рванул – ноги оторвались от кажущегося гранитным пьедестала в мгновение: внутри была труха, фигурка болтнулась в воздухе, замерла на секунду, – Олег все успевал снять, – и через мгновение – вот он, «Ленин дедушка», идет среди толпы, невысокий, деловой, озабоченный, идет к вокзальной кассе – еще немного и уедет обратно в Цюрих. «Размечтался», – подумал Олег. Послал снимки на конкурс и получил хорошие отзывы. Близнецы входили в моду. Рождаемость была на нуле. Дети из пробирки еще не возникли в воспаленных ученых умах, искусственное оплодотворение работало только на коров. Время ЭКО еще не пришло.

* * *

Девяностые пролетели как миг. Сестры решили продать квартиру, потому что никто не хотел жить в ней. Для этого пришлось опять встретиться в старом доме. Пришел Олег со своей фототехникой. Мити не было, хотя он обещал. В Казахстане кипели нешуточные страсти, и ему было не до воспоминаний.

Сидели, ждали покупателей. Надя перебирала вещи, прикидывая, что забрать, а что выкинуть. Вера стояла на шатком стуле и выбрасывала из антресолей все подряд. Каждый предмет был аккуратно обернут в старую газету. Считалось, что газеты спасают от мышей.

Люба плохо себя чувствовала, сидела мрачная. Что-то не клеилось в ее жизни. С сестрами только что поругалась – и с таким азартом, как в детстве, когда подушками дрались. Из-за ерунды. Выкинуть старый телевизор или кто-нибудь его заберет?

Люба грустно сняла со стены выцветший коврик, потом подумала и – дедушку Лены тоже.

– Куда ты это барахло? – спросила Вера, она не выносила старые вещи.

Люба подумала и ничего не ответила. Неужели не ясно?

У всех было ощущение, что это их последняя встреча: не будет квартиры – не будет места для встречи.

Раздался телефонный звонок. Надя подошла. Слышно было плохо.

– Митя, это ты? Ты? – вдруг узнала Надя. – А мы квартиру мамину продаем. Кого? Любу?

Люба нехотя взяла трубку. И долго молча слушала. Очень долго. Надя и Вера переглянулись. Люба положила трубку и сказала – надо найти мамины волосы. Сестры замерли: зачем? Но Люба уже ворошила мамины шкафы, вытаскивала ящички, перебирала пуговицы, нитки, искала расческу.

– Люба, что ты ищешь?

Люба вытащила из рабочей корзиночки старую щетку.

– Мамина? – спросила она.

Олег понял первым.

– ДНК? – сказал он загадочно.

Люба положила щетку с пушистым облачком волос в полиэтиленовый пакет.

Анализ, или, как по-новому говорили, тест показал полную идентичность Любы и Софьи Александровны.

* * *

Люба полетела в Алма-Ату к Мите поблагодарить за окончание этого морока, да так и осталась. С Митей. Она успокоилась. Митя был самый родной человек, и немалую долю удачи в легкой соревновательности с сестрами добавляло чувство превосходства. Ну в виде хотя бы компенсации.

Оставленный Геннадий Иванович пропивал все что мог – ему удалось устроиться на проспекте Машерова дворником в элитный дом. И он очень дорожил своей работой – у него было жилье, хорошие инструменты: скребки, лопаты, метлы. По улице постоянно шли митинги – было не скучно. На свою беду, он встретил двух бывших друзей по футбольной команде – это были люди из самой ранней молодости, когда еще Любы не было. И эти люди начали везде кричать – это гениальный нападающий, он играл в сборной СССР от Белоруссии и он стал жалким дворником!

Его позвали на телевидение в спортивную передачу, он стал выступать перед молодежью. Он стал еще больше пить, но теперь ему с уважением подносили. Не было уже в его жизни Любы, она бы не дала пропасть.

Жалкий, с трясущимися руками, Гена вышел на Машерова на митинг – и его моментально скрутили страшные люди, похожие на эсэсовцев из партизанских фильмов его молодости. Били не долго, да и не надо было – после двух аперкотов он уже перестал быть.

* * *

С Олегом вот что произошло. Увлекаясь фотографиями близнецов, он не смог удержаться и чудом, через братство международных фотографов, полетел в Варшаву снимать Качиньских – двух знаменитых политиков: президента Польши и его брата-близнеца. Это был очень сильный вклад в коллекцию скромного фотографа. Съемки состоялись в Варшаве в здании президентского дворца. Олега пригласили полететь с президентом в Смоленск на место расстрела польских офицеров – Катынь. Олег был в восторге, это был практически его олимп.

И с этого олимпа он рухнул вместе с самолетом Качиньского и его свитой и с драгоценными кадрами, которые потом надолго, а может и навсегда, осели в самых секретных сейфах самой секретной организации, но Олег уже этого не узнал.

* * *

Новый век каждая встретила в своем городе. Просто созвонились и пожелали счастья. Но мысль, что где-то есть сестры, грела их души. В крайнем случае можно просто позвонить и поговорить. Теперь они жили в трех разных странах: в Украине, в Казахстане и в России – в Уссурийске среди сплошных китайцев.

В этой жизни у них не было ничего интересного, особенного, но вокруг жили точно такие же люди-близнецы – по воспоминаниям, по ощущениям, по общему советскому прошлому.

А ведь впереди была пандемия, но они еще не знали об этом.

И вот там близнецами стали все люди в мире, о таком коммунисты даже и не мечтали – над всеми совершенно одинаково властвовали одна сила и один страх. Всем хотелось выжить.

Богатые, бедные, в трущобах и дворцах, старые и молодые слушали новости, смотрели графики заражений и смертей и меньше всего думали о великом будущем. Его просто не было. Верили во все плохое – в голод, неурожай, в подлость власти, в обманы и подлоги.

Не верили в любовь. Не было у них надежды. Да и с верой было плохо – мусульмане умирали так же, как и баптисты, католики, как и синтоисты, православные, как и буддисты. Боги наверху переругались и не выбрали главного.

Было отчаянно жалко детей. Они рождались с маской на лице и в перчатках. Они учились перед экраном компьютера и удивлялись, когда взрослые им рассказывали о своей молодости сказки.

Не очень было понятно, как продолжится человеческая жизнь. Люди перестали обниматься и целовать даже своих детей. Всемирный день объятий упразднили как вредный.

Хорошо ценилась фэнтези, где новых людей производили в пробирках за небольшую условную плату. Романтические стихи вызывали кривую усмешку.

«Какое счастье, – подумала однажды Люба, выключая новости “Евроньюс”, – что у меня нет детей. И у Веры. И у Нади».

А ведь, если подумать, это очень страшная мысль.

Азарт

«Нами владел азарт», – ответила в телепередаче Наталья Солженицына спустя почти шестьдесят лет после описываемых событий на вопрос ведущего: «Что вами тогда двигало? Страх, отчаянье, безумие?»

Ольга Мироновна покосилась в сторону кабинета мужа – муж неважно себя чувствовал, он дописывал большой том мемуаров под условным названием «Как это было на самом деле». Кроме того, он совершенно не выносил Солженицына. А Ольга Мироновна любила, она любила все, что было связано с тем временем, которое теперь называлось «семидесятые».

* * *

Глухое брежневское время. Маразм крепчал, и дышать было нечем. Все боялись атомной войны. Оля, по домашней кличке Аля, как и все население, насмотревшееся ядерных грибов, отчаянно хотела жить.

И вот студентка Литинститута Оля Кривоносова шла в театр Моссовета на спектакль «Бунт женщин» с двумя билетами, прикидывая, кому бы продать лишний билетик. Деньги нужны были отчаянно.

Оля была драматург, что означало всего лишь, что она не была ни поэтом, ни прозаиком, ни критиком, ни переводчиком. И вообще училась на первом курсе. Просто очень захотелось быть поближе к литературе, попала однажды в ЦДЛ, и там ей очень понравилось. И еще ей нравилось на втором этаже маленького книжного на Кузнецком Мосту – туда впускали только избранных – членов Союза писателей! А какие там книги! Но однажды она узнала, что студенты Литинститута тоже получают доступ ко второму этажу по студенческому билету. Оля еще только заканчивала школу и писала бездарные стишки, которые сначала ей нравились, но к тому времени, когда она созревала их прочитать подруге, – ее вовремя настигала мысль, что стишки ужасны. Она прекрасно понимала, что в поэзии ей делать нечего. Но когда она зашла в приемную комиссию Литинститута просто навести справки, она услышала случайно такой диалог между двумя встревоженными молодящимися дамами:

– Что делать? На стихи перебор, на прозу завал, а на драматургию никого.

– На критику тоже немного. И на перевод.

– Перевод у нас целевой – с казахского. Алма-Ата пришлет. А что делать с драматургами?

– Простите, – встряла Кривоносова, – я только спросить.

– Поэзия, проза? – устало спросила страдающая за драматургию дама.

– Драма, – решительно сказала Оля, – хочу узнать сроки и объем.

Все было решено в мгновение. Кривоносова вышла с объемным пакетом бумаг, требований и еще чего-то.

Присев возле памятника Герцену, Оля поняла, что единственный шанс попасть в магазин на втором этаже – это написать пьесу. Можно даже одноактовку, лишь бы слева были написаны имена, а справа то, что эти имена говорят.

Примерно так Оля и думала. Она посмотрела на Герцена и тут же неожиданно для себя в голове начала сочинять диалог с Герценом, имя которого она помнила неточно, на «А», кажется. Но не Антон.

Она взяла один лист со списком документов и формой № 86 – как будто драматург должен будет сдавать нормы ГТО.

И стала быстро записывать разговор, который звучал у нее в голове весьма отчетливо – причем Герцен иногда вставлял немецкие слова, потому что Кривоносова точно знала, что «херц» – по-немецки сердце.

А Оля учила немецкий в школе и даже читала «Фауста» на выпускном вечере, вызвав слезу у немки Пелагеи Сидоровны Подшибихиной.

Через полтора часа Кривоносова вернулась в приемную комиссию и протянула ворох бумаг.

– А-а, драматург, – узнала ее все та же дама, но прежнего восторга не выказала. – А чего ты мне даешь?

– Это пьеса, одноактовка, «Разговор с Герценом» называется.

– Кто же так подает? Ты из деревни, что ли?

Кривоносова была с Чистых прудов, но отчего-то не стала признаваться в глупости, а просто кивнула.

Ответственная за драматургию выглянула из кабинета и ухватила уходящего по коридору приятного средних лет человека.

– Виктор Сергеевич, – взмолилась дама, – погодите, тут по вашей части, девочка принесла пьесу.

– Ну давайте, – приветливо согласился Виктор Сергеевич, – я посмотрю.

Но, увидев все тот же мятый ворох, спросил:

– Что это?

Кривоносовой показалось, что ее сейчас выгонят, но терять было нечего:

– Это я только что написала. С памятником поговорила.

– С каким памятником, – заинтересовался маститый классик, ожидая, очевидно, ответа «Ленина».

Но Оля сказала:

– Герцена А…

Классик всмотрелся в текст. Слева было написано Герцен А., справа Кривоносова О. – справа шли реплики: короткие и веселые:

«– Здравствуйте!

– Как дела?

– У вас сердце болит?

– Да нет, не очень.

– Валокордин надо принимать. Как моя мама».

И дальше в таком духе страниц двадцать – на левой половине листочков был текст, а правая оставалась чистым полем для творческих экспериментов.

– Беру, – сказал Виктор Сергеевич и обратился к драматургической даме: – Виктория Лазаревна, не в службу, а в дружбу, напечатайте сей текст в трех экземплярах.

– Для вас все что угодно, Виктор Сергеевич. А завтра на премьеру в «Современник» можно? Два? У меня муж очень «Современник» любит.

Вот так Оля Кривоносова стала любимой ученицей классика. И соответственно, студенткой Литинститута – остальные экзамены было даже смешно сдавать, настолько все прочие: поэты, прозаики – были дремуче необразованны. Критики и переводчики – пограмотнее. Один даже назвался племянником Блока.

И вот ранняя зима семидесятых. И Оля Кривоносова идет в театр Моссовета на «Бунт женщин» с двумя билетами, прикидывая, кому бы продать второй. С деньгами было не ах, мама болела, папа тянул лямку, преподавая историю КПСС на заочном отделении. А деньги нужны были, чтобы купить заветную мечту – сумочку через плечо на тоненьком ремешке. Собственно говоря, сумочка у нее уже была – как бы в долг. А долг платежом красен – мама любила эту поговорку, а папа нет.

На Оле вязаная шапочка и шарфик в цвет друг другу, через плечо висит сумочка на ремешке. В сумке лежит свежий хрустящий батон – купила в Елисеевской булочной, вырвавшись в обеденный перерыв за хлебом.

Солнце, конечно, давно село. Но пушистый нежный снег сыпал на московские мостовые. И казалось – вот оно, счастье, чистое, светлое, ненаглядное.

Народ бодро шел по скверу к театру. И никто не спрашивал лишнего билетика – как назло. Оля решила подождать.

Погуляв возле входа, Кривоносова заметила одинокую фигуру, притулившуюся в дальнем углу от входа за афишами. Старик был в чем-то темном, обычном, но поза выглядела странной – он как будто чего-то просил, протягивая руку. Или просто замерз без перчаток. И тут Кривоносова заметила страшное – он был босой. Просто стоял на припорошенном снежком каменном объемистом парапете совершенно синими ногами, которых, очевидно, вообще не чувствовал. Олю обуял ужас – она ощутила лед парапета под своими ногами. И бросилась к старику. Когда подошла, тот отвернулся.

– Что с вами? – спросила Оля.

Он молчал. Из здания театра донесся первый звонок.

– Знаете что, – сказала Кривоносова, – у меня есть лишний билет, пошли, а там поговорим.

Хорошо сказать – а кто его пустит? Оля судорожно соображала. Народ шел густой толпой, и на них никто не обращал внимания.

Оля встала спиной к деду и подперла его, как бы уложив себе на спину. Сумка проклятая повисла на шее и мешала видеть. Со стороны это напоминало соитие крабов, но шел снег и всем было плевать. Оля намотала ему на ногу свой красный шарф, на вторую приладила шапку. Хотя было жалко. Потом вручила деду сумку, которую он взял, как ребенка, прижав к груди, и, железной рукой подперев его тело, потащила к входу.

К счастью, именно в этот момент подошла большая группа сотрудниц одного предприятия, и среди них, незамеченные, они прошли в блаженное тепло театра. Дальше дед никуда не хотел – он хотел прижаться к зарешеченной деревянными планками батарее и остаться с ней навсегда. Но Оля хотела на спектакль.

Она проволокла его в фойе, где был гардероб, и усадила в стороне от публики на бархатный диванчик. Тем же жутким голосом старшины из кино гаркнула:

– Не спать! Убью!

Содрала со старика пальто и шапку и бросилась в гардероб. Дали второй звонок. Получив номерок, Оля вернулась к бархатной банкетке и не застала там никого. Оглядевшись, заметила деда, который спускался, держась за стенку, вниз, куда вела стрелка «Туалеты».

Оля побежала за ним и застала момент его исчезновения за дверью «Для мужчин». Самой захотелось немедленно, но разве отойдешь. Приплясывая, Оля дождалась первого вышедшего и спросила:

– Как там мой дедушка?

– Руки моет, – ответил вышедший.

Оля еще подождала, еще больше мечтая о своем туалете, вышел второй дядька. На вопрос Оли он ответил так же:

– Руки моет.

В сердцах Оля бросилась в женский под трезвон третьего звонка. Когда вернулась, возле туалета никого не было. Оля решительно вошла внутрь и увидела «дедушку». Корчась от боли, с которой отходили обмороженные пальцы, он держал свои посиневшие клешни под струей воды. Не мыл – грел.

Но Оля хотела смотреть спектакль. И, приноровившись, потащила старика вверх по лестнице, неуважительно время от времени подпихивая коленкой в худой промерзший зад.

Так они добрались до самого последнего яруса. Их места, к счастью, были у стенки. Примостившись, старик закрыл глаза. Оля тоже. Она устала. Потом достала из сумки батон и отломила горбушку.

Клешня ожила и вцепилась в ту же горбушку.

Оля посетовала на себя: дура, он же голодный. И отдала весь батон.

Старик принялся жевать хлеб и икать. Все громче и громче. Публика в переднем ряду заинтересовалась и стала оглядываться. Тогда Оля встала и негромко сказала:

– Я за водой, сейчас вернусь.

И рванула в нижнее фойе в буфет. Денег у нее не было, только проездной на метро. Она упросила буфетчицу дать стакан воды – дедушке надо принять лекарство. Буфетчица потребовала залог за стакан – Оля отдала связку ключей и побежала наверх в зал.

Хотя отгремели все звонки, представление еще не начиналось. Взяв стакан воды в одну руку и хлеб в другую, старик сообщил:

– Как в Библии… – Потом, помолчав: – Или как зэки: на хлеб и воду!

И стал с наслаждением вкушать пищу богов или зэков.

– Вы знаете, – сказала Оля задиристо, – мне надо стакан вернуть. Не можете побыстрее?

Старик свернул кайф и почти сразу отдал стакан.

Обратный путь занял мгновение, хотя буфетчица была недовольна:

– Тебя что, за смертью посылать?

Но ключи отдала.

Когда Оля вернулась, уже погас свет и капельдинерша задергивала бархатную штору. Удалось проскочить.

Дед тихо спал, наслаждаясь жизнью. Оля стала думать, куда его деть потом.

Но уже начинался спектакль, уже появилась Марецкая в роли Лисистраты – из древней истории – и провозгласила, что все женщины больше не должны любить мужчин, потому что мужчины любят войну. Эту мысль Оля разделяла всей душой.

И спектакль покатился, было много смешного, бывали тихие моменты, такие, что было слышно дыхание всего зала.

Именно в этот момент дед начал храпеть. Это было ужасно. Не жалея старика, Оля щипала его за руки и радовалась, что они согрелись. Но дед храпел. Опять на них все смотрели. Оля извелась. Но потом вступала бравурная мелодия, и действие шло дальше.

В антракте они, конечно, никуда не вышли. Дед спал, как ребенок. И не храпел.

Второе отделение прошло неплохо, но ближе к концу к краю сцены вышел человек в черном и, грозя пальцем замершим зрителям, медленно проходя по просцениуму, сообщил, что на каждого человека планеты в тротиловом эквиваленте приходится примерно по три ядерные боеголовки.

Текст Оля, конечно, запомнила условно – она только поняла, что дело плохо. Зал тоже понял и почтительно молчал. В этот момент от глубокой тишины проснулся старик и громко спросил:

– Что, это говно уже кончилось?

Оля от отчаяния заплакала. Ей было страшно выходить вниз. Ей казалось, что их сейчас арестуют и поведут в милицию. Они сидели долго-долго. Дед кемарил. Оля решала вопрос: что с ним делать дальше?!

Ответа не находила. Привезти домой было нереально – они жили втроем с папой и мамой в крошечной комнате в коммуналке. Родители на диване, Оля на раскладушке. Его даже положить некуда. Ну можно сказать, что это гений-поэт и его ограбили, – у них почти все поэты были чокнутые.

Когда гул зрителей совсем затих, она растолкала своего подопечного и, так же подпихивая, поволокла вниз в гардероб. Там было совсем пусто. Раздавались гулкие голоса гардеробщиц. Одна ворчала:

– Куды я уйду, у меня вон еще польты не отдадены!

Оля, извиняясь, достала номерок и стала объяснять, что дедушке стало плохо и она…

– А раз плохо, нечего по театрам бегать, – отрезала злая тетка и посмотрела на ноги старика: – Это что это у него?

– Подагра, – объяснила Оля, – обувь носить не может.

– Ну тем более, пусть в больнице отдыхает, а не по театрам шастает.

Но когда они подошли к дверям, оказалось, что все уже заперли и ключи унесли. Тогда злая тетка неожиданно потеплела и сказала:

– Вон дверь, видите? Ну вот туда идите. Там скажут, где служебный.

Оля опять взяла крепко за руку старика, и они побрели по красивым дорожкам мимо больших ярких фотографий к маленькой незаметной двери.

И оказались на сцене. Старик немного приободрился, и даже походка изменилась – он шел на своих замотанных ногах, как балерина, – как будто летел.

«Идиот, – подумала Кривоносова, – что же мне с ним делать? Точно, скажу маме, что он поэт и гений».

Рабочие разбирали декорацию только что оконченного спектакля. Оля видела как бы изнанку сверкающего весело раскрашенного мира. Но именно это ей и нравилось. И она сказала себе буквально словами героя Булгакова, которого тогда еще не читала и даже не слышала такой фамилии: «Этот мир – мой!» В этом мире не было горя, не было голода, не было смерти. В этом мире жили веселые здоровые люди, которые любили театр.

Они шли почти в полной темноте. Путь им указывала дорожка, устланная крошечными светящимися фонариками, вмонтированными в пол.

Старик шел уверенно. Очевидно, у него было ночное зрение, как у кошки.

Оля сверяла каждый шаг с электрическими сигналами, боясь оступиться и что-нибудь сломать.

Дверь в коридор за кулисами была открыта. Когда они шагнули – увидели целую толпу актеров, что-то яростно обсуждающих. Кто-то курил как раз под объявлением «Не курить».

Один из актеров, она его запомнила по спектаклю – очень веселый вихрастый, увидел их и вдруг закричал:

– Колька, зараза, вот ты где? А мы ищем, ищем! Иди к доске – завтра репетиция.

Оля замерла. Актеры, совершенно спокойно пожимали руки старику, только толстяк, непохожий на артиста, спросил:

– Николай Алексеевич, а вы чего босиком?

– Товарищи, – с отчаяньем сказала Оля, – берите вашего Николая Алексеевича, отдайте мне только мою шапку и шарф.

Но актерское братство сначала покуражилось, потом кто-то принес обувь, а вихрастый стал снимать обмотки с ног старика.

Старик, к слову сказать, оказался совсем не стариком – лет под пятьдесят.

Оле вручили шапку и шарф, довольно замызганные. Надевать их не хотелось, скрутила жгутом – и в сумку.

– Ну, до свидания, – сказала Оля Николаю Алексеевичу, – рада была познакомиться. А вы здесь кто?

– А он здесь режиссер, – сказал вихрастый.

И на эту фразу тут же отозвался бархатный голос из открывшегося лифта:

– И кто здесь режиссер?

– Вы, вы, ЮА, – закричали актеры.

Из лифта вышло Божество. Высокое, статное, красивое, не скажешь старик, – с белым венчиком чисто промытых волос. Оно, Божество, оглянулось и вдруг нахмурилось:

– Милая барышня, не имею чести знать, кто вы, но извольте снять пальто. Это храм, а не проходной двор.

Николай Алексеевич засуетился и стал судорожно срывать с себя верхнюю одежду.

– Простите, ЮА, – сказал он нормальным человеческим голосом, – мы тут репетировали сцену у проходной.

Божество подняло руки в жесте – мол, сдаюсь, и отправилось к выходу.

– А мне куда? – спросила Оля у вихрастого. Он внушал доверие.

Тот оглянулся и крикнул:

– Вадим, ты к выходу, проводи девушку, будь добр.

Мимо шел майор Вихрь из одноименного фильма, который Кривоносова буквально вчера посмотрела по телевизору. Онемев от благоговения, Оля двинулась за своим кумиром.

– Эй, спасительница, – звучным голосом произнес Николай Алексеевич, ваше имя, прошу!

– Оля, – пискнула Кривоносова.

Майор Вихрь стоял, подергивая ногой – спешил, видно. Оля решила продолжить путь, но Николай Алексеевич не отставал:

– А профессия?

Тут Оля обозлилась на снисходительную интонацию и сказала:

– Драматург!

Здоровый смех гаркнул в курилке, принизив вальяжность вчерашнего босяка. Но босяк не унимался:

– Жду пьесу. Принесешь?

– Обязательно, – заверила Кривоносова.

Дальше она только бежала – по двору, по эскалатору, по улице и даже по лестнице на пятый этаж, потому что лифт был сломан.

Мама с папой делали вид, что спят.

Оля похлебала из холодной кастрюльки на кухне борщ и села на свое любимое место возле раскладушки – между рамами! Стены старого дома были очень толстые, и внутри двойных рам можно было ощущать некоторое «прайвеси». Оля сидела и смотрела вниз на улицу Кирова. Народу не было, прополз одинокий пустой троллейбус. Так хотелось чего-то очень-очень-очень сильного.

– Аля, – тихо сказала мама, – папе рано вставать, ложись.

Но Оля еще сидела и сидела и смотрела на Москву с пятого этажа и мечтала о театре. Может, и вправду пьесу написать.

– Аля, – сказала мама измученным голосом, – когда ты так сидишь, я все время боюсь, что ты упадешь.

Но именно в этот момент Оля Кривоносова меньше всего на свете хотела упасть.

* * *

В исторической библиотеке Кривоносова заказала несколько книг и материалов на тему брусиловского наступления. Почему ее заинтересовал шестнадцатый год? Услышала по голосам, что Солженицын работает именно над этой темой. Меньшего она не хотела.

Разложила перед собой книги и пала духом: даже прочитать это невозможно, а уж хоть как-то осмыслить – даже думать нечего. В сердцах ругнув писателя-диссидента, она выбрала с нечеткой печатью рукопись под названием «Прорыв» неизвестного автора, вернее просто первый лист был утерян, но, судя по пожелтелости бумаги, ну не менее пятидесяти лет назад.

«“Прорыв”, – вот и название», – подумала она, и придвинула к себе блокнот.

Тяжелый труд – плагиат. С Герценом говорить было легче.

Болел тяжело отец. Лежал все время и брюзжал на молодежь – его раздражало, что вокруг него все больше и больше молодых лиц и с этим ничего не поделать. Мама мрачнела. Дома было невыносимо. Кривоносова познакомилась в театральной кассе у метро «Кировская» с симпатичной молодой продавщицей. Та стала ей подкидывать билеты то в Вахтанговский, то в Станиславского. Моссовет не попадался. В качестве благодарности Оля брала любую нагрузку – лишь бы дома не сидеть. Смотрела всё подряд, училась, как не надо.

Пьеса двигалась мучительно. А ведь уже надо было предъявлять в качестве курсовой. Конечно, она могла бы сочинить какую-нибудь поделку, но Кривоносова угрюмо шла только на большую сцену и только театра Моссовета. Ну, в крайнем случае, Малого.

О «Таганке» и «Современнике» и не мечтала – чего тратить время на несбыточное?!

* * *

В кулинарии на Кировской в очереди на шестикопеечными котлетами встретила своего одноклассника Алика Шестопалова.

– Здорово, Кривоносова.

– Здорово, Шестопалов. Ты где?

– В Менделавочке.

– Ух ты, я и не знала, что ты химию любишь.

– А ты где?

– Я в Литературном институте имени Горького. Тверской бульвар, дом двадцать пять, – отрапортовала Оля.

– Ну ты даешь, – неприятно удивился будущий химик. – И кем ты теперь будешь?

– Драматургом.

– Ни хера себе. А ты знаешь, у меня тетка работает в литчасти театра Моссовета.

Тут ахнула Кривоносова:

– Вот это да! И ты молчал?

– Да я тебя с выпускного не видел. Она тебе нужна?

– Еще бы. Я пьесу написала, надо показать.

– Я тетю Женю спрошу. Ты мой телефон знаешь, позвони!

– Котлеты кончились, остались только зразы – десять штук в руки, – завопила продавщица, пряча несколько лотков с дешевыми котлетами, заменяя их более дорогими зразами.

Кривоносова и Шестопалов взяли зразы и разошлись в разные стороны.

Оля оглянулась на одноклассника и подумала: «Это судьба».

«Судьба» шел в раскачку, толкая перед собой нечто невероятное – небольшой клетчатый мешок из плотной ткани на колесах. «Из загранки», – подумала Оля. У Алика отчим работал во Внешторге и привозил даже жвачку – что за пакость, здоровый крепкий сильный парень тащит мешок на колесах, стыд просто и позор.

Шестопалов не подвел.

Оля ехала в театр с картонной папкой под мышкой. Там лежала пьеса, которая ей нравилась. Оля использовала все шаблоны, которые обычно используют в исторических пьесах. Конечно, любовная история, конечно, предатель, затесавшийся в штаб генерала, конечно, комедийный персонаж – веселый солдатик с намечающимися усиками (очень молод), часто и много поет романсы.

Некоторая проблема была с главным героем – скрытный был человек, ну ничего не нарыть из личной жизни. В одной совершенно случайной статье, где возносили Брусилова за то, что перешел на сторону большевиков, мелькнула строчка – его сын этого принять не мог.

Чего не мог принять? Большевиков или отца-генерала, переметнувшегося в стан врагов? Это было слишком сложно, и Кривоносова решила вопрос легко: отринутый сын бежал с белыми, а там и сгинул.

Нравилась-то она нравилась, а вот понравится ли тетке Шестопалова? И вообще, как и со стихами, стали возникать мысли, что пьеса никуда не годится.

* * *

К проходной театра она подошла на ватных ногах. Она подумала, что, может быть, встретит своего «дедушку» и он сразу спросит: «Говно принесла?» А если Божество осудит? А если майор Вихрь?

Ноги автоматически повернули обратно к метро.

На афише театра было название «Это любил Ленин» с переченем разных номеров ожидаемого спектакля-концерта. Оказывается, Ленин много чего любил, кроме «Аппассионаты», например, драматурга Шатрова и певца Кобзона.

«Ну так и меня полюбит, – разозлилась Кривоносова. – В конце концов я немало сделала для этого театра – спасла от смерти режиссера». Кстати, внизу афиши стояло: «Н. Осипчук».

Фамилии «дедушки» она не знала и решила, что он и есть Осипчук, раз Н.

На проходной попросили документ. Оля дала студенческий. Вахтер долго переписывал данные билета, потом спросил:

– К кому?

– К Буромской. Мне куда?

– Там скажут.

Вступила в храм. В храме пахло капустой. Очевидно, неподалеку был буфет.

Спросить было не у кого. И Кривоносова пошла на запах капусты. Там сидел одинокий «дедушка» – перед ним стояла тарелка борща и лежал нормированный кусок черного хлеба, он читал, не отрываясь от еды.

Оля собралась с духом:

– Приятного аппетита, Николай Алексеевич, – она постаралась вложить в приветствие немного веселой насмешки, но «дедушка» не обратил никакого внимания, он продолжать хлебать борщ и читать. Потом что-то пробормотал.

– Что? – спросила Оля. – Что вы сказали?

– Мы сказали – супа хочешь?

– Хочу.

– Иди возьми – видишь, стоят тарелки, а дальше бак, бак видишь?

– Вижу. У меня денег нет… с собой…

Николай Алексеевич поднялся, подошел к буфетчице, что-то сказал, и она немедленно принесла Оле суп и пайку черного.

– А где спасибо?

– Спасибо.

Режиссер придвинул к ней рукопись, которую читал. Это был «Август четырнадцатого» в самиздате. Оля один раз видела самиздат в жизни, когда еще в школе подруга на уроке физики пододвинула к ней несколько плохо пропечатанных страниц и сказала: «Читай, сколько успеешь – столько успеешь. Но если кто увидит – посадят».

Кривоносова начала читать, и от страха, что ее засекут, плохо понимала, о чем это все. Какой-то алкоголик никак не мог доехать куда-то, потому что все время пил. Никакой интересной антисоветчины в этом не было, и Кривоносова растерялась.

Сейчас к ней ползла более объемистая рукопись.

– Я не успею, – сказала Оля, – мне к Буромской надо. Она ждет.

Это она, конечно, приврала, никто ее не ждал.

– Пьеса? – кивнул режиссер на папку. – О чем?

– Да о том же, – кивнула Оля на подбирающийся к ней текст.

Николай Алексеевич задумался, потом взял ее папку:

– Дай посмотреть, а ты пока ешь. Хочешь, еще хлеба попрошу. Да иди сама возьми, пока никто не видит.

Оля пошла и взяла еще – голодная была.

В это время в коридоре раздались громкие голоса. Сначала громкий четкий женский голос: «Я такое убожество не надену. Как это может быть – все одинаковые и все в коричневом. Мы, что, гитлерюгенд? Это, по-вашему, любил Ленин?»

Ей отвечал негромко и нечетко испуганный голос костюмерши.

– Марецкой костюм не нравится, – не отрываясь от чтения «Прорыва», заметил режиссер, – он никому не нравится. Сэкономили на художнике и вот пожинают.

– А какая у вас фамилия? – спросила Оля, вспомнив Н. Осипчука.

– У нас Осипчук.

– Ну, значит, это вы ставите спектакль с этими костюмами?

– Ну и что?

– Разве не вы должны решать?

– Я должен отвечать, а решают другие, совсем другие. А кто такая Ларочка Апраксина? Молодая?

Оля собрала все свое мужество и независимо сказала:

– Главная героиня. Молодая.

– Тогда Терехова, – сказал как бы сам себе режиссер. – А Алексей?

– Главный герой.

– Значит, майор Вихрь. А этот шутник тоже главный?

– Не очень. Это второстепенный герой.

– Адоскин. Нет, ничего, все расходится. Поела? Пошли.

И, схватив папку, быстро пошел к лифту. Оля семенила за ним, почему-то чувствуя себя униженной дурой.

* * *

Так начался у Оли новый этап жизни. Пьесу было решено прочесть сначала в узком кругу. Осипчук по этому поводу появился в Литинтитуте и забрал студентку Кривоносову с марксизма-ленинизма, объяснив недоумевающему преподавателю:

– К дню рождения Ленина спектакль готовим. Распоряжение ректора – освобождать по первому требованию.

Преподавать взял под козырек.

По дороге Оля спросила:

– А при чем ректор?

– А у вас разве не ректор? А кто?

– Я не поняла.

– Не поняла и не надо. Значит, сейчас будешь читать.

– В смысле?

– Вслух будешь читать.

Кривоносова задумалась – читать очень хотелось. Она знала, какие места у нее выигрышные, а какие – не очень. И потом, авторское чтение, она слышала, что это очень уважают. По дороге бурчало в животе – есть хотелось.

Стол топорщился остро отточенными карандашами. Божество, не глядя, брало карандаш уверенным жестом хирурга и так же уверенно вело четкую линию рисунка. При этом читка продолжалась.

Кривоносова читала ужасно, спотыкалась, сбивалась, время от времени говорила: «Ну это ерунда, это я выкину!» Но слушатели ничего не выражали, и бедная Оля продолжала заикаться, буквально доволакивая читку. К концу подпустила пафоса и закончила выразительным пассажем:

– Медленно поднималось апрельское солнце тысяча девятьсот шестнадцатого года. Никто не знал, что будет впереди. Всем верилось в вечный мир и что-то светлое.

Божество отложило карандаш и негромко спросило:

– И как это все называется?

Осипчук ответил так же негромко:

– «Прорыв».

– Хорошее название.

– Хорошее, – покивало окружение.

– Но не подойдет.

– Не подойдет, – согласилось окружение.

Божество потянулось к папке, которую Оля продолжала крепко держать в скрюченных на нервной почве руках. Осипчук потянул папку к себе. Кривоносова будто не понимала, что он от нее хочет.

– Гуля, – тихо сказал ей режиссер, – дай мне пьесу.

– Почему Гуля? – не поняла Кривоносова.

– Дай мне пьесу.

Оля не понимала, почему ее назвали Гуля.

– Меня так звал дедушка, – сказала она.

– А я кто? Я дедушка и есть. Я твой дедушка, разве не так?

И потянул пьесу к себе. Оля не отдавала – она очень хотела уйти. Позор унижения ее парализовал. Окружение и Божество терпеливо дожидались завершению поединка.

Победил Осипчук и положил пьесу на стол.

– Вот, – сказал он.

Главный режиссер открыл пьесу на последней странице и подчеркнул острым карандашом четыре слова: «Апрельское солнце шестнадцатого года». И проверил на звук: «Апрельское солнце шестнадцатого года» – так и назовем.

– Очень хорошо, – согласилось окружение.

Заглянула секретарша и показала мимически, как глухонемой глухонемому: пора кончать, у вас обед, вас ждут.

– Ну что ж, – главный сложил карандаши и вернул Осипчуку папку: – Приступайте. Евгения Михайловна, позаботьтесь о договоре, ну и всякое такое.

В коридоре слышались голоса, и среди них выделялся голос примы:

– Ну сколько же можно! Человек специально для нас готовит обед, все согласились, что это хорошее дело, уточнили время – кажется, в чем дело, – нет, каждый раз мы кого-то ждем.

– Мы ушли вниз! – прозвучал добродушный голос очень известного артиста, и шутка: – «Блюда стынут».

Вслед за главным кабинет очистили от присутствия всех присутствовавших – секретарша укоризненно вынесла полную пепельницу, хотя вроде никто не курил.

Николай Алексеевич и Оля молча шли к лифту.

– Простите, Ольга… не знаю вашего отчества, – крикнула вслед завлитка, – завтра с паспортом только не в обеденный перерыв. У нас это святое. – И исчезла за дверью туалета.

– Почему святое? – не поняла Оля.

Николай Алексеевич пояснил:

– А еда вообще святое. Это особенно в тюрьме понимаешь.

Сели в лифт. В гардеробе взяли верхнюю одежду. Осипчук галантно подал жалкое Олино пальтишко с чуть порванной подкладкой.

Вышли молча.

– А куда они шли?

– Кто?

– Обедать? В буфет?

– Боже упаси. Уговорились с одной гениальной поварихой и ходят к ней столоваться. Я один раз сподобился. Готовит фантастически. А мы знаешь куда пойдем? – В ВТО, там тоже хорошо кормят.

– Но мне в институт надо.

– Поговорить надо. Это важнее.

В ресторане положил перед ней толстую перепечатанную пачку листов.

– Одолеешь?

– Что это?

– За ночь. Утром в театре отдашь. Ты же придешь с паспортом?

Оля стала прятать текст в сумку. Загнулся первый листок – мелькнула странная фамилия Амальрик.

– Дай родителям почитать.

– Да вы что?! – возмутилась Оля. – Да они меня убьют. Они чистые люди.

– А вдруг не убьют.

Николай Алексеевич ухватил за фартучек проплывающую мимо с подносом официантку.

– Срочно, – сказал он ей, – голуба!

Он так сказал это «голуба» – как будто это был условный пароль. Вместо того чтобы рассердиться и отхамить, голуба быстро отнесла поднос и принесла меню, корзиночку с хлебом и масло.

Масло Оля не любила, а Осипчук любил – сразу стал намазывать на хлеб и есть. Жуя, делился впечатлениями:

– Сроки горят. Сухофрукт родился в апреле, а спектакль датский. Будем гнать.

– Кто родился?

– А кто, по-твоему, в Мавзолее лежит? Живой труп?

Оля хотела, чтобы ее утешили после такого ужасного провала, хотела поговорить о пьесе, спросить, что за люди ее слушали и вообще что он сам думает о ее первом опыте и надо ли ее читать на семинаре. И еще немного про актеров, какие они и можно ли ей ходить на репетиции.

– Да нет, конечно, – ответил Осипчук, – на последний вопрос: оказывается, она задала его вслух.

– Надо будет, позовем. А по тесту будем работать. Открывай вторую сцену, первую – потом. Ну что за лабуду несет у тебя этот комик, с чего он так веселится – люди умирают, гробов не хватает, а он зубы скалит.

* * *

Ох и тяжело же было Оле с этим режиссером. Он не зубы скалил – он уничтожал ее на корню издевательскими репликами, сарказмом по поводу ее абсолютной невинности во всех областях: от политических до романтических. Во всех вопросах Кривоносова была девственно дремуча. В ее коммунальном мирке папа читал только газету «Правда», а мама брала из библиотеки Ремарка. А тут распахивался такой мир, в котором она буквально тонула, настолько она была неграмотна – какие философы, какой Флоренский, какой «Закат Европы»?! Какие-то привычные основы рушились, и не с кем больше ей было говорить, кроме как с Осипчуком, который оказался временно завязавшим алкоголиком и то только в связи с постановкой, которую ему случайно доверили – вот эту самую пьесу.

* * *

Несмотря на строгий запрет, Оля просиживала почти на всех репетициях, когда они проходили в большом зале – там было где спрятаться. А поскольку спектакль был одобрен на всех уровнях и сроки горели, то в зале начали работать почти сразу.

Николай Алексеевич понятия не имел, что Оля сидит и слушает и смотрит, он позволял себе едкие реплики по поводу явных исторических ляпов, которые драматург допускал от торопливости и необразованности. И вообще крыл ее последними словами, называя «мадам Рекамье». Оля вдавливалась в стул и казалась самой себе невидимкой.

Но репетировал он безумно интересно – много показывал, и его предложения всегда вызывали одобрительный смех актеров. Он часто матерился, Оля уже привыкла к мату, особенно среди прозаиков, но Осипчук матерился виртуозно и необидно. Одна немолодая актриса на все «изысканные» выражения, которые позволял режиссер, вскрикивала: «Умоляю, повторите, запомню, запишу, это не должно пропасть, это должно уйти в народ».

– Да оно оттуда пришло, – парировал режиссер, добиваясь того, чего хотел, и каким-то загадочным образом получалось так, что после удачного повторения короткой сцены актеру начинало казаться, что именно он это предложил, именно его была идея – он даже принимал несколько надменную позу, подчеркивая свое авторство. Осипчук ухом не вел и шел дальше. Оля, прячась в пыльной ложе, начинала психовать и даже лупить по портьере кулаком от злости на несправедливость. Однажды после такой трепки портьеры в зале наступила тишина, и Кривоносова поняла, что ее засекли, – она еще начала страшно кашлять от пыли, а дверь в ложе заклинило или вообще кто-то запер. У Оли началась клаустрофобия и паническая атака.

– Кто там? – неприятным голосом поинтересовался Осипчук. – Покажитесь, пожалуйста, немедленно.

Все на сцене повернулись к ложе и старались угадать, кто там прячется – журналист «Театральной жизни», ревнивая жена майора Вихря или, может, Божество – инкогнито, тут надо было быть поосторожней.

Дверь поддалась, и Оле удалось вовремя смыться. В институт она бежала, боясь, что за ней гонится Николай Алексеевич, сейчас догонит и даст по шее.

* * *

Однажды в их коммунальной квартире раздалось четыре звонка. Ни тетки на кухне, ни жилец Алексей Иванович с горячей сковородкой в руках, ни орущие подростки, галдящие в коридоре, – никто не пошел открывать. Все знали, что это к Кривоносовым.

Но когда вдруг раздался один, и бесконечный, как будто кнопку вдавили пальцем да так и не отпустили, Алексей Иванович, не дойдя до своей комнаты, повернулся и направился к входной двери, не выпуская из рук горячую сковородку.

В дверях стоял Осипчук, он приветливо обдал Алексея Ивановича матерком и потребовал Кривоносовых.

Вид у него был внушительный, Алексей Иванович, слегка присев, указал на дверь с большими красивыми цветными стеклышками, сказал «они там» и быстро удалился.

Осипчук постучал вежливо, но твердо. На такой стук не открыть нельзя. Открыли. В дверях стояла заплаканная Оля. За столом сидела заплаканная мама, а на столе лежал, закрытый простыней, очевидно, папа Мирон.

Оля бросилась на шею Николаю Алексеевичу. Это была помощь, на которую они уже и не надеялись.

– Аля, кто это? – спросила мама.

– Это Николай Алексеевич, он режиссер, он мою пьесу ставит.

Николай Алексеевич занялся всеми необходимыми делами, которые обе женщины переложили на него с чувством невероятного облегчения.

Документы, справки, необходимые звонки – ему пришлось все сделать самому. Зоя Ипполитовна смотрела на внезапно появившегося режиссера с молитвенным восторгом. Она охотно взяла от Осипчука толстую папку с названием «Белая книга» и спрятала под свой матрац. Собственно, Николай Алексеевич появился в Олиной коммуналке именно с целью хорошо спрятать этот том документов, подтверждающих невиновность арестованных Синявского и Даниэля, собранных Александром Гинзбургом и Юрием Галансковым, чтобы при первой возможности переправить документы по дипломатическим каналам на радио «Свобода».

Так Оля и ее мама стали активными помощниками диссидентов. Зоя Ипполитовна читала все, что приносил Осипчук: «Раковый корпус», «В круге первом», Андрея Амальрика «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?» и многое-многое другое. Голова шла кругом от того, что читали, но они понимали, что наконец-то могут доверять написанному, наконец-то с ними говорят нормальным человеческим языком, и говорят правду.

Оле и Зое очень нравилось уходить от ненавязчивой слежки, сбивать с толку идиотов в одинаковых ботинках, путать следы, пересаживаясь неожиданно в последнюю секунду в другой автобус.

Осипчук был страшно занят с выпуском спектакля и целиком полагался на женщин. А они не подводили. Адреса, явки, пароли – в убогой действительности Зоя и Оля стали сами себе интересны, у них появилось чувство сопричастности честному хорошему делу. С презрением выслушивала Зоя весь бред, который несли домохозяйки на кухне, она понимала, что жизнь их обрела смысл, поэтому они ничего не боялись.

Вот когда возникло это слово «азарт».

* * *

Приближался юбилей создания СССР. Шли ночные репетиции. На одну Осипчук пригласил Олю с мамой. Усадил в первый ряд, представил актерам, попросил Зою Ипполитовну встать.

Неожиданно появилось Божество, которого никто не ожидал. Он махнул рукой – мол, начинайте.

Начали.

У Оли сильно билось сердце – так было страшно. Ее слова говорили другие люди. Некоторые вообще говорили не ее слова, Осипчук объяснял, что они имеют на это право – это называлось «размять текст». Просто это было плохо написано, и они исправили.

Было много смешного, хотя откуда бы в этой военной пьесе?!

Майор Вихрь покорил сердце сразу. Обе – и мать, и дочь подпали под его обаяние мгновенно. Другие тоже были яркими, они будто высвечивали неожиданные стороны прежде плоских характеров, насыщая своими чертами. Оле уже не было так стыдно за свою, как она считала, халтуру.

Но что интересно: режиссер так ловко перевернул некоторые смыслы, что возникал какой-то другой объем, какая-то высшая мудрость, которая Кривоносовой даже не снилась. Но она ее почувствовала – это уже было достижением ее развития. Начитавшись запрещенных книг, она стала догадываться о многом, о чем она раньше не догадывалась. Страшная судьба страны угадывалась в победном 1916-м году при таком удачном наступлении, когда казалось: еще немного – и все будет прекрасно.

Когда прогон закончился, Зоя Ипполитовна схватила Олю за руку и прошептала:

– Он гений.

Оля была согласна.

Божество молча встало и медленно ушло, не сказав ни слова.

– Наверное, потрясено, – решила Оля, – еще бы, просто шедевр.

* * *

Вдрызг пьяный Осипчук лежал на единственной в комнате кровати и мерзко храпел. Оля и Зоя тихо сидели за столом. Оля плакала.

Главный запретил постановку, но потом, под сильным давлением дирекции, согласился взять дело в свои руки. Николая Алексеевича не устранили, но перевели во вторые режиссеры.

А утром на подходе к коммунальной кухне Зоя Ипполитовна услышала:

– У Кривоносовых мужик ночевал.

– Да, – сказала Зоя, входя в кухню, – это мой двоюродный брат из Переславля-Залесского.

Причудливое название сработало – кумушки заткнулись. А Зоя вспомнила, как ей бабушка в этой самой квартире когда-то говорила: «Это простонародье совершенно не понимает быструю речь, особенно иностранную». Переславль-Залесский прозвучал как «Фоли-Бержер».

Продравший глаза Осипчук не сразу понял, где он. Потом включил чутье зэка – опасностью не пахло. Пахло кофе.

– И что теперь делать? – спросила у него Оля.

У нее на нервной почве начал дергаться глаз. Николай Алексеевич внимательно посмотрел на нее:

– А вот это ты брось. То ли еще будет. Рановато он дергаться начал. Только начало. А который час? Всё, бегу, бегу.

– А кофе? – взмолилась Зоя.

Но режиссер уже оделся, потом, вспомнив, достал и выложил на стол небольшую тамиздатскую книжонку: «Как надо себя вести на допросе».

– Пригодится, – сказал он, после чего изящно поцеловал руку Зое и ринулся к входной двери.

Оля бежала за ним с ключом.

У дверей он поцеловал ее совсем не в руку и сказал:

– Продолжаем работать! Слышишь, Гулька? Хочешь – приходи!

– Не хочу.

– Напрасно. Негативный опыт тоже опыт.

И убежал вниз, не дожидаясь лифта.

* * *

В институте была полная лафа – пиетет невообразимый. Кривоносова, которая не считала постановку в театре чем-то невероятным, не понимала, откуда что берется. Ей казалось, подумаешь, театр Моссовета, потом еще будет другой, потом третий, потом, может, и «Таганка» с «Современником» сподобятся. Ох как многого она тогда не понимала.

На премьеру позвала весь деканат, всю кафедру и свой семинар. Двадцать пять мест в партере вырывала буквально зубами, администратор предлагал второй ярус, но она там уже насиделась.

Ночь перед спектаклем не спала – ей грезилось страшное: вдруг кто-нибудь из актеров заболеет или, все может быть, вообще умрет. А как же тогда кафедра, как же деканат?

В этой суматохе она забыла, что понятия не имеет, что там изменили, просто звала и все, а вдруг будет очень плохо – эта мысль ее поразила, когда при энергичном подталкивании Осипчука – дорого яичко к Христову дню – она шла в тот самый ресторан ВТО, где когда-то «голуба» их вкусно накормила. Больше они туда не ходили – они вообще никуда, кроме театра, не ходили. На диссидентские сходки он ее не брал – нечего светиться.

Денег ей еще не заплатили, и она встала в тупик перед суммой, которую ей назвал очаровательный человек – директор Эскин. Но виду не подала. Ей в голову не пришло, что банкет вообще-то должен оплачивать театр. Раз Осипчук сказал – значит, так надо. Оля помчалась звонить маме, Зоя сказала твердым голосом: «Я знаю, где занять. Раз Николай Алексеевич сказал – значит, надо».

Обе говорили – раз так, то надо.

Деньги она принесла в ресторан ВТО, и ей обещали не ударить в грязь лицом, ведь такие великие люди собирались прийти: Марецкая, Плятт, Уланова.

Зоя Ипполитовна была потрясена этими именами.

* * *

И вот настал вечер. Оля сходила в парикмахерскую, и ей сделали начес под названием «Бабетта» и маникюр.

Смотреть на себя в зеркало Кривоносова боялась, понимала, что выглядит идиоткой.

В театре была суматоха – все искали Осипчука. Нехорошие предчувствия зашевелились в ней, особенно в этом театре, особенно в этом фойе. И тут еще мама появилась не одна, а с подружкой, которую Оля не учитывала. Но мама, с туфлями, завернутыми в газету под мышкой, с аналогичной «Бабеттой» на голове, смотрела на нее такими глазами…

Оля побежала к администратору умолять лишнее место, но ей сказали – нет больше ни одного. Тогда она побежала по тайному ходу под сценой за кулисы и встретила там Осипчука. Он нервничал:

– Ну что, что еще?

– Катастрофа, мама пришла с подругой, а мест больше не дают.

– Ах черт, ну пошли к администратору.

Повернулись и пошли вместе в зрительскую часть. От администратора Николай Алексеевич вышел с бумажкой – Оля бросилась к входу, чтобы успокоить маму. Но подружка уже купила билет с рук.

– Ну зачем? – расстроилась Оля. – У меня хоть место хорошее. Какое у вас?

– Под люстрой.

– Ну вот видите, а у меня…

Оля посмотрела на контрамарку и в ужасе увидела «на свободное». Это было совсем плохо.

Она взяла контрамарку и сказала:

– Я знаю, что с этим делать.

И побежала все тем же секретным ходом и опять там встретила Николая Алексеевича.

– Господи, куда вы все время ходите?

– Прячусь, – беззаботно сказал Осипчук, – а ты давай за кулисы – там встретимся. Ну-ка покажи, что на тебе надето.

Этот вопрос они с мамой долго обсуждали и нашли единственно правильное решение – летнее платьице с рукавами-фонариками.

– Боже, – сказал Николай Алексеевич, – что за «Артек», ты еще галстук повяжи. Солидная пьеса, серьезная тема, над тобой смеяться будут.

– Ну и пусть, – обозлилась Оля, – поздно уже.

– Идем в костюмерную – может, там подберут.

– Ничего мне надо, – завопила Кривоносова, – это платье мама шила. И всё. Если хотите, я могу вообще не выходить.

– Этого «вообще» не может быть. ЮА требует, чтобы ты вышла вместе с ним.

– А он тут при чем?

Раздался третий звонок. Оба поспешили за кулисы.

Они оба притулились в дверях на бархатной скамеечке. К ним тут же подошла склочная зрительница и потребовала уступить ей место, потому что ее не устраивает сидеть за очень толстой теткой вот точно с таким же начесом.

– Дорогая моя, – неожиданно галантно произнес Осипчук, – я вам помогу найти другое место.

– Нет, я хочу вот это!

Но Николай Алексеевич, буквально источая высочайшую сладость общения, наклонился и сказал зрительнице нечто коротко и емко. Она сразу же ушла.

– Ты ее матом послал? – спросила Оля, неожиданно для себя переходя на «ты».

– Нет, я сказал, что это место для одного очень известного актера.

– Кого? – не поняла Оля. – Кто этот актер?

Тогда Осипчук приблизился к ее уху и, обдав ее легким коньячным дыханием, сказал:

– Майор Вихрь.

Вдруг пошел занавес. Оля замерла. На сцене оказался рояль. За роялем сидел пианист. В яме оживился оркестр. Маленький человек, похожий на дирижера, прошел, кланяясь, на дирижерское место.

Ничего похожего не было в суровой постановке Осипчука.

Изменилась интонация. Что-то потерялось, стало мило и неопасно. И та же самая музыка звучала легкомысленно, намекая, что все кончится замечательно. Но ведь эта музыка вызвала у Оли и Зои Ипполитовны слезы буквально неделю назад. Что за магия в этом театре.

Много раз звучал смех. Слишком много.

В антракте никто не ушел – Оля специально следила. Один зритель попросил пальто, но, достав кошелек, тут же вернул пальто и побежал в буфет.

Мама с подругой были в восторге. Оля знала, что во втором действии будут хорошие места, которые она очень любила. И ждала с нетерпением начала.

В антракте Осипчук не появился, и на второй части его вообще не было.

«Решает вопросы, – подумала Кривоносова, – ничего, разгребет и придет».

Опять музыка, опять дирижер, опять хохмы, которые Оля не писала, но вихрастому актеру в роли веселого солдатика, очень нравилось веселить зрителя, и он буквально сыпал байками, становясь практически главным персонажем.

Мест, которые Оля ждала, не было вообще – их просто выкинули. Главный герой мелькал на заднем плане, а его сына играл совсем другой артист, а не майор Вихрь. Оле даже пришлось попросить шепотом программку у билетерши, и та буквально подарила ей лишнюю, отказавшись от мелочи.

Оля дождалась хорошо освещенной сцены, которую она терпеть не могла, и заглянула в программку.

Фамилии Осипчук там не было вообще. Постановщиком было Божество. И вообще было много замен – буквально каждая напечатанная фамилия была зачеркнута и сверху от руки были написаны неизвестные Оле имена.

Свою фамилию Оля не сразу узнала – она была не Кривоносова, а Криворотова.

Это был шок. Она тихо побрела за кулисы, на нее шикали помрежи, кто-то приставил палец ко рту, и Оля пошла тише. Она упорно шла по этой светящейся дорожке, потом поднялась на лифте, потом заглянула в буфет – Осипчука нигде не было. Она зашла в костюмерную, потом к реквизитору – все ее поздравляли.

Она хотела видеть Николая Алексеевича.

Она спустилась обратно, думая, что они разминулись. Уже на сцене ее железной рукой подхватил помреж и на шум аплодисментов буквально выпихнул на сцену – там уже кланялся главный и при виде испуганной Оли вальяжно протянул руку и вывел ее на авансцену.

В зале пронеслось недоумение: а это кто такая? И стали заглядывать в программку, а там было написано, что она Криворотова.

Неловко присев в непонятном реверансе, Оля выскочила обратно в зал – у дверей уже стояли преподаватели, мама с подружкой и еще какие-то люди.

– Мама, ты Николая Алексеевича видела? – крикнула Оля, принимая кучу букетов и тут же передавая всё Зое Ипполитовне.

– Вы идите, я потом, – она еще раз пробежалась по коридорам закулисья, потом схватила пальто в гардеробе и выбежала во двор.

Во дворе стояла милицейская машина, и в нее два милиционера запихивали Осипчука как-то странно – руками за голову, будто били по волейбольному мячу.

Оля бросилась к машине, но не успела – разбрызгивая снежную грязь, автомобиль выруливал на улицу Горького.

* * *

Уж очень глухие и беспросветные шли годы. Осипчук мотал семь с половиной лет за распространение самиздата. Оля к нему не ездила, у нее мама болела. Но писала, и много. Осипчук любил ее письма – в них он узнавал Олин дар.

После института ей удалось устроиться в издательство – читать самотек. Самотек – не самиздат. От поступающих рукописей у Кривоносовой постоянно болела голова. Мама приучила ее читать от корки до корки, ничего не пропуская. Зоя Ипполитовна и сама порой предлагала свои услуги, когда Оля не справлялась со сроками. Но и у нее начинало болеть сердце, тогда она доставала заветные потрепанные книжечки, доставшиеся еще от бабушки, – Чехова. И погружалась в хорошую литературу.

Осипчук писал редко – может, ему не разрешали. Письма были сухие, но можно было угадать намеки, например, он иногда передавал привет то Шухову, то Матрене, один раз Костанжоглову.

Женщины легко угадывали имена и догадывались о подтекстах. Иногда для этого приходилось кое-что перечитывать.

Им повезло. У них не было обыска, их никуда не вызывали. Они жили, как всегда. Газет не читали, радио слушали в пол-уха. И все время ждали возвращения Николая Алексеевича, изменений в Политбюро – ну не могут они жить вечно, да лета, наконец, ждали, внимательно глядя на градусник.

Оля жила без того, что называлось личной жизнью. Ее личная жизнь сидела в заключении, и чем больше она думала о своей далекой жизни, тем больше она тосковала по своему режиссеру.

Когда пролетели, проползли, прохромали эти семь лет, Осипчука пожалели и выпустили умирать на полгода раньше срока.

Он появился в их коммуналке худой, измученный приступами язвы, злой, желчный и живой.

Жить ему было негде. Зоя Ипполитовна немедленно придумала очередную подружку и уехала куда-то на месяц.

Как трудно было находить друг друга. Чтобы квартира не бухтела, они сходили расписаться в районный загс.

Зоя Ипполитовна случайно появилась в этот день и немедленно организовала праздничный обед. Испекла большой пирог, нарезала аккуратными кусочками и угостила всю коммуналку. Осипчук был легализован.

Но Зое больше некуда было деться, и они как смогли организовали жизнь на одиннадцати метрах. Теперь Оля и Осипчук спали на родительской кровати, а мама расположилась на раскладушке. Перед сном она уходила на кухню пить чай и сидела там, отдыхая и судача с наиболее симпатичной соседкой о ценах в магазине. Потом сидела одна – квартира спала, сидела на высокой длинной лавке возле целого ряда газовых плит. Многие годы на этой лавке стирали белье, и пена пропитала ее насквозь, поэтому она всегда казалась мокрой.

Она вспомнила, как единственный раз в жизни она пришла совершенно пьяная домой после первого свидания с Мироном Ивановичем. Дворянская мама ловко двинула ей по физиономии и велела сидеть на лавке до утра и думать о своей жизни.

И вот она опять сидит и опять думает. Хотя думать совершенно не о чем. На внуков надежд не было.

* * *

Осипчук занялся детской самодеятельностью в районном Доме пионеров. Капали крошечные деньги. Плюс мамина пенсия. Плюс Олина зарплата. Жить можно.

Воздух густел от невыносимости. Казалось, вот-вот все взорвется. Однажды Оле на работе предложили абонемент на Московский кинофестиваль. И они решили ходить по очереди, а потом рассказывать друг другу содержание. Непонятно, что смотрел Николай Алексеевич, но рассказывал он так интересно, что Оля и Зоя не верили, что такое бывает. Им же попадались фильмы стран народной демократии – пресные, или индийские – сочные, но глупые.

Голоса слушали уже открыто – слышимость была ужасная, глушили ужасно, но все же можно было уловить клочки правды.

Мама и Николай Алексеевич умерли друг за другом на самой заре горбачевской перестройки.

* * *

– Держи его, держи! – раздались крики.

В сторону Оли бежал перепуганный воришка, прижимая к груди дамскую сумочку.

Оля автоматически включилась в погоню и ловко подставила подножку – воришка упал, сумка отлетела в сторону.

Дамочка схватила сумочку и рванула было к метро – она спешила. Но милиционер этого не допустил – одной рукой он держал вора, другой Олю, а свистком во рту свистел на пострадавшую. Никакие увещевания не помогли. Подоспевшие помощники подхватили женщин, а главный победитель повел к машине вора.

Очутившись внутри, Оля ощутила присутствие Осипчука – именно в такую машину его когда-то запихивали, как волейбольный мяч. Сейчас то же самое сделали с воришкой – в заднем ряду за решеткой. Женщины сидели свободно. Потерпевшая возмущалась. Оле было все равно – она шла с работы, а дома ее никто не ждал.

В милиции ей тоже было интересно. В ожидании разбирательства она читала плакаты. Потерпевшая дважды пыталась убежать, заявляя, что ей надо забрать дочку из детского сада. Но милиция не спешила.

– Интересно? – спросил Олю проходивший по коридору человек в штатском.

«Наверное, следователь», – решила Оля и ответила вполне искренне:

– Очень!

На несчастного воришку навешивали все нераскрытые преступления месяца. Парень сникал на глазах. Потерпевшая откровенно буянила и требовала начальства.

Опять появился тот самый в штатском. Оля залюбовалась – именно такого играл артист Мартынюк в телесериале «Дело ведут знатоки»: спокойный, ироничный, внимательный. Коленьке бы такого – может, и не мотал бы семь лет черт знает где.

Потерпевшая подмахнула все, что ей принесли на подпись, потом дали на подпись свидетельнице, то есть Кривоносовой. Оля собралась было подписать, но вдруг увидела длинный список похищенного, что даже при желании не могло бы поместиться в небольшой дамской сумочке.

– Что это? – спросила Оля.

– Что что? – уточнил «Мартынюк».

– Но это подтасовка, как может в сумке поместиться телевизор?

– Действительно, – согласился «Мартынюк», – вы подпишите, а мы разберемся.

– Ты что, с ума сошла? – закричала пострадавшая, которую не выпускали из кабинета, – подписывай и вали отсюда, а то они и тебя посадят, если не подпишешь.

– Это правда? – Оля посмотрела в честные теплые восхищенные глаза следователя. – То, что она говорит?

– Конечно, нет, – ласково ответил тот и спросил: – Кривоносова, а вы кто по профессии?

Оля соврала, не сморгнув:

– Журналист одной литературной газеты.

Следователь неожиданно порвал протокол и голосом Броневого в роли Мюллера произнес:

– Освободите их всех!

Воришка смылся сразу – очевидно, побежал искать другую жертву. Потерпевшая рванула к метро.

Оля задумчиво шла по бульвару. Очень ей понравился этот «Мартынюк». Что-то в нем было настоящее, мужское, жесткое, но крепкое. Такие ей в жизни не попадались.

Впрочем, может, он просто банально струсил – перестройка начиналась, журналисты были в чести, чуть что – статья или даже подвал, а то и разворот в литгазете.

* * *

Неожиданно Оле предложили бесплатную путевку в зимний санаторий. Она не стала кочевряжиться, взяла и поехала в скучный Алексин в самую скучную пору года – февраль. Ей было все равно.

В номерах стоял дикий холод. В остальном – терпимо, Оля была неприхотлива в еде. Пошла в кинозал посмотреть «Эммануэль». «Почему нет, – подумала, – ну эротика, посмотрю хотя бы в кино».

В кресле уютно угнездилась в настоящей теплой дубленке, которую дала напрокат подружка по работе. Надышала себе тепло. И приготовилась к порнухе. Зальчик был полупустой. Поэтому когда возле нее на свободное место сел какой-то мужчина, ей это очень не понравилось – неловко же смотреть рядом с каким-то чужим, как трахаются на экране. Собственно, с Николаем Алексеевичем она бы тоже не стала. С мамой тоже. Да ни с кем – хочу сидеть и балдеть одна. Она встала, разглядывая, куда бы пересесть, но поняла, что свободных мест уже нет. Жесткая рука придержала ее, понукая сесть. И она села, все больше прячась внутрь своего укрытия.

Пошла божественная мелодия, собственно, ради которой Оля пришла на фильм. Она почти не смотрела, догадываясь, что там происходит ужас.

Неожиданно в окошко, образованное лацканами дубленки заглянуло чье-то лицо:

– Дышите?

– Дышу.

– Ну дышите.

Постепенно Оля стала выглядывать из своего окошка и даже чуть успокоилась – не так страшно было на экране. В зале стояла полная тишина. Сосед рядом смотрел тоже молча.

Фильм закончился, и Оля стала ждать, когда все выйдут, но сосед рядом не двигался. Он тоже ждал. Оля поняла, что ждать нечего, и стала выбираться из ряда, буквально перелезая через колени соседа.

Он ее придержал и спросил:

– Кривоносова?

– Криворотова, – буркнула Оля.

– Ольга Мироновна, не надо так шутить. Я же знаю, кто вы.

Оля посмотрела в лицо соседа, но не разглядела – в зальчике выключили свет, намекая, что пора и честь знать. Пришлось выйти в тускло освещенное помещение, ведущее к столовой. И тут Оля разглядела своего соседа – «Мартынюк», тот самый «Мартынюк» из милиции.

– Как интересно мы встретились, – заметил следователь.

Оля, перенасыщенная эротикой, обалдела от его красоты. Ну вылитый киногерой с этой ямочкой на подбородке, куда обычно ангел целует новорожденного. Глаза светлые-светлые.

– А откуда вы меня знаете?

– Память хорошая. Идемте обедать. Я уже заметил вас, но не решался подойти.

«Не решался, вот этот не решался? Так не бывает, врет, конечно. Наверное, на задании». Оля смутилась, как маленькая девочка, вспоминая, что она тогда наговорила по поводу воришки. Но уже вошли в столовую.

– Я заметил, Ольга Мироновна, что вы сидите одна. Это принципиально или так получилось?

– Получилось… принципиально… А как вас зовут?

– Гайворонский Дмитрий Петрович.

Оля восхитилась фамилией – она всегда хотела иметь фамилию на «ский». Она хотела объяснить, что порядок в санатории требует, чтобы…

Но Гайворонский уже нес стул к ее столу, за которым и вправду никого не было. Оле было все равно. И вообще не хотелось ни с кем общаться. А теперь идет и общается.

Так Ольга Мироновна и Дмитрий Павлович встретились.

Он был вдовец, дочь замужем и внуки. До пенсии всего ничего. Жить скучно. Выслуживаться тошно. Предложили путевку в Алексин – поехал.

Почти сразу узнал молодую решительную женщину, которая ему запомнилась неординарным поступком. Навел справки по своим каналам – вдова, одинока, детей нет, работает в издательстве, не журналист, но кто их знает, может, внештатно.

Отношения развивались бурно. Собственно, у них вообще времени было мало: он уезжал через два дня, а ей еще тянуть и тянуть до конца путевки. Оля плюнула и поехала с Димой в Москву. Все пошло стремительно – в политике, в стране, в их жизни – вообще что-то рушилось, а у них создавалось. Объявили приватизацию, и стало возможно продавать жилье.

Свою полукомнату Оля продала за секунду владелице второй половины – за копейки. Дима немедленно оформил свою квартиру на дочь. А сам, натянув мундир с регалиями, отправился в МВД выбивать новое жилье. Бардак стоял такой, что он немедленно по бросовой стоимости приобрел квартиру на Арбате, поскольку владелец уже был в Израиле.

Они сделали ремонт. И начали жизнь с чистого листа. Оля была счастлива – она оказалась в сказке.

Правда, были некоторые моменты, которые ее напрягали: например, при перевозе ее жалкого скарба он потребовал выбросить все, включая книги. Оля взвилась, но потом подумала: а ведь он тоже ничего не берет с собой в новую жизнь – никаких там пистолетов, подарков от сослуживцев, памятных медалей.

Книги она отнесла в библиотеку – тогда еще брали и говорили спасибо. Про самиздат он брезгливо сказал «нет». Оля не возражала – это тоже была прошлая жизнь.

Дима самолично вынес все барахло на помойку.

Оля не поверила счастью, когда забеременела. В сорок пять лет!

Дима восторга не выразил, но заметил, что решение целиком на ее ответственности. Оля не поняла фразы, но решила не возникать – все равно будет так, как она сама захочет.

– Родишь мальчика, учти – отдам в военное училище.

– Прямо из роддома? – поинтересовалась Оля. – А если девочка?

Не нравились ей эти приказные интонации – плевала она на них, но в остальном он был прекрасен.

Как они обставляли квартиру! Какие купили шторы! Откуда Дима притащил мебель красного дерева? Небрежно сказал – бердяевская обстановка из реквизированного, на складе хранили. В спецхране.

Родился мальчик. Гайворонский требовал назвать Вацлавом, по прадеду. Оля уперлась – Николай, придумала, что ее прадед был Николай. Наступало время глубокого почитания императора Николая, и Дима согласился – черт с ними, с поляками, ненадежный народ.

Перед тем как идти в роддом, Оля уничтожила всю переписку с Осипчуком, не была уверена, что в случае, если все пойдет не так, как хотелось, эти письма не попадут в какой-нибудь спецхран. Нет, свою память, свою боль она не хотела делить ни с кем, даже с Димой.

Коленька рос без бабушек и дедушек. Что поделаешь. Но рос в достатке и любви. Суровое сердце Гайворонского постепенно теплело, но свою мечту о военном училище для сына он не оставлял.

И вот Николай Дмитриевич вырос и поступил при полном содействии отца в Академию ФСБ. И Ольга Мироновна ничего не могла с этим поделать. Мальчик сам мечтал о такой престижной карьере.

Дмитрий Павлович давно на пенсии, пишет мемуары. Ольга Мироновна тоже пенсионер.

Сегодня она взяла такси и поехала на Троекуровское кладбище. Тоже вполне сейчас престижное. Постояла возле двух могил – мамы и Николая Алексеевича, и подумала: что за судьба у нее прихотливая? Один – диссидент, сиделец, – другой из органов, как бы они там ни меняли свои аббревиатуры.

А она кто? Чеховская душечка? Похоже на то.

Жизнь опять быстро меняется. Народились новые революционеры. Все недовольны, все хотят перемен.

Кем будет ее Коленька? Мальчик нежный. Любил театр. Ходил с ней на все премьеры. А Дима театры не переваривал – гадюшниками называл.

Сможет ли сын стать просто хорошим человеком или это уже клеймо?

Была бы машина времени, махнула бы туда, в семидесятые – наивные, глупые, веселые, страшные. Тогда был азарт жить, азарт искать правду, во имя правды идти в тюрьму.

Дома включила телевизор. Хотела еще раз посмотреть про Солженицына. Но повтора не было – технический перерыв: пустой экран и шипит что-то. У Соловьева, по каналу «Россия 1», не слушая друг друга, опять кого-то яростно клеймили.

В голове застучал Коленькин голос. Вчера дело было. Ругал либералов и требовал возмездия. С большим азартом.

Кутюрье

Мальчиком он ее стеснялся – все мамы такие красивые, молодые. А его мама старая и плохо одетая. В школу на собрания мама всегда опаздывала, и поэтому ее все разглядывали. Она вообще не умела приходить вовремя, у нее отсутствовал этот навык. Сева, наоборот, был пунктуален даже в детском саду – может быть, унаследовал от отца, но никаких подтверждений мать не давала.

Имя ему дали по стихотворению Багрицкого: «Вставай же, Всеволод, и всем володай, вставай под осеннее солнце!» Поскольку упоминаний об отце, кроме отчества Генрихович, не было, Сева решил, что решение принимала мама, причем одна.

Неприятности начались в старших классах – в младших звали Севак и его это устраивало. А вот в старших неприятно запахло – учитель истории, коммунист и патриот Семен Михайлович Васин, любил, вызывая Севу к доске, смачно попробовать на язык сочетание: «Всеволод Генрихович Эпштейн, прошу к доске!»

И прыщавый подросток Всеволод Генрихович уныло плелся к доске.

Органы Севы росли с разной скоростью – руки выросли длинными, ноги заметно отставали, и размер обуви был девчачий 35-й, левое ухо уже оформилось, правое тормозило, внутри организма тоже было все наперекосяк, но об этом даже посоветоваться было не с кем – маму такая ерунда не интересовала.

* * *

Прошли годы. Сева, со средним аттестатом не очень надеясь на успех, почему-то выбрал арабский язык, и его неожиданно приняли.

Обнаружились способности к звукоподражанию, и очень скоро он стал неплохим студентом. Но вот тут начался бунт против его несчастного имени Всеволод. Кто только над ним не издевался? Сколько раз, заполняя анкеты, уточняли:

– Русское имя?

– Русское.

– А почему такое длинное? Русские имена короткие – Петр, Иван, Глеб.

Главное, спрашивали его самые обычные, окружающие его люди. Не иностранцы какие – простые русские люди.

– Кто тебя так назвал? Кому это пришло в голову? Как это пишется?

Он устал цитировать Багрицкого, тем более что Багрицкого никто не знал.

– Как сокращенно?

– Стив, – брякнул Сева.

И к нему прилипло.

Арабский язык нравился ему гортанным произношением и искусной вязью написания. Каждая буква – картинка.

У него был школьный дружок Санёк, он как раз никуда не поступил и с гордостью хвастался, что у него астма и врачи запрещают учиться. В армию идти тоже запрещали.

– Мама, – раздраженно сказал Стив однажды, разглядывая мамин лапсердак, который она называла «пыльник», – что ты носишь, где ты это берешь?

Вопросы были обидные, но мама держала удар:

– В комиссионке, это югославское производство, смотри, какие красивые пуговицы – с орлами!

Стив дал себе слово заработать и купить матери что-то приличное.

Санёк с утра до вечера генерировал идеи: как заработать и побольше.

Стив учился, сдавал экзамены. Девочки на него не смотрели – неинтересный. Приносил домой стипендию – всё отдавал матери. Видел, как она стареет, болеет, вянет в своем конструкторском бюро. В их комнате все было сломанное – стулья закреплены веревками, раскладушка стояла на книгах, свет горел тускло – еще с военных времен остался некий блокиратор, который не позволял ввинчивать лампочки поярче. Обходились сороковками. Часы просто не ходили, но гордо стояли на тумбочке с тремя ножками вместо четырех – четвертую заменяла детгизовская книжка «Сказки Шахерезады».

Стиву было все равно. Просто душно было в этой захламленной комнате, хотя квартира была удачная, мама гордилась, не гигантская коммуналка, а всего один сосед – старичок Марк Израилевич, который из своей комнаты не показывался, как будто его не было, только слушал громкое радио.

Институт подошел к концу. И жизнь потеряла смысл. Сева взял свободный диплом, но не смог устроиться на работу. Оставалось только тупо ждать осенний призыв.

Санёк сказал:

– Надо джинсы шить. Один парень шьет и хорошо получает. У него чертежи есть.

– Какие чертежи?

– Ну он архитектор и понял, что надо шить по чертежам. Все люди одинаковые.

– Есть высокие, – с завистью заметил Стив.

– Это ерунда. Не надо подшивать, сами подошьют, сколько надо. У тебя машинка есть?

– Какая?

– Швейная.

– У бабки была.

– Отлично. Тащи ее сюда, а я за чертежами.

– А это, – вспомнил Стив, – шить из чего?

– Спрошу. А ты давай к бабке.

Санёк тоже жил в коммуналке с родителями. Тогда все так жили. Услышав стрекот машинки, соседи взволновались: «Это что такое? Кто у вас еще поселился и за воду не платит?»

Несколько встревоженная мама объяснила: «Это Санёк учится шить, хочет в ателье работать».

Друг-архитектор передал выкройки – они выглядели абсолютно как самые настоящие чертежи: синьки со стрелками, допусками с осевой линией, направленной на север. В районе карманов было некоторое завихрение, похожее на возникающий торнадо. Стрелки вели на север, где шлевки для вдевания ремня напоминали схемы ледяных торосов.

Самым загадочным было слово «унисекс». Оказывается, эти джинсы могли носить и девочки, и мальчики, но заворот на ширинке все равно был мужской.

Когда Стив брякнул что-то насчет примерки, Санёк засмеялся:

– Ты что, какие примерки, мы будем по-стахановски: двадцать пар в день – и сдавать в комиссионку. «Лейблы», ну бирки, мне обещал архитектор, но сказал, что за них надо отдельно платить.

Вопрос с тканью пока решен не был: архитектор не собирался раскрывать секреты добычи ткани, отдаленно напоминающей некий загадочный деним. Им самим надо было приложить мозги.

Вышли на явного прохиндея по имени Бельды. Стив попытался поговорить с ним по-арабски, но Бельды был какой-то самозванец: совершенно русское круглое курносое личико с невинными голубыми глазами. Он сразу сказал: «Твоя моя не понимай», – и бодро перешел на мат.

Через Бельды связались с цеховиком, промышляющим всякого рода подделками, и, кстати, среди всего прочего они ваяли очень неплохие джинсы. Чтобы не раздражать своей конкурентностью, Стив и Санёк сказали, что ищут ткань для сумок, до которых не опускался цеховик – овчинка выделки не стоила.

Им удалось достать за немалые деньги рулон какого-то кожемита, который при транспортировке оказался совершенно неподъемным. Стив подумал – подсунули липу. Но Санёк был в восторге и говорил, что рулон очень большой – примерно на миллион пар джинсов. По запаху это была электроизоляция.

Деньги им ссудил Бельды, и это было самое неприятное – быть в долгу перед явным бандитом.

Но Санёк и тут не унывал. Он сказал, что эту сумму покроет первая же партия брюк, буквально за две недели они расплатятся и начнут обогащаться.

Когда родители Санька умотали на дачу на пару дней, молодые предприниматели решили замочить рулон в горячей воде. Санёк уверял, что смоется вся «эта хрень» и возникнет тот самый вожделенный деним.

Вонь стояла страшная. Соседи негодовали. Рулон разбухал, но совершенно не собирался раскручиваться.

В конце концов соседка-стукачка заявила, что она вызывает милицию.

Тогда Санёк и Стив, надрывая живот, выволокли свою вонючую «мечту» на лестницу и, по пути вниз обгаживая каждую ступеньку, дотащили рулон до помойки.

Там стоял откуда-то взявшийся Бельды и попросил срочно вернуть долг. Санёк сразу сказал, что у него денег нет и он идет просить у родителей. Ушел, оставив Стива заложником, и не вернулся. Ждали до полной темноты, потом пошли домой к Саньку.

Дверь открыл отец, осведомленный с помощью соседей об их неудаче. За ним невнятно мельтешил Санёк.

– Значит, так, – сказал отец, – больше в нашу квартиру ни ногой, ясно?

– Ясно, – сказал Стив и попросил только забрать свою швейную машинку.

– Никакой машинки у нас нет, – отчеканил отец Санька и закрыл дверь.

– Но это бабушкина швейная машинка, – грустно сказал Стив, – они права не имеют.

На что Бельды разразился матом в адрес неизвестно кого и выразительно показал жестом: гони деньги, сука.

– Завтра, – ответил Стив.

На следующий день в универсаме Стив увидел Санька. Тот делал вид, что увлечен покупкой свеклы.

На вопрос Стива «что делать?» он печально сказал:

– Ты пока к нам не приходи. Они злые очень. Дай им остыть.

– А машинка?

– Отец ее выбросил.

– Куда? – заметался Стив, готовый бежать на любую помойку.

– Не сказал.

– Но это швейная машинка моей бабушки.

– Прости, я спешу, – и, схватив пучок свеклы, Санёк направился к кассе.

* * *

Отчаявшись найти работу, Стив подошел к входу в ателье в их дворе. В советское время оно было закрытого типа и туда заходили только хорошо одетые дамочки. Мама их презирала и говорила, что у них булавочный интеллект.

Стремительно нахлынули годы раннего капитализма. Чтобы выжить, на дверях повесили объявление о наборе учеников мастера по пошиву верхней одежды.

Припомнив историю с джинсами, Стив спустился в подвал. Там было мрачновато и сыровато. Посмотрев паспорт, женщина с начесом и пухлыми пальцами сказала, что им очень нужен мужчина, просто необходим, сильный, крепкий – много всего носить надо.

Всплыло воспоминание об асбестовом рулоне. Но женщина с начесом уточнила: «Это помимо учебы, просто у нас одни женщины».

Стив заплатил за курсы символическую сумму и начал учиться.

Ему доверили шить шорты. Этот вид мужской одежды только входил у нас в моду, да и девочки тоже заинтересовались шортами.

Давя ногой на педаль старомодной швейной машинки, он стал легко и весело думать о жизни.

Ритм – вот что было главное, услышать пульс и ритм нового времени.

Первый сшитый образец он надел на себя и бесстрашно вышел на улицу.

Он шел по своей Черкизовской как свободный человек. Голые волосатые кривые ноги грело летнее солнце. Это было чудо – мимо ехали автобусы, машины, велосипеды. А он – свободный человек – шел сквозь них, не обращая внимания, задавят или нет. На его майке было написано иностранными буквами: «perestroika i glasnost’».

Кто-то шарахнулся, старушка перекрестилась, один парень двинулся за ним и шел долго с непонятной целью. На какой-то момент Стиву даже показалось, что это Бельды. Он оглянулся, но парень был незнакомый. Парень не сводил с него глаз с неопределенным выражением. Именно эта неопределенность не понравилась Стиву, и он прибавил шаг. Парень тоже поспешил. Стив побежал, парень тоже. Стив сдуру завернул в какой-то двор, оказавшийся тупиком. Там-то его парень и припер к стене.

– Слышь, ты, – страшно вращая глазами, сказал парень, – это что на тебе? Плавки?

– Чего? – не понял Стив.

– Где достал?

– Что достал?

– Плавки.

– Это шорты.

– Ну…

– Что ну?

– Где достал?

– Сшил.

– А мне сошьешь?

– Зачем?

– Ну ты чё, я говорю – могёшь?

Казалось, что еще немного – и парень достанет нож.

– Могу.

– Сколько?

– Что сколько?

– Башлей. Сто хочешь?

– Зачем тебе?

– Красиво, – неожиданно нежно произнес парень, – как за границей.

Сговорились встретиться в скверике возле ателье. Стив пришел с сантиметром и снял мерку. Потом надыбал в ателье бракованные срезы и сшил очень приличные шорты – самому понравилось. И пришил лейбл «Lucky Strike» – правда, это была реклама сигарет, но и так сойдет.

Посыпались заказы. Лето было жаркое, и мужикам захотелось снять ненавистные темные брюки.

Долг отдал, хотя Бельды почему-то расстроился – очевидно, хотел держать при себе раба, а раб взял и откупился. Это было обидно, но Бельды подумал, что еще найдет способ прижать парня. Ждать он умел.

* * *

В ателье работали только немолодые женщины, и среди них Стив увидел, что темненькая худенькая фигурка, склонившаяся над выкройкой, – молодая, его лет, не больше, – звали Олечка. У нее было хорошенькое чистенькое личико и всегда опущенные глаза.

Он подошел к ней и попросил лекало. Она подняла на него огромные совершенно круглые, как старомодные очки, глаза и спросила, какой размер.

Стив прибалдел – это было какое-то преображение, длящееся буквально секунду. Она отдала лекало и опять погрузилась в свою беспросветность.

Это была тайна, которую надо было разгадать немедленно, Стив пригласил ее в кино посмотреть французский фильм «Игрушка». Олечка согласилась, не поднимая головы.

Стив немедленно отпросился на полчаса и помчался в кинотеатр «Россия» за билетами. На афише у кинотеатра увидел очень знакомое лицо французского актера. Где-то он его уже видел. Ну значит, кино хорошее.

Пошли сразу после работы. Искали тему для разговора.

– Почему ты пошел работать в ателье? – неожиданно спросила Олечка, глядя вбок и вниз.

– Шить нравится.

– Но это не профессия?

– Профессия. Называется кутюрье.

Стив узнал это слово, прочитав фельетон в журнале «Крокодил», какие ужасные эти люди – модельеры, какие они предлагают простым французским женщинам уродливые мешки вместо красивых платьев и поролоновые нижние юбки под эти мешки – и все это вместе называется «от кутюр» и их профессия – кутюрье.

Олечка подняла на него глаза, и он увидел нескрываемый восторг во взоре.

– Где этому учат?

– Не знаю.

– Надо узнать. Пойдем вместе?

– Да я уже окончил один институт.

– Неважно. У нас в стране можно получить два или три высших.

Он смотрел на девушку и отчетливо понял выражение: в тихом омуте черти водятся. Она стала выше ростом, у нее появилась шея и синева глаз.

– Стив, – сказала она, – а как тебя по-человечески?

– Всеволод.

– Красивое имя для кутюрье.

После фильма вышли в молчании, хотя фильм был веселый и они много смеялись.

– Все-таки они суки, – сказала Олечка.

– Кто?

– Капиталисты. Так унижать человека только они могут.

Помолчали.

– Можно тебя называть Сева?

– Можно. А тебя как?

– Меня все зовут Олечка, но это из жалости. Давай Лялька – меня так папа звал.

Он понял, почему ему понравилась девушка – она была похожа на его маму. В своей тихой покорности, незаметности, безликости.

Расстались у метро – он увидел обратное преображение: исчезновение шеи, уменьшение роста и очи долу.

Дома он взял старые альбомы и стал искать маму в молодости. И неожиданно увидел: ну точно, типичная Олечка, вернее Лялька. На одном выцветшем снимке она была с отцом – единственное фото их вместе. Она смотрела на отца с таким же восторгом, как только что Лялька. Но почему потом все так плохо пошло? Он полюбил другую?

– Мама, – сказал он ей, – ты очень похожа на мою девушку.

Мать первый раз в жизни услышала от сына слова «моя девушка». И взволновалась. В своей манере. Внутренне.

– Приведи в гости познакомиться. Откуда она?

– Мы с ней вместе работаем. В ателье. Мне кажется, я иду вашей дорогой.

Мать не поняла про дорогу.

– Вы здесь такие счастливые, а что случилось потом?

– Потом случилось плохое.

– Что плохое?

– Он попал в тюрьму. Там умер. Но он был не виноват.

Об этом рассказывали по телевизору каждый день. Даже спрашивать было незачем.

– Приведи свою девушку в субботу чай пить. Мне она понравится.

Но на следующий день Олечка не пришла на работу. Приближалась суббота, а девушка так и не появилась. Спросил у администратора, где она.

– Токмакова? – деловито уточнилатетка с начесом. – Она уволилась.

– Когда? – не понял Стив. – Она же только что была.

В перерыве Стив пошел покурить и подумать, что делать – искать или не искать, вот в чем вопрос. Рядом нарисовался Бельды.

– Ну?

– Что ну? Я тебе ничего не должен.

– Это ты мне долг отдал, а уже проценты набежали.

Стив озверел:

– Знаешь что…

– Капитализм, банковская система. Ладно, знаю, ты в армию уходишь. Меня это устраивает, пусть еще подрастут.

* * *

Пришла повестка. Мама плакала. Стив сделал последнее усилие найти Токмакову: обратился в Мосгорсправку. Моментально дали адрес. Накануне отбытия на службу ему удалось разыскать Ляльку.

Вошел как к себе домой – те же старые вещи, те же книги на полках, то же равнодушие к уюту. Лялька болела, открыла ему в халате и тапочках и застеснялась чудовищно.

Он встряхнул ее хорошенько и сказал:

– Я все узнал про кутюрье. Учат в училище дизайна и прикладных искусств. Ты слышишь меня – запомни, завтра поезжай и выясни. Я в армию ухожу, буду писать. Теперь твой адрес знаю.

И опять из скорлупы стеснительного ужаса выглянули круглые голубые глаза. Лялька обняла его и пообещала:

– Я все узнаю, я тебе напишу. Я тебе писать буду. Ты мне адрес дай. Или, знаешь, я к твоей маме зайду – она же будет знать адрес, правда?

– Правда, Лялька, она будет тебе рада. Я рассказал, как мы в кино ходили. Она приглашает тебя.

– А тебя далеко или не очень?

– Не знаю, не говорят. Может, не очень, а может, Дальний Восток.

Они поцеловались, и Стив убежал. Последний вечер хотел быть с мамой.

* * *

Во дворе опять маячил Бельды. И нудил:

– Не в службу, а в дружбу. Ну сделай доброе дело, ты же арабский знаешь.

Дело было нетрудное. Надо было пойти в лагманную, там найти Саида и завязать с ним дружбу.

– В смысле? – не понял Стив.

– Передать от меня привет.

– И все?! – не поверил Стив.

– Все, – ласково сказал голубоглазый мерзавец, – и мы квиты.

Проклиная все на свете, утром прямо с вещмешком и в самом затрапезном виде, в котором обычно ребята уходят в армию, Стив решил забежать в лагманную.

Эти частные заведения только начали возникать в Москве и являли собой свободную конкуренцию – кто кого обдурит.

Ранним утром ему удалось прорваться внутрь с криком:

– Мне к главному, срочно, у меня повестка в армию.

Внутри было не убрано, нечисто, с кальянами на полках и с охранником, в грязных шароварах и в театральном мундире, который стоял на страже и был похож на киношного злодея с кривой саблей.

Стив негромко и весомо сказал ему:

– Ассалям алейкум. – И спросил: – Саид где?

Охранник, которого Стив окрестил духанщиком, неуверенно махнул рукой в сторону кухни – оттуда пахло прогорклым маслом и вчерашними наскоро подогретыми лагманами.

Как в американских боевиках крестный отец Саид, обложенный потрепанными томами сказок Шахерезады, вкушал что-то дорогостоящее. На мизинце блистал алмаз размером с перепелиное яйцо.

«Духанщик», ставший визирем, припал к уху крестного отца и зашептал по-русски:

– Важный гость, просит принять.

И ушел в тень, даже совсем исчез – из зала ресторана послышались голоса посетителей.

– У тебя хасада, – вдруг спросил Саид, – вялость, лень, скука. Есть?

– Не знаю.

– Узнаешь. У кого хасада – он пропал, только Аллах поможет. Любишь уединение? Не уверен в себе.

Стив прислушался к себе и понял – есть хасада.

– Змеи, огонь, кровь, мыши снятся?

– Не помню.

– Снятся, я по глазам вижу. Это зависть. Какие суры читаешь?

– Я в армию ухожу.

– Всегда можно найти время. Сафара ходишь? Сухое омовение. Половой акт сделал – омылся. Чистая земля очищает мусульманина не хуже воды. Идешь строем, сделали привал – сразу сухое омовение и намаз. Тогда хасада не страшна. Уйдет от тебя, не будут мыши сниться.

Опять внимательно посмотрел. Стив изобразил напряженное выражение интереса к информации, а сам думал: «Какого хрена я сюда приперся?!»

Саид буквально вонзился в гостя острыми глазами:

– Что хочешь?

– Привет от друга.

– Как звать?

– Бельды.

Долгая пауза. Потом:

– Пусть зайдет.

Помолчали.

– Больше ничего?

– Ничего.

Саид махнул рукой – можешь идти.

Забыв вдруг как надо по-арабски прощаться, Стив вылетел пробкой из лагманной. Тема полового акта была интересной, но не актуальной. Хотя ради Ляльки он был готов есть сухой песок, даже не самый чистый. И совершать намаз. Если понадобится.

* * *

Около лагманной что-то происходило неприятное. Опаздывать на сбор призывников Стив не хотел и начал протискиваться сквозь агрессивную толпу, негромко бормоча строки Омара Хайяма. Его услышали и пропустили. Висело неприятное агрессивное ожидание неизвестно чего.

В это время во двор вбежали двое – Бельды и еще кто-то. В руках у этого «кого-то» было оружие. Бельды, увидев Стива, бросился к нему и спрятался за его спиной.

– Тихо, тихо, – сказал он на ухо. – Ну что, примет меня Саид?

– Примет, примет, – Стив старался скинуть с себя грузного Бельды, но вдруг ощутил: что-то тяжелое тычется в спину.

Стив разозлился:

– Иди к черту, – закричал он, – я на сборный опаздываю, отпусти немедленно.

Мимо уха Стива медленно протиснулся холодный металл, и раздался выстрел. Упал тот, второй, толпа стала стремительно редеть. Через несколько секунд Стив стоял посередине двора совершенно один, если не считать упавшее тело неведомого врага Бельды.

Разбираться в ситуации Стиву совершенно не хотелось, и он побежал к метро, стараясь наверстать время. В голове билось – наверное, Лялька пришла и ищет меня, или мама, – а я ей говорил: не ходи!

Взяли его прямо во дворе военкомата. Как он понял – Бельды навел. Ни мамы, ни Ляльки, слава богу, на проводах не было.

С чистой совестью Всеволод Генрихович Эпштейн предстал перед судом.

Ему в голову не могло прийти, что Бельды, прикрывшись Саидом, свел счеты, с кем надо было, и, не моргнув глазом, свалил все на Стива. Братство поднатужилось и хорошо заплатило адвокату.

Объяснения Стива не были приняты судом, обвинение упорно твердило, что по результатам баллистической экспертизы стрелять мог только он. И показывали схемы, похожие на выкройки джинсов.

Стив просил найти хоть какого-нибудь свидетеля. Судья отклонила просьбу, она говорила только про баллистическую экспертизу. Никакие доводы, никакие характеристики из института и ателье не работали. Дело было состряпано: десять лет колонии за умышленное убийство.

Под громкий плач мамы вместо армии ее мальчик направился отбывать десять лет в места не столь отдаленные. «Накаркал себе дальнюю дорогу, – думала мама, – как его отец. Ничего себе – наследственность».

Лялька писала письма почти каждый день – получал он их редко и скопом с большим опозданием. И не сразу понял, что она давно уже ему ничего не пишет. Попросил маму связаться с ней. Оказалось, что Ольга Токмакова уехала из Москвы в неизвестном направлении.

Дальнейшие поиски ничего не дали. Лялька испарилась. Стараясь хоть как-то выживать, Стив начал шить – сначала костюмы для лагерного спектакля по Шекспиру, потом поварихе Ларисе Дмитриевне – таких обширных масштабов, что ему просто стало интересно, как можно одеть эту груду телес и даже украсить. Удалось. Тогда попросили две охранницы – одна из них была даже хорошенькая.

Стиву нашли помещение, поставили подольскую ножную машинку, принесли инструменты: мелки, ножницы, бумагу для выкроек, карандаши, краски, иголки, нитки.

И заработал кутюрье Всеволод Эпштейн и стал местной достопримечательностью. Свадебное платье сшил дочери начальника – зашибись: она его даже надеть боялась: оно переливалась неизвестными науке стразами и топорщилось брюссельскими кружевами, сплетенными собственноручно Стивом.

Он понял – жить можно везде. Он знал – надо выжить хотя бы ради мамы. Чтобы одеть ее однажды в королевские одежды, в сказочные платья, в изысканные туалеты – только бы успеть это сделать, только бы она дождалась, набралась терпения, только бы хватило у нее здоровья и сил.

По ночам ему снились сказки Шахерезады, она стала являться ему почти каждую ночь с личиком Ляльки и в придуманных им шамаханских одеждах. И каждый раз новая сказка. В них он ощущал себя магом и волшебником.

Он подсчитал – как раз к концу срока он станет настоящим чародеем, попросту Кутюрье.

Кукла

Тамара ехала в Ригу на юбилей матери с тяжелым сердцем – в Тбилиси остался в больнице муж Вахтанг, в плохом состоянии. Но Зинаиде Исааковне исполнялось сто лет – разве такое можно пропустить? А тут еще эти бесконечные границы, визы – черт бы их побрал. Как же хорошо мы жили когда-то.

Между прочим, Тамара тоже не девочка, уже под восемьдесят. Но она еще о-го-го. Царица. Ее очень любили в Грузии – она была своя, каким-то фантастическим образом при русском отце и матери-еврейке Тамара была настоящая грузинка: неторопливая речь, значительность жеста, полуприкрытые в легком презрении к банальности мироздания очи, прямая спина, величественная походка и стан юной девушки.

У них с Вахтангом не было детей – боль на всю жизнь у Зинаиды Исааковны. Так хотелось потискать грузинских соплюшек, порадоваться будущей поросли. Но эти драмы в прошлом, не тот возраст, чтобы тосковать по несбывшемуся.

Тамарин отец Федор Федорович ушел в мир иной давно, когда было за пятьдесят, военный на хорошей пенсии, но никому не нужный.

Бесконечно возводил на своем дачном участке различные «курятники» – то теплицы, в которых ничего не росло, то дачные сортиры, которые по степени заполняемости приходилось сносить, закапывать и строить на новом месте. А место было! И какое: Видземское взморье – тихий благословенный берег, сохранявший долгие годы чистоту и безлюдность по сравнению с Рижским взморьем.

Дом он построил сам, архитектура буквы А – скаты доходили до самой земли, создавая вид сказочной избушки.

Много лет Зинаида Исааковна преподавала в медицинском институте латынь, и теперь эти латинские учебники занимали две полки в ее книжном шкафу – и выкинуть жалко, но кому это все нужно.

Теперь она занималась домом, садом, хозяйством и любила по вечерам играть с соседкой в карты в «три листика» – игру, популярную в ее студенческие годы.

Еще она любила в летние месяцы доставать с чердака платья, каждое напоминало различные вехи: свадьбу, рождение дочери – вот как раз невыводимое пятно от пролитого кофе, официальные мероприятия в мединституте, прогулки по берегу под осенним балтийским ветром. В магазин она ходила с сумкой на колесах – брала немного, на каждый день. Всегда носила шляпку – летом соломенную, зимой меховую, весной и осенью берет. На жизнь ей хватило четырех головных уборов. Жизнь была насыщенная, но монотонная.

Юбилей отмечали в пляжном ресторане «Перл». Их было трое: Зинаида Исааковна, Тамара и соседка Марьиванна, коммунистка.

Зинаида Исааковна захватила с собой в ресторан толстую тетрадь с записями шуток и анекдотов, которую вел в течение многих лет Федор Федорович. И в ожидании заказа она стала читать его записи с комментариями. Самое смешное – комментарии, анекдоты были вполне бородатые, растиражированные временем, а вот замечания типа «Не смешно, при чем тут евреи» звучали забавно.

Тамара вспомнила, как отец всегда просил рассказывать свежие шутки и терпеть не мог «армянское радио», но все равно каждый анекдот записывал, говорил – пригодится, все история.

Официантка принесла хлеб в плетеной хлебнице и прислушалась. Зинаида Исааковна сама хохотала над каждым анекдотом. После анекдота про чукчей официантка с характерным латышским акцентом спросила:

– Это смешно?

Марьиванна, которой самой не нравились антисоветские шутки, поджала губы – не твое, мол, собачье дело. Тамара же была начисто лишена чувства юмора, в молодости она даже наивно спрашивала, выслушав анекдот: «Это все?» Потом перестала. А Зинаида Исааковна, давясь от смеха, произнесла по-латышски целый монолог, она отлично знала этот язык.

Официантка дослушала и вдруг улыбнулась. Обслуживала идеально. Сразу принесла бутылку любимого Зинаидой Исааковной «Просекко».

– Что ты ей сказала? – царственно поинтересовалась дочь.

– Ах, боже мой, с каждым человеком можно найти общий язык.

– А с зулусами ты говорила бы по-зулусски? – не отставала Тамара.

Но официантка уже несла гигантские порции латышской запеканки из сельди – сильтю-пудиньш. Зинаида Исааковна обожала это блюдо, потому что оно без костей.

И дамы приступили к юбилею.

Повеселев после рижского бальзама, они вышли на берег. Зинаида Исааковна сказала:

– Девочки, давайте немного пройдемся!

Марьиванна проворчала:

– Вам хорошо, а мне еще на электричку.

Она жила в Риге.

Тамара тоже гулять не хотела, слабенькая всегда была, ножки к такси привыкли или к «жигулям». У Вахтанга «жигули» были давно – сколько он их уже сменил, приобретая все более и более поздние модели. Но Тамара любила самую первую, говорили, что это «фиат» в чистом виде – он долго жил и не уставал.

Очень хотелось в Тбилиси. Там было тепло. Билет купила на послезавтра. Оставлять столетнюю мать было страшновато, но крепкая была Зинаида Исааковна, на зиму собиралась перебраться в свою маленькую квартиру в Иманту – а там и соседи, и поликлиника, и магазины.

Берег был совсем пустой – сезон закончился сразу после первого сентября. Никакой летней истомы, никаких веселых детских голосов – тишина.

– Ладно, – сказала Марьиванна, – я пойду.

– Ну вон до той вышки, пожалуйста, – взмолилась Зинаида Исааковна, – а там сразу свернем и в горку.

До вышки дошли молча и молча свернули прочь от холодного моря.

А по дорожке сверху мчался на велосипеде подросток, растопырив ноги и шалея от счастья бешеной езды. И глаза закрыты.

Женщины растерялись, засуетились. И подросток врезался в Тамару – она рухнула вместе с его велосипедом и сверху на нее свалился подросток.

Переломов было семь. Хрупкие кости в этом возрасте.

В город их все же перевезли. Тамару на скорой, а Зинаиде Исааковне, как здоровой и крепкой, пришлось ехать на поезде с огромными сумками. Но народ здесь вежливый и понимающий – помогали на перекладных русской бабушке, а уж как узнавали ее возраст, готовы были ее на руках нести.

И осталась Тамара в квартире матери на неопределенный срок. Железа в ее щиколотку и коленку всадили много, сказали – потом вынут. А вот главный штырь, сделанный из хорошего нержавеющего материала – это ей на всю жизнь. Да, не повезло – не то слово.

Тем временем Вахтангу стало совсем плохо – он лежал в реанимации и до последнего мгновения жизни ждал свою царицу Тамару. И не дождался.

Сообщить о его смерти Зинаида Исааковна приехала в госпиталь. Не знала, как сказать. Она любила Вахтанга – он был веселый, музыкальный, похож на Кикабидзе. И жил далеко. Лучший зять в мире.

Тамара спала. Мать присела осторожно на уголок кровати. Всегда стеснялась в больницах сидеть на кроватях. А больше не на чем. Сидела, смотрела на свою кровиночку и не видела, что она уже не царица Тамара, а одинокая бездетная старуха.

Вошла нянечка и, как все больничные няньки, мерзким бодрым голосом заорала:

– Обед, девочки, хватит дрыхнуть! – И рванула Тамарино одеяло на себя. – Нечего валяться. Вас много, я – одна. Кружку в руку и в очередь за супом.

Тамара открыла глаза и прочитала в глазах матери приговор: Вахтанга больше нет. Закрыла сразу. Зинаида Исааковна поспешила на пункт, где сидела старшая медсестра – латышка. С виду суровая. И, как всегда, заговорив по-латышски, Зинаида добилась всего – успокоительного для дочери, валокордин для себя. И это все в ответ на величайшее сочувствие, которое излучала эта столетняя женщина на всех окружающих ее людей.

Грузинская родня негодовала, – как можно не прилететь на похороны мужа! А Тамара была нетранспортабельная. И, как выяснилось, у нее еще и паспорт был просрочен. Все эти житейские проблемы всегда легко решал Вахтанг: два-три звонка, пара шуток плюс бутылка хорошего вина – и дело решено.

По просьбе Тамары в Тбилиси полетела ее подруга со своей дочерью – попросить у Вахтанга прощения за свою невезучую подругу, а заодно узнать детали оформления наследства. Этот вопрос оказался очень запутанным. Наличие трех гражданств и паспортов делало Тамару сомнительной дамой. Ушлые родственники под это подкопались, и получили отличную просторную квартиру на Руставели в самом центре. Заодно прибрали к рукам и денежные вклады.

А Тамара все лежала с подвешенной ногой и в полной прострации. Мелкие железки вынули, а ходить она все равно не могла. Характер портился с каждым днем. Она целиком и полностью зависела от матери.

Зинаида Исааковна занималась дочерью день и ночь, забыв о себе настолько, что, когда наступил ее очередной день рождения и Марьиванна принесла ей букет осенних астр, она никак не могла вспомнить, сколько ей лет.

Гостья немного посидела за столом, выпила чаю. У нее заболела голова от бесконечного нытья и капризов Тамары, в то время как неутомимая Зинаида Исааковна вела себя совершенно спокойно, как вышколенная сиделка: подавала судно, приносила лекарство, ставила градусник, делала уколы.

– Зинаида Исааковна, когда вы научилась делать уколы?

– Ой, моя дорогая, жизнь всему научит.

Тамара скандально требовала немедленно включить телевизор.

– Сейчас, моя дорогая. Куда это я пульт затеряла? Наверное, на кухне.

Зинаида Исааковна заспешила на кухню.

– И не стыдно, – с большевистской прямотой спросила Тамару Марьиванна, – мать не девочка, чего ты ее гоняешь. Знаешь, сколько ей лет? Совесть надо иметь. Стыд и позор. Ты должна за ней ходить, а не наоборот.

– Мама, мама, – завопила Тамара, – мама!

Сияющая Зинаида Исааковна появилась с пультом:

– Сейчас, моя дорогая, какой тебе канал?

– Мама, убери отсюда эту женщину.

– Ты о ком, моя дорогая?

Марьиванна поднялась и стала собираться.

– А вы куда? Уже уходите? А я думала, мы еще анекдоты почитаем. Я нашла новые у Федора Федоровича.

– Мне пора. Еще в магазин надо.

– Хорошо, что напомнили. У нас хлеба нет. Я с вами. Томочка, я ненадолго, не скучай, моя дорогая.

На секунду задумалась, какую шляпку надеть – еще летнюю или уже осеннюю. Погода была неприятная, моросило. Натянула запасной вариант – беретик. Чтобы он не потерял форму, она его держала на суповой тарелке.

Ни в какой магазин они не пошли, а сразу, не сговариваясь, двинулись в парикмахерскую.

– Бабуля, – хамски сказала молодая русская парикмахерша Зинаиде Исааковне, – вас под мальчика?

Марьиванна собралась немедленно отхамить. Но Зинаида Исааковна поманила пальцем утомленную хамку и тихо ей что-то сказала.

– Да ну? – сказала та и хмыкнула: – Ну ваще, иди ты… Охереть. В первый раз, ну ты даешь. Да прям… ну ты сказанула.

И занялась головой клиентки, время от времени прыская от подступающего хохота прямо ей в макушку.

Марьиванну обслужила другая парикмахерша, суровая латышка, она сразу ей сделала большевистский полубокс, на большее у Марьиванны не было денег. Быстро остригла, быстро чем-то вонючим обдала из пульверизатора и послала платить.

По традиции не оставляя (еще чего) ни копейки чаевых, Марьиванна присела на диванчик наблюдать за преображением подруги. Русская хамка оказалась талантливой. Из трех седых прядок своей клиентки она сделала французскую конфетку. После чего Марьиванна покосилась в зеркало на свой полубокс, и вера в коммунизм погасла. Шла перестройка.

Тамара стала невыносима. Она все время жаловалась на жизнь. Мать выслушивала ее вполуха, соображая, что приготовить на обед, и поддакивала: «Да, ужас-ужас…»

Зинаида Исааковна каждый день совершала маленькие подвиги, например, вымыть окна – это подвиг, сварить суп из ничего – ну это привычный подвиг, починить телевизор – это могучий подвиг.

Марьиванна перестала к ним заходить, она не переваривала Тамару.

Когда Тамаре стукнуло восемьдесят, с самого утра она начала с изысканным садизмом изводить мать. Яйцо было сварено в неправильный мешочек, а хлеб подсушен чересчур, и совершенно несъедобная овсянка.

– Да, моя дорогая, ты права, – со всем соглашалась мать, надевая весеннюю шляпку, – она шла в магазин.

Солнце на улице было ослепительным – Зинаида Исааковна даже сняла шляпку: жарко.

Села на трамвай и поехала в центр, у нее был план купить дочке подарок. Накопила немного латов.

Зашла в «Детский мир» с ощущением ностальгии. Сколько же лет она не бывала в таких магазинах?! Смотрела на новые электронные игрушки с чувством неузнавания – что это? Как в это играть? Пульты, батарейки, схемы.

– Женщина, вам помочь? – спросила ее продавщица без всякого желания помочь.

– Да, мне нужно что-нибудь из довоенного времени.

Продавщица озадачилась.

– Девочка? Мальчик?

– Девочка, – чуть стесняясь, призналась Зинаида Исааковна.

– Посуду? Мебельный набор? «Все для кухни»? «Я – парикмахер»?

Это было слишком скучно – играть в то, с чем и так играешь каждый день.

– Может, куклу? – предложила продавщица, оглядывая полки с арбалетами, пистолетами и бронежилетами.

– Да, – просияла покупательница, – чтобы глаза закрывались.

Из магазина она вышла с большой потерей денег – примерно на полгода пенсии, но абсолютно счастливая, прижимая к себе увесистую коробку с куклой.

Торжественно вручила дочери.

– Ты охренела, сколько ты денег в это вбухала?

– Да, немного затянем поясок, – весело согласилась мать.

– А на фиг мне это нужно? Ты думаешь, мне восемь лет? А мне восемьдесят.

Тамара кипела, как электрический чайник со сломанным механизмом, не могла остановиться. С каждым словом распалялась круче и круче. И, осатанев от непротивления матери, размахнулась и разбила фарфоровую голову игрушки об угол кровати.

Наступила тишина. Тамара очнулась от истерики и успокоилась. Мать смотрела на обезображенную куклу и молчала. Она устала.

Дальше начался ад. Тамара мстила матери за то, что та ее родила. Категорически отказалась вставать, не принимала еду. Когда, проглотив снотворное, она наконец засыпала, Зинаида Исааковна доставала сломанную игрушку и по крошечному осколку приклеивала клеем «Момент» то кусочек щечки, то мочку правого ушка, то подрисовывала бровку тушью для ресниц. Особенно ее волновал механизм закрывания глаз, там был какой-то противовес, который при смещении тела куклы, открывал ее веки.

Зинаида Исааковна понимала, что прежней красоты добиться не удастся. Она просто собирала осколки, и всё.

В тот день совершенно ни с того ни с сего в сердце вошла острая игла и там осталась. Это было так непривычно и странно: казалось, стоит только подождать – и игла сама исчезнет. Надо только не шевелиться.

Но обмануть боль не удавалось. Зинаида Исааковна осторожно встала и, согнувшись почти до полу, тихо пошаркала в комнату дочери. Тамара яростно храпела. Даже во сне она всех ненавидела. Зинаида Исааковна с трудом примостилась на уголок постели и слабо пошевелила Тамару:

– Доченька, – сказала она через силу, – я ухожу.

Тамара, одурманенная снотворным, соображала плохо.

– Куда? – неожиданно громко спросила она.

– Я вызвала мастера… по стиральным машинам… он завтра…

– Зачем?

– Течет.

Тамара проснулась окончательно.

– Стой, стой, стой! – закричала она. – Кто течет, что течет, что ты несешь… как ты можешь? А я? Я… я же не встаю… я лежачая… куда ты собралась?

Но мать ее уже не слышала.

Потрясенная Тамара, не соображая, что она делает, встала на ноги и пошла к телефону вызывать скорую. А ведь год не вставала. Ноги не работали.

Зинаида Исааковна, скрутившись в маленький узелок, занимала на Тамариной кровати очень мало места.

Вызвав скорую, Тамара начала одеваться, и только тогда она поняла, что мать умерла и что она, Тамара, должна принимать решения, открывать двери, хлопотать о похоронах. Она, только она одна. Больше некому.

Мысль о том, что она стала способна двигаться, одеваться, искать по ящикам документы, вообще шевелиться, ее не посетила. Она забыла, что считала себя обезноженной и смертельно больной болезнью Паркинсона. Паркинсон тоже куда-то испарился.

Это был ужас одиночества и несправедливость судьбы, которой было совершенно все равно, что ей, Тамаре, восемьдесят лет и она только что потеряла мать.

Ей захотелось, чтобы ее пожалели, погладили по головке, но не было уже единственного человека, который жалел ее, любил ее, для кого она была маленькой девочкой Томочкой, чьи светленькие слезки утирались поцелуями, а капризные нотки смягчались конфетами.

Тамара захотела укрыть маму и пошла в ее комнату за одеялом. Там на кровати лежала обезображенная грубыми швами и склейками мамина кукла. Один глаз был прикрыт, другой широко распахнут. И так страшно смотрит – прямо в душу, будто спрашивает: ну и как тебе, очень весело?

А ноги-то ожили, будто мама, уходя, последний раз завела ее часовой механизм, и он заработал.

Повелитель домашних женщин

Утром ждали человека из редакции с контрактом, который писательница Марина Петровна должна была подписать.

Уже несколько месяцев дача находилась на осадном положении. Никаких контактов с внешним миром.

Дворник Махмуд начал уборку снега, чтобы такси, на котором приедет человек из редакции, смогло постоять, – ведь на их деревенской улице, прежде тихой и спокойной, было дикое движение, даже просто остановиться на минутку для посадки-высадки нереально: все сразу начинали клаксонить.

Махмуд взялся за дело всерьез – он решил снег не убирать, а топить, для чего по всему двору развел костры. Из-за этого у Марины Петровны началась мигрень, выйти из дому она не могла, но любила тайно от домашних открывать окно. А тут открыла – и такая понеслась вонь, вместе со снегом сгорали собачьи и кошачьи экскременты.

Крыльцо Махмуд тоже обязался вычистить, особенно правую сторону, где ступеньки образовывали как бы столик, на который можно будет положить контракт.

По заведенному внуком порядку документ полагалось унести на чердак и там оставить на три дня, за это время вирусы должны были умереть от холода. Но редакция поставила условие – подписать немедленно. В семье началась паника. Вирус мог проникнуть с контрактом.

Сама Марина Петровна пребывала над схваткой: просто писала свои мемуары и отдавала внуку, который, морщась от тяжелой грамматической работы, все же переписывал рукописные тексты в удобоваримый гаджетный формат.

У Марины Петровны была старенькая любимая пишущая машинка, но лента давно стерлась. И купить ее можно было только на каком-то рынке, название которого она забыла. Пришлось, как в бедной молодости, писать ручкой – кстати, эти шариковые изделия тоже не вечные.

Игнату было пятнадцать лет, он учился на удаленке, и ему это очень нравилось. Не вставать на заре, не бежать в ненавистную школу, не страдать от глупости учителей и одноклассников.

С самого начала пандемии, когда они все засели на бабушкиной подмосковной даче, Игнат взял руководство в свои руки: мать, сестра, бабушка ничего не понимали в интернете. Неожиданно он стал весомой фигурой в семье. Перед ним заискивали, его старались задобрить.

Только он умел заказывать еду в «Сбермаркете». Это название произносилось с придыханием. Это была жизненная артерия. Только он умел оплачивать коммунальные расходы по интернету. Это производило магическое впечатление на домашних женщин. Сестре Даше было десять лет, и раз в день он позволял ей играть в компьютерную игру не более часа – и то, если будет хорошо учиться. Потом забирал планшет.

Сидели они в такой изоляции уже давно. Игнат с тоской думал о победе над вирусом и о возвращении в их хрущобу в Мунькину заводь, где его статус повелителя исчезнет моментально.

Из-за контракта он ужесточил меры. Отныне никаких открытых окон, приказ по дому ходить в масках, чтобы не заразиться друг от друга. С перчатками было сложнее, они быстро кончились, а повторно использовать не получалось – они рвались. Тогда по всему их пространству Игнат поставил бактерицидные средства.

Деньги бабушка держала в банке, и Игнат прекрасно справлялся с оплатой счетов, заказом еды и немного снимал себе на карманные расходы.

В день приезда машины с продуктами, на борту которой было написано «Сбермаркет», женщины запирались в своих комнатах. Игнат сам принимал заказ, строго проверяя, не украдено ли что, и правильно делал – в прошлый приезд не досчитался двух батонов и банки соленых огурцов.

После отъезда машины вызывали всё того же Махмуда чистить двор и поливать ядом от вирусов крыльцо. Сам же Игнат принимался за обработку продуктов – все перемывалось с хозяйственным мылом, которое, как известно, делают из переваренных многократно костей убитых животных. Вонь от этих костей некоторое время стояла в кухне, зато вирусы дохли. Сложно было мыть булочки, круассаны и шоколадные конфеты. Их Игнат отправлял на чердак в холод на три дня – и только после этого эти полуживые продукты разрешалось есть.

Больше всего Игнат боялся вторжения непредвиденного, например, этого злосчастного контракта. Он честно старался послать электронную бабушкину подпись, но редакция уперлась: «живая» подпись и немедленно.

В маске и перчатках, стараясь не дышать, Игнат понес на вытянутой руке документ в пластиковой папке (вирусы на пластике живут неделю) на холодный чердак.

Потом сообщил курьеру, чтобы он приезжал через три дня. Подождал, когда машина уедет, послал Махмуда запереть ворота и продезинфицировать крыльцо.

Марине Петровне было все равно. Она сейчас жила в 1932 году и описывала свое счастливое и сытое детство в дружной и большой семье в городе Харькове.

Но мать Игната Ольга Николаевна, невестка Марины Петровны, была недовольна новыми санкциями. Не будет она носить дома маску, лицо должно дышать. Ольга Николаевна копила пенсию на подтяжку лица – утром в зеркале отражалось нечто потухшее, без признаков личной жизни.

И поэтому, когда Игнат пришел отпереть ее дверь, выразила свое недовольство. В ответ на это Игнат опять запер дверь и пошел к себе. Бунт надо было подавлять немедленно, иначе он перерастет в мятеж.

Напрасно Ольга Николаевна стучала в дверь и кричала, что ей надо в туалет. Игнат ухом не повел. На этот случай у нее под кроватью стоял горшок.

Сестра Даша спала. Она теперь спала целыми днями, ей нравилось – во сне она продолжала ходить в школу, хихикать с подружками и даже флиртовать с мальчиком из старшего класса. Во сне у нее не было подростковых прыщей и неуклюжести. Она была ловкая, красивая и умная. А в жизни она была бесцветно белесая с толстым носом, который трудно назвать курносым.

Убедившись, что бунт подавлен, Игнат достал из холодильника ореховую пасту и открыл свой компьютер.

Он играл в игру «Убей врага». Он был в ранге полководца в этой игре – враги так и падали под его ловкими выстрелами, и количество очков возрастало. Он был самым смелым, самым талантливым игроком в мире.

* * *

Когда время приблизилось к обеду, Игнат выпустил из неволи мать и приказал накрывать на стол. Чтоб не заморачиваться, Игнат заказывал готовую еду, но она почему-то быстро съедалась. Он стал вести строгий учет съеденного. Он нутром чувствовал: дело нечисто.

Эту ночь он провел в кладовой возле кухни, и не зря. В два часа ночи появилась Даша и, чавкая, стала есть прямо из холодильника. Игнат был готов кинуться, уличить, вывести на чистую воду, наказать, посадить на хлеб и воду, но не кинулся. Он принял другое решение. Это была сладкая отсрочка, которая еще больше увеличивала его силу. В этот момент он понял, зачем государствам нужны все эти КГБ, ФБР, «Моссад», – для безопасности. Знание тайны дает власть.

Дашка долго хрюкала над едой, потом перестала подавать звуки – он понял: пишет в чате. Но ничего, он выдержит, он настоящий разведчик и, если надо, может просидеть хоть всю ночь.

Наконец Даша ушла, негромко прикрыв дверь кухни. И только Игнат собрался выйти из чулана, как дверь опять открылась. В щелку увидел – мама.

Ольга Николаевна поставила чайник. Потом достала джезву и банку с кофе. Сварила кофе, села и негромко запела: «По Смоленской дороге снега, снега, снега…» Игнат никогда не слышал, чтобы мама пела. Какую власть может дать знание, что мама поет, а Дашка ест, – неизвестно. Но это в копилку, всё в копилку.

Неожиданно послышался голос бабушки. Марина Петровна увидела невестку и сказала: «А, это ты!» – и все.

Молчание. Верно, кофе пьют. Запах хороший.

– Скажи мне, Ольга, – величественно спросила Марина Петровна, – сколько нам еще сидеть в этом заключении?

– Сколько надо, столько будем сидеть. Вы, Марина Петровна, разве забыли, что весь мир на карантине?

– А-а, вспомнила, что хотела спросить. Я сейчас в тридцать седьмом году, вы не помните, сколько тогда стоила буханка хлеба?

– Марина Петровна, я родилась в шестьдесят пятом.

– А водка у нас есть?

– Надо у Игната спросить. Он что-то протирает.

– Олечка, а тебе не кажется, что у мальчика нехорошо с головкой?

– А когда у него было хорошо?

– А, ну да, ну да. А все-таки выпить хочется.

Наступило полное молчание, только ложечка размешивала сахар, как в купе поезда.

Ноги у Игната затекли, но женщины уходить не собирались. Наконец бабушка спросила:

– Ты знаешь что-нибудь об Олеге?

– Нет, – негромко ответила Ольга, – мне все равно, мне он никто.

– А мне он сын, – так же негромко сказала бабушка.

Встала и ушла, шаркая.

Мама после этого запела, потом, очевидно, выпила кофе и ушла, не шаркая.

Игнат пошел спать, размышляя над услышанным. Он был Игнат Олегович по документам. Значит, Олег – это его отец, сын бабушки. Интересно.

* * *

Прошло три дня.

От ворот звонили. Очевидно, ожидаемый курьер. Игнат освободил из неволи контракт и понес бабушке на подпись. Бабушка находилась в самом разгаре репрессий тридцать седьмого года и была в плохом настроении. Подписывать отказалась – вероятно, она сочла Игната эмгэбэшником, который пытал ее отца и требовал подпись под протоколом.

Игнат разозлился и подписал сам, он прекрасно знал бабкину подпись, бесхитростную, как ее фамилия – Сидорова.

Нацепив маску и перчатки и накинув пальто, он пошел к воротам. Открыв, сразу отмерил дистанцию, а контракт оставил между торчащих вверх пик калитки. Но курьер смотрел на него и молчал. Навороченный автомобиль «тесла», о котором Игнат даже мечтать не мог, стоял поодаль.

Игнат издали указал рукой на бумагу, но пришелец смотрел на него. Он был без маски и без перчаток. Неплохо одет для курьера, даже элегантно.

– Ты Игнат? – спросил пришелец.

В ответ Игнат показал рукописный плакат:

«У нас строгий карантин. До свидания».

– Я твой отец, – сказал пришелец.

У Игната слегка помутилось в голове – почему-то он соединил слово «курьер» и «отец» и получилось, что его отец работает курьером.

Пришелец отодвинул замешкавшегося Игната и двинулся в сторону крыльца. Похоже, он здесь уже бывал.

Игнат побежал за ним, размахивая плакатом.

Но гость уже уверенно входил в дом.

Игнат растерялся. В это время подъехала машина, и оттуда появился настоящий курьер, которого он видел в прошлый раз, и это помешало ему бежать за пришельцем.

Пока настоящий курьер брал бумагу, а машина стояла на проезжей части, а выстроившийся хвост гудел изо всех сил, гость уже исчез внутри дома.

Растерявшийся Игнат закрыл ворота, окончательно обрекая подзащитное семейство на контакт с заведомым носителем страшной болезни.

* * *

В кухне увидел сестру.

Подошел к ней. Она ела ореховую пасту вилкой прямо из банки.

– А ты чего в пальто? – спросила.

– Даша, – сказал Игнат, – ты знаешь, кто это?

– Твой отец. Но не мой. Мой артист, бабушка сказала. Она мне покажет, когда увидит по телевизору.

– А почему?

– Что почему? Жизнь такая, вот почему.

– Он был без маски, – трагическим голосом сказал повелитель.

Даша пожала плечами, выбросила пустую пластиковую банку в мусорку и направилась к холодильнику. Открыла и застыла задумчиво в поисках, чего бы еще поесть.

– Как ты думаешь, зачем он приехал, – спросил Игнат.

– Бабушку забрать. Чего ты в пальто сидишь? Сам говоришь…

– Куда?

– Орден ей там какой-то должны дать. Слушай, а можешь заказать ореховой пасты побольше. Это же на один укус.

Сверху по лестнице спускались. Голоса были громкие, веселые. В доме давно так не разговаривали.

Бабушка приоделась в строгий пиджак и брюки. Это ее молодило. Гость нес за ней норковую шубу, которую она уже год не надевала. На голове у нее несколько залихватски выглядела косо надетая меховая шапка с золотой брошкой. Они направились к выходу.

Игнат бросился наперерез:

– Бабушка, где твоя маска? Без маски нельзя. Стой, я тебе принесу.

– Здравствуйте, – робко поздоровалась Даша, приглядываясь к гостю, – а вы куда?

– В Кремль, – ответила бабушка.

– А ты кто – Даша? – спросил гость, подавая бабушке шубу.

– Ну… – уклончиво ответила девочка. – А вы кто?

– Я дядя Олег.

– Но вы не мой папа, мой папа артист, правда, бабушка?

Игнат, задыхаясь, принес несколько масок. Бабушка небрежно положила в карман.

– Бабушка, – с отчаянием сказал внук, – надень, пожалуйста, там же опасно. Там все в масках, это же Кремль, туда не пустят без маски.

– И без паспорта, – трезво заметила десятилетняя Даша.

Марина Петровна замерла. Потом пошарила по карманам.

– А где мой паспорт?

– У меня, – нехотя сказал Игнат. Ему не нравилась вся эта суета.

– Ну так принеси, – сказал отец.

Тон не понравился Игнату. С ним давно так не разговаривали. С ним говорили почтительно, когда что-то просили. Поэтому он не пошевелился.

– Ну давай-давай, машина ждет, – подтолкнул его новоявленный папа, – не спи.

– Я не сплю.

Гость начинал раздражать. Он вторгся в его королевство, он нарушил строгий распорядок дома, над которым Игнат изрядно потрудился, иначе эту дикую вольницу нельзя было заставить держать карантин. Все документы, счета, паспорта – все было надежно спрятано на холодном чердаке, куда ни мама, ни бабушка нос не совали, – а тут – здравствуйте, я ваш папа!

– Ничего я вам не дам, – Игнат развернулся и выбежал из дому.

За ним побежала Даша, подбирая по дороге упавший шарфик брата. Когда она вышла из дому, то буквально задохнулась от свежего воздуха и яркого зимнего солнца. Она ведь даже летом не выходила из дома. Воздух был заражен вирусом. Потом огляделась – следы на снегу исчезали за забором. Пришлось вернуться и показать дяде Олегу тайник на чердаке.

Ничего этого Ольга Николаевна не заметила. Она не слышала ни приезда бывшего мужа, ни поисков паспорта, ни их отъезда за орденом. Она занималась собой: сначала подвязала под скулами мокрое туго скрученное полотенце – убрать второй подбородок, так продержалась около часа, внимательно слушая «Эхо Москвы», потом провела процедуру механического массажа ног, чтобы снять усталость от неподвижного образа жизни, потом делала растяжки мышц – правая рука оказалась длиннее левой, она расстроилась, потом сняла наушники с музыкальным сопровождением, посмотрела в зеркало, она была еще в самом соку, хоть и поздней выжимки. Она была еще желанная, кожа в полумраке казалась свежей, а глаза стали с возрастом просто красивыми. Мысль о невостребованной желанности больно саднила.

Ольга Николаевна захотела в Париж и кофе. Выбрала кофе.

В доме было тихо. В доме всегда было тихо. Такое было правило, установленное незыблемо. Ольга Николаевна пошла вниз, замечая по дороге некоторый беспорядок. Обувь стояла не стройными рядами, как требовал Игнат. Книжная полка была разворочена, и одна книга лежала на полу – пятый том Достоевского. Дверь в комнату свекрови была распахнута. В кухне бардак.

– Даша, – придушенным голосом позвала Ольга Николаевна.

Молчание. Спит, наверное. Это ненормально – спать целыми сутками. Она поставила чайник, поискала кружку. Сильно потянулохолодом. Оглянулась. В дверях стоял Игнат в расстегнутом пальто с безумным видом и без шапки. За ним, как в раме, белела фантастической красотой русская зима.

– Дверь закрой! С ума сошел.

Игнат подчинился, и картина зимнего леса исчезла. Но на некоторое время успела пленить сердце немолодой женщины. Захотелось в лес. В Булонский.

– Махмуд снег почистил? – спросила мама сына.

Игнат всегда охотно говорил об уборке снега. Но он молчал.

Ольга Николаевна удивилась:

– Что с тобой? Где бабушка?

Игнат махнул рукой и сел на кухонный угловой диванчик, на котором обычно сидела бабушка.

Ольга Николаевна встревожилась:

– Что случилось?

Мелькнула мысль и тут же укоренилась: Марина Петровна заболела и ее увезли в больницу. Мысль придала слабый оптимизм, возник намек на перемену участи.

Ольга Николаевна подошла к сыну – он казался маленьким обиженным мальчиком, который только что проиграл в «Монополию».

– Бабушку увезли в Кремль, – тихо сказал сын.

– Зачем? Что ей там делать?

– За орденом.

Марина Петровна была обласкана всеми властями, даже в раннем детстве Берия ей дал конфетку – она вручала ему первомайский букет.

– Ну ее привезут обратно? – Ольга Николаевна по литературе знала, что бывает всякое.

– Не знаю, может, он ее к себе повезет.

Опять литературные реминисценции – Марина Петровна не молодая девушка, зачем ее везти к Берии или как его там.

– К себе – это к кому?

– К отцу, очевидно.

«К отцу народов» – спело в голове Ольги Николаевны.

– Почему ты никогда мне не говорила про отца? – продолжал сын.

– А-а, твой? Твой умер на Северном полюсе в составе экспедиции.

– Он был сегодня здесь.

– Когда?

Игнат молчал.

– Как же я все пропустила. И где он сейчас?

– В Кремле, наверное.

При всем диссидентстве Ольга Николаевна благоговейно почитала власть. Бывший муж, бросивший ее, беременную Игнатом, в одну секунду превратился в облеченного властью лидера.

В кухне возникла Даша, как всегда направилась к холодильнику. Но, на ее взгляд, есть там было нечего – полки были забиты тем, что она не ела, например, колбасой и сыром.

– Ну чего, – спросила она, – бабушка вернулась?

– Ты понимаешь, – сказала Ольга Николаевна, – я все пропустила. Ужас.

Она ощущала, что выпала из времени. Это как сериал: пропустишь серию – никак не вернешься. За такое короткое время столько всего произошло.

* * *

Но Марину Петровну в этот день никто не привез. Куда звонить – никто не понимал: не в Кремль же, хотя именно там, может, и дали бы хоть какое объяснение. На следующий день позвонили из больницы. Попросили срочно привезти медицинскую страховку больной Сидоровой.

Оказывается, при получении какого-то очередного ордена пятой степени Марина Петровна заболела, подхватив вместе с орденом проклятый вирус. Ей стало плохо на банкете, где было так много вкусного и давно не виданного, что она сначала набросилась на еду, а уж потом потеряла сознание. Тест показал ковид-19.

Олег отвез ее в больницу и исчез навсегда. Он вообще был странным человеком, чего удивляться, что Игнат унаследовал его «тараканов».

Даша расстроилась – она так надеялась, что бабушка по телевизору покажет отца. Она имела право – в конце концов, Игнат увидел своего, а чем она хуже. С матерью говорить на это тему было бессмысленно – она тут же уходила в несознанку.

Конечно, никто в больницу не поехал, да туда и не пустили бы. Игнат послал по электронке номер медицинской страховки – и на этом контакты с врачами закончились.

* * *

Опять пошли страшные сведения о зараженных и умирающих. Каждый день по телевизору меняли сетку передач, чтобы помянуть очередную жертву.

– Мама, это он? – спросила Даша на «Линии жизни» с очень симпатичным и милым артистом.

– Да, бедный, – рассеянно ответила Ольга Николаевна, не вглядываясь особо в экранное изображение, потом вдруг сообразила, о чем спросила дочь, и почти закричала, потом разглядела и перекрестилась: Да, нет, не он, слава богу!

– А он кто, я ведь Сергеевна, правильно?

– А кто тебе сказал, что он артист?

– Бабушка.

– О господи, ну что за глупость, ну конечно, это не он, боже, посмотри, он же совсем не старый, значит, заболел.

– А как его зовут?

– Ну вон на стенке за ним написано.

– Но ты же сказала, что это не он. Мама, кто мой отец? Почему Игнату можно, а мне нельзя.

– А при чем тут… твой отец…

– Ну!

– Он погиб в полярной экспедиции…

– Ты всегда это говоришь, – Даша чуть не заплакала, – а почему бабушка… бабушка мне обещала.

С покатой крыши с оглушительным грохотом упал снег. Все, кто слышал этот звук в первый раз, приходили в ужас – настолько это было сокрушительно, казалось, что снег уволок с собой крышу и вот сейчас как раз в этот момент можно увидеть звезды в чистом небе.

Но это был всего лишь звуковой эффект. Он просто прервал неприятный разговор, и всё.

Кончалась зима. На даче был полный раздрай. Доедали запасы и не знали, как жить дальше.

* * *

С первыми легкими дуновениями весеннего ветра из больницы привезли бабушку. Судя по ее виду, она боролась за свою жизнь отчаянно. Это была не та гордая гранд-дама, которая в норковой шубе отправилась за орденом.

Шуба поистрепалась, можно было подумать, что Марина Петровна не лежала в больнице, а слонялась по вокзалам, прося милостыню. И с меховой шляпы исчезла золотая брошка.

Санитары принесли ее в дом, положили на кухонный диван и попросили расписаться. Игнат написал «Сидорова», и курьеры уехали, оставив просроченный товар в виде полуживой старухи. Даша и Ольга Николаевна смотрели с ужасом на эту доставку, не зная, что делать.

– Бабулечка, – всхлипнула Даша.

– Нечего меня отпевать, – слабым голосом сказала Марина Петровна, – я только ко Второй мировой подошла. Помогите сесть.

– Вам лучше внизу лечь, – предложила невестка.

– Еще чего, – возразила свекровь. – Игнат, зови Махмуда.

Когда бабушку уложили в ее комнате и Махмуд удалился, ничего не получив, семья собралась на кухне.

Даша плакала. Ольга Николаевна охала:

– Она же носитель, мы все теперь заболеем.

Игнат сидел за компьютером, время от времени проверяя свой телефон, чтобы углядеть код и вовремя поместить на заказе.

– Ты в «Сбермаркет» пишешь? Закажи ореховую…

– Нет, сиделку заказываю.

– Это что, типа домработница? – спросила мать.

– Нет, типа медсестра.

– Она с нами жить будет? – спросила сестра.

– Ты хочешь взять на себя бабушку? – поинтересовался брат.

– Но ведь это дорого, – заметила мать.

– Да, денежки тают.

– Она что, обед будет варить? – опять сварливо спросила сестра.

– Нет, обед будет варить мама.

– Я? Но я никогда… А нельзя, как раньше, обеды заказывать?

– А где она будет спать? – волновалась Даша, подозревая покушение на ее комнату.

– А может, в дом престарелых, – предложила Ольга Николаевна, ее мечты о новой личной жизни таяли на глазах.

Игнат не удостоил ответом. К нему возвращалась власть.

Сверху донесся стук – бабушка требовала внимания. Игнат поднялся в ее комнату.

Она была слишком немощная, чтобы жить самостоятельно. Игнат осмотрел ее комнату и нашел место для сиделки. Было, где сидеть, было, где лежать. Но для этого надо освободить место от книжных полок и поставить ширму. Такой редкий предмет, как ширма, у них валялся на чердаке.

Но как только Игнат начал снимать книги с полки, последовал протест: Марина Петровна слабым голосом отстаивала возможность независимости.

– Что ты делаешь?

– Здесь поставим раскладушку.

– Зачем?

– Для медсестры.

– Глупости какие, мне никто не нужен.

Марина Петровна устала от такой длинной фразы и замолчала. Она хотела встать и пойти своими ногами, но не слушались ни ноги, ни руки.

Телефон Игната дал сигнал. Звонила женщина – сиделка. Сама из Мелитополя, ищет работу. Просит отдельную комнату.

Положил трубку. Сразу же другой звонок. Опять с требованием комнаты, халата, тапочек и отдельного питания.

Положил трубку. Бабушка смотрела на него напряженно – силилась понять.

Опять звонок. Сколько же безработных сиделок!

Усталый женский голос:

– Мне ничего не надо. Я только что схоронила мать. Я должна заботиться о ком-нибудь. Иначе не жить.

– Как вас зовут?

– Марина Петровна.

– Согласен. Приходите. Ждем. Бабушка, это потрясающе – ее зовут Марина Петровна, давай с ней познакомимся?

– Давай, – согласилась Марина Петровна.

* * *

Вторая Марина Петровна оказалась тихой милой нетребовательной, она сразу открыла планшет и предложила первой Марине Петровне начать диктовать – она будет записывать, а потом напечатает на принтере. Конечно, Игнат с удовольствием подержал бы эту Марину Петровну дня три на чердаке, но, к сожалению, это было нереально.

Бабушка оценила помощь. Игнат переписывал ужасно – если не понимал, вставлял свои собственные слова, да еще с ошибками. В бабушкином кабинете воцарилось бесконечное согласие, о котором Игнат и мечтать не мог. Раздражало только, что эта помощница категорически отказывалась носить маску.

Кстати, маски заканчивались. Приходилось их выдерживать на чердаке пришпиленными на веревке вместе с перчатками – они как будто голосовали за светлое будущее всего человечества.

* * *

Неожиданно появился Махмуд и сказал, мучительно составляя из русских слов мысль, что уезжает на родину срочно – там все больны. Попросил денег. Игнат понимал, что помощь Махмуда была бесценна, но в доме не было ни рубля наличных, вся оплата шла по интернету. Игнат попробовал объяснить, но Махмуд обиделся, выругался на своем языке, впрочем, некоторые слова были понятны, и хлопнул дверью.

Остался осадок.

Потом сбежала Даша. Как и куда – Игнат не мог понять. Двери запирал лично, на улицу никого не пускал. Он не знал, что делать. Ольга Николаевна тоже была растеряна, но как-то безынициативно, и Игнат понял, что мать что-то знает. Пришлось применить санкции – пригрозил отобрать радио «Эхо Москвы». Тогда мать призналась, что сама помогла ей уйти и дала просроченный проездной – вдруг получится или поможет кто.

– А куда, куда она поехала?

– Ну к отцу, наверное. Куда еще.

– Мама, ты можешь нормально рассказать?

– Ну я ей сказала, кто он – она и поехала.

– Без маски?

– Нет, кажется надела.

– И после этого она вернется к нам с вирусом? Я ее не пущу.

– Зачем же ей возвращаться. Она молодая – выживет.

– Мама, ей десять лет, ты понимаешь?

– Ей одиннадцать.

– Когда?

– Вчера. А мы забыли. Она весь день ждала и не дождалась.

* * *

Да, проблемы стали возникать одна за другой. В доме стало все ломаться. Потек холодильник, и слегка запахло газом. Да и сам дом был очень древним, скрипучим, как старик, – каждая половица выдавала любой шаг. Игнат всегда слышал, как мать шла на кухню, как бабушка наверху ходила с помощью Марины Петровны. А Даша ушла беззвучно. Как?

– В окно вылезла, – объяснила мама. Из кладовой.

Вот отчего следов не было – это совсем на заднем дворе, там сразу забор и улица.

– Ну почему ты мне не сказала, что у нее день рождения.

– Забыла.

– Дай мне телефон этого отца.

– Ну откуда мне его знать.

– Ну адрес.

– И адрес не знаю.

– Куда ты послала дочь? Ты вообще соображаешь?

Мать всхлипнула от несправедливых обвинений. Ей нравилось быть маленькой обиженной девочкой с несправедливой судьбой. Конечно, она дала адрес, но сознаваться не хотела. Пусть сама убедится, какой он козел.

Сверху донесся стук. Бабушка звала.

Игнат побежал наверх, недоумевая, почему стук, разве нет рядом Марины Петровны.

Нет, была. Лежала на полу. Игнат стал поднимать.

Бабушка сказала:

– Если сердце, лучше не трогать. Надо скорую.

Игнат не знал, как вызывать скорую. Он многого еще не знал в жизни, которая на него обрушилась. Больше всего он боялся, что кто-нибудь заболеет.

Бабушка дала совет:

– Спроси свой интернет, он скажет.

Игнат побежал к гаджету. Бабушка прикрыла Марину Петровну одеялом, но не с головой – кажется, она еще дышала. И села писать дальше. Теперь про перестройку. И писать было радостно – она все помнила.

Скорая прикатила быстро, но из-за завалов снега не могла подъехать к дому. Вышли два медика в халатах. Игнат ждал у калитки. Машина уехала куда-то. Как всегда, набиралась очередь машин – а ведь было время, когда их тихая улочка имени писателя Фурикова обычно была пустой.

Медики были в масках – это успокоило Игната. Но ноги вытирать не стали и сразу потопали по шаткой лестнице наверх.

Бабушка описывала Пятый съезд кинематографистов и слабо отреагировала на пришельцев.

– Жива, – сказали медики, осмотрев безжизненную помощницу, и велели подписать какие-то бумаги.

На этот раз бабушка подписала без возражений – шел восемьдесят шестой год и страх потихоньку исчезал.

Игнат шарил в сумке Марины Петровны в поисках паспорта и страховки. Нашел.

Снести Марину Петровну было нелегко – носилки не проходили. Но крепкий мужик в белом халате взял ее просто на руки – легкую невесомую. И вниз.

«Бабушкин двойник», – подумал Игнат.

По телефону медики искали скорую – нашли неподалеку. Но надо было ждать. Игнат метался как сумасшедший – вниз, вверх, ворота, машина, еще искать пальто Марины Петровны.

Заскочил к матери и заорал:

– Ты можешь хоть чем-то помочь? – И выдернул у нее наушники.

Ольга Николаевна требовала объяснений.

– Марине Петровне плохо. Найди ее пальто.

И убежал на сигнал истерически гудящих автомобилей.

– Ах боже мой, – сказала Ольга Николаевна и принесла медикам норковую бабушкину шубу и шапку без брошки. Потом удалилась к себе с чувством исполненного долга.

Бедную тезку известной писательницы увезли. Больше ее никогда не видели. Как и шубу.

Когда наконец скорая уехала и Игнат запер ворота, он обнаружил, что сам был без маски.

Удаленка требовала внимания, бабушка требовала внимания, мама требовала внимания, дом требовал внимания. Наконец, исчезнувшая Даша.

Игнат выбрал «удаленку» и сел за урок.

Гори оно все синим пламенем.

* * *

На следующий день Дашу привезли на полицейской машине. Оказывается, ее загребли на митинге, куда она попала случайно, выйдя из метро. Мать была права: ей везде помогали совершенно чужие люди – она рассказывала, что ее ограбили и что ей надо домой.

Она вышла на веселую живую улицу и поразилась – ни у кого не было масок. Все куда-то шли, и она пошла. Адрес отца у нее был, и имя его она знала, но былой азарт найти его куда-то испарился. Даша вполне допускала, что ее просто выгонят. Короче, не спешила. Пошла вместе с веселыми ребятами, которых становилось все больше и больше. Они смеялись, пели Цоя, которого Даша очень любила. Она буквально впитывала в себя этот карнавал жизни – и в ужас приходила от мысли, в каком же чудовищном заточении она жила. Оказывается, нет никакого вируса, оказывается можно ходить без маски и петь Цоя.

В таком восторге она дошла с толпой до памятника Пушкину. Там стояли черные страшные люди с палками и били всех подряд. Девчонки начали вопить тонкими голосами, мешая понять, что происходит.

Наивная Даша подошла к доброму с виду человеку, на котором было написано «Полиция» и спросила:

– А что случилось?

Но добрый человек загреб ее двумя руками и перекинул другим страшным с палками, а те потащили ее в темную машину, куда кидали всех подряд так же неосторожно, буквально друг на друга – они уже не помещались, и первые смешки, с которыми девчонки валились на мальчишек, быстро кончились. Тогда они запели Цоя – это было здорово. Даша знала все слова, и, когда песня затухала, она подхватывала текст – и песня продолжала звучать.

В это время их куда-то везли. Там не давали сходить в туалет – это было большой проблемой. В конце концов Даша пробралась к стенке и там тихо пописала.

– Молодец, – одобрили ее подельники, – зассы им тут все!

Как несовершеннолетнюю ее надо было доставить к родителям, но меньше всего Даша хотела обратно в свое заточение. Здесь было веселее.

Ночь провели в хохоте, как молодогвардейцы перед расстрелом. Бабушка прочитала книгу про них еще года два назад – Даша решила, что это сказка про злых злодеев. Оказалось – нет, не сказка. Есть и пить хотелось, но всё глушили хохотом. Кто-то подал идею сосать кожаную перчатку. Пососали одну и ту же. Черную кожаную с меховой подкладкой. Хохотали вовсю.

Утром, осмотрев Дашкины карманы, полицейские обнаружили аккуратно сложенную бумажку с адресом, спросили:

– Это что?

Даша так хотела спать, что ничего не ответила.

– Какой у тебя адрес? Где ты живешь? Здесь?

Даша подумала – пусть везут, все равно она собиралась найти отца. И кивнула. А потом сказала:

– А завтракать?

– Сейчас отвезем, а там сама знаешь.

Даша не знала, но возражать сил не было. Она не помнила, куда ее везли, она крепко спала. Еле распихали.

– Это твой дом? – спросил сопровождающий дяденька.

Даша еле разлепила глаза. Это был обычный многоэтажный дом. Цепляясь ногами обо все, Даша добрела до подъезда.

– Какая квартира?

Даша постаралась заглянуть в бумажку, но дяденька ей не дал.

– Ты здесь живешь?

– Шестая, – вспомнила Даша цифру на записке.

– Кто это Сергей Павлович Бахметьев?

– Бехметьев. Мой отец.

Дяденька начал давить на кнопку с номером шесть.

– Кто? – спросил глухой женский голос. Очевидно, в маске.

– Полиция. Откройте.

– Я не вызывала полицию.

Конец связи.

Из подъезда с собакой вышла сильно закутанная во все что можно тетка. И они вошли.

Сели в лифт. На третьем этаже вышли. Дяденька спросил:

– Ну и какая твоя квартира?

Даша огляделась. На площадке было всего две двери. Она выбрала дверь побогаче. И не ошиблась.

На суровый стук и слово «Полиция» дверь приоткрыли. Немолодая женщина в халате, маске и огромных хозяйственных перчатках сделала щель.

– Что случилось?

Дяденька посмотрел на Дашу.

– Мне Сергея Павловича, – пискнула девочка.

– Сергей Павлович спит. После трудного спектакля. Вы соображаете, который час? Семь утра.

Дяденька опять посмотрел на Дашу.

– Мне нужно… поговорить.

– Что случилось? Да кто она такая? – спросила женщина полицейского.

– Я Даша.

– Ну и что?

– Дочка, – совсем тихо и неуверенно произнесла Даша, проклиная свое желание встретиться с отцом, который, судя по всему, вообще никогда ее не видел.

Полицейскому надоело чикаться, и он решительно вошел в квартиру и попросил позвать Бахметьева.

– Бехметьева, – совсем еле слышно уточнила Даша.

– Так вы сначала разберитесь, кого вы ищите, – среагировала женщина.

В дверях появилась сонная фигура в халате. Любой утренний человек выглядит неважно. Этот выглядел ужасно, про таких говорят: с перепою.

– Иди, иди, – женщина стала запихивать его обратно, – видишь, они без маски. Ты свалиться хочешь?

Но когда она оглянулась, полицейский был уже в маске и натягивал вторую Дашке.

– Это кто? – спросил Бехметьев.

– Дочка, – чуть не плача сказала Даша, желая провалиться сквозь землю.

– У меня нет дочки. У меня два сына. А с чего ты решила, что ты моя дочка?

– Бабушка говорила.

– Ну привет передай бабушке. Скажи – ошибочка вышла.

– Хорошо, – еле выдавила Даша.

Когда они ждали лифта, за дверью раздались звуки скандала и даже что-то полетело.

* * *

Вышли на улицу. Полицейский позвонил куда-то и получил указание везти, куда скажет девочка. Девочка назвала имя бабушки и по фамилии писательница Сидорова быстро нашли адрес дачи.

В машине Даша сидела тихо.

– Он, что, правда отец? – спросил полицейский. – Кто тебе сказал?

– Бабушка, она мне его по телевизору показала.

– Так вот что, а я думаю, чего это лицо такое знакомое.

– Он по телевизору лучше.

– И что ты от него хотела?

– Увидеть.

– Увидела?

– Да.

– Вот козел, – выругался полицейский и поместил в навигатор адрес дачи писательницы Марины Петровны Сидоровой.

* * *

Дашка сразу заперлась в ванной и не выходила до вечера.

Полицейский поговорил с Ольгой Николаевной, она что-то подписала, что-то пообещала. И он уехал. Она сразу побежала к Даше, но в ванной шумела вода и больше ничего. И доносились всхлипы.

– Дашенька, – спросила мама, – ты просто скажи, ты в порядке?

– Нет, – отозвалась дочь и больше не отвечала ни на что.

Игнат спросил у матери, что с Дашей. Она ответила:

– Это все ваша драгоценная бабуля.

Игнат пошел к бабушке, хотел спросить. Но бабушка писала про митинг на Манежной в начале перестройки в день Прощеного воскресенья, когда вся площадь как один человек повторяла за тогда еще прогрессивным и смелым Станкевичем: «Россия, прости нас! Прости нас, Россия!»

Игнат постоял и спросил:

– Есть хочешь?

Бабушка замотала головой:

– Не мешай!

Тогда Игнат устроил большую уборку в доме, он все чистил и мыл, прыскал антибактериальной жидкостью, но вирусы уже жили в доме.

* * *

В шесть вечера, когда Даша наконец вышла из ванной и заглянула в абсолютно пустой холодильник, у Игната страшно заболела голова – до ощущения рвоты. Потом внезапно начался озноб, он буквально стал стучать зубами, ища что на себя надеть. Озноб усиливался, и он поплелся просить градусник у бабушки.

Марина Петровна писала про гибель трех ребят во время первого путча и была полна сострадания к молодому поколению – она встревожилась и предложила парацетамол, который у нее остался от больницы.

Температура рвалась вверх – пока измерял, стало 38.

Потом бабушка заинтересовалась своей температурой и выяснила ровно через десять минут, что у нее 34,5. Пока она размышляла над такими странными цифрами, Игнат сунул градусник под мышку, и через две минуты у него было 39.

– Бабушка, – спросил он испуганно, – что это? Градусник сломан.

Бабушка уже протягивала стакан воды и парацетамол.

– Я умру? – спросил внук.

– Необязательно. Я же не умерла.

Мама крикнула, что обед готов. Ольга Николаевна готовила бесхитростно – или макароны с сосисками, или картошку с рыбными консервами. Сегодня было новшество: макароны с рыбой.

Игнат пополз к себе и набросил все, что было в шкафу, на себя – сильный внутренний холод леденил его.

Дашка заглянула к нему:

– Ты чего есть не идешь? – и испугалась вида брата.

Он буквально зарывался в груду тряпок. Она притащила свое одеяло и накрыла сверху.

Надо было отнести бабушке поесть. Но неожиданно дико заскрипела лестница – Марина Петровна, ощупывая ногой каждую ступеньку, сама спускалась вниз.

Ольга Николаевна дала сыну горячего чая и сразу поняла: вирус проклятый. К ночи сама заболела.

Молодой организм Игната яростно боролся и не сдавался. Но температура держалась и тоже не сдавалась. Пришлось вызвать врача. Когда врач приехал, Ольга Николаевна жутко кашляла.

В их прежде так строго охраняемом доме стали появляться чужие люди, и сделать с этим ничего было нельзя.

Взяли тесты, увезли задыхающуюся Ольгу Николаевну.

Марина Петровна закрылась у себя наверху и продолжила свою летопись. Кончался двадцатый век, она была все ближе и ближе к нашему времени. Вспоминать стало труднее и скучнее.

Игнат проснулся среди ночи и ощутил себя здоровым. Казалось, что он хорошо выспался и теперь полон энергии. Он встал и пошел в кухню – очень есть хотелось. Пустой холодильник его удручил. Нашел сушку и сделал чай.

Тест был негативный, то есть хороший. Игнат спросил врача:

– Что это было, если не вирус?

Тот подумал и сказал:

– Это могло быть что угодно.

Игнат понял – не умрет.

* * *

Активизировалась редакция, требовала рукопись. Бабушка спешила, как могла. Последние исторические события ее дико раздражали, но она не принимала в них участия и считала, что не имеет права судить. Попросила Игната помочь с перепечаткой. Игнат привлек Дашку. Здорово наладили дело: пока Марина Петровна дописывала свой манускрипт, Дашка диктовала, а Игнат записывал онлайн.

Сколько всего они узнали про свою страну. Никакой учебник истории не дал бы такого объема.

В отсутствие матери Игнат и Дашка, занятые срочным и необходимым делом, сблизились.

Игнат ходил в магазин. Покупал самое дешевое, почти просроченное. Даша, не отводя глаз от рецепта на гаджете, пробовала готовить. Мама звонила часто и просила переехать в московскую квартиру – ее собирались выписать на днях.

Их ждала школа. Но что было делать с бабушкой? Ольга Николаевна сказала, что подумает.

Воздух нагревался с каждым днем все больше и больше.

И вдруг так захотелось вернуться к прежней жизни. Захотелось пойти в школу, пойти в кино, пошляться с ребятами по улицам. И показалось, что это все был только тяжелый сон.

Марина Петровна сдала текст в срок. Смешно сказать – сдала. Ну просто Игнат послал очень-очень толстую рукопись по интернету.

Бабушка только ахала, как это получается – огромная стопка страниц – и одна кнопка на компьютере. Где это все? Куда делось?

Ей хотелось скорее увидеть книгу, пощупать, понюхать, поверить, что она существует. Но редакция ответила, что обо всем будет сообщать онлайн.

По этому поводу Даша испекла пирог – и он получился. А Игнат решительно пошел в магазин, где его хорошо знали, увидел среди покупателей соседа и попросил купить бутылку шампанского для бабушки. Сосед моментально исполнил просьбу.

И они устроили праздник. Марина Петровна сияла, она закончила такой труд, она перелопатила целый век, и ее дорогие внуки устроили праздник.

* * *

И вдруг как чудо появился сын. Олег явился с букетом нарциссов, которые в это время, наверное, можно было привезти только из Африки. Он поцеловал матери руку. Это было красиво. Даша захлопотала и поставила букет в самую дорогую хрустальную вазу и не пожалела воды.

– Откуда ты узнал, что у меня праздник? – спросила Марина Петровна.

– В редакции сказали. О-о, у вас шампанское! А я хотел тебя увезти.

– Куда? – спросил Игнат.

Он не доверял этому человеку.

– Ну какая разница, – сказала бабушка, – я готова куда угодно из этого заточения.

Хорошо посидели, поболтали. Игнат выпил и расслабился. Ему стало легко – как будто гора свалилась с плеч, теперь все проблемы пусть решает Олег. Называть его отцом не хотелось.

Потом бабушка попросила Дашу помочь ей собраться.

– Зубную щетку брать?

– Да, конечно, – ответил сын, – мы едем в путешествие.

– Далеко? – спросила Даша, помогая бабушке карабкаться по лестнице.

– Не очень, – засмеялся Олег.

Они остались вдвоем. Игнат не знал, о чем говорить. Отец спросил:

– Какие планы на жизнь?

– Хорошие, – уклончиво ответил Игнат.

Ему не нравился этот человек.

– Игнат, – крикнула сверху Даша, – бабушка спрашивает, а где ее шуба?

– Какая шуба, – весело ответил Олег, – плюс пятнадцать. Весна.

Игнат налил себе полный бокал.

– Ну давай за твои хорошие планы! – согласился отец и тоже налил себе шампанского.

Он был на кого-то похож, на какого-то отрицательного героя, но какого? Двойной агент из французского сериала. И эти очки – ну точно!

– А маску надо? – опять крикнула сверху Даша.

– Пусть будет, – опять очень весело крикнул Олег, как будто он вез свою мать на веселый венецианский карнавал.

– А паспорт? – засмеялась Дашка. Она вспомнила, как Олег увозил бабушку в Кремль.

– И паспорт давай, – еще веселее ответил Олег.

– Опять орден? – недоверчиво сострил Игнат.

Помолодевшая бабушка легко сошла вниз и обдала всех облачком хороших французских духов. На ней было дорогое легкое пальто и яркий шарф.

– Бабушка, какая ты красивая! – восхитилась Даша.

Олег связался с водителем.

– Бабушка, ты на бал? Ты Золушка?

– Да, мои дорогие, я это заслужила.

Игнат и Даша вышли во двор проводить свою Золушку.

Подъехала все та же навороченная машина – «тесла». Олег уважительно помог матери сесть сзади и сам уселся – рядом с водителем. Марина Петровна кокетливо махнула рукой, и машина уехала.

Игнат дернулся было вслед, но в этот момент зазвонил его мобильный.

– Я дома, – радостно сообщила Ольга Николаевна. – Я вызываю вам «Яндекс-такси». Только уберите все и хорошенько заприте дом.

– Мама, – спросил Игнат, – куда Олег увез бабушку?

– А он не сказал? Он нашел ей очень хороший дом для пожилых людей, частный, заплатил, кстати, очень немалые деньги. Я даже поразилась. Он такой скупердяй. А что, она была против? Но это единственное решение, в конце концов, ей почти девяносто…

Она еще стрекотала в трубке какие-то слова. Игнат отдал телефон сестре и пошел в дом. На душе было пакостно. Наверное, много выпил.

Он прошел по своему владению, попрощался с недавними воспоминаниями, наскоро собрал нужные вещи, забил два рюкзака. Наверх подняться не решился. В доме еще стоял запах французских духов.

Дашка молча отдала ему телефон и тоже стала собираться.

Они еще не понимали этого чувства – предательства, но догадывались, что это нехорошо. Не глядя друг на друга, как два соучастника, они прошли через калитку. Ворота были уже заперты.

Дом смотрел на них – он был пустой и мертвый. Обезлюдев, сразу постарел. Повелитель домашних женщин сдавал свои полномочия.

Подъехала машина. Они закинули свои рюкзаки в багажник. Сели на заднее сиденье. Восточного вида таксист загрузил навигатор, и такси тронулось.

Вдруг Дашка вскинулась:

– Бабушка букет забыла. Стойте, стойте!

Машина остановилась.

– Такие нарциссы! Давай маме заберем.

– Нет, – сказал Игнат, – маме они не нужны. Поехали.

И они поехали – разбрызгивая лужи прошлогоднего снега.

Букет остался в доме умирать. Как на кладбище.

Фима Чекмарёва

Она проснулась от ощущения, что ей плюнули в морду, даже слюна потекла по подбородку и закапала ночную сорочку с вышитым зайчиком. На тумбочке возле кровати лежал гламурного вида прошлогодний журнал – именно там ее лучшая подруга Вика Суковатая напечатала отвратительный пасквиль на нее и ее мужа Кондрата. Да, Кондрат был младше на двадцать пять лет, но он так классно постарел от жизни с ней, что они буквально сравнялись по ощущению своего возраста.

Именно такую пакость написала лучшая подруга по фамилии Суковатая. Говорящая фамилия, кстати. Раньше не замечала.

В спальню вошел Кондрат. При виде гламурного издания застыл, потом быстро забрал номер и унес. Он это делал каждое утро. Но Фима обнаруживала журнал в самых неожиданных местах и возвращала на место для усиления немного уже уставшего чувства обиды, которое надо было реанимировать, чтобы не попасть впросак. Это напоминало ей булгаковскую Фриду, которой подносили каждый день платок. Впрочем, кажется, там было не совсем так. Надо бы перечитать.

Надо бы столько всего перечитать, а сил нет, и глаза не видят. Почти. Раньше помогали сильные очки, она с ними умело справлялась, клала мазки крупно, ярко, уверенно. Маленький вернисажик в одной церквушке был вполне удачен – даже по каналу «Культура» показали. Потом занялась катарактой, заменила хрусталик – сначала на левом, потом на правом. Полдня видела ослепительно четко. Потом все вернулось к прежнему акварельному размыву.

Но вот эта Суковатая! Конечно, детская дружба была моментально забыта. Были забыты нежнейшие отношения их матерей, которые вынашивали своих дочерей практически в одно время. А как в детском саду Вике достался шкафчик с зайчиком, а ей с бегемотом. И как она рыдала, и как Вика моментально поменялась с ней шкафчиками. С тех пор дарила ей всякие вещички с этим зверьком.

И после всего она написала эту чудовищную подлость. Забыть все немедленно!

Только сейчас стало заметно, сколько в доме Викиных подарков – вязаные носки, именно их она как раз натягивала на пятки, и, конечно, на каждом по вышитому зайчику.

Чашки – она их так любила – там только ушки, но очень четкие.

Сумка от хорошей фирмы французской – Вика подарила года четыре назад, сказала, что у нее этого барахла полно, деть некуда. А ведь в боковом кармашке был якобы забытый магазинный чек со стоимостью сумки, а в другом, совсем потайном – таможня не обнаружит, – нежнейшая открытка, тьфу, с дедом Мазаем, и очень символическая сумма – для Вики символическая, а она на эту сумму прожила два месяца.

Надо бы выбросить всё – Кондрат настаивает, говорит, что отрицательные эмоции ей ни к чему. Он ее оберегает. Хотя ему-то что, не его мама вынашивала в животе детскую подружку. Жалко тетю Бусю, хорошая была женщина, не дожила до ее позора, да Буся вообще не дожила до того момента, когда шаровая молния бабахнула Вику по голове и она стала писать свои пасквили.

Фима никогда раньше не читала эти сочинения, хотя, боже, целая полка стоит, и все с дарственными подписями и этими мерзкими зайчиками. Вика называла эту печатку – мой экслибрис.

Кондрат даже пригласил к жене психолога. Хорошенькая такая, Роксана, немолодая, по профессии певица, но, очевидно, и твой срок, певица, закончился. Пришлось заниматься такими старыми дурами с навязчивыми маниями: то ей мерещится, что за ней следят, когда она идет в душ, – приходится законопачивать каждую щелку, чтобы эти, как их… папарацци, не углядели; то принюхивается к кофе – ядом пахнет.

– Каким ядом? – кротко спрашивает Кондрат.

– Стрихнином… Нет, кураре, более определенный запах.

– А откуда ты это взяла?

– Яд? Не знаю, прочитала у Майн Рида. Нет, у Стивена Кинга.

Певица-психолог внимательно выслушала этот диалог и попросила Кондрата встать за креслом пациентки. Кондрат встал. Потом психолог объяснила, что будет задавать вопросы, а отвечать будет Кондрат, как будто переводчик. А пациентка пусть помалкивает.

Кондрат встал за ее спиной, и от него сразу подуло.

– Котинька, – спросила она, – ты что, форточку открыл?

– Нет.

– А почему от тебя дует?

– Так, – прервала их психолог, – я буду задавать вопросы. Первый вопрос – вы хороший человек?

– Говно полное, – быстро ответила она, не дав Кондрату даже рта раскрыть.

– Вы не поняли. Я задаю вопрос, а отвечает ваш муж, а вы молчите. Готовы?

– Я молчу.

– Вопрос такой: что вы хотели бы поменять в вашей жизни?

– Мужа, – ответила она и зажала рот рукой.

– А давайте наоборот. Кондрат, простите, не знаю вашего отчества…

– Федорович, – сказали оба хором.

– Кондрат Федорович сядет и будет молчать, а вы будете переводчиком.

Устроились, заняли новые места. Роксана задала вопрос:

– Вы любите свою жену?

Она немного помедлила, прикидывая, какую роль она сейчас играет, потом ответила:

– Очень.

– У нее есть недостатки?

– О да, нетерпимая, вечно надутая, язык кошмар – никогда не думает, что несет.

Кондрат вцепился в подлокотники побелевшими пальцами и молчал, как ему было велено.

– У вашей жены есть враги?

– Ну это просто – имя им… – Она запнулась и кротко ответила: – Ни одного. Ее все любят.

– Она хороший художник?

Кондрат негромко крякнул.

– Очень хороший. Я, правда, не смотрю ее картины и не посещаю вернисажи. Я никуда с ней не хожу, чтобы не раздражать.

– Ну неправда, ну что ты врешь, – закричал Кондрат, – а Черногория, а Мальта, а Сестрорецк?

Роксана остановила жестом сеанс. Помолчала.

– Какие у вас проблемы? – обратилась она к Кондрату.

– У меня нет проблем, – буркнул тот, проклиная тот момент, когда он согласился показать жену психологу.

– А у вас, – обратилась она к ней, – вы же не просто так обратились ко мне.

– Я не могу переступить…

– Через что?

– Через себя. Ну например, моя лучшая подруга, ну самая-самая…

Помолчала. Все молчали.

– И что? – напомнила психолог.

– Она меня убила.

– Но вы живы.

– Морально нет.

– Что она про вас написала?

– Я не могу произнести. Это слишком страшно. Котинька, проверь, откуда-то очень сильно дует.

Кондрат пошел проверять, откуда идет холод.

– Знаете что, – сказала она, – дайте мне просто хорошее лекарство, чтобы я спала, чтобы я не думала об этом страшном предательстве, чтобы я стала как прежде – веселой, доброй, красивой. И молодой.

Кондрат вернулся и сказал, что была распахнута входная дверь. У нее это вызвало шок – зима, снег, холод, кто-то вошел, и кто?

Роксана думала, как бы ухитриться не навредить по Гиппократу и помочь по-человечески.

– Понимаете, – сказала она, – ведь люди не видят себя со стороны.

– Я прекрасно вижу. Это моя особенность.

– И особенно их оскорбляет мнение, не совпадающее с их собственным.

– Все равно дует, ты, наверное, плохо закрыл.

Кондрат удалился на проверку.

– А ваша обидчица, где она живет?

– Слава богу, в Англии, хотя ее дом я вижу из своего окна. Ну местный дом. Он пустой.

– Покажите мне.

– Да ради бога. Видите, вон там, за деревьями, маленькая дачка, там Зиночка и Павлик живут – ну это просто очень милые старички, а дальше – отсюда не видно, лучше с крыльца, – так вот именно там она и живет. Но сейчас в Англии.

– Я вижу балкон, это ее?

– Вы не можете его видеть. Ах да, вы выше меня ростом. Вы занимаетесь баскетболом?

Фима не без усилий вскарабкалась на стул. К ней уже спешил Кондрат с протянутыми руками:

– Осторожно, шейка бедра!

– Вот теперь вижу. Он уже несколько лет стоит пустой. А у Зиночки и Павлика всегда свет горит, им вместе лет сто пятьдесят, они чу́дные-чу́дные, простые пенсионеры.

– Я вижу, но дальше дом с балконом, там тоже горит свет.

– Не может быть. Это аберрация зрения. А зачем вам нужен ее дом?

– Я хочу с ней поговорить.

– Глупости, почитайте лучше ее пасквиль. Хотите я вам дам?

– Нет.

– Ну и не надо, просто поверьте, что после этого можно вызывать на дуэль. Вас вызывали когда-нибудь на дуэль? А сами?

Роксана соображала, как выкрутиться из неприятной ситуации и не потерять лицо. И вообще скорее уйти.

– Знаете что, есть легкие успокоительные средства…

– Мне не надо легкие, мне тяжелые…

Она все еще стояла на стуле и вглядывалась вдаль. Кондрат стоял, растопырив руки, чтобы успеть ее подхватить, когда пошатнется.

На балконе вдруг появилось небольшое облачко в норковой шубке. Она пошатнулась и упала на руки мужа. Психолог тоже протянула руки.

– Она вернулась, – трагическим голосом произнесла она, – она вернулась за моей смертью.

Кондрат собрался проводить Роксану к станции на машине. В руках Кондрата был пресловутый гламурный журнал, буквально вырванный из рук жены.

– Вы только верните. А то мне не сдобровать.

– У вашей жены могучая фантазия, ей бы самой романы писать. Предложите ей, вас она послушает.

Кондрат вел машину, соображая объем проблем, рухнувших на его бедную голову: уборка снега, закупка продуктов и готовка, шоферские обязанности, максимальное ограждение жены от внимания прессы, уколы два раза в день и еще эта проблема, перед которой он пасовал.

И психолог не помог.

* * *

Ее звали Ефимия Чекмарёва. В молодости была признана. К ней в коммуналку приходили даже иностранцы и покупали ее прелестные картины, снабжая ее с мамой неплохим прожиточным минимумом. Именно из-за некоей удачливости она игнорировала разные подпольные группировки и абсолютно выпала из обоймы и промухала Бульдозерную выставку. Потом грызла локти. Там взошли такие имена – одна Назаренко чего стоит, и она могла бы, но разругалась с организатором, послала очень далеко знаменитого искусствоведа, который к ней хорошо относился, короче, дура.

А как засияли имена растоптанных и уничтоженных, сколько денег посыпалось на них от частных коллекционеров – Комар, Маламид, Брускин… А кто такая Чекмарёва – так и осталась она в тени.

– Фимка, – говорила ей лучшая подруга, – давай приведу Кастаки, покажи ему свои запасники.

– Посодют, – тоскливо отвечала Фима.

– Но ты же продавала свои этюды?! И что? Не сидишь.

– Времена другие.

А потом Фимина мама умерла, и Вика буквально силой перетащила Фиму на свою дачу. А потом через милейших соседей – пожилых Павлика и Зиночку – нашла ей неподалеку хороший дом.

Там было очень весело и подруга начала рисовать – ее рукой будто водил ангел-хранитель: так все ловко получалось: наброски, этюды, акварельки, гуашь…

Но на дне рождения Суковатой появился гений – слава бежала перед ним, опережая дня на два, поэтому, когда Лифшиц возник у калитки Викиной дачи, Фима уже все знала о нем и восхищалась эпиграммами, одна из которых, кстати, больно ранила ее самолюбие, но Фима тогда не была щепетильна и легко пропустила мимо ушей то, что спустя годы не спускала никому. А Вику задело, как это так может быть – ее лучшую подругу в ее собственном доме полощет заезжий гений, и она ему это все высказала. Все завершилось страшной обидой гения, у него дрожал подбородок, и Фима пошла с ним к станции просто проводить, а на самом деле провела с ним около десяти лет в страшных ссорах и безумных обидах, перемежаемых сценами ревности и бурными примирениями. Каждый вечер в виде сублимации Фима рисовала портрет ненавистного супруга – один лучше другого. Можно было организовать выставку – семейная жизнь деятелей искусства: на каждую картину гений выплескивал струйку яда в виде краткой эпитафии – и они уходили в народ жить своей жизнью.

Наверное, именно это расшатало нервную систему семейной пары, они даже пытались совершить совместный суицид, приурочив его к очередной годовщине совместной жизни. Но каждый раз что-то мешало.

В последний раз Фима влюбилась – именно в этот день и весьма непредсказуемо – в молодого безусого красавца Кондрата, а гению удалось завершить задуманное.

На могиле Лифшица Фима была безутешна и даже постаралась немного закопаться с ним в землю. Суковатая крепкой рукой выдернула подругу за волосы, и слегка дала по шее: это была спасительная идея – Фиме сразу захотелось нарисовать свой поступок, она поспешила в мастерскую.

Там уже сидел Кондрат: мягкий, нежный, восхищенный, – она передумала и стала рисовать Кондрата, а потом сбоку пририсовала к нему себя: маленькую слабую, нуждающуюся в крепкой мужской руке. Пока писала, заливалась слезами над своей мизерностью в этом страшном мире преуспевающих и богатых.

* * *

Раздался звонок в дверь. Кондрата куда-то черт унес, наверное, снег чистить. Фима доковыляла к двери и бездумно распахнула. На пороге стояла Суковатая и зловеще ухмылялась.

На самом деле она улыбалась вполне приветливо да еще держала в руках подарок – только что вышедшую в свет книгу.

Фима пошатнулась, но устояла и неприятным голосом сказала:

– Здравствуйте, вам кого?

Вика не удивилась, она прекрасно знала причуды своей подруги.

– А ты как думаешь?

– Я думаю, что вы заблудились.

Ах если бы она так сказала! На самом деле Фима подслеповато вгляделась в визитершу и дрожащим голосом сказала:

– Я ключ потеряла.

Вика обняла подругу и сдуру сказала:

– Я тебе книгу принесла, только что вышла, видишь – «Подруга детства» – это ты. Видишь надпись: «Посвящается ЕЧ». Это ты – ЕЧ, поняла, Чекмарёва?

– Прости, я плохо себя чувствую.

И Фима ушла в туалет.

Суковатая постояла в нерешительности, потом положила книгу на тумбочку и аккуратно закрыла за собой входную дверь. По дорожке шел к дому Кондрат с лопатой. При виде Вики он остановился.

– Привет, дорогой, – сказала писательница, забыв, как его зовут.

Кондрат остановился и твердо произнес:

– Я вас очень прошу, не приближайтесь никогда к нашему дому. Я должен оберегать свою жену. У нее инсульт может быть.

– Я не поняла, – пролепетала Вика, – от чего оберегать? Что я сделала?

– Я повторять не буду.

И Кондрат хмуро ушел в дом.

* * *

Суковатая обиженно пошла к себе, по дороге вспоминая множество нанесенных Фимой обид, но они всегда рассасывались со временем. Но тут было как-то особенно несправедливо – Вика несла ей свою книгу как дар счастья, который ее подруга должна была немедленно получить. Она полагала, что Фимка будет читать и даже вслух Кондрату, который по причине младенческого возраста и далекой от их круга профессии – кстати, а кем он работает? – короче, эти намеки на разные тонкости и детали их общего детства Фиминому мужу были неинтересны. Но Вика рассчитывала на Фимкин талант понимать смешное и заразить этим смешным других. Еще в самолете она придумала веселую надпись на титульном листе и ожидала благодарности и восхищения.

Вика была бездетная, как и Фимка, работа заменяла им обеим многое, Вике даже мужа. За два года в Лондоне она так стосковалась по злому Фимкиному языку, по метким характеристикам общих знакомых, по ядовитым репликам в сторону теленовостей… и вот такой облом.

– Она, наверное, просто больна или… этот Кондрат, всё от него.

Кстати, обе недолюбливали друг друга – Вика считала, что юнец не стоит ногтя ее гениальной подруги, а тот принимал Суковатую как чуждый элемент в их ладной дружной жизни с Чекмарёвой, – и на фиг она нужна, если именно после этой проклятой статьи в гламурном журнале у его Фимочки начались приступы цистита и бессонница.

Про журнал Суковатая не знала, в Лондоне его не продавали, и от неопределенности обида становилась еще ужаснее. Захотелось мстить или выяснять отношения. А как выяснять, если на пороге стоял Кондрат с лопатой?

Вот так начинаются войны.

Певица Роксана стала психологом после окончания своей певческой карьеры. Закончила психфак, освоила приемы использования пения для нервных несчастных женщин – это оказалось спасительным способом выводить из депрессии одиноких, брошенных, больных, никому не нужных теток, озлобленных от беспросветности и безнадежности.

Даже если просто напевать «а-а-а» в ритме обычной колыбельной, как бы укачивая самое себя, уже это бесхитростное мычание способно спасти от самоубийства. А если освоить вокал, а если научить совершенствовать свой голос не только для разработки легких, а и ради приобщения к высокому искусству – у человека может возникнуть стимул продолжать борьбу за жизнь во имя прекрасного.

У самой Роксаны было много проблем. «Врачу, исцелися сам!» – ей не подходило. Порой она сама была готова идти к психологу, но сдерживало самолюбие: на что она годна, если не может с собой справиться. И она решила продолжить помогать Фиме.

Они много разговаривали – Фима набрасывала Роксанин портрет и рассказывала свою жизнь. Интересно рассказывала, образно, может, и привирала, но кто ж не привирает, вспоминая свою историю.

– И ты понимаешь, – говорила она, – полный провал в самый творческий кусок жизни. Да не кусок, а гигантский период, когда были силы, здоровье, но не было желания. Я ненавидела пустой холст. Я даже один раз его сожгла. Поднесла спичку и смотрела, как горит. Сначала полетели горелые куски вверх, а потом стали падать на ноги. Тогда испугалась, что дом сгорит.

Потом пошли серые дни, они назывались «жизнь без искусства».

Роксана листала Викину книжку. Фиме это не понравилось, но отвлекаться не хотелось. И она продолжила писать.

– Но здесь ни слова о вас, – удивилась певица-психолог.

– Это тоже неприятно, – заметила Фима, – я была заметной фигурой в нашей компании. Вы там почитайте третью главу – это чистый пасквиль. Каждое слово врет.

– А откуда у вас эта книга?

– Неважно. Допустим, Кондрат купил за бешеные деньги. Нет, больно много чести. Кондрат нашел на помойке, это точнее.

– И что? Пожалел? Принес? И с дарственной надписью?

Фима сухо попросила не дергать головой.

В конце каждого сеанса Фима закутывала незавершенную работу в простыню и уносила. А в этот раз ее отвлек запах из кухни, где что-то горело. Чертыхаясь на Кондрата, Фима ускакала вниз. А Роксана бросилась к холсту.

И это был настоящий сеанс психотерапии.

С почти завершенной работы на Роксану смотрело чудовище с раскоряченными в разные стороны конечностями, кажется, их было даже больше, чем нужно, утлое тело ей льстило – Роксана всю жизнь боролась с весом, но рот… рот был распахнут, как на картине у Мунка, настежь, но не так драматично, и, даже если приглядеться, рот – это было единственное позитивное в ее портрете. Он был округл и даже сиял, как бы выпуская божественные звуки, – в этом скрюченном обличье он смотрелся отдельным организмом, принадлежащим человеческому существу, остальное было от паука или каракатицы.

Роксане еле хватило опыта сделать вид, что она ничего не видела и сесть на место, принять прежнюю позу и продолжить листать книгу.

Фима вернулась слегка закопченная, но веселая. И сразу к работе. Осмотрела критически и задумалась. Роксана не дышала, ей казалось, что прерывистое дыхание ее может выдать.

Фима что-то лепетала невнятное, слегка почертыхалась, что-то подчищая, и вдруг спросила:

– Посмотрела? Ну и что скажешь? Похожа?

– Интересно, – уклончиво ответила психолог, – что-то схвачено. А можно сфотографировать?

– Нельзя, – сухо ответила художница, – здесь копирайт.

– А купить?

– Я очень дорогая, вам не хватит.

Простились до следующего раза.

Вику Суковатую позвали на телевидение в связи с выходом ее новой книги. Вика сразу отказалась. Не хватало еще Фимкиного инсульта.

Но на нее прочно насели бойкие редакторши, соблазняя немедленной реакцией зрителей – сразу побегут и купят. Вика прекрасно знала, что сейчас никто не бежит и не покупает, но что-то екнуло, и она согласилась.

Чекмарёва включила «Культуру» и сразу попала на эту передачу. Бойкий мальчик с бегающими глазами, не очень четко произнося имя «Виктория Ароновна», задавал дурацкие вопросы типа «Как вам кажется, что сделала бы ваша героиня, попади она на телепередачу?».

Виктория Ароновна извивалась, как уж на сковородке, уклоняясь от намека на хоть какой прототип, но мальчик был въедлив и настырен:

– Кого вы имели в виду, когда задумывали этот роман?

Вика усмехнулась на слово «роман» – сто двадцать страниц уже роман!

– Какие конкретно художницы вас вдохновили?

– Видите ли, – ушла от ответа Суковатая, – есть люди, а есть прототипы.

– Интересно, – оживился мальчик, – а конкретней?

– Люди живут своей заурядной жизнью, тянут лямку, порой взбрыкивают, а прототипы – это особая каста. К ним не применимо слово «живут». Прототипы – вирусы. Они никого не трогают, пока их никто не трогает… – Виктория Ароновна тонула в своими собственными руками вырытой яме с отходами человеческого организма. Ну кажется, сама знаешь: не трогай – значит, не трогай, что тебя тянет в эти вонючие потоки. – И поэтому я не буду говорить на эту тему, – мучительно завершила она фразу.

Но мальчику вдруг стало интересно, он понял, что писательница что-то скрывает – именно то, что может дать рейтинг его чуть усыхающей передаче.

– Тогда я буду гадать, – кокетливо предупредил он Вику, на ее несчастье, он по дороге на телевидение в такси просмотрел всю книгу.

– Ефимия Чекмарёва! – выпалил он, буквально впившись в Викину подкрашенную гримершей физиономию.

– Да господь с вами, как вам в голову пришло?

Но мальчик, обладавший хорошей молодой памятью, раскрыл книгу и начал бойко зачитывать все места, буквально копирующие довольно известную личность Фимки.

– Мою героиню, – с неприязнью произнесла писательница нелюбимое слово «героиня», – зовут Алевтина Антонова.

– А кому посвящен ваш роман – читаю «ЕЧ» – это не Алевтина Антонова.

– Ну что вы, мальчик, что ли, – сказала писательница мальчику, – есть же понятие собирательноого образа, в конце концов, это мое право на вымысел.

– А у читателя есть право на домысел.

Но в ухе у мальчика заверещал сигнал – кончается время, и, галантно расписываясь в своем бурном восторге перед талантом гостьи, он срочно завершил интервью и вручил тайно поданный ему под столом букет.

Чекмарёва выключила телевизор и задумалась. Было ясно, что отношения лучше наладить, чем испортить. А то еще и не такое получишь от печатного станка и от этой гадины.

* * *

В этот день на участке Суковатой рухнула гигантская ель, но она была в городе и не сразу узнала. Это была ее любимая елочка, которая росла и росла, ну как человек: растет и растет, а потом вдруг – бах! Конечно, елочка, может, и была когда-то молоденькой, но лет, наверное, двести назад.

Но, главное, не ее возраст, а то, что она упала, перегородив промежуточный участок пожилой пары, которых все звали просто Зиночка и Павлик, а свою богато украшенную гирляндами молодых жизнелюбивых шишек главу уложила аккуратно на Фимино крыльцо, не давая Роксане после сеанса выйти из дому.

Шума падения дерева они не услышали – Роксана как раз в этот момент пела Фиме арию Царицы ночи, а там такие высокие ноты, что они просто слились со звуком падения, да еще на мягкий практически прошлогодний снег.

Потом Фима преподнесла Роксане подарок – тапочки в виде двух оскаленных крокодилов. Подарили когда-то, но кто в трезвом уме и в ее возрасте будет носить на ногах крокодилов, которые то и дело норовят вцепиться друг в друга зубами и дать подножку хозяйке.

Кондрат держал в руках пальто психолога, и в кармане лежала некая сумма за сеанс. Они попрощались. Кондрат уже был одет для проводов Роксаны на станцию. И вот пожалуйста, дверь не открывалась. Фима сразу поняла, чьи это происки, но не озвучила, дабы не сбивать Роксану с хорошего настроя после Царицы ночи и небольшого гонорара.

Кондрат поднялся на второй этаж и выглянул с балкона.

Гигантское мертвое существо лежало, переломав три забора, две калитки и собачью будку, в которой давно не жили собаки, а гнездились огородные инструменты.

Кондрат крякнул – нога росла на участке Суковатой, и неизбежно требовалось вступать в переговоры. И тут его осенило, он сказал:

– Роксана, голубушка, не в службу а в дружбу, сходите, пожалуйста, к хозяйке этого дерева и возьмите на себя функцию переговорщика. Мы заплатим, конечно. Хотя по закону платит тот, у кого корни.

Роксана не стала артачиться – Кондрат помог выбраться через окно в кухне, и она направилась к писательнице Суковатой с давно задуманным интересом. В сумке лежала заготовленная на всякий случай купленная в «Библиоглобусе» книга Виктории Суковатой «Подруга детства» – в ее представлении случайный читатель должен вызвать доверие в такой ситуации.

Она шла вдоль упавшего великана, ощущая себя в детстве, когда в их школе оформляли очередные выборы очередных идиотов, – единственно, что тогда было не лживым, – запах лапника. Она в своих хорошеньких городских ботиночках перешагивала через еще совсем живые полнокровные ветки и сетовала, что такое молодое еще дерево погибло. А какие шишки золотились, особенно на верхушке, – это были источники будущих лесов, которых уже не будет.

Не просто было перебраться через сломанный забор, но Роксана, чувствуя себя путешественницей во времени, одолевала каждый участок ежегодного прироста и думала: эта видела Твардовского, эта – Блока, эта – Гоголя, эта – Пушкина, потом двинулась в сторону истока – комеля, который городился чудовищной глыбой вдали. Это, очевидно, должен был быть Мафусаил.

Идти становилось все труднее. Пересекая участок, Роксана порадовалась, что упавший великан миновал милую дачку, почти скрывшуюся в живой зелени, по-новогоднему радостной на белом снегу.

На полпути ее взгляд зацепился за ярко-красный лоскут, придавленный сверху. Он диссонировал.

Она пробралась поближе, развела руками колкие препятствия и увидела страшное: в красной куртке был человек. Он лежал ничком, прижавшись к земле и уже осыпанный снежным саваном.

Роксана испугалась, потом приблизилась и спросила:

– Вам плохо?

Человек не отвечал. Роксана решила подойти к маленькой дачке, – дорожка была вычищена, – и постучала в окно.

На первый стук никто не отозвался, но Роксана продолжала стучать. Наконец за стеклом появилось испуганное немолодое личико. Женщина разводила руками, показывая, что никого нет дома. Из окна доносился запредельно громкий звук телевизора.

Роксана продолжала стучать.

– Она не откроет, боится, – раздался за ее спиной резкий голос Фимы, – это Зиночка и Павлик – их всегда так звали. Они всего боялись. Теперь осталась одна Зиночка.

Фима была в домашних тапочках и мужниной куртке.

По протоптанной Роксаной тропе уже шел Кондрат с мобильным телефоном, вызывал непонятно кого: скорую, милицию, МЧС?

Фима подошла к окошку и рявкнула оглушительно:

– Зинка! Это я! Открой быстро!

Телевизор замолк, и в окне опять появилось кукольное старушечье личико. Увидев Фиму, оно просияло.

И моментально открылась входная дверь.

– Беда, Зиночка, – сказала Фима, – беда!

…На похоронах Павлика Роксана увидела Суковатую. Фима не пришла – она была из той породы людей, которые никогда не ходят на похороны, считая, что и своих достаточно. Роксана подошла к Виктории Ароновне и протянула книжку. Та механически подписала. Потом подняла глаза и спросила:

– А вы кто? Я вас знаю?

– Я психолог, работаю с Чекмарёвой по поводу как раз этой книги.

– О боже, это так серьезно? Психолог? Фимка совсем чекнулась?

– Меня пригласил Кондрат Федорович. Она в депрессии. Я хотела с вами поговорить, но не здесь.

– Заходите, когда будете.

И Суковатая потеряла к Роксане интерес.

* * *

Сама психолог была настойчива и перед очередной встречей с Фимой зашла к Вике и сразу с вопросом:

– Что у вас произошло с Ефимией?

– Она чебурахнулась. Простите, я жду звонка.

– Но вы же близкие подруги. У вас же книга… это же…

– Слышите, мне звонят.

Никто не звонил. Даже птицы примолкли.

Писательница не имела ни малейшего желания ни с кем обсуждать этот абсурд. Лучше она напишет об этом. И тут у нее в голове зазвучали строчки и двинулись бегущей строкой в поисках немедленной фиксации. Суковатая оглянулась в поисках чего-нибудь подходящего. Роксана продолжала что-то выяснять, просить и даже протягивала листок нотной бумаги с записью своего телефона. Писательница схватила листок и побежала в глубь дома.

Роксана восприняла интерес к номеру телефона как позитивный знак и похвалила себя за настойчивость. Так и должен поступать настоящий психолог – доводить все до конца.

Довольная собой, она побрела к Фиминому дому мимо упавшего дерева. Его не убрали, но распилили на большие куски. Они так и лежали, как разрубленный в сказке Змей Горыныч. Домик стариков казался безжизненным.

Кондрат заводил машину и удивился появлению Роксаны со стороны другого участка. Он замельтешил, попробовал что-то объяснить, о чем-то предупредить. Роксана не слушала и привычно поднялась на крыльцо.

В доме был слышен смех. Смеялась Фима, ей вторил более высокий женский голос. Это была Зиночка. При появлении психолога обе замолчали. Фима неприязненно сказала:

– Предупреждать надо, сегодня такая погода. Кондрат мог встретить на станции.

У нее шел творческий процесс, она рисовала Зиночку.

Собственно, Роксане было нечего сказать. Она видела, что жизнь налаживается и у Фимы появился новый кумир. Посидев для приличия, она откланялась.

Кондрат с машиной исчез, и Роксана пошла на станцию пешком. Воздух резко запах весной. Суетились птицы, прилетевшие на теплое время года. По лесу шныряли закладчики. Это относительно новое явление в подмосковных лесах. Раньше это называлось «охота на лис», теперь – вульгарный поиск спрятанного наркотика с помощью телефонного навигатора. Тоже весенний признак.

Роксане захотелось петь, и она запела Шуберта. Сначала тихо, а потом громче и громче. А потом как выдала фиоритуру, и неожиданно ее подхватили птицы – и в такой правильной тональности и так весело, что Роксане показалось – жизнь и вправду налаживается, а к лету станет просто сплошным счастьем.

Имя Роза

В аэропорту Берлингтона Розу ждала машина. В Вермонте она никогда не бывала и удивлялась чистоте пейзажа без рекламных щитов по дороге и мягким очертаниям лесистых гор. Справа у дороги стоял немолодой верблюд и смотрел на бегущий мимо поток машин.

Она была в бабушку – авантюристка. Бабушку после войны вывезли в Америку совсем ребенком. Но с молоком матери она впитала память о русском языке. Потом забыла. Перед смертью вдруг заговорила по-русски, ее никто не понимал в старческом доме.

Когда Роза приехала с ней прощаться, бабушка протянула ей свою пергаментную руку. Она говорила и говорила что-то непонятное, гладила внучку и о чем-то просила, буквально умоляла. Роза силилась ее понять, но английский язык совсем выветрился из головы старой дамы. Пришлось просто кивнуть и дать согласие на что-то совсем непонятное.

После ее смерти Роза нашла завещание, никем не заверенное, совершенно неофициальное, написанное от руки и по-русски. Просто мятая бумажонка.

Роза поехала на Брайтон-Бич поговорить с местными. Зашла в кафе, заказала эспрессо с пирожным, расплачиваясь, протянула официантке лист бумаги. Та быстро пробежала и спросила:

– А кто это написал?

– Моя бабушка. Что там написано?

– Она просит выучить язык за лето и осенью сдать экзамен. Потом связаться с ее… как это перевести… душеприказчиком… и получить завещанные деньги.

Роза вспомнила бабушкину бедность, старческий дом и усмехнулась. Но все же спросила:

– How many?[2]

– Мне бы такую бабушку, – ответила официантка. И назвала сумму, прописанную не цифрами, а кириллицей.

Роза онемела, потом спросила:

– Какое сегодня число?

– Двадцатое мая.

* * *

И вот Роза едет в Вермонт в знаменитую на всю Америку русскую школу, которая, кстати, стоит совсем немало. Пришлось все взять в долг. Но американцам не привыкать жить в долг.

В интернете она кое-что узнала об этой программе и подумала: легкие деньги приятно получить. Ей все давалось легко. Испанский, французский, немецкий. Ну добавится русский. В ее профессии пиарщицы пригодится. Хотя если она получит наследство, на фиг это все ей нужно. Будет путешествовать и покупать замки.

Родители, конечно, удивились, но она не ставила их в известность – просто заявила, что это требуется по работе, поскольку русский рынок нестабилен, придется вести разные переговоры с коварными партнерами. Насчет русского коварства мама знала все, отец-американец только догадывался.

Общежитие было из добротного серого камня. Ее мило встретили, проводили в комнату на пятом этаже с кондиционером, потом показали столовую – обычный американский кампус. Мимо прошло карнавальное шествие – ряженые несли испанские плакаты. Роза немедленно включилась в их веселье и дошла с ними до концертного зала, непринужденно болтая с одной девушкой. Она была аспиранткой и рассказала много полезного. Роза позавидовала – жаль, что бабка не была испанкой.

Потом она немного блуждала с картой в руках в поисках нужного здания. Встретила немцев. Немцы рассказали ей, где этот арт-центр Mackalouch, и она подумала: бабушка была еврейкой и в Германии ей делать было нечего. Но немецкий – хороший язык.

Французы буквально ввели ее в большой зал, где ожидалось открытие русской школы. «Merci», – поблагодарила французов Роза и села в амфитеатре. Пока было очень интересно. Она подумала: если будет скучно, сбегу к французам. Веселый народ.

Пока директор русской школы говорил речь, Роза думала о своей жизни и о том, что с бойфрендом Бобом ей не повезло. А ведь, между прочим, ей почти двадцать шесть, скоро тридцать, а это значит четвертый десяток. Пора бы задуматься.

Вдруг все встали и принялись повторять что-то хором. Она тоже стала открывать рот в такт, не вникая в смысл, – наверное, что-то про харассмент. Выйду – спрошу.

Она подошла к симпатичной девушке Мэри, с которой познакомилась в общежитии. Только она произнесла: «What do you think…» – как Мэри замахала руками и показала на жизнерадостного парня, на котором было написано «Саша», и произнесла странное слово «билингв». Роза пошла к Саше. Но на ее вопрос он понизил голос и попросил отойти в сторону. Отошли.

И Роза узнала ужасное: оказывается, с этого момента она не имеет права сказать ни одного слова по-английски – только что она дала страшную клятву. После этого Саша еще более жизнерадостно объяснил все условия школьной программы. Настроение у Розы падало с каждым английским словом. Это называлось погружение. Она погружалась на восемь недель в ад.

Пренебрегая клятвой, решила сходить к «немцам» за советом, как выжить. Но заблудилась и вышла к японцам. Отличить студентов-японцев от студентов-немцев было невозможно. Все – американцы. Только она подошла к ним, подбирая немецкую фразу, как бац – американцы превратились в японцев и стали низко кланяться. И что-то типа «банзай, банзай».

Сумасшедший дом.

В столовой, еще вчера живой и веселой, царила тишина. Студенты напряженно ели. Постукивали приборы. Иногда обменивались улыбками. Жестикулировали в поисках солонки.

Розе очень мешал французский в голове – сидели бы уж у себя в Квебеке и гундосили.

На следующий день приехали русские педагоги. Они преувеличенно бросались в объятия друг к другу, бессчетно целовались. Потом отворачивались и, потеряв интерес к только что обретенному другу, шли за салатом. Потом опять кто-то возникал. Опять крики, поцелуи и… за мороженым. Язык был не похож на бабушкин.

На второй день Роза прошла тест, убедила всех, что она не знает ничего. Определили на первый курс. Преподаватель говорила по-английски, как самая настоящая американка, но не злоупотребляла этим знанием – предпочитала жесты и мимику. К концу первого урока все прыгали, как обезьяны, и выучили слово «привет».

Народ все прибывал и прибывал – это были аспиранты, надменные, как британские лорды. Как они перебрасывались шутками, как они жонглировали словами!

Начались мероприятия – дурацкое слово, – то ли дело event – коротко и понятно. Первым из них объявили «Русскую вечеринку в карнавальных костюмах».

Роза, мучительно страдая от собственного несовершенства, спросила одногруппницу: «Костюм – “a must”?» Та кивнула.

Фантазия работала плохо. Домашние задания давались тяжело. И если бы не награда в виде наследства, то фиг бы ее здесь видели.

Она организовала себе костюм человека-невидимки. Сняла в старом университетском корпусе со стены два зеркала и повесила себе на грудь и спину. Те, кто на нее смотрели, видели свое отражение. На самом деле ей очень хотелось быть невидимкой, особенно на занятиях. Она теряла свою идентичность, а это очень страшно с точки зрения психологии.

Самое обидное, что в костюмах пришли все преподаватели, парочка так называемых билингвов, директор школы надел смешной парик и стал похож на бабушку. А студентов вообще не было. Потом попозже кое-кто подошел. Без костюма. «Свинство какое-то, – подумала Роза, – почему так? Ведь сказано: a must».

Самые интересные костюмы были у детей преподавателей. Их оказалось немало – причем они приехали из самых разных стран: из Каталонии, Германии, Бельгии. И все они говорили по-русски, как аспиранты, или даже лучше. «Вот это настоящие носители, – решила Роза, – надо бы подружиться с детьми, их же можно не стесняться».

Но к закрытию вечеринки народу было полно. Все плясали и водили хороводы. Слово «хоровод» Роза где-то слышала – наверное, бабушка рассказывала.

Был вечер пятницы. Впереди два дня без уроков, но с таким количеством домашних заданий – страшно подумать. Вдруг захотелось спать. Она ушла.

Ночью снилась бабушка, она грозила ей пальцем.

Утром Роза пошла в столовую. Там никого не было, кроме команды «футболистов» под руководством билингва Саши.

– Доброе утро, – произнесла легко.

Но ее о чем-то спросили. Она мягко улыбнулась. Потом Саша ей тихо поведал, что когда она ушла, присуждали премии за лучшие костюмы и она получила награду – русский платок, но, куда он делся, Саша не знает. В нем кто-то ушел. Роза расстроилась, а поделиться своими чувствами не решалась – слов не хватало. Но вечером на ужине ей торжественно вручили приз, и она сказала без акцента: «Спасибо. Красивый платок».

В понедельник на утреннее занятие пришли руководители клубов. Сначала театральные. Муж и жена. Жена припрыгивала и в чем-то убеждала. Муж показывал очень смешно, но непонятно. Роза подумала: пойти, что ли. На доске записали время, дни репетиций, кажется, обещали, что это легко, весело и урокам не помешает.

Потом с песнями и музыкой вошли трое – ансамбль. Так здорово пели и плясали и обещали, что это сильное средство от депрессии. А уж депрессия наступала. Роза очень захотела бороться с депрессией, но объяснили что «или – или», потому что репетиции в одно и то же время.

У них в классе была глухая девушка Соня. Это Розу потрясло. Соня читала по губам русские слова. Но она должна была видеть эти губы. А вот как она понимала звуки – загадка. Розе стало стыдно. Она вульгарно борется за наследство, а эта милая девушка просто хочет знать трудный язык.

Сначала пошла на репетицию хора в местную церковь. Народу – половина всей школы, все пришли бороться с депрессией. Хоровое пение ей показалось слишком легким делом. Ей многое в жизни казалось легким – например, выучить русский язык, а потом полный облом.

Она ушла с репетиции и пошла для сравнения в театральный клуб. Там Розу сразу внесли в список, записали ее телефон и имейл и попросили показать животное, которое ей наиболее близко. Или вернее – кто она и есть на самом деле. Это все ей объяснила ее руководительница Маша, которая была фанаткой театра. Кстати, она тоже знала много языков, а вот русский был родным.

Роза села в сторонку и стала смотреть. Студенты показывали животных, и надо было угадать и назвать, кто это. Угадать она могла, а вот назвать – нет. Хотя руководительница Маша все переводила. Слоны, змеи, кошки, птицы, обезьяны – всех показывали здорово. Один даже показал птеродактиля – Маша перевела. С этим «птеродактилем» Роза потом подружилась, он был самый талантливый, но не ровня: на пятом курсе.

Роза решилась и вышла в середину литературной гостиной. В отличие от хора здесь надо было представлять саму себя. В принципе это ее устраивало. Она показала своего любимого зверька – суриката. Вот он сидит, навострившись, потом вдруг засыпает, потом тревога и опять настороже.

За что она уважала сурикатов – у них был матриархат: все решали самки, которые были крупнее самцов и вообще их презирали. Роза понимала, почему у нее не сложились отношения с Бобом. Она хотела доминировать.

К следующей репетиции просили приготовить стихи, отрывок из учебника – все равно, лишь бы проверить голос. Она решила, что прочитает с чувством стихотворение Блока, в котором так замечательно запоминаются четыре самых важных русских слова: «ночь, улица, фонарь, аптека».

Ночью в их отсеке, где жили еще две соседки, что-то произошло. Роза проснулась от громкого крика – кричала Зоя, шестикурсница.

Дверь была открыта. Зоя стояла на подоконнике и орала благим матом: «Бэтман, бэтман». Ее разбудила мягкая тряпочка, которая села ей на нос, потом на глаза – летучая мышь. Ее стали искать и не могли найти. Вызвали секьюрити. В ожидании стали осматривать комнату. Зоя сказала, это уже вчера было, но она решила, что ей показалось.

Секьюрити прибыли скоро. Моментально указали на небольшую кучку пыли. Вот!

– Что вот? – не поняли соседки, хотя охрана говорила на чистом английском.

– Бэтман ваш, – и руками в перчатках захватили этот комок: из серой пыли появилась очень сердитая мордочка, недовольная вмешательством в ее личное пространство.

После ухода секьюрити все разошлись. Зоя проверила все свои вещи и улеглась спать. Утром должна была быть контрольная.

В пять утра все опять были на ногах: орала другая соседка Люся. Конечно, у всех были другие имена, но в русской школе приветствовались псевдонимы. Черная студентка Люся уверяла, что только что летучая мышь вцепилась ей в волосы. И исчезла.

На следующий день в общежитии было три ночных вызова. Острили на тему вируса, но спать было неуютно. Летучие мыши мерещились даже в столовой. Директор метался по этажам, не дожидаясь лифта. Роза хорошо выучила эти два слова: «летучая мышь».

В общежитии провели дезинфекцию: мыши утихли.

На репетиции раздали роли. И прочитали пьесу. Это была классика, называлась «Горе от ума». У Розы была роль Третьей княжны. Саша хорошо переводил и даже играл каждую реплику – по-английски это называется «Линия», но ведь реплика – это часть картины. Голова пухла. Но именно роль Третьей княжны билингв Саша прочитал очень смешно, и Роза приободрилась. Кроме того, какие могут быть амбиции у человека с первого курса?!

Русские фильмы ей понравились – они были с субтитрами. Лекции тоже были понятны – например, на тему анекдотов: на экране появлялся текст с переводом, а потом еще и объяснялось, в чем, собственно, весь юмор.

С «птеродактилем» у них иногда совпадали репетиции. Он играл Чацкого и был очень хорош. Роза иногда приходила специально послушать, как режиссер организует сцену, и какие дает задачи, и как он помогает всем понять, что происходит. Роза задумалась: а не пойти ли учиться на режиссуру?

Вообще игры на уроках было много – сценки, диалоги, этюды, а потом еще решили фильм снять для кинофестиваля, который обычно подводит итоги лета.

Но, боже мой, грамматика была невыносимой. Зачем нужны человеку падежи, какого дьявола нужно знать, не средний ли род слова «сердце» и какой там монах придумал действительный и страдательный залог, когда спокойно можно обойтись без всего этого. Роза-то обходилась, но преподаватели ну никак не могли.

Вся страна праздновала 4 июля, День независимости. Но не русская школа: занятия, репетиции, лекции, кинофильмы. Правда, в столовой на ужине руководители хора вышли к микрофону и поздравили с праздником, а потом сыграли на баяне, балалайке и дудочке «Америка, Америка» – и у каждого в глубине сердца зазвучали эти слова.

Все обрадованно захлопали, это было приятно.

А спустя полчаса в помещение вошла небольшая делегация студентов с тортом в руках. Подошли к столу, где сидела их группа, первокурсники, и как запоют: «Пусть бегут неуклюже…» Оказалось, день рождения глухой Сони. Все окружили ее тесно, чтобы она видела их рты: «К сожаленью, день рожденья только раз в году». Соня вглядывалась и подпевала. Теперь эту песню Роза знала лучше, чем гимн Америки.

* * *

Неожиданно активировались родители. Позвонили среди урока. Роза испугалась:

– Что-то случилось? – спросила она как можно тише, но даже глухая Соня ее услышала.

Роза выкатилась в коридор. Оказалось, родители уже едут по 125-й дороге и вот-вот будут возле общежития. Роза взмолилась:

– Я не могу вас встретить, у меня урок.

Но отец сказал, что они видят кафе и подождут ее там.

– Но у меня репетиция в театре.

– Перенеси.

– Не могу. Господи, найдите в своем навигаторе театр и подъезжайте к нему.

Конечно, родители подъехали не к кампусному, а к городскому театру и долго стучали в запертую дверь.

Наконец Роза освободилась от репетиции и помчалась в центр городка. Действительно, около театра стояла знакомая машина, в ней сидели обиженные предки. Один-единственный раз за все лето приехали, а дочь не желает их видеть. Они казались такими чужими в этот момент. Как им было объяснить бешеную занятость, забитость расписания дня самыми разными events, например, через полчаса кулинарный клуб по теме «Русский борщ», и она совершенно не собиралась пропускать. Потом круглый стол по политике Российской Федерации и вечером обязательная консультация по домашнему заданию. Практически на родителей она не могла выделить даже пятнадцать минут. Разве что перед самым сном после полуночи. После свидания с «птеродактилем». Но обижать не хотелось. Пожертвовала «борщом».

Она наскоро показала им территорию, потом провела в общежитие, категорически запретив открывать рот. «Коммунистическая пропаганда, – заметил отец матери, – с таким режимом надо бороться». Мама хмыкнула, но восторга тоже не выразила.

Когда закрылись в комнате, они обнялись. Родители специально решили сделать ей сюрприз и ожидали ответного восторга. Роза спросила, где они решили переночевать? Родители многозначительно переглянулись.

– У нас нельзя, – быстро сказала дочь, – такое правило.

Мама успокоила ее, что они зарезервировали мотель, не хочет ли она посмотреть и поужинать с ними. Роза на все предложения отвечала отказом.

Простились холодно. Еле отмахав родителям рукой, Роза помчалась на круглый стол. «Борщ» она, конечно, пропустила. Но когда после лекции заглянула в кухню, остатки удалось наскрести. И сметаны хватило.

* * *

Усталость от языка особенно навалилась ближе к концу, но в это время активировались клубы. Театр уже репетировал в настоящем театральном помещении, и уже была примерка костюмов грибоедовской эпохи. Розе очень понравилась ее Третья княжна: они танцевали, пели, хором декламировали свои строчки. Иногда ей удавалось попасть в церковь, где работал хор. Тогда она завидовала всем, кто был в хоре. Поймала себя на мысли: в следующем году пойду в хор. Сама удивилась.

Писала она ужасно, этот чертов spelling[3]. Но говорить, как ни странно, начала. Общению помог роман с «птеродактилем». Гуляли, разговаривали по-русски, и вдруг он сказал, что поедет в Москву в Художественный театр заниматься актерским мастерством. У нее просто сердце замерло:

– А я? Я тоже хочу!

– Давай! Только учти – я на русскую программу. Мне это интересно.

Стала заниматься еще активнее.

Спорт никогда не любила, но стала ходить болеть за свою команду на футбольное поле. Когда ее любимого «птеродактиля» сбили с ног и он в роли Чацкого появился на костылях, Роза чуть не заплакала. Режиссер тоже был обескуражен: как же так?

– Ничего, – успокоил его студент: гипс снимут перед спектаклем.

– А как же танцевать с Софьей вальс Грибоедова?

– И вальс будет, – заверил Чацкий.

* * *

Роза не пропускала никаких событий, никаких лекций, сидела на них с умным видом в очках и делала вид, что записывает на айпад самое важное.

Даже к аспирантам на симпозиум пошла. Там с костылями сидел Чацкий. Он понимал гораздо больше и подбрасывал ей некоторые слова.

Наткнулась на дерево возле входа в общежитие – невысокое, но уже взрослое. У корня была табличка: название самого дерева и русское женское имя с датами жизни. Роза стояла и гадала, кто это и почему именно здесь, может, она умерла тут или просто работала. У всего на свете есть своя история. Потом ей рассказали билингвы, что она преподавала на старшем курсе и в последнее лето приехала из Петербурга очень больная, но боролась до последнего, она верила, что русская школа даст ей силы, а сил уже не было. Тринадцатого июля ее отправили домой. Ее провожало много народа. Уходя, она окинула взглядом все здание и попрощалась навсегда.

Самолет в Берлингтоне отменили. И ее привезли обратно к ужину. Все обрадовались, решив, что это хороший знак. Утром она уехала навсегда. В это время в общежитии все спали – была суббота. Провожать было некому.

* * *

Бесконечно сдавали очередные экзамены. Шли прогоны спектакля. Иногда до полуночи. Пока одни играли свои сцены, другие успевали выполнить задание. Текст Грибоедова звучал в ушах, как песня, – ритмично и понятно.

А хор, составлявший ровно половину школы, репетировал музыкальные сцены на самых невероятных инструментах: на древнем утюге, на деревянных ложках, на куске российского полиэтилена. «Именно российского, – уверяли музыканты, – американский не звучит, он толстый».

Первокурсники снимали свой фильм. Роза была режиссером и ругалась по-русски. Хорошее слово «блин». Главное, его надо говорить как можно чаще – помогает эмоционально. Но, кажется, получался хороший сюжет, в котором она использовала свою ситуацию. Старушку – Пиковую даму – играл директор школы в парике.

Вечереть стало раньше. На репетиции уже шли под уличными фонарями. Летели желтые листья, это были самые первые предвестники грядущей осени, которая в Вермонте длится долго и бывает так хороша, что ее называют «Чудом Нового света».

А перед самым спектаклем начался классический вермонтский ливень, от которого не спасает никакой зонтик. Можно только надеть на себя огромный мусорный мешок и идти под яростный стук по голове. Пока никто не решился. Актеры успели прийти заранее и уже сидели в гриме и костюмах. В зале одиноко сидел билингв Саша.

Режиссер подошел к директору, который уныло смотрел по телефону, когда кончится дождь.

– И когда? – спросил режиссер.

– Ровно через два часа, – ответил директор.

Чацкий без гипса берег ногу, но все же повторял с Софьей движения вальса Грибоедова. Выхода не было. Надо было начинать.

Директор мужественно вышел к малочисленным зрителям. В первом ряду сидели дети и внимательно слушали вступительную речь, которую директор всегда готовил заранее и очень ответственно. На этот раз он даже выучил наизусть монолог Чацкого. В это время еще и громыхнуло. Это прозвучало как третий звонок.

Вдруг под ударом шквала распахнулись двери и в зал вместе с ливнем вошли зрители. Мокрые насквозь, но довольные своим подвигом. Их было много. Запахло озоном.

В это время звучали слова «Пойду искать по свету, где утомленному есть сердцу уголок». Вошедшие преподаватели подхватили, думая, что они пришли к концу пьесы: «Карету мне, карету!»

Но спектакль только начинался.

Самым массовым стал, конечно, концерт хора. Когда на общий поклон вышло шестьдесят человек – это произвело сильное впечатление. И Роза знала каждого по имени, большая русская семья.

* * *

Расставание было невыносимым. Уже на прощальном банкете стали исчезать люди: за кем-то приехали, кого-то ждало такси. А уж наутро одни слезы и фотографии.

Наконец сняли клятву – разрешили говорить на английском. А все равно обнимались и даже садились перед отъездом на чемодан по-русски. И вообще не хотелось говорить «good by» – «до свидания» дает надежду.

Роза прощалась со своим «птеродактилем», хотя в ее глазах он уже был Чацким.

Конечно, обменялись адресами, конечно, поцеловались на прощание. Но Роза чувствовала, что навсегда. Даже не чувствовала, знала.

Эта преувеличенная внимательность, эта суетливая обязательность – записать, не забыть, сувенир на память: значок «Я говорю по-русски» – это все было немного показное. Мало того, Роза уже знала, что его ждет невеста, с которой он едет в Россию. Просто до последнего надеялась, что это не всерьез.

И всё!

Роза обвела взглядом общежитие, столовую, церковь и попрощалась – надеясь, что не навсегда.

Уже дома увидела книгу «The Name of Rose» на английском. В скобках стояло: «Il nome della rosa», автор Умберто Эко. Вот где она узнает правду о себе. И Роза поняла – надо учить итальянский. Послала немедленно заявление в итальянскую школу.

И жизнь потекла в другую сторону.

Дворник

Молодой режиссер по имени Добрыня прибыл в провинциальный театр не самого маленького университетского города. Его назначили главным режиссером. Это была не ссылка, а почетная должность.

Добрыня успел поставить два нашумевших спектакля в двух столицах и в узких кругах был хорошо известен. Еще был известен как человек с характером, не прогибающийся перед властями и популярный среди женщин.

Конечно, он бы хотел скорее быть очередным в московском театре, чем главным на большом удалении от Европы, но и не близко к Азии. Ни то ни се.

Прибыл один с двумя чемоданами, набитыми мамиными продуктами, и рюкзаком. Ему сказали, что интернет есть и можно не париться.

Театрик с виду напоминал одноэтажное ателье проката: фотографии актеров музейного вида и афиши, которые не содержали ни одного неизвестного Добрыне названия. Это был прокат секонд-хенда второй свежести. Шли пьесы, давно забытые в столицах, и шли, судя по афишам, с самого начала перестройки.

Добрыня понял – придется пахать и пахать.

Он пошел со служебного, где его, естественно, тормознул охранник – лицо в театре значительное.

– Ты, голубчик, прибереги свое рвение, – пародируя Никиту Михалкова чуть сиплым голоском заявил Добрыня, – не то головы не снесешь.

Охранник почуял – свой. И пустил.

– Держи, голубчик, – ласково шепнул главный режиссер, награждая охранника шариковой ручкой, украденной в немецком банке.

Тот взял под козырек.

Добрыня брел пустыми коридорами, проклиная судьбу и кураторшу Михрюкову, которая спровадила его сюда, – от греха подальше. По просьбе мамы, но Добрыня про то не знал. Мама спасала сына от ненужной девушки из Конотопа, в то время как единственная возможность вознестись была женитьба на той, на которой мама хочет, и попозже, лет через десять.

Неожиданно коридор вывел во внутренний двор, заваленный декорациями. Первый снежок уже выпал. Дворник лениво подметал падающие хлопья. Зиму обещали снежной и холодной. Пусть пока погуляет.

– Ну, как жизнь? – хлопнул дворника по плечу режиссер. – Как звать-именовать прикажете?

– Абдусалам, ваше превосходительство, – правильно ответил дворник.

– Умница, – порадовался Добрыня.

– Служу России, – ответствовал Абдусалам.

Добрыня насторожился – а ну как его эксперименты не пройдут?! А ну как его выпрут через неделю?!

Директор театра показался ему милым, интеллигентным человечком, озабоченным обновлением театральной репертуарной политики и привлечением зрителей. Он протянул ему руку, на которую Добрыня не обратил ни малейшего внимания. Он никогда и никому не пожимал руку.

– Иван Иваныч, – сказал директор приветливо и иронически добавил: – Иванов.

– Бывает, – согласился Добрыня, – а я Добрыня.

– А по батюшке? – поинтересовался Иванов.

– Исаакович, – весомо и с вызовом ответствовал режиссер.

В голове у Иванова затикало: «Но позвольте, называли совершенно другое имя. Произошла подмена. Как это может быть. Срочно выяснить».

Иванова крышевала серьезная организация, не допускающая ошибок.

– Добрыня – былинное имя, – вспомнил начальные классы директор, – а как же вас матушка называла?

– Так и называла. Добрыня Исаакович.

Режиссер обозревал почетные грамоты, аккуратно развешенные по стенам. Безликое имя директора там отсутствовало. Но сотрудники театра упоминались щедро, особенно его умилило имя Абдусалама Ибрагимова, который получил почетную грамоту и денежную премию за неукоснительное исполнение своих обязанностей.

– Чем удивлять будете? – спросил директор. – Ваши творческие планы? Мы, как ни странно, плановое хозяйство, и нам надо утверждать бюджет, дабы не попасть в ситуацию, не к ночи будь помянуто имя вашего коллеги, Серебренникова. Кстати, как вы к нему относитесь?

Добрыня молчал, не вслушиваясь в словесный поток Иванова.

– Ведь, в сущности, любой творческий процесс несомненно явление божеское…

– А какие обязанности у Абдасалама Ибрагимова? – перебил Добрыня.

Иванов запнулся, но взял себя в руки:

– Театр начинается не только с вешалки, он начинается с хорошо подметенного двора…

– И какая у него денежная премия?

– Поощрительная.

– И…

– Мизерная.

– И…

– Точно не помню. Но он был доволен. Тут ведь главное не эти жалкие копейки, а уважение коллектива, доверие дирекции. Человек должен чувствовать себя…

– Ставить буду свою пьесу, называется «Антиидиот», для полного состава труппы. Ладно, мне надо еще познакомиться с людьми.

И Добрыня покинул кабинет в высшей степени невежливо – так показалось директору, который сразу же бросился к телефону, чтобы выяснить всю эту нестыковку.

* * *

Труппа на встречу не пришла, оказалось – не позвали. Город был не очень большой, но возможности дополнительной подработки находились. Кто на рынке, кто в школьном кружке, кто на местном радио.

Добрыня вышел через совершенно неосвещенное фойе за кулисы, потом на ощупь пробрался на сцену. Тусклый дежурный свет не давал пропасть в темноте, но указаний тоже не давал. Оказавшись неожиданно на большой сцене, Добрыня задохнулся от счастья. Магия всех театров мира обняла его со всех сторон и шепнула: ты дома! Выходной в театре. Ни единой души. И так славно.

Проходя через внутренний двор, он опять увидел Абдусалама. Он все так же задумчиво подметал редкие падающие с небес сентябрьские снежинки.

Потом прогулялся по главной улице Ленина и позвонил своей подруге из Конотопа. Подруга там давно не жила, она там только родилась, но этот чертов Конотоп прилип к ней навсегда. А жила она последние двадцать три года в Москве, окончила ГИТИС как режиссер, и звали ее Маруся. Маруся и Добрыня были хорошей парой, только не всем так казалось.

– Ну как? – спросил милый грудной голос, а ведь она была отнюдь не певица, но этот низкий регистр Добрыню всегда волновал.

– Нормально, – сказал он, – ты там выяснила?

– Конечно. Все согласны. Ведь никто не трудоустроен в Москве, а тут такая возможность. А ты про них рассказал?

– Кому? Тут никому ничего не интересно.

– Репетировать начал?

– Завтра. Приезжай скорей.

– Только учти, у меня сроки поджимают. Ты мне сколько дашь времени?

– Сколько захочешь.

– Ты так говоришь, как будто ты там единственный военачальник.

– Обнимаю.

– Ну давай. Чмоки-чмоки.

* * *

На следующий день встреча с труппой тоже не получилась – из актеров не было никого, пришли сотрудники театра. Сели и смотрят на него. Чего хотят?

– Распределение ролей, – тусклым голосом произнес Добрыня и стал, невнятно и пришепетывая, называть неизвестные имена и имена актеров из списка, который ему перед встречей принесла завлитка.

Дочитав, перешел к тексту. Гримерша, реквизитор, костюмерша и буфетчица нервно ерзали. Для них это была тяжелая повинность выслушивать современную бессюжетную пьесу, лишенную героических образов.

Добрыня так же бесцветно дочитал все до конца и сказал:

– Завтра в одиннадцать первая сцена. Кто не придет, снимается с роли.

И быстрым шагом покинул театр.

Возле Абдусалама опять задержался. Он почему-то был ему интересен.

– Ну что, брат, – сказал он дворнику, – жизнь-то как?

Абдусалам замешкался. Текст забыл.

– Так точно, ваше благородие, – отпечатал он наконец, пристукивая лопатой по голому асфальту.

– На что премиальные пошли? – поинтересовался Добрыня.

Абдусалам поискал подходящую реплику и не нашел. Добрыня переспросил:

– Тебе дали деньги, и немалые, я проверил, спрашиваю просто из любопытства: что купил? Скребок, лопату, машину «ауди», квартиру на Мальдивах?

– Вашими молитвами, сударь, – вспомнил дворник.

– Значит, на Мальдивах?

– Так точно, ваше преосвященство.

– Ну раз молитвами – значит, преосвященство, – одобрил режиссер. – А ты часом не пьющий?

– Никак нет, мусульманин.

– Значит, кокаин, – осенило Добрыню, – не поделишься?

– Рады стараться, – гаркнул Абдусалам.

– Ну так загляну вечерком?

– Почту за честь, – неожиданно логично ответствовал дворник.

И поднял лопату, как знамя полка.

Иван Иванович дозвонился до Михрюковой. Кураторша говорила с ним до того неприятным голосом, что он сразу понял: звонит не туда. Сказала, что все согласовано с кем надо и нечего время отнимать. Тогда он решил позвонить туда, куда он обычно звонит, просто не хотелось по мелочам важных людей дергать. Но связь не получилась. Как будто они жили в начале прошлого века и общались по пневматической почте, а не в век интернета и ватсапа. Придется держать нос по ветру и выжидать.

* * *

Абдусалам жил в маленькой квартирке в новостройке. На каждой стене висел отдельный ковер. И на полу был ковер. Добрыня сразу понял, что обувь надо снять. Скинул свои кроссовки.

Но Абдусалам принес ему таз с теплой водой и чистую тряпочку. Добрыня беспрекословно вымыл ноги. Даже приятно.

Потом он сел на ковер, и Абдусалам подоткнул его для баланса со всех сторон подушками. Сам сел без всяких подушек, ноги буквально сплел узлом.

Кроме ковров, в квартире ничего не было, никакого кальяна. Вообще ничего.

– А ты где ешь, Абдусалам?

– Я молюсь.

– А спишь здесь?

– Я молюсь.

– А где твои лопаты?

– Бытовка.

Добрыня понял, что он попал в мечеть.

– А где твоя семья, Абдусалам?

– Нету, – исчерпывающе ответил дворник.

Он не хотел говорить. Он хотел молчать. Ему нравилось молчать. Молчалось легко.

За окном стемнело. В комнату светил уличный фонарь. Сколько сидели, было непонятно. Просто хорошо сиделось. Ни есть, ни пить, ни болтать – не заниматься привычным способом человеческого общения. Просто молчать.

Время куда-то отступило. Его просто не было. Это была нирвана. Пропало пространство. Наступила лень, которую Добрыня никогда прежде не испытывал, в ней была мудрость, был покой и было прозрение, как дальше жить. И вообще как ставить спектакль.

Вдруг Абдусалам тихо гортанно запел, встал на колени, и Добрыня понял – пора уходить.

Тихо засунул ноги в кроссовки, не удалось до конца всунуть – так и пошел, наступая на шнурки, раскорячив ноги, лишь бы не помешать святому делу – намазу.

* * *

Утром в репетиционной комнате сидело пять женщин весьма среднего возраста. У каждой в руках был текст – молодец завлитка, обеспечила.

Когда он вошел, все пятеро встали, как школьницы.

– Садитесь, – подыграл Добрыня, доставая свой гаджет с текстом пьесы, – читаем подряд, каждый по реплике.

Женщины приготовились. Потом одна вдруг спросила:

– А пьесу кто написал.

– Гутерман. Поехали.

Начали с трудом, спотыкаясь на каждом слове, будто на иностранном языке. Потом вдруг попалась смешная реплика, и самая смелая, которая спрашивала про автора, вдруг рассмеялась и сказала:

– Это вы написали? Гутерман – это вы?

Добрыня не отрицал. Пошли дальше. Вдруг опять хмыкнули. Читали просто для знакомства с текстом, поэтому не наигрывали, не пыжились, а просто старались понять, что происходит.

В конце репетиции в зале появился директор. Актрисы стали посматривать в его сторону – их волновало, когда же дадут зарплату или опять не дадут.

Добрыня прекратил репетицию и вышел из зала через сцену. Никакого желания общаться с директором у него не было. Но уйти не удалось.

Главный бухгалтер принес контракт, который надо было подписать. Сумма зарплаты, которая там указывалась, была сильно занижена по сравнению с той, которая ему была обещана. Главный бухгалтер был милой веселой девушкой с ямочками на щеках. И на его недоумение была готова предоставить все документы.

Под шуточки и заливистое хихиканье смешливого бухгалтера Добрыня постиг всю бездну плохо скрываемого – очевидно, никто не интересовался – казнокрадства.

Но больше всего его поразило количество дворников, якобы составляющих часть труппы, – их было восемь.

Он уже знал, что самым почетным был Абдусалам, он хорошо зарабатывал и, как ему казалось, был единственным. Но бухгалтер ему объяснила, что нынешняя ситуация в театре не позволяет требовать денег на декорации и костюмы и приходится выкручиваться.

Чем больше Добрыня погружался в финансовые бумаги, тем яснее ему становилось, что все получаемые дворниками деньги, включая бесконечные премии и безвозмездную помощь, получал лично директор Иванов Иван Иванович.

Веселый бухгалтер ухахатывалась от его комментариев. Она пришла работать в театр недавно и видела во всем только комедийную составляющую. Она родилась в начале нового века, и ей не приходило в голову, что за все это веселье ее могут сослать до конца ее жизни на лесоповал поближе к Ледовитому океану.

И вообще она влюбилась в Добрыню.

Параллельно с репетицией в большом зале собралась остальная труппа. Прошли слухи, что весь репертуар закрывают. Актеры потребовали объяснений. Завлитка зашла в репетиционный зал и попросила прервать репетицию. Добрыня отказался и попросил больше не мешать.

В большом зале стояла траурная тишина, изредка нарушаемая выступлениями, – их текст давно известен, не стоит повторяться.

Обратились к директору, но Иван Иванович попросил заниматься делом, а не ерундой. На следующий день у него была назначена важная встреча, где он собирался взять реванш.

А репетиция шла хорошо. Антиидиоты резвились, как дети, женщины даже помолодели. Добрыня азартно показывал, бегал, смешно пародировал известных киноартистов. Взрывы смеха, доносящиеся со сцены, контрастировали с настроем большого зала.

После репетиции, игнорируя собрание, Добрыня заглянул к директору и попросил вызвать к нему всех дворников. У него появилась идея.

– Зачем восемь? – не понял Иванов. – Так много?

– Всех, кто у нас числится, – легкомысленно пропел режиссер и, удаляясь, добавил: – только в униформе, как положено, и с лопатами, нет, лучше с метлами.

В общежитии, где временно обитал режиссер, было пусто. В комнате Добрыни стояло шесть кроватей, застеленных красным кумачом, как могилы коммунистов, погибших за правое дело. Отопление не работало, несмотря на холодный сентябрь, сортиры были сломаны, замки не запирались. Накрыв себя шестью кумачами, режиссер строил планы на будущее. Сговор с дипломным курсом у него был в кармане.

* * *

Утром в театре его поджидали дворники: одетые «в подбор» театральных костюмов, у одного даже была дореволюционная бляха. Где их откопал Иванов? Из каких отбросов? Единственный, на кого можно было смотреть, был Абдусалам. Он был неподвижен, как Будда, и опирался на совершенно новенькую ладную метелку.

У остальных были метлы поношенные, наспех собранные по соседним дворам. Вот такой кастинг.

– Ну и что мне с вами делать?

Перепуганные бомжи смотрели в пол.

– Вынесите все декорации во двор и сожгите.

Директору донесли немедленно, но он ждал завтрашнего дня. А за декорации новоявленный главреж еще ответит по полной.

* * *

На следующее утро на доске объявлений появился приказ об увольнении – огромный список, вся труппа за исключением участниц «Антиидиота», в конце списка скромно стояло: Иванов Иван Иванович. За подписью Добрыни Исааковича Гутермана, главного режиссера театра имени Михаила Щепкина.

А к вечерув театре возник десант молодых наглых гениев, которые подобно нарождающимся почкам на весенней ветке выпихивают отжившие прошлогодние листья. Они беззастенчиво заполонили коридоры, затоптали ковры, заголосили на своем сленге.

Их привезла Маруся. Они поцеловались с Добрыней на глазах пробегающего мимо бухгалтера с ямочками, и шансы режиссера победить в этой неравной борьбе за независимость резко пошли вниз.

А сияющий Добрыня водил Марусю по театру, как по своей вотчине, показывал всевозможные углы и закоулки для репетиций, потом они еще раз поцеловались. Правда, девушка из Конотопа заявила, что сегодня же уедет, потому что еще не закончила дипломный спектакль в ЦИМе. Но ей тут понравилось. Пусть ждет. И упорхнула на вокзал.

Всюду валялись распахнутые рюкзаки, скинутые куртки, разбросанные тексты новых пьес. Бедные актеры брезгливо шарахались от варваров и тщетно искали своего директора.

Директор онемел, застав все безобразие в совершенно неподходящий момент, – он как раз сытно пообедал в хорошем ресторане с очень нужным человеком и пригласил этого человека к себе в театр на спектакль «Давным-давно», который у них и шел как раз тоже давным-давно. Директор любил его, там было четыре места, где зал смеялся. А это для такого долгожителя не так уж мало.

– Что происходит? – спросил он, войдя через главный вход в совершенно пустое фойе с пустым гардеробом. Ни билетерш, ни гардеробщиц.

– Что происходит? – спросил он за кулисами у одного почти народного артиста, преданно служащего театру последние шестьдесят пять лет.

– А это вас надо спросить, – неожиданно зло ответил тот. – Вы директор, не я. Где вас носит. У нас революция, между прочим.

– Добрыня… Никитич, – выловил директор режиссера в молодежной давке, – я могу с вами поговорить?

– Все временно заселяются в общежитие, – громогласно объявлял Добрыня, – учтите, мало приспособленное для жизни, но это мы решим, а к репетициям приступаем немедленно.

– Кто они? К каким репетициям? Я все-таки еще директор.

На него не обращали внимания. Пытаясь сохранить лицо, Иванов пригласил своего важного гостя пройти в его кабинет, тот согласился без энтузиазма. Но когда они подошли к дверям, на которых висела табличка «Директор Иванов И. И.», за дверью послышались голоса.

– Кто там? – спросил директор у своего гостя за неимением никого другого.

Но гость уже смотрел на свой «роллекс» и делал озабоченный вид. Пришлось его проводить через служебный вход, и именно там Иванов прочитал это странное объявление. А ведь его не было в театре всего один день.

* * *

Все последующие дни директора не было, он полетел в Москву. Через служебный вход не пройти – там уволенные актеры устроили сидячую забастовку. Охраны в театре не было видно. Сидячие защищали свой театр сами.

Добрыня раздобыл ключ от запасного пожарного выхода, и молодая орава входила в театр на цыпочках, чтобы не раздражать обиженных.

Репетировали шесть новых работ. Никогда еще в жизни Добрыне не было так интересно жить, как в эти забитые работой дни. Он понятия не имел, что может получиться, но сама работа была прекрасна.

«Антиидиоты» уже вышли на сцену. К пяти актрисам добавились молодые ребята – пьеса заиграла и запела. Им ничего не было нужно – ни костюмов, ни выгородки, ни света, ни звука. Они сами были и свет, и звук. И современность.

Администрация отсиживалась по домам в ожидании ясности.

* * *

В отсутствие Маруси Добрыня пришел к Абдусаламу помолчать.

И вот в этом молчании он вдруг четко понял, что для него, для Маруси, для молодых гениев этот театр – временная остановка, и все планируют дальнейшее продвижение – выше, дальше, недостяжимей. Они молоды, и впереди гигантская лестница, по которой идти и идти, только ввысь.

А для артистов, сидящих уже третью неделю в неудобном коридорчике служебного входа, – это последний шанс в их театральном существовании. Да просто в их жизни. У них другой нет. Им надо дать работу, им надо дать надежду. Как сделал Туминас в Вахтанговском. Черт с ними, с «антиидиотами», – будет еще время. Сейчас надо бросить все силы на основной состав. А для молодежи… он найдет и средства, и Авиньон, и рекламу.

В нем заработала бешеная энергия – он еще не знал этих людей, и они не знали его. Надо сделать самое трудное – пойти к ним и встать на колени. И немедленно за работу, хоть ночью.

По своему характеру он всегда принимал спонтанные решения – чаще всего верные. Он буквально бежал к зданию театра, он понятия не имел – сидят они там или уже ушли.

Служебный был заперт, и на стук никто не вышел. Через пожарный он забрался внутрь. Никого. Стоял запах сожженных декораций – их как раз не было жалко.

Сел на детский трехколесный велосипед и начал судорожно листать интернет. Нашел список уволенных, примерно представил их возраст, стал подбирать отрывки. Потом пришло в голову – брать из сыгранного, тогда можно все сделать быстро. Но он не видел ни одного спектакля. Да сами пусть сообразят. У Туминаса Пристань, у нас будет Вокзал. И поезда будут гудеть, и вокзальная музыка, и объявления, и прощания, и слезы, и встречи…

А еще надо найти зрителей прошлых удач, если они еще живы, и позвать на обсуждение, пригласить на спектакль, втянуть в жизнь театра.

Очнулся от бормотания Абдусалама, сначала не понял, где находится, потом увидел метлу в углу и сообразил, где он. Но ведь только что было так хорошо, такие радостные мысли, такие гениальные идеи, так светло на душе. Но что-то кольнуло – не будет ничего этого. Жизнь – не театр, она непредсказуема. Захотелось вернуться обратно, но бормотание становилось угрожающим, что-то было не так. Абдусалам негодовал уже во весь голос. Посмотрев на свои затекшие, скрюченные ноги, Добрыня понял: он не снял обувь. Это было страшно – он не снял обувь. Как это могло случиться? Каясь, Добрыня выбрался наружу.

Абдусалам схватил метлу и стал яростно выметать свое оскверненное жилище.

Лукьяновы

Девочка была забавная – сама маленькая, годика три наверное, а глазки узенькие и хитренькие-хитренькие. Без страдания и взрослости, как обычно у детдомовских. А уж Лукьянова повидала детдомовских – сколько домов объездила, сколько историй выслушала, сколько подарков надарила – непонятно только зачем: подарки сразу куда-то уносили, объясняя, что для дезинфекции, и больше их никто никогда не видел.

Чего искала Лукьянова? Искала своего ребенка? Смысл собственной жизни? Пятьдесят лет прожила, и сама как детдомовка: ни родни, ни друзей, ни профессии. Она гордо называла себя «сотрудник банка». Уборщицей работала. Работа, кстати, опасная, до нее двух уборщиц посадили – ну не могли они спокойно смотреть на денежные потоки.

Мать умерла давно, отца и не было никогда, одно отчество Вячеславовна – язык сломаешь: Антонина Вячеславовна. Короче – Лукьянова.

И вдруг захотела ребенка – вот так блажь какая: ребенка. Родить уже поздно да и не от кого, и денег нет: не Пугачева. Квартира, правда, есть. Однушка на выселках. Но своя. С небольшой кухней.

И стала искать, приглядываться, вспоминать – какую же она всегда хотела – ну конечно, девочку. Мужской пол на дух не выносила. И обязательно беленькую-беленькую, русоголовую и голубоглазую. И нате вам – черноволосая, смуглая и глазки-щелочки.

– Как тебя зовут? – спросила она хитрюгу.

– А тебя?

– Лукьянова. А тебя?

– Лукьянова.

– Ты тоже Лукьянова?

– Тоже Лукьянова.

– А имя?

– А твое?

Лукьянова запнулась – как это все произнести.

– Лукьянова, – сказала она беспомощно.

Хитрюга обрадовалась:

– Давай играть.

– Давай. Во что?

– Во что? – переспросила девочка.

Лукьянова вспотела. Не помнила ни одной игры.

– В прятки, – вспомнила она.

Девочка тут же исчезла. Спряталась. Еле нашли. Под тюками грязного белья.

* * *

Виктория была персонаж Достоевского: бедная, измученная, больная, загнанная жизнью в тупик с малолеткой на руках – девчонке было пять лет, от постоянного недоедания казалась трехлеткой. Таких показывают в кинохронике в качестве жертв военных действий, вынужденных существовать в бесконечных скитаниях. А при этом они никуда никогда не трогались с места. Виктория родилась в этом доме, схоронила родителей здесь же, заболела хроническим психическим расстройством, сразу после похорон матери родила девочку Виточку не очень понятно от кого, родила по просьбе умирающей матери – оставь, не бросай ребенка, не отдавай в детдом, дай подрасти, дай выжить.

Школу не закончила – сил не было. Сначала истратила небольшие запасы родителей, потом продавала все, что удавалось продать. И все время ждала, когда они наконец выберутся из этого ада. Но девочка росла медленно, и Виктория поняла, что можно не дождаться.

Еду она подбирала на помойках, научила одна бродяжка, даже показала хорошие места – возле продуктовых магазинов, дешевых ресторанов, вокзальных кафе. Помойки у дорогих заведений давно были закреплены между членами мафии. Когда бродяжка рассказала ей, сколько эти мафиози зарабатывают, Виктория не поверила. Так не бывает, чтобы от объедков так преуспеть. Но мафия была крепко сколоченная, и ей туда не протиснуться. А тут еще появилось целое движение, называлось не по-нашему: первая часть слова free а потом непонятно: для этих участников движения охота за объедками была чисто спортивным удовольствием: хочу и буду доедать все, что выкидывают, показывая, как сытно и жирно живут сильные мира сего.

«Ну да бог с ними», – думала Виктория. Довольствовалась «Пятерочками» и забегаловками.

Вечером укладывала Виточку и уходила на охоту. Иногда везло сказочно – даже банку икры недоеденную принесла домой, но чаще нечто непонятное: то ли котлеты, то ли сосиски или на рагу похожее. Главное – запах. Ее спасало обоняние: не брала ничего с гнильцой или тухлинкой.

В тот вечер она вернулась ни с чем. Воды из крана попила и стала думать. Решение приняла быстро. Завернула полусонную девочку в одеяло, аккуратно вложила свидетельство о рождении и отнесла к отделению милиции в соседнем дворе. Конечно, это была полиция, но все равно все говорили «милиция».

Виточка спала крепко. Виктория уложила ее аккуратно на скамейку, сняла с себя потертую куртку, укрыла. Весна была ранняя – холодно. Но ей было все равно.

Ушла, не оглядываясь, как будто куда-то спешила. Холода не чувствовала – подгоняла: скорее, скорее, скорее. Убегала сама от себя. У нее и раньше бывали странные приступы – как будто она опаздывает и надо успеть. Бывало, убегала далеко, но ее находили и возвращали. Мама по всем карманам раскладывала записки с адресом и именем.

Но после рождения Виточки приступы прекратились. И вот опять.

Бежала пока силы были, потом упала, заснула и замерзла. Пока еще сердце билось, видела сон: маму, папу и кого-то очень близкого, безымянного, теплого, родного-родного, самого-самого. И успела понять – да это же ее ангел.

* * *

Лукьянова заканчивала муторное оформление девочки, которую, как оказалось, по документам звали Ираида. Чертыхаясь, раздавала всем подарки.

Ираиду быстро собирали на выписку. Она била ножкой, стараясь как можно скорее натянуть сапожок и наконец поехать домой. С мамой. Вообще она пару раз была в этой однушке – по правилам детского дома усыновителям разрешали забирать ребенка, чтобы показать будущее жилье. На Ирку квартира не произвела никакого впечатления, она только спросила: «Это моя комната?» – «Конечно», – кивнула Антонина, она собиралась жить в кухне на диванчике.

И вот долгожданный момент прощания. Остался один подарок: красивая ночнушка последней выпускающей – директорше. Но та была занята, ждала новую партию из дома ребенка. Лукьянова застыла со своим красивым свертком, ожидая удачный момент всучить подарок и умотать наконец из этого проклятого места, где каждый брошенный ребенок смотрит на тебя и спрашивает: «Мама?»

Наконец приехала машина, и начальница захлопотала с вновь прибывшими. Худенькая, еле живая девчушка неловко выбралась с заднего сиденья, держа узелок с пожитками.

– Давай знакомиться, – согласно ритуалу произнесла начальница, – я директор…

Девочка оглянулась на нетерпеливо ожидающих Лукьяновых и неожиданно пошла к ним. Подошла, заглянула в лицо Антонине. И та обмерла:

– Да вот же она, которую я искала. Беленькая, светленькая. Своя.

Она крепко обняла ребенка, и запах такого счастья охватил всю ее, этого не могло быть, но запахи не обманывают. Это был запах ее ребенка. Не рожденного, но ожидаемого, вымечтанного, увиденного в снах тысячу раз.

– Кто это? – раздался показавшийся чужим голос Ираиды.

Антонина прижала к себе обе головки и поцеловала обеих в шейку. Запах Ирады был резкий, степной, вольный. Чужой.

– Мамаша, что случилось? – подошла директорша. – Вы эту девочку знаете? Она посмотрела документ: Виктория Савина.

– Да, – сказала Лукьянова, – это моя дочь.

– А я? – ревниво спросила Ирада.

– И ты, конечно, – сказала Лукьянова безнадежно, – вы обе мои дорогие девочки.

* * *

Опустим долгие мучительные моменты сложнейших бумажных проволочек.

Лукьянова выросла в условиях, в которых за любую полагающуюся тебе льготу или даже ссуду надо бороться изо всех сил. Ей удалось добиться материальной помощи на девочек, добыть продуктовые наборы по линии помощи сиротам, собственно, работать ей уже не приходилось – она ходила по инстанциям и добывала помощь. Ее деятельная натура получила хорошее применение. Во всех социальных службах, куда она обращалась, ей предпочитали сразу давать помощь, а не мурыжить, как это делали с остальными просителями. Себе дороже будет, если немедленно не отреагируешь.

Новый год встречали, как всегда, приветом от президента, обещаниями повысить пенсии и переложить плитку. Но люди уже ко всему привыкли и жили своими мелкими житейскими проблемами, не реагируя на телевранье.

Лукьянова добилась улучшения жилищных условий, настоятельно и безостановочно доставая высоких людей своим страдальческим видом.

А ведь девочки росли, и каждой нужна была комната, и тут Лукьянова была неукротима. Она даже выбирала – где лучше, какое метро удобнее, где хорошие школы, все-таки Виктории было уже десять, а Ирка пошла в первый класс.

Добилась хорошей двухкомнатной, с балконом конечно, на «Авиамоторной», но не успокоилась. Билась за бесплатный ремонт – раскопала какой-то никому не известный подзаконный документ, по которому ей буквально в порядке благотворительности должны были покрасить стены в веселый цвет и сменить ванну, которой, впрочем, и не было. Многого не было в этой квартире, и Лукьянова продолжала борьбу.

Она должна была бороться, иначе сошла бы с ума. Она на дух не переносила Ираиду, которую звала просто Ирка. Та раздражала ее постоянно, особенно жизнерадостным гоготом, которым она встречала каждый божий день, независимо от того, что было за окном: дождь, буря, птички поют или снегопад.

А тут вдруг Лукьянова решила, что Иркины узенькие глазки надо лечить. Она даже узнала слово «птоз», что означало опущение верхнего века. Вглядываясь в свою младшенькую, она говорила – нет, как хотите, это надо лечить.

– Ты понимаешь, – говорила она Ирке, – глаза должны широко открываться, а у тебя птоз, понимаешь, птоз.

Ираида не была глупой, она понимала, что мама хочет лучшего, но не понимала, зачем ее надо лечить.

Лукьянова добилась бесплатной операции, и они отбыли вместе в больницу. Вита осталась одна, но она была очень самостоятельной и все умела делать – готовить простую еду, убирать квартиру, садиться за уроки и вовремя ложиться спать.

Звонок в домофоне ее удивил. Она никого не ждала – мама сказала, что уехали на два дня и будет звонить. Вита не знала, что делать, ей запрещали открывать посторонним, но звонки домофона были очень настойчивы. Она нажала кнопку и спросила: «Это кто?»

В ответ услышала оглушительный ор Лукьяновой и рев Ирки.

– Впусти же! – вопила мать. – Скорее!

Вика впустила. И открыла дверь. Хотя это ей тоже запрещали.

Из лифта пулей вылетела мать, оттолкнула ее с дороги и скрылась в своей комнате. Оттуда донеслись рыдания.

– Что случилось? – строго спросила Вика у Ирки.

Та вдруг рассмеялась, чем еще больше напугала сестру.

– Операция была?

– Не-а.

– Почему?

– Они сказали, что я бурятка и у всех бурятов такие глаза.

– А почему… Вы ключи забыли?

Ирка захохотала еще громче:

– Мама была так расстроена, что разозлилась на меня. И ключи прямо в лужу брякнула.

– Зачем?

– А эта кнопка для двери намокла и дверь не открывала.

– Ой!

– И никто из подъезда не выходит. Ну мы тебе нажали.

Лукьянова вышла из спальни без слез, но в плохом настроении. Пошла на кухню ворочать кастрюльки.

– И что теперь делать? – глупо спросила Вика.

– Я теперь бурятка, – сказала Ира.

– А что это?

– Я не знаю. Очки буду носить.

Мать грохотала на кухне.

Лукьянова опасно заболела. Выявили случайно. Сдала какой-то дурацкий анализ крови и вдруг – здрасте: рак яичников – это у нее, нерожавшей. Никому не сказала, стала бешено лечиться. Все процедуры выбивала со скандалом, но бесплатно. Беззастенчиво спекулировала девчонками-сиротками, а потом уже и самой болезнью.

Характер очень испортился. Она стала домашним чудовищем.

И, как назло, девчонки в пубертатном возрасте. На каждое слово хамят.

* * *

Денис ходил по школам, искал девочку для своего фильма. Дали деньги на дебюты. А они бывают раз в жизни. Раз – и всё, уже не дебют. Все самые талантливые уже по два-три фильма поставили. А он был из середнячков, про таких говорят «не без способностей». В общем, Денису выпал шанс предъявить себя в самом-самом лучшем виде, иначе иди в курьеры.

Сценарий был слабенький. Детский. Слюнявенький. Но не до жиру. Группу собрали наспех, и сроки поджимали – начинать через неделю. Уже и тарелку приготовили разбивать по традиции в первый съемочный день. В центре название «Дети – наше будущее». Вполне чудовищное, рабочее. И куча претенденток с утра до вечера под предводительством матерей болтались возле студии. Ну вот ничего не меняется с самых ранних времен, с любимого кино его бабушки «Самая красивая» с Анной Маньяни, и до нынешних, не самых простых, не самых веселых, но гламурных для восприятия кинематографа. Мамаши хотят, девочки хотят. А режиссер их не хочет.

Все, что видел, – не то, не то. Объяснить самому себе не может – не то. Нужна странная девочка, из поднебесья.

Сел на ящик возле «Пятерочки» и взмолился: «Господи, помоги, пошли мне то, что мне нужно. Ну ты же понимаешь!»

В этот момент из магазина с покупками вышли Ира и Вита. С двумя потертыми домашними сумками, заполненными самыми ходовыми товарами – картошка, лук, морковь, соль, сахар, хлеб. Ничего другого они не покупали. Ну разве что подсолнечное масло и чай иногда.

Денис встал. Потом спросил:

– Девочки, картошка хорошая?

Обе остановились, посмотрели друг на друга и пожали плечами. Они всегда брали самую дешевую, даже проросшую.

– А почем?

На этот вопрос бойко ответила Ира:

– По деньгам.

– Ну хоть вкусная?

Опять девочки переглянулись и пожали плечами.

– Взглянуть можно? – попросил Денис.

– В магазине смотрите.

Поменяли руки и пошли дальше.

– А нет такой, называется «синеглазка»?

Девчонки остановились, засмеялись:

– Как-как?

Ира ответила:

– Первый раз слышу.

У Дениса сердце замерло. Это был диалог из сценария, и они отвечали так, как будто уже играли в фильме. Одна из них была точно из поднебесья и при этом синеглазка. А вот вторая, черноглазая, подходила на роль подружки-антипода. Уже не по тексту Денис сказал:

– Передайте маме, пусть позвонит.

И протянул карточку с телефоном, типа визитной.

Ира взяла и сказала:

– А вы кто?

– Там написано, – крикнул Денис и ловко сел в подошедший автобус.

Девчонки впились в карточку и прочитали, что владелец визитки режиссер Денис Горбунов и что работает в кинообъединении «Дебют».

– Дебют, это что такое? – спросила Ира.

– Кажется что-то важное.

Но Лукьянова категорически отказалась звонить и выбросила карточку в мусорку. Потом налила полстакана водки, взяла огурец и удалилась к себе в комнату скорее снять адскую, изнутри гложущую боль.

Вита дождалась тишины – мать обычно засыпала после своего «лекарства». Достала карточку и набрала номер. Говорила необычным взрослым голосом – Ира обалдела. Ну не узнать тихую почти бессловесную сестру.

– Денис Алексеевич, – твердо сказала сестра, – девочки передали мне вашу карточку. В чем предмет вопроса?

«Предмет вопроса» – всегда говорила Антонина, когда надо было выбивать льготы и бонусы.

Вита слушала, поддакивая низким красивым тембром:

– Ну конечно, о чем речь, абсолютно, нет слов, нет проблем.

Потом положила трубку и перевела дыхание:

– Завтра надо быть на студии. Он нас встретит. Просит взять документы.

– Какие?

– А черт его знает, пройдем и без документов, ёлы-палы, – Вита еще была во власти своего придуманного образа и продолжала лихо использовать материнский лексикон.

На следующий день вместо школы они поехали по адресу в визитке. Денис их ждал и удивился, что они без мамы. Хуже, что у них не было никакого документа.

– Охрана сейчас самый главный начальник в нашем деле, – объяснил он девочкам, – ну ладно, пошли в кафе посидим.

Вита и Ира никогда не сидели в кафе, но пытались держаться непринужденно. Денис протянул им красиво переплетенное меню:

– Выбирайте.

– Спасибо, мы сыты, – вежливо отодвинула меню Вита.

– Но чаю-то можно? – спросила ее сестра.

– У нас денег нет. С собой, – пояснила Вита Денису и показала проездной: – Вот!

– Ладно, чаю так чаю! Девушка, – окликнул он длинноногую красотку, – нам бы всем чаю.

– Зеленый? Черный? Чайничек на всех?

Девочки запнулись.

– Давайте черный и на всех, – завершил заказ Денис, – угощаю!

Потом оглядел их и спросил:

– Ну и кто вы такие?

– Вита.

– Ира.

Денис засмеялся:

– Очень приятно. И что вы умеете?

Ира сказала:

– Вита умеет говорить чужими голосами.

– Та-ак, и какими?

– Ну, например, маминым.

Вита пнула сестру по ноге довольно больно. Денис заметил. Но длинноногая принесла три чашки, чайник и тарелочку с пакетиками и тремя маленькими шоколадками.

Вита и Ира догадались, что мешочки надо открыть и опустить чай в кипяток. Сделали и руки сложили.

– Что такое? – спросил Денис.

– Горячо.

Сидят – молчат. Тогда Денис достал телефон, потыкал кнопки и протянул Вите:

– Позови Михаила Ивановича.

– Кто это?

– Не знаю. Просто скажи, что не туда попала.

Вита поняла, что это какая-то проверка и спросила:

– А каким голосом?

– Да каким хочешь.

Вита долго слушала гудки, соображая, каким голосом спросить этого Михаила Ивановича, вспомнила смешную учительницу пения с писклявым голосом и собралась с духом. Но неожиданно услышала голос мамы:

– Але, але, кто это… помогите!

– Мама, что случилось?

Денис и Ира замерли.

– Умираю.

– Мама, это Вита, мы сейчас… сейчас… тебе скорую надо.

Но Лукьянова уже бросила трубку.

– Кто это? – спросила Ира. – Мама? Что случилось?

Но Вита уже бежала к дверям, за ней ринулась сестра. Денис бросил пятисотку на стол и побежал за девочками.

– Стойте, – крикнул он, – стойте, у меня сегодня машина.

По дороге Вита молчала, а Ира спрашивала Дениса, откуда он знает их телефон?

– Но она же звонила вчера, у меня зафиксировано.

– А вы хотели, чтобы Вита говорила с мамой?

– Да ничего я не хотел, просто хотел посмотреть, как вы говорите, что вы думаете…

– Стоп, – сказала Вита, – приехали!

Она сразу побежала к подъезду, снимая с шеи связку ключей – от подъезда и квартиры. За ней – Ира. Денис запер машину и тоже за ними.

* * *

Лукьянову без сознания увезли на скорой помощи в больницу. Они ехали, следом, но отстали, застряв на перекрестке, и не сразу разыскали, куда ехать. Наконец нашли, но в приемной им сказали, что Лукьянова в реанимации и навещать нельзя. Девочки и Денис вышли грустные. Денис вспоминал, сколько у него на счету денег, и понял, что ничего. Все, что он мог сделать, – отвезти их домой на «Авиамоторную».

Прощаясь, сказал:

– Девчонки, только найдите, кровь из носу, свои документы. Завтра не ходите ни в какую школу, ждите меня. Дверь не открывать, на телефон не отвечать. Я к вам сам появлюсь.

– А как мы догадаемся, что это вы, – трезво просила Ира, – у нас домофон сломан.

– В окошко посмотрите. У вас куда окна выходят? Во двор?

– Во двор.

– Ну вот увидите и откроете. До завтра.

Девочки выбрались из машины и пошли к подъезду.

Ира повернулась и спросила:

– А завтра что будет?

Но Денис уже разворачивался на узком дворе.

* * *

Дома стали решать.

– Кино – это здорово, – сказала Ира, потом добавила: – Маму жалко.

– А по-моему, он педофил, – зло буркнула Вита.

– Это что такое?

– Детей любит. Девочек.

– Ну и хорошо. Пока мама болеет, он нас на машине покатает. Мне понравилось.

Вита достала картошку и принялась чистить на газетке. Ира подошла к зеркалу и стала корчить рожи.

– Смотри, как я умею, надо ему показать.

– Мне он совершенно не понравился. Почему никому не открывать, мало ли, может, мама вернется, а мы что, ей не откроем?

Зазвонил телефон. Вита пошла было, но Ира схватила ее и взмолилась:

– Ну он же сказал, не подходить!

– А вдруг с мамой плохо?

– Да мы знаем, что плохо.

– А вдруг совсем плохо?

Вита взяла трубку и взрослым голосом сказала:

– Слушаю.

И замолчала, выражение лица было странное. Ира умирала от любопытства, но не решалась прервать.

– Нет, благодарю вас – так же по-взрослому произнесла Вита, – с ними все в порядке. Я их тетя, сестра их мамы, и, конечно, не оставлю девочек без присмотра. Меня? Виктория Вячеславовна Лукьянова, паспорт, ну конечно, есть, мне, между прочим, моя дорогая, уже скоро сорок. Всех благ.

Отбой. Ира, онемев, смотрела на сестру.

Вита отдышалась и продолжила чистить картошку.

– Кто это? Что они хотят?

– Органы опеки. Хотят нас забрать обратно в детский дом, ты хочешь?

– Ну зачем ты взяла трубку? – застонала Ира, ей очень не хотелось в детский дом.

– Тогда они пришли бы с МЧС дверь вскрывать.

Положила очищенную картошку в кастрюльку, налила воду и, пригорюнившись, сказала:

– Что лучше: детдом или педофил?

– Конечно, педофил, он хороший.

– Смываться надо.

Ира захныкала:

– Я не хочу смываться, я хочу дома… я есть хочу, я устала.

– Сейчас картошка сварится. Но смываться надо, это точно.

Они быстро поели, остатки картошки сложили в пластиковый пакетик, потом перевернули все возможные ящики в поисках документов – ничего не нашли. От каждого уличного шума Ирка вздрагивала и приговаривала: «Ну куда мы пойдем, куда пойдем, у нас денег нет».

Вита задумалась. Потом опять стала шуровать в материнских загашниках – там были спрятанные бутылки, какие-то пакеты со старыми сапогами. Достала сумку с надписью «Аэрофлот».

– Что ты ищешь?

– Не знаю.

Вытряхнула из этого «Аэрофлота» всякую ерунду и пачку писем.

– Ой, – воскликнула Ира, – чего только нет. Смотри, какая брошечка.

Вита перебирала конверты. На улице гудела машина.

– Это за нами, – сказала Ирка, – из детдома.

Вика победно достала два документа.

– Нашла? – ахнула Ирка. – Ой, мать нам всыплет.

– Ну, во-первых, она нам не мать. – Вита увлеклась чтением документов.

– Ну и что, у нас другой нет, – резонно заметила Ира, потом уточнила: – Она раньше хорошая была.

– Когда не пила, – жестко сказала Вита. Потом спрятала бумаги в школьный рюкзак и скомандовала: – Пошли!

– Куда?

– По дороге расскажу.

Девочки привычно нацепили маски и ушли, захлопнув дверь. На улице было холодно и темно.

Утром Денис напрасно гудел под окнами. Никто не отзывался. Он стал тревожиться, чувствуя ответственность за эту мелкоту.

А девочки уютно провели ночь на вокзале. Им в голову не пришло, что над ними реял ангел и помогал идти туда, где вообще не пройти, отвлекал суровых стражей, подвел девочек к скамейке, где расположилась большая громкоголосая южная семейка, и там они растворились в детских воплях, а взрослые южане вообще внимания не обратили, кто-то из старших детей сунул им по куску лаваша, а что еще надо было?..

К утру семейство испарилось, оставив девочкам мусор, пакет с остатками лаваша и бутылку воды с газом недопитую.

Девочки позавтракали и решили поискать туалет. Жалко было покидать насиженное место, но к ним уже спешила неприятная тетенька в униформе. Вита и Ирка быстро вспорхнули и смешались с пассажирами, покидающими поезд.

Так они немного поболтались и нашли туалет, но там сидела такая злобная баба, с такой ненавистью к людям, которым только срать и хочется, а платить не хотят, а у нас, между прочим, капитализм, а не всем по потребностям и бесплатно, по пятьдесят рубликов вход, а стране доход… а им, честным сотрудникам санузлов, кукиш с маслом, даже без масла…

Вика подобрала самый-самый плачущий голосок:

– Тетенька, дорогая, очень писать хочется, пропустите Христа ради.

От смеси Христа с капитализмом у бабы крыша совсем поехала, и она понесла такое…

Ирка и Вита испуганно прыснули подальше. Сначала к выходу, но уже толпились очень опасные люди, которые, будто, только их и ждали. А с другой стороны стояли форменные.

Девчонки пришли в отчаянье. И тут они нос к носу столкнулись с… Денисом.

– Ну и что, – сказал он, – бродяги, куда намылились?

– Педофил! – нежно воскликнула Ира и бросилась Денису на шею.

Тут же к ним повернулись две форменные тетки:

– Что она сказала, – спросили они у Виты, – педофил?

– Пересильд, – сказала уверенным взрослым голосом Вита, – слышали, что Пересильд побывала в космосе?

Денис подхватил:

– У них проблемы были со стыковкой, но они справились. Здорово, да?

Тетки замерли. Космос их не интересовал. Денис подхватил «бродяг» и повел к метро.

– Денис, ты нас долго искал? – спросила Ирка.

– Да нет, – соврал Денис, – все пути ведут на вокзал.

– А почему ты нас раньше не нашел? – не унималась Ирка. – Знаешь, как мы в туалет хотим, но у нас денег нет.

– Дуры, – сказал режиссер и повел их назад на вокзал, – а раньше сказать было нельзя?

Опять пришлось снимать рюкзачки, потом искать туалет. Денис щедро заплатил и остался с двумя рюкзачками ждать. Туалетная баба равнодушно приняла мзду, и девочки скрылись с глаз. Тут к Денису и подскочили форменные тетки:

– Где вы их прячете? – гаркнула одна. – Учтите, это уголовное дело.

Вторая бойко рванула в женский туалет, но злобная мегера встала во весь рост:

– Деньги, – гаркнула одна.

– У меня бесплатно, – сказала форменная, но коса уже нашла на камень.

– А бесплатно – тогда пропуск покажи, все тут бесплатно, ишь чего – бесплатно. Все им бесплатно, кто ты такая – срать ей бесплатно, откуда взялась. Это каждый скажет: мне бесплатно. Ишь ты какая!

На нервной почве форменная не могла найти свой охранный документ. Тогда другая оторвалась от Дениса и подошла со своим пропуском и стала совать его мегере под нос. Это была ошибка. Мегера завопила на весь вокзал:

– Двоих по одному не пущу, у каждого должен быть свой и с фотографией. Срать бесплатно строго по документу.

Тетки стали угрожать, размахивая пустой сумочкой, похожей на кобуру. Мегера встала на дыбы. Она вцепилась одной в униформу и порвала – рукав разошелся по шву. Тогда вторая стала высвобождать первую. Тогда Мегера и ее порвала.

Собрался молчаливый народ – люди старались разобраться, на чьей им быть стороне. С виду все трое из охранных структур, и лучше никому не лезть.

Ира и Вита тихо вышли из туалета, Денис их поджидал поодаль – и все трое исчезли с поля боя.

Наконец Денис привел их на студию, в нормальное человеческое место, где еще можно было найти адекватных людей.

Вита сразу понравилась худсовету – независимая, тонкая, умная девочка. Ирка не понравилась, всюду лезет, слишком себя показывает, да и мелковата для роли подружки – они по сценарию в одном классе учатся.

Денис бился за Иру с худсоветом яростно. Он знал: если Иру не взять, Вита, не колеблясь, уйдет. Пока проходили пробы, они жили в гостинице, за ними приезжала машина. Дениса они почти не видели. Им примеряли платья, фотографировали, кормили на убой в студийной столовой. Ира быстро познакомилась с группой, особенно с гримершей Ниной. Смотрела, как Нина делает людей красивыми. Вита, наоборот, занималась уроками со специальным учителем по фамилии Лукьянов, прикомандированным к их группе. Учитель проходил с ней все подряд – Денис боялся, что Вита отстанет от своих школьных подруг. Подруг у Виты не было, и отставать она не собиралась. Ей нравились занятия с Юрием Палычем – он был веселый, объяснял понятно и забавно. На самом деле он был еще студентом, просто подрабатывал на киностудии. Вита влюбилась в него первой школьной восторженной любовью.

Денису с помощью киношных начальников удалось отвлечь от девочек внимание органов опеки, и они все направились в киноэкспедицию в солнечный город Сочи. Даже Юрий Палыч поехал, отпросился и продолжил занятия с Витой.

Этого счастья не было никогда и, наверное, не будет: море, жизнерадостные люди и Юрий Палыч смотрит на нее с изумлением. А изумлялся он, удивляясь ее органике. Органика – редкая вещь, особенно у девчонок с тихим омутом в голове.

* * *

Лукьянова тяжело приходила в себя. Когда очнулась от недолгой комы, ей принесли пачку писем от дочек.

– Ну надо же, – восхищалась нянька, – сейчас писем никто не пишет, а тут целая куча и с марками, это откуда же?

Лукьянова еле подняла голову с подушки и уронила. Сил не было.

– А я сама прочитаю, хотите?

Нянька надела очки и прочитала сначала обратный адрес: «Сочи».

– Ишь ты, кто это у вас в Сочи живет?

– Никто, – прошептала Лукьянова, – ошибка.

Нянька всмотрелась в конверт:

– И конверт как из прошлой жизни: море, пальмы, надо же, я думала – Мальдивы какие.

– Прочитайте от кого.

– Написано: «Сочи, гостиница “Райский уголок”, группа “Дети – наше будущее”. Лукьяновым».

– Фамилия… рас-про-стра…

– Ну не скажите, Ивановы – да, я вот Иванова, а Лукьяновых мало, я даже просто никого не знаю, кроме вас. Ну что, больная, читать?

– Читайте, – шепнула больная.

Нянька откашлялась и начала: «Дорогая мама…» Ой, да это вам, может, секретное…

Лукьянова встревожилась. Она жестом остановила няньку и прошептала:

– Я здесь давно?

– Да уж месяц.

– А что с ними?

– С которыми?

– Дочками.

– Дорогая мама…

Начала читать нянька, но вошел лечащий врач и возмутился:

– Что за изба-читальня?

– Дык это… это ей…

– Дайте больной в себя прийти, а потом и читайте.

Он забрал пачку писем и положил себе в карман халата. Потом приказал Лукьяновой:

– Никаких проблем, ясно? Только светлые мысли.

И решительно увел няньку из палаты и даже свет выключил.

Мрачные мысли немедленно охватили больную. Она постаралась встать, ноги не держали. Она дотянулась до кнопки вызова медсестры, но той не было на месте, бегала по палатам с таблетками. Тогда Лукьянова закрыла глаза и опять ушла в кому. А когда вернулась, первым человеком, которого она увидела, был режиссер Денисов, о котором она вообще понятия не имела.

– Не волнуйтесь, – сказал неизвестный человек, – с девочками все в порядке. Они в Сочи, скоро прилетят, а я на день всего, монтаж начинаем. А там еще досъемки.

Лукьянова не знала, кто он такой, но он не был похож на врача, хотя сидел в белом халате.

– Девочки переживали, что вы не отвечаете, вот я решил на вас посмотреть.

– На что не отвечаю.

– На письма, они вам все время писали и на почту носили, сейчас же нет больше синих ящиков.

Лукьянова не поняла про синие ящики, про остальное, впрочем, тоже.

– А где они?

– Они в Сочи.

– В санатории?

– Нет, там съемки… Они же писали.

– А какой сегодня день?

Он сказал, для точности заглянув в телефон. Оказалось, она провела в больнице больше месяца.

Лукьянова попробовала подняться. Денис ей помог. И когда она села, протянул ей видео. Вита и Ира что-то говорят, рядом неизвестные люди, и все смеются.

– Где это?

– Это наш фильм. Антонина Вячеславовна, это фильм, а ваши дочки артистки.

Лукьянова только сказала:

– Это одежда не их.

– Это костюм. У нас были проблемы с оплатой, потому что вы не могли подписать договор, подписала ваша сестра.

– Какая сестра? У меня нет никакой сестры.

– Виктория Вячеславовна Лукьянова.

Антонина долго молчала, перебирая в памяти дальних родственников.

– Откуда она взялась?

– Она взяла на себя ответственность за девочек, иначе органы опеки…

– Как она выглядит?

– Не знаю, кажется, все было онлайн, – сказал Денис и тут же все понял: – Ваши дочери, какое отчество у них?

– Мы все Вячеславовны.

Денис покачал головой:

– Девочки у вас, скажу честно, очень талантливые, а старшая – просто артистка. Поправляйтесь скорей.

* * *

Возвращаться в жизнь оказалось очень интересно. Антонина собралась с силами и начала лечебную физкультуру, от которой отказывалась наотрез. И вот наконец:

– Антонина Вячеславовна, что-то вы у нас засиделись. Домой пора, домой. И вот еще… – Лечащий врач, извиняясь, протянул ей пачку писем: – Простите, закрутился, но ничего, зато никаких нервов и переживаний.

– Это от дочек, – сообщила Антонина няньке, которая зачем-то усадила ее в кресло на колесах и сверху положила пластиковый пакетик с барахлом.

– Ну, счастливо, девочкам вашим привет. Какие они, взрослые?

Лукьянова удивилась:

– А чего в кресле? Я ходить могу.

– У нас так принято, довезем до встречающих – и там уж хоть бегом.

– А кто вас встречает? – спросил врач. – Дочки?

– А кто еще, конечно. Дочки у меня артистки, в кино снимаются.

– В каком фильме, – обмерла от восторга нянька, – как называется? А мы с вами как с простой.

Название выскочило из головы, но Лукьянова не сдалась:

– Хорошо, что хорошо кончается, – многозначительно произнесла она.

Но врач немного подпортил прощание, он наклонился к ее уху и предупредил:

– Одна рюмка – и никакого кино вы не увидите.

Лукьянову вывезли в вестибюль. Огляделась – народу полно, а за ней никого нет. Она выбралась из кресла, взяла свой узелок и пачку писем, в дверях столкнулась с молодым взмыленным парнем.

– Лукьянова? – сразу угадал парень.

– Ну, – сказала Антонина, – а вы кто?

– Я с киностудии, учитель ваших девочек, Юрий Палыч.

– А фамилия?

Юрий Палыч взял у нее пакет с пожитками и потянулся к письмам – она не отдала.

– Просил машину, не дали, но я сейчас «Яндекс» вызову.

– А фамилия – уперто требовала Антонина.

– Лукьянов.

– А Вита, Ира?

– Они сейчас в кадре. Как смена закончится, их сразу привезут.

Ехали молча. Антонина старалась собраться с мозгами, но мозги расползались. Приехали. Вышли из такси.

– Стол надо накрыть, – сказала Антонина, – отметить. Поможете?

– Да у меня занятия, – извинился учитель.

И, проводив до квартиры, тут же исчез.

* * *

Квартира была запущена. Из ящиков вся одежда вывернута и брошена на пол. Телефон молчал – наверное, неоплата. На кухне гора грязной посуды. Какая страшная картина возникла у Лукьяновой: обыск, опека, какие съемки, какие артистки… Все вранье. Она открыла письма. Вита писала подробно, каждого человека описывала. Ну прямо писательница. Дарья Донцова. Так письма не пишут. Наивные Иркины приписки: «Мамочка я скучаю, здесь так хорошо».

Антонина поняла, что это один большой заговор с какой-то целью, ну какой-то… забрать у них квартиру. И этот, который ее вез, как его… тоже Лукьянов… Вокруг все Лукьяновы. Откуда их столько взялось?

Наскребла денег, дошла до гастронома, купила бутылку водки, села в скверике у памятника Бабе-яге, отхлебнула. Голова прояснилась, сложилось все четко и ясно.

Девчонок похитили. Может, их уже нет на свете. Тогда зачем ей жить?

Ее охватило беспомощное отчаяние. И она допила свой яд и отключилась.

Девочки жили при киностудии в съемной квартире с другими участниками-школьниками. В покинутом доме не бывали.

Но в этот день Денис узнал, что Лукьянову выписывают и ее надо встретить.

– Ужас какой, – сказала Ирка Вите, – у нас такой дома бардак.

– Пусть сама убирается, – сурово ответила Вита.

– Все в кадр! – закричал Денис, и они покорно пошли на свои места.

– А когда надо встретить, может, убраться успеем? – волновалась Ирка.

– У нас съемки, мы не можем.

– Но она будет нас ждать.

– Тишина в павильоне, – гаркнул Денис.

Началась работа. Девочки работали в полсвиста, обдумывая перемену жизни. Прощай, веселая жизнь, впереди пьяная мать и школа.

И вот пожалуйста: Юрий Палыч обнаружил Лукьянову на детской площадке без сознания.

* * *

– Юрий Палыч, – Вита смотрела на своего учителя очень серьезно, – я вас люблю.

Они шли из больницы, где в который раз им сказали, что посещений в реанимации нет, шли, загребая ногами толстый слой неубранных опавших листьев. От них было уютно и не страшно сказать то, что сказала Вита.

Учитель раздумывал. Он давно догадывался, но не знал, как себя вести, чтобы не обидеть девочку. В голове бились разные мудрые фразы: «Видишь ли, моя дорогая…» Нет. Жуткое начало, особенно «дорогая». «Ты начиталась хороших книг». Глупость. Что плохого начитаться хороших книг.

А Вита смотрела требовательно прямо в глаза и читала его мысли.

«Не каждый вас, как я, поймет», – прошелестело последнее.

– Я без вас жить не могу, – сказала девочка.

Учителю стало страшно – она была абсолютно искренняя, взрослая тоска и отчаянье смотрели на него.

– Холодно, – сказал Юрий Палыч, – давай зайдем погреться.

Они зашли в ближайший магазин, где в дальнем углу примостились два столика и стулья.

– Что берем? – спросил учитель и, не ожидая ответа, купил две ватрушки и морс.

Вита не стала есть. Если бы она могла помнить свою мать, она поняла бы, что это наследственное – не хотеть жить в ощущении отчаянья.

– Давай говорить, – сказал Юрий Палыч и тоже посмотрел ей в глаза очень серьезно.

Вита отвела взгляд. Все было ясно.

– Мы не Ромео и Джульетта, понимаешь?

Молчит.

– Я живу дольше тебя лет на десять. Представляешь?

Молчание.

– Ты очень талантливая, тебе надо учиться.

– Зачем?

Учитель оживился:

– О, тут ты абсолютно не права, именно талантливым людям надо учиться, много учиться, но учиться самому главному делу… понимаешь?

– Нет.

От резкого ветра распахнулась дверь магазина.

В помещение влетели неубранные листья и закружились на полу.

– Мне надо идти, – тихо сказала Вита, – у нас вечерняя смена.

Больше всего на свете она хотела убежать. Куда угодно. Далеко-далеко. Чтобы не думать. Чтобы не было так больно и стыдно.

– Я провожу.

Молча дошли до метро и сели в разные поезда: их ждали разные дела.

Вита доехала до конечной, потом перешла на противоположную платформу и опять доехала до конечной. Потом поехала в общежитие. Следующий день был последним в их киножизни.

Лукьянову привезли домой. Вита и Ира привели квартиру в порядок. Им помогла гримерша Нина. Нина испекла пирог и сказала девочкам:

– В доме всегда должны быть пироги, ясно, девочки? Свежеиспеченные. Это запах дома.

Лукьянова была лежачая. Она не узнавала своей квартиры, с удивлением разглядывала одеяло, чашку, Нину, которая ее причесала, и девочек: как они выросли. Ира, как котенок, приластилась к матери. Лукьянова понюхала ее волосы и сказала: «Голову надо мыть». Вита держалась на расстоянии.

Нина уходила с тяжелым чувством.

Ирка села около матери с толстой книгой.

– Это «Зверский детектив», – сказала она, – мне в группе подарили. Я тебе буду читать каждый вечер.

Вита разбиралась с материнскими лекарствами, раскладывая их в специальную коробочку с указаниями часа, когда какое принимать.

– Ты до туалета дойдешь? – спросила она, прервав чтение.

– Постараюсь, – пообещала Антонина Вячеславовна.

* * *

Не смогла. Хорошо было лежать и не двигаться. В таком состоянии ей предстояло провести многие годы. Девочки взрослели, она все жила и жила. Может, это наказание Божие? За что? А его его знает. Наказание за то, что жила и живет. Просто за жизнь. Вроде живой человек, ан нет. Кому наказание? Не ей уж точно. И сколько таких горемык на свете. Никто не считал.

Шведская семья

Стенькин страдал нескрываемо. Он был нежный человек и не любил причинять боль. Именно поэтому он постоянно ее всем причинял – мягко и навязчиво объясняя, как по-скотски он себя повел, какой он подонок, он унижал обиженного еще больше, получалось, что случайная жертва не стоила мизинца оскорбителя, притом что сам оскорбитель считал себя последней гнидой.

В этот день Стенькин решил разрубить этот морской узел сложной личной жизни. Жене́ по имени Изумруд он купил торт. Получив неожиданный подарок, Изумруд заподозрила неладное – это было видно по несчастному выражению лица Стенькина, покрытого яркими аллергическими пятнами, неизменно возникающими при каждом сомнительном казусе.

Изумруд была девушка смешанных кровей, но Восток преобладал, о чем свидетельствовали сросшиеся брови. Узбечка по матери. Когда Изумруд была молоденькой и хорошенькой, этими бровями она напоминала Гюльчатай из народного фильма, чем и пленила студента-историка Стенькина на случайной встрече во время узбекской декады в Москве, где она била в бубен самой Тамаре-ханум. А теперь, с возрастом, внезапно нахлынувшим ни с того ни с сего, эта обильная неухоженная волосатость была подобна двум потрепанным зубным щеткам, давно бывшим в употреблении и зачем-то сросшимся на переносице.

– Ты побрилась бы, что ли, – заметил однажды Стенькин, прихорашиваясь у зеркала.

Изумруд вгляделась в свое изображение и не узнала себя.

– Восточные женщины быстро стареют, – сказала она.

– А ты не старей, – раздраженно бросил муж, удаляя ненужный волосок, подло выросший в правой ноздре. – Больно! – вырвалось у него вместе с волоском.

И вот торт.

Изумруд перенесла это кулинарное чудо на блюдо, предназначенное для плова, и спросила:

– Стенькин, что случилось?

– Ты только не волнуйся, – неуместно сказал Стенькин, – надо поговорить. Отложим на вечер.

– Зачем? Говори сейчас.

– Я полюбил другую женщину.

– Отложим на вечер, – сказала Изумруд и отрезала большой кусок бисквита, ущемив наполовину химическую розочку. Второй кусок положила мужу.

– Ешь, Стенькин, раз купил.

Молча пожевали бисквит.

– Ты хорошо подумал? – спросила Изумруд, проверяя языком больной зуб.

– Хочу посоветоваться, – с трудом выговорил длинное слово Стенькин.

И в этот момент кольнуло в левом боку. Странно: обычно кололо в правом, Стеньким съедал аллохол, и колоть переставало.

– Давай советуйся, – подбодрила Изумруд.

– Она хорошая, – неуверенно начал Стенькин.

– Кто бы сомневался. Плохой товар никому не нужен.

– И она меня понимает, – добавил Стенькин.

– Молодец, – Изумруд взяла второй кусок бисквита и стала с усилием его глотать.

– Да, она молодец. Нежная.

Изумруд поперхнулась, Стенькин постучал ее по спине кулаком.

– Она хочет детей, – Стенькин наглел на глазах.

Это был запрещенный удар. Все двадцать пять лет Изумруд оставалась бесплодной.

Бисквит встал комом в глотке. Изумруд стала задыхаться всерьез. Она посинела, глаза вылезли из орбит. «Как легко может решиться проблема», – пронеслась мысль в голове Стенькина. Но тут он вспомнил, что видел по телевизору, как надо помочь. Прыгнул сзади на жену и сильно надавил руками на грудную клетку – и сработало. Застрявший кусок моментально вылетел и попал обратно на блюдо. Даже смешно.

Изумруд села, приходя в себя.

– Ты бы спасибо сказала, – обиделся Стенькин, – я тебя, можно сказать, спас.

Жена тяжело дышала.

«Ну хоть бы заплакала, – подумал Стенькин, – вот чертов Восток, ничего ее не берет».

– Ладно, – он сел напротив жены, – я ухожу от тебя, но не из дому, некуда идти. Мне и так нелегко будет, если партком узнает.

Помолчали. Изумруд дышала со свистом.

– Я, конечно, понимаю, что это свинство, но я предлагаю тебе остаться.

– Где? – тяжело выдавила жена.

– В своей комнате. А мы будем в другой. Нормально?

– Кто?

– Что кто?

– Мы – кто?

– Я и Светочка.

Молчание. Теперь кольнуло в правом боку.

– Дай аллохол.

Изумруд поднялась и пошла в спальню лечь. Прямо в тапочках.

– Ну хочешь, я сам возьму, – Стенькин вспомнил, где аптечка.

Горькое лекарство сразу принесло облегчение, и он с новыми силами поспешил к жене. Тему надо было прояснить до конца.

– Эту комнату, – сказал он, – мы берем, прости, себе – все же нас двое.

– Кого нас? – опять спросила жена.

– Ты меня не слушаешь, – понял Стенькин, – ты просто меня не слушаешь. Говорю в последний раз: эта комната пойдет нам, а мой кабинет – тебе. Я, конечно, буду там работать, но я же тебе никогда не мешал, а Светочка…

– Кто это? – бесцветно спросила Изумруд.

– Ты, что, в психушку хочешь? Я говорю – Светочка, она хорошая.

– Кто?

Стенькин замолчал. Он понял, что мысль о психушке была неслучайна, жить с такой соседкой в общей кухне Светочке будет непросто.

Ночевать Стенькин не пришел. Изумруд взяла себя в руки и сделала могучую уборку. Отделила шкафом проход к спальне молодых и обильно полила дихлофосом их кровать – как бы от клопов. Клопов у них не было уже лет сорок, как Стенькины-родители окончательно истребили это подлое семя. Помог дихлофос. Запасы еще хранились на антресолях, куда Изумруд никогда не заглядывала. А тут заглянула, увидела странные бутыли, понюхала и поняла, что пригодятся.

Накануне разговор закончился мирно – Стенькин согласился жить втроем, собственно, это была его идея, просто он привык все свои идеи приписывать другим, чтобы потом можно было осуждать, если не получится.

Изумруд только спросила:

– А как эта… твоя… – имя не давалось, – она согласна?

Стенькин подумал и предложил:

– Почему нет. Я скажу, что ты моя двоюродная сестра.

– Не пойдет, – Изумруд посмотрела на русопятое личико мужа, – скажи – домработница.

– Но это же обидно.

– Кому?

– Тебе. Я не могу позволить тебя унижать.

– Брось, Стенькин, тебе плевать.

– Но мне будет неловко. Я так не хочу. Я хочу, чтобы всем было хорошо. Двоюродные сестры могут быть самые разные, может, у меня тетка узбечка. Мой двоюродный дядя был женат на еврейке.

Изумруд махнула рукой:

– Делай, как хочешь.

Стенькин прошелся по квартире и одобрил перестановку, потом потянул носом и спросил:

– А чем это пахнет?

– Соседи клопов травят, вызвали службу. Я тоже хотела вызвать.

– Но у нас нет клопов.

Стенькин надел свой самый хороший костюм, поцеловал Изумруд и ласково спросил:

– Я подаю на развод?

Но Изумруд не отреагировала.

– Дай свой паспорт. Нас легко разведут, без проблем.

И ушел, оставив легкий намек на дорогой парфюм.

Выйдя, он привычно посмотрел наверх, чтобы махнуть жене рукой – как он делал все двадцать пять лет. Но за окном ее не было.

* * *

К вечеру произошел заезд. Грузчики, тяжело дыша, втащили пианино. Потом другие грузчики – кровать, разобранную на отдельные части, – не сразу и понять, что это такое.

– Куда? – спросили у Изумруд и первые, и вторые.

Она махнула рукой в сторону спальни. Грузчики, все четверо, заглянули в комнату и начали выносить старую кровать, политую дихлофосом. Нежный запах почти выдохшейся отравы разлился в воздухе и исчез, как только кровать – ложе их двадцатипятилетней совместной жизни – было вынесено на лестницу.

Пианино поставили вместо серванта, в муках выстраданного в бесконечных очередях.

– Сервант куда? – спросил на чистом русском грузчик с узбекским лицом.

– Туда же, – Изумруд махнула рукой в сторону лестницы.

Грузчик всмотрелся в нее повнимательнее:

– Ты из Янгиюля? Семья?

– Мама.

– Ну я же вижу. Как тебя звать?

– Изумруд.

– Ай, красиво. А ты здесь кто?

Изумруд запнулась:

– Ну эта… двоюродная сестра.

– Опорожнять будешь? – Грузчик имел в виду сервант.

– Я уже все опорожнила.

После всех перестановок, когда грузчики покинули квартиру, вошел Стенькин с девочкой-подростком.

– Это Светочка, – сказал сияющий бывший муж, – а это, Светочка, моя кузина, знаешь такое слово? Кузина – это двоюродная сестра. Знаешь, как ее зовут, – Изумруд. Красиво, правда?

Подросток Светочка подошла к Изумруд и обняла ее крепко-крепко. Та обомлела. В голове мелькали сложные мысли – кто это, с чего она так меня обнимает и вообще сколько ей лет.

– Стенькин, – спросила Изумруд, пытаясь освободиться от объятий, – сколько ей лет?

Но Светочка нежной мертвой хваткой не отпускала, а, наоборот, все глубже и глубже закапывалась под мышку Изумруд.

– Ну будет, будет, – ласково потянул Стенькин Светочку, – пойдем лучше к нам в комнату.

Светочка оторвалась от подмышки и покорно пошла за Стенькиным.

– Мне уже восемнадцать, – сказала она обиженно, – никто не верит. Как будто я обманываю. А я никого не обманываю. Зачем вы так спросили? Я к вам по-хорошему, а вы – «сколько ей лет». Я же вас не спрашиваю, сколько вам лет, я вижу, что вам много, а мне мало. Ну и что. Я вот, например…

Стенькин ловко втянул малолетку в спальню и захлопнул дверь. Вскоре раздались звуки пианино – свадебный марш Мендельсона – и заливистый детский хохот, похоже, от щекотки; после – смех Стенькина, который не смеялся ровно двадцать пять лет, как только они расписались.

Изумруд внимала этим забытым звукам с изумлением – это напоминало мыльную латиноамериканскую оперу.

* * *

По утрам Стенькин заботливо кормил Светочку геркулесом, потом чистил ей зубки, потом расчесывал ее кудельки, одевал ее в теплую одежду, брал с собой два бутерброда, и они уходили. Стенькин шел на свою кафедру марксима-ленинизма, а Светочка на первую пару.

После этого Изумруд вылезала из своей конуры и начинала очередной тоскливый день домохозяйки. Когда-то на заре их семейной жизни Стенькин сказал: «Я достаточно зарабатываю, чтобы обеспечить свою жену всем необходимым. Ты восточная женщина, тебе нельзя ишачить, ты свободная женщина Востока, живи в свое удовольствие – ходи по магазинам, гуляй в парке, если очень хочешь – читай книги. Но лучше смотри телевизор – образовательные программы, а вечерами будем их обсуждать. У нас будут темы для разговора. Ты только конспектируй, чтобы не забыть даты».

Сначала Изумруд ужасно нравилась такая жизни – прежде всего она выспалась вволю, потом приоделась, потом захотела на курорт, потом цветной телевизор, потом пригласила из Янгиюля маму полюбоваться на такую жизнь.

Суровая узбечка пришла в ужас.

– Сколько раз вы спите? – спросила она дочь.

– Каждую ночь, – ответила Изумруд, подозревая нехороший подвох.

– И где дети?

– Кто? – не поняла дочь. Она всегда побаивалась материнского гнева и всегда чувствовала свою вину.

– В твоем возрасте должно быть трое, по крайней мере, – подсчитала мать, загибая коричневые пальцы в серебряных перстнях.

– Зачем? – посмела спросить Изумруд.

И схлопотала подзатыльник. Потом еще один. Больно.

– Затем. Пока не родишь – не приеду.

И мать в тот же день покинула их город.

* * *

Вот уже четверть века прошло, мать так и не приехала. Изумруд и Стенькин съездили к ней один раз из вежливости, но это был тяжелый визит – родня смотрела на Изумруд, как на пустое место, а Стенькина вообще человеком не считала. Кучи ребятишек ползали, пищали, гадили, вопили, стоял тяжелый дух никогда не проветриваемого помещения.

На второй день мать отвела дочь поговорить во двор.

– Ну, – сказала она.

– Мы стараемся, – опустив глаза, – объяснила Изумруд, – мы работаем.

– Плохо работаете.

– Ну конечно, – усмехнулась Изумруд, – вон мой отец хорошо работал, полгорода его дети.

Сильный удар свалил ее с ног.

– Скажешь слово – убью.

Отец давно жил с другой семьей в другом городе. Но мать запрещала упоминать его имя. Изумруд знала это и говорила назло.

– И ты хорошо работала, полный двор сопляков. Может, не я виновата.

Мать застыла. Это была новая мысль.

– Так прямо и скажи – его вина.

Пнула дочь еще раз, но не так больно. Обдумывала мысль. Потом еще раз ударила. Изумруд молчала.

– Его?

– Не знаю.

Мать подняла дочь, смахнула прилипшие козьи ошметки и сказала:

– Сегодня пойдешь со мной, только никому, ясно?

Изумруд поднялась.

– Надень что-нибудь приличное, в гости идем.

В гостях ее чем-то напоили – до без сознания. Придя в себя уже в постели со Стенькиным, она спросила:

– Что это было?

– Это я тебя хотел спросить, – Стенькин, не теряя времени, читал свежевыпущенный том речей Брежнева, – где ты шлялась. Приползла пьяная, лыко не вяжешь, вся в синяках.

– Это мать, – вспомнила Изумруд, – чуть что – сразу драться.

– Кстати, мусульмане не пьют. Они кальян курят.

От слова «кальян», в голове у Изумруд стало что-то возникать. Тени какие-то, в рот суют какую-то трубку с дымом, а потом…

Потом стало проступать остальное. Страшное.

Потные мужские гениталии. Тычут в нее, тычут чем-то огромным – и все мимо. Мать держит и больно щиплет. И в лицо, прямо в нос мерзкое вонючее дыхание.

И опять тычут. И опять дыхание – другое. Тоже поганое, кислое. Потом что-то полилось и все залило – постель, одежду. И хохот. И опять кальян. И хохот.

Утром уехали. Стенькин сослался на работу – институт срочно вызывает на симпозиум. Ему уже невмоготу было есть жирное мясо в таком количестве.

Первое время мать проявляла интерес к здоровью дочери, звонила из переговорного, спрашивала загадочно: «Сдвиги есть? Нет?» Через месяц потеряла интерес. Навсегда.

* * *

Светочка была невыносимо фальшива, ни одного слова она не произносила без вранья и пошлости. Изумруд она обнимала и целовала бесчисленное множество раз.

– Зусик, – спрашивала Светочка, – почему ты такая бяка? Ну подними носик повыше. Вытри глазки, ангел мой.

– Не трогай меня, – сухо говорила Изумруд, – отойди, я заразная.

– Ну что ты, глупости, Зусик, ну какая ты заразная, ты самая-самая незаразная. А что у тебя на сковородочке? Голубчики?

– Есть хочешь? – Изумруд открыла ящик и достала вилку.

– Зусик, не надо, ты же знаешь, в моем положении не надо лишнего.

– В каком, чего, не поняла.

– У меня в животе бебичка, понимаешь, ты рада? У тебя будет маленькая племяшечка. Представляешь, мне надо все кушать очень полезное и дорогое. Кусик говорит – ничего не пожалеет, никаких финансовых средств.

– Кусик – это кто?

– Это Константин Авдеич, ну как я могу своего мужа называть Константин Авдеич. Он Кусик. Ну дай чего-нибудь сладенького. Ну хотя бы пирожненького. Я сейчас только ручки вымою. – И упорхнула в ванную.

Изумруд достала с полки пирожное эклер, потом красивое блюдечко, потом из ящика чайную ложечку с видом Кремля, потом из аптечки шприц и ампулу с бледно-желтой жидкостью, быстро втянула жидкость в шприц и сделала в бок пирожного укол.

Стукнул лифт, звякнул ключ, открылась дверь – вошел Стенькин с огромной коробкой профитролей.

– Что это? – увидел он перекошенный эклер.

Изумруд взяла блюдце и выбросила пирожное в мусорку.

Стенькин возмутился:

– Ну что за глупость, честное слово, я просто спросил.

Он положил коробку и встал на колени перед мусоркой, пошарил пальцами и достал смятое пирожное. Вид у эклера был неважный.

– Дай мне, – попросила Изумруд.

– Я целую коробку принес. Зачем тебе мусор?

Влетела Светочка и повисла на Стенькине, болтая ножками, как маленький ребенок, дождавшийся своего папу после работы, да еще с профитролями.

Стенькин схватил ее в охапку и понес в спальню. По дороге Светочка хихикала и верещала.

Изумруд достала из мусорного ведра проклятый эклер и понесла в мусоропровод на нижнем этаже. Из спальни доносились дикие звуки, похожие на кошачьи апрельские вопли.

Изумруд постояла у почтовых ящиков. Зачем-то проверила почту, давно уже им никто не писал. Вышла на улицу и побрела куда глаза глядят.

Она искала работу, самую примитивную, хоть лестницу мыть. Но все было прочно занято кланами земляков. Например, ее спрашивали – ты откуда, она отвечала – из Москвы. Ей отказывали.

Отчаявшись, сказала – из Янгиюля. Ей дали адрес, написанный на обрывке рекламы пиццы. И она нашла работу.

И где? В пекарне, где делали эти несчастные профитроли, начинять эклеры кремом. Ну будто проклятие какое – Изумруд была нормальная неверующая советская женщина. Но тут стало страшно, как будто кто-то подглядел ее нехорошие мысли.

Изумруд не привыкла работать на производстве. Командовала восточная женщина Фарида Измаиловна и была к ней строга.

– Откуда у тебя руки растут, – интересовалась она, приглядываясь к эклерам, – ты, что, яд туда засовываешь? Отчего они мятые, ты их руками мнешь?

Изумруд старалась изо всех сил. С ней работали еще три девушки, по возрасту ее дочери – молоденькие, веселые хохотушки, русского не понимали, говорили друг с другом на фарси. Этого языка Изумруд не знала. Но мать знала, особенно ругательства, которые сдабривались русским матом и все же хранили свой колорит.

И вот однажды Изумруд пустила одной такой фразой прямо в Фариду Измаиловну. Та замерла. Изумруд поняла – влипла. Но начальница ничего не сказала, а на завтра поставила ее бригадиром над этими девочками.

Ближе к родам в квартире появилась Светочкина мамаша, такая же дура, как и дочь. Стенькин попросил Изумруд занять кладовую, без окошка, но раскладушка помещалась.

Мамашу звали Апполинария Яковлевна, она сразу купила новую клеенку на кухонный столик и привела электрика починить лампу в прихожей.

Изумруд дома старалась не появляться. Только приходила ночевать. Записалась в читальный зал и сидела там до закрытия. Она не вникала в процессы перестройки, газет не читала, телевизор не смотрела. Она читала русскую классику и поражалась ее красоте – в каждом прочитанном романе она находила свою судьбу и внимательно прослеживала ее до конца. Чаще всего трагического.

У Стенькиных родилась девочка – маленькая, слабенькая, как Светочка. Стенькин даже назвал ее тоже Светочкой, несмотря на то что теща мечтала об Апполинарии.

Вошла Изумруд – крадучись, как всегда, и сразу в свою кладовую. Но Стенькин потребовал ее к столу. Апполинария напекла пирогов отметить рождение внучки. Изумруд сослалась на усталость, но самоотвод не приняли. Пришлось идти в большую комнату праздновать. Светочка с дочкой еще были в роддоме. Стенькин с трудом делил с тещей досуг, и ему захотелось своего родного человека – старую добрую Изумруд, пусть порадуется.

– Поздравляю, – бесцветно произнесла Изумруд, присев на краешек стула.

Стенькин налил вина и протянул ей бокал:

– Выпей, за нашу Светочку.

Изумруд опять сказала:

– Поздравляю.

Апполинария тоже налила себе вина и предложила:

– За нашу маленькую…

– Светочку, – подхватил Стенькин и строго посмотрел на тещу: – Светочку!

Изумруд допила кислое вино и встала:

– Мне надо завтра на работу.

– Мне кажется, – сказала Апполинария, – вам надо уйти с вашей работы. Светочке нужна помощь, я же не могу бросить мужа. А вы женщина одинокая, Константин Авдеич к вам хорошо относится. И вы сможете вернуться в вашу комнату.

Так и вышло – Апполинария уехала, а Изумруд с недоверием вернулась в свою комнату, потом взяла бразды правления в свои не очень опытные руки, но надо же было как-то организовывать быт. Она хорошо умела делать плов – это была их постоянная еда. Пришлось уйти с работы. Стенькин тайно от Светочки платил ей зарплату, равную утраченной. Жить было трудно, но другой жизни у нее не было.

И вдруг телеграмма – умерла мать в Янгиюле.

Стенькин принес Изумруд телеграмму и встал перед ней на колени:

– Я куплю тебе билет, я дам немного денег на похороны, но, умоляю, возвращайся. Я без тебя не могу жить.

Изумруд не поверила:

– Стенькин, ты с ума сошел? Я же всем мешаю.

– Светочка тебя так любит. Мы не можем без тебя, поклянись памятью матери своей.

На эту напыщенную фразу Изумруд усмехнулась, догадываясь о практической подоплеке этого пафоса. Но дурак Стенькин уловил ее иронию и взмолился:

– Не бросай меня, я с ума сойду. Я иногда вспоминаю, как хорошо мы жили, даже не сплю, честное слово, и как на курорт ездили, и как телевизор цветной купили… Отмечаться ходили по очереди.

И заплакал.

Изумруд потрясла его немного за пиджак и сказала:

– Стенькин, але, ты спутал, это у меня мать умерла, это мне плакать положено.

Но Стенькин рыдал безутешно.

В соседней комнате плакала маленькая Светочка. На кухне утирала слезы старшая Светочка, она совершенно не высыпалась и хотела в кино. Отсморкавшись в полотенце, она влетела в комнату, где страдал ее муж, кинулась на шею Изумруд и завопила почти искренне:

– Миленькая, родненькая, дорогая, любимая, не бросай нас, мы все для тебя сделаем, хочешь пирожное? Или компот? А хочешь, мы тебе пальто купим, Стенькин, встань и пойди купи Изумруд пальто. А то она в таком ужасе ходит, в таком разве можно на похороны ехать?!

Изумруд от этого дурдома потеряла трезвость мысли – она вдруг поверила, что она действительно нужна этим придуркам.

В довершение Светочка притащила орущую дочь и протянула Изумруд:

– Вот, Светочка, видишь: тетя нас бросает, свою любимую племяшечку бросает, свою кровиночку. Обними тетеньку, поцелуй в щечку, скажи ей агу!

Несмышленыш тыкалась мокрыми губками в шею Изумруд, пытаясь пососать, в поисках молока и немножко всхлипывала, не находя.

И вдруг какая-то соленая вода потекла по щекам Изумруд, это были ее собственные слезы по бездарной, никому не нужной жизни.

Среди истерических воплей чужого ей семейства слезы были живительной влагой, освобождающей ее засохшую душу от бесконечной заскорузлой обиды на судьбу – ну уготовила же эта судьба такую дурацкую жизнь.

Обе Светочки лежали на ней, одинаково дергаясь в конвульсиях, а Стенькин целовал подол ее не совсем чистой юбки.

– Ладно, – сказала Изумруд, – тогда покупайте мне обратный билет.

– На какое число, – трезвым деловым голосом спросил Стенькин, прикидывая мысленно сумму вложения.

– Неделю дайте, – сказала Изумруд, нюхая головку малышки – она пахла воробышком, – больше не надо, там есть кому распоряжаться.

Светочка бросилась ее целовать, потом отстранилась, вытерла лицо тыльной стороной ладони и попросила в своем привычном капризном стиле:

– Только привези нам гранатиков, в них железа много, а мне гемоглобин поднимать надо. Бебичке молочка надо хорошенького, чтоб с железом. А еще сухофруктиков, а то они здесь дорогие ужас, а в них калий. И медику янгиюльского, он там натуральный, и… только приезжай, Зусенька, мы так тебя будем ждать, мы уже тебя ждем! Да?

Изумруд кивнула.

Ну и ладненько, ну и договорились.

* * *

Билетов, как обычно, не было, но Стенькину удалось замучить кассиршу, и она нашла ему то, что ему хотелось – как можно дешевле.

Изумруд равнодушно посмотрела на бумажки – обратный билет с пересадкой в Минске, но ей было все равно, возвращаться она не собиралась.

Рано утром, даже слишком рано, она вышла на улицу, огляделась, попрощалась со своим скорбным жилищем и налегке, с узелком, направилась к метро.

В Янгиюле было ужасно. Вся родня ополчилась на нее – богатая, небось, в Москве все богатые. А прикидывается, что денег нет. Да еще эта жара, забытая за многие годы. Дул обжигающий ветер. Щеки горели.

После похорон Изумруд неожиданно для себя захотела обратно. Она нашла помятый обратный билет и, так же незаметно и не прощаясь, двинулась в обратный путь. Даже такси взяла, устала от духоты. Окна в машине были открыты, и они с ветерком добрались до ташкентского аэропорта.

Место было удобное, у иллюминатора, в который она никогда не смотрела – боялась высоты. Но уважала уединение. Решила спать, но не получалось – в салоне хохотали какие-то молодые люди в одинаковых майках, похожие на спортсменов. У каждого на спине было слово «ПАХТАКОР».

– Что означает на узбекском это слово? – спросил кто-то неопределенным голосом за спиной Изумруд.

В ответ засмеялись и сказали:

– Это футбольная команда.

– Какое сегодня число? – спросил тот же бесполый голос.

– Одиннадцатое августа семьдесят девятого года, – прозвучал ответ.

– Не может быть, – не согласился бесполый.

– У нас завтра игра, уж мы-то знаем.

Облачность была сплошная, даже свет зажгли над креслами. Молодежь наконец успокоилась. Наступила тишина. Летели в грязноватой небесной вате. В этой же вате летел другой самолет – из Челябинска.

Над Днепродзержинском самолеты столкнулись.

Погибли все.

Потом прошел слух, что Брежнев срочно захотел в Крым на отдых и для него освободили коридор. А он передумал.

Но что-то уже начинало разваливаться в надежной броне СССР.

Под юбкой

Михаил работал под женской юбкой уже многие годы. На телевидение он попал случайно, он был дипломированным режиссером самодеятельности, которая процветала в те годы. Главное было – один раз поставить что-то «датское» к очередной дате очередного вождя, а вообще делай что хочешь. Он был специалистом по композициям, смеси музыки, стихов, танца, пения и драматических отрывков. Они жили в его голове постоянно и выстреливали, когда надо. Однажды сделал композицию по ранним стихам Бродского, не упоминая опального поэта. Но кто-то бдительный стукнул. И он потерял работу и уже присматривался к дворникам и сторожам или к кочегарам. Как Цой.

Случай столкнул его в гастрономе с бывшим одноклассником – с виду сытым и хорошо одетым. А Михаил как раз прикидывал, как бы на рубль приобрести чекушку, плавленый сырок «Дружба», городскую булку и пачку «Дуката».

– Мишка, – обрадовался друг, имени которого Михаил совсем не помнил, – ты где, ты что?

– Я режиссер, – гордо ответил Михаил и собрался попросить рубль в долг.

– Да ты что, вот находка, у нас тут как раз интересное дело наклевывается, детская передача, ты к детям как?

– В каком смысле? – насторожился режиссер.

– Переносишь или не очень?

– Не очень, – неуверенно ответил Михаил. – А что?

– Ты в партии?

– В смысле?

– Собственно, на первом этапе не имеет значения.

– Прости, мне не хватает. У тебя пятьдесят копеек есть?

Он вдруг вспомнил имя одноклассника – Игорь.

Игорь достал зелененькую трешку.

– Прости, только это.

– Сойдет.

Михаил повеселел, прикупил сполна еды – дня на три, и был готов на все.

Все – это была работа на телевидении в детской программе «С утра пораньше», которую потом переименовали в «Доброе утречко». Дело было новое, отдел кадров еще не врубился со своей бдительностью. И Михаил стал сотрудником кукольной телепередачи, не имея не только партбилета, но и малейшего отношения к куклам.

* * *

И вот уже много лет, страшно вспомнить сколько, – две жены, четверо детей, один внук, – а он все сидит каждое утро под юбкой ведущей, высоко поднимая свою обезьянку Читу, и, коверкая свой низкий красивый баритон, щебечет наскоро написанную автором ерунду, заставляя Читу всплескивать кривыми ручонками, топать ножонками и вертеть головкой из стороны в сторону. Чит этих сменилось немерено, выходили из строя ручки-ножки, вываливались глазки, ветшала курточка. Только Михаил держался, хотя проклятый Паркинсон то и дело вмешивался, когда не надо.

Одно счастье, все эти ранние передачи записывались в нормальное время и не надо было с первым метро мчаться в Останкино с невыспавшейся мордой, впрочем чего там морда, кому она из-под юбки видна, главное – не опоздать на запись. А ведь поначалу были живые эфиры, вот тут и сдохнуть можно, особенно на Дальний Восток. Ну это, положим, с вечера, а вот Урал – это было серьезно. Приходилось ночевать, глуша себя черным кофе, зарабатывая язву.

Вместо язвы заработал Паркинсон.

Теперь работали в удобное время. И даже можно было нормально пообедать. А в юбилей этой знаменитой передачи всю группу вызвали в Кремлевский дворец съездов, и они вышли со своими куклами на сцену, и их увидела страна. Немолодые тетеньки с детскими голосами, один пожилой кукловод из Образцовского театра, единственный профессионал со своим басом работал с медведем, и он, никому не известный Михаил, со своей заштопанной Читой.

Близкие Михаила по законам эмиграции были разбросаны по разным странам, и никто из них не видел этого краткого мига славы.

Страна бурлила. Шла перестройка. Но советские дети требовали каждый день свое «Утречко». И страшное клеймо «низкий рейтинг» передаче не грозило. И вообще вся эта пертурбация абсолютно не интересовала Михаила. Он работал, по вечерам по телику шли интересные передачи, и берег турецкий ему был не нужен напрочь.

Этот день начался чудом – прилетела из Израиловки дочь Зюзя с пятилетним сыном Моней. Михаил обещал постараться вернуться пораньше и показать Моне Москву, хотя упитанному Моне хотелось только в зоопарк посмотреть на живых обезьян, а не на дедовских.

По дороге в Останкино Михаилу не понравилось скопление людей около телестудии, но они постоянно митинговали, да и Моню он не собирался тащить на работу. А вот что хотела Зюзя – это его занимало, создавалось впечатление, что она хочет продать квартиру и увезти его с собой. Хотя пока она ничего такого не произнесла. Сказала – просто соскучилась. И нехорошо так посмотрела, когда отец взял кружку с кофе и она у него заплясала в руке.

На обратном пути надо купить Моне игрушку, да у него старых кукол дома валялось – куча, сначала их надо было сдавать, а как пошел этот кавардак, никто этих Чит у него не забирал. У него и парочка удавов где-то завалялась, и, кажется, поношенная Галка, у которой перестал открываться клюв.

Показал студийный пропуск и заспешил на свой этаж. Сегодня опробовали новую ведущую – прежняя умотала в Германию. «Отчего евреев так тянет в Германию», – на секунду задумался Михаил, нажимая кнопку своего этажа.

Новенькая была трепетно хороша. У Михаила замерло сердце, с такой красавицей он еще никогда не работал. Конечно, никакого опыта. Ну, это дело наживное.

– Даша, – представилась красотка.

– Михаил, – сокрушенно-отчаянно произнес кукольник, догадываясь, что «хороша Даша, да не наша».

За Дашей зримо стоял могучий блат в виде высокого руководства.

Шутливо кряхтя, полез под юбку. Юбка, конечно, была не мини и вообще не имела отношения к Даше, просто хорошее прикрытие для кукловода. С другой стороны юбки на низенькой табуреточке уже сидела Манила Ашуговна Григорян со своим бегемотом Прошей. Манила Ашуговна уходила на пенсию, это был ее последний эфир. Она обещала устроить отходную, но, похоже, зажмет – зарплату им не платили уже почти год.

Под юбкой у Даши были широкие брюки, модные в то время, но запах от них шел иностранный, не самострок, и лейбл, возникший прямо перед носом, был не поддельный.

Михаил пристроился и взял в руки Читу. Не удержавшись, слегка задел узенькую щиколотку ведущей. Даша захихикала и дернулась.

Микрофон свалился и зацепился за Читу. Михаил постарался вернуть его на место. Но Даша уже хохотала в голос:

– Ой, не могу, я щекотки боюсь.

Михаил взглянул сквозь специальное отверстие в юбке и увидел недовольное лицо режиссера. Шуточки прекратил.

– Здравствуй, Проша, – противным голосом сказал Михаил Маниле Ашуговне, на что та по сюжету чихнула.

– Что с тобой, Проша? – заботливо прогундосил Михаил. – Ты простудился?

По сюжету ведущая должна была спросить: «Проша, Чита, разве мы с вами сегодня виделись?», на что Чита была готова сказать: «Ой, у нас новенькая, давайте знакомиться».

Но Даша замешкалась, листая сценарий, в поисках своей реплики. Снизу донесся грохот.

– Тишина в студии! – заорал режиссер. – Идет запись, это же черт знает что такое!

Донеслись голоса и опять грохот.

– Бенефис снимают, – меланхолично заметил оператор, – у них всегда грохот.

– А вот я сейчас пойду и скажу все, что я думаю, – зло погрозил режиссер, но никуда не пошел.

– Продолжаем работу!

Даша наконец нашла текст и неуверенно произнесла:

– Тоша, Чуча, разве мы с вами сегодня виделись?

Манила Ашуговна, не обращая внимания на ошибки, выдала не свой текст:

– Ой, у нас новенькая, давайте знакомиться.

Послышались выстрелы.

– Что это? – воскликнул режиссер.

– Расстрел коммуниста, наверное, – вспомнил ассистент Кирилл, – они вчера потребовали перезапись. У них хороший сценарий.

– Вот я сейчас пойду и такой расстрел коммуниста устрою, мало не покажется, – прорычал режиссер и никуда не пошел.

Наступила тишина.

– Работаем! – раздалась команда.

– Ой, у нас новенькая, давайте знакомиться, – опять просипела типичным голосом бегемота Манила Ашуговна.

– Это Чита говорит, – вмешался режиссер, – Михаил, что с вами?

Михаил не мог разобрать свой текст, руки дергались.

– Тиша, Фрося, – пролепетала Даша, разбираясь в бумажном экземпляре. – Простите, – Тоша. Паша… я не могу найти.

И вдруг взрывы – один, другой, третий.

– Нет, мне просто интересно, я читал сценарий, что они там напридумывали, – озадачился ассистент Кирилл. – «Расстрел коммуниста» – это картина, и ее украли из музея, а «Знатоки» ищут. Там вообще не стреляют.

– Хватит болтать. Михаил, Даша, готовы? – режиссер злился не зря, ведь вот-вот появится следующая группа.

Кирилл не мог успокоиться. Лохматый выпускник ВГИКа выглядел как мальчишка, хотя мнил себя будущим Тарковским и буквально коротал время, набираясь опыта на телевидении.

Опять грохот и крики.

– Я быстро, – взмолился Кирилл, – айн момент.

– Пулей, – приказал режиссер, – только быстро, у нас время кончается.

– Ван минут!

Ассистент убежал.

– Повторяем текст, – тишина!

Грохот, вопли.

Режиссер кивнул помрежке, длинноногой дуре из «Новостей», которую за развратное поведение понизили на детскую передачу. Та поняла и, подхватив сумочку, направилась к выходу.

– Куда с сумкой? – крикнул режиссер, но ответа не получил.

Вскоре занервничала гримерша. Сложила свои принадлежности и сказала:

– Может, помочь кому надо?!

Ушла. Вслед несся вопль режиссера:

– Куда? Да вы все с ума сошли?!

Грохот. Вопли.

Операторы переглянулись и, схватив нужную аппаратуру, рванули из павильона. Снимать интересное событие. Потом продать можно.

Режиссер бежал за ними, проклиная предательство сотрудников. С этими проклятиями и пропал.

Немного подождали, прислушиваясь.

– Что это? – спросила Даша. – Почему они не возвращаются?

– Наверное, авария, боюсь, серьезная. Странно, что свет не погас, ума не приложу, помилуй бог, – с неожиданно сильным армянским акцентом сказала Манила Ашуговна, и, подхватив своего бегемота, тоже исчезла.

* * *

Некоторое время стояла тишина.

Даша ухитрилась подлезть под юбку, стараясь выбраться из тяжелого узла скрученных проводов.

Вдруг они услышали – открылась дверь. Даша крепко вцепилась в Михаила. Они замерли. Командирский голос произнес:

– А здесь у них чего?

На груде реквизита сидела забытая Чита и таращила глазенки.

– Херня какая-то, – сказал молодой голос.

– Никого, – констатировал командирский голос.

Наступила пауза. Раздался выстрел. Уходя, пальнули в Читу. Шаги удалились.

Михаил и Даша сидели как приклеенные друг к другу, не шевелясь. Вдруг по его брюкам потекла струйка. Михаил подумал: кровь?

– Они ушли, – сказал Даше прямо в ухо, – идем.

Даша застонала. Она описалась от страха. У нее был шок. Говорить не могла.

Михаил разодрал провода и выпростал из-под юбки Дашу. Она молчала. Он взял ее за руку:

– Идем!

Даша не шевельнулась. Крепким мужским движением Михаил встряхнул девушку. Она встала на ноги.

– Быстро, – приказал он.

Она пошла за ним бездумно, на автомате. Уходя, вцепилась в Читу.

Михаил отобрал ненужную вещь, и они двинулись к дверям павильона.

Все здание телецентра было в темноте. Знаменитые километровые коридоры, воспетые во многих телепередачах, терялись где-то в бесконечности.

Он вел ее наугад – много лет работы в этом пространстве давали ему хоть приблизительное представление – он искал лестницу. Даша шла покорно, больно вцепившись ногтями в его ладонь.

Где-то стреляли. Совсем далеко терялись в бесконечности отголоски города, удивляли своей будничностью.

Михаил провел свободной рукой, стараясь дотянуться до стены. Но стены не было – они шли в черной дыре.

– Почему так темно? – спросила ожившая Даша.

– Коридор. Окон нет.

И в этот момент, шаря рукой вокруг себя, он наткнулся на что-то живое.

– Кто это?

Сильный армянский акцент ответил:

– Не ходи дальше, там Кирилл лежит.

– Манила, ты? Что происходит?

– Я зажигалку зажгла, а там Кирилл лежит.

– Где?

– Не ходи. Ты с кем?

– С Дашей. Он живой?

– Кто?

– Кирилл.

– Не знаю.

– Идем – покажешь. Зажигай свою зажигалку.

Манила осветила себя. В одной руке зажигалка, в другой Проша.

Пошли гуськом.

– Тут должна быть лестница, а ее нет.

– Это двенадцатый этаж, она дальше.

Кирилл лежал неподвижно.

– Живой? – спросила Манила. – Кирилл, вы живой?

Молчание. Всем хотелось, чтобы он ответил, а не молчал. Ну сказал бы хоть что-нибудь. Но он молчал.

Даша наклонилась над неподвижным ассистентом и стала неразборчиво что-то лепетать и целовать – она знала свою силу, и ее очень высокий покровитель так и говорил ей: «Дашка, ты мертвого подымешь». Но мертвый не слышал и не знал, что первая красавица нового телевидения целовала его, он не дышал.

Михаил опустился на колени, прислушиваясь, есть ли дыхание, но дыхания не было. Взъерошенные волосы были в чем-то черном.

Опять выстрелы в удалении. Манила случайно ткнулась в стену, оказалась дверь. И она открылась. Чей-то кабинет. Вошли и при свете луны разглядели следы бегства – на полу бумаги, стулья перевернуты.

В окне виднелась мирная московская жизнь – горели огни, по Королева шел троллейбус, ярким светом сияли магазины. Господи, а что же произошло в телецентре?

Манила подняла трубку – телефон молчал. Пошарили в ящиках, нашли коробок спичек. Пошли дальше.

Лестница возникла внезапно, освещенная улицей. Пошли вниз и двумя этажами ниже нагнали несколько человек, неуверенно нащупывающих ступеньки.

– Я вспомнил, куда идти, – неожиданно уверенным голосом заявил Михаил.

И люди пошли за ним.

Михаил интуитивно нащупал правильное направление. Это был запасной, скрытый от любопытных глаз ход, который ему когда-то показал знакомый охранник со словами: «Надо будет от органов линять, пригодится, меня вспомнишь».

Линять от органов – казалось смешно в 93-м году в свободной стране. Атавизм просто.

А захват телецентра – не атавизм, не средневековый махровый атавизм? Двадцать первый век на носу, дорогие господа! Вы что?

С такими мыслями Михаил вывел людей из здания в глухой заброшенный проулок, от которого прямая аллея вела к метро «ВДНХ».

Бежать к метро пришлось, пригибаясь, – с соседних крыш постреливали снайперы, не очень разбираясь, что за люди возникли в аллее Космонавтов – то ли агрессоры, то ли случайные прохожие.

В метро вбежали, задыхаясь. На них оглядывались, недоумевая, куда они спешат.

Телецентр был блокирован, радио молчало, отдельные выстрелы казались шутихами бесконечного количества салютов, которые были в тот год особенно популярны – ни один юбилей, ни один «корпоратив» (новое словечко) не обходился без достаточного запаса веселых взрывпакетов, от которых впадали в истерику бедные животные Уголка Дурова.

* * *

Дома его ждал Моня. Он был обижен, что его обманули с зоопарком. Пообещали и обманули. «Такое не прощается», – думал Моня, он был просто оскорблен.

Михаил нашел чекушку и, ломая ногти, отковырял советского вида козырек. Мелькнула мысль: «А откуда водка? Вроде не было». Крупно глотая, выпил.

Моня ныл и ныл. Потом залез в карман Михаила и вытащил оттуда простреленную Читу. Чите Михаил удивился меньше, чем чекушке.

А ведь Чита их спасла. Но такая ерунда никогда не приходит в голову человеку, уцелевшему над пропастью.

Как ни странно, но все очень быстро забылось – коротка память, и новые артисты продолжили съемки любимого «Утречка», а Михаил к этому времени уже отдыхал у Мертвого моря, местные новости заменяли отечественные и казались более серьезными, основательными, да и Паркинсон не давал скучать. Стремительно приближалось новое тысячелетие, от которого почему-то все ждали сплошного счастья, мирного неба и никаких болезней.

Чтоб я так жил!

Марсельеза

Костик проснулся от крика матери, от которого она сама тоже проснулась.

– Ты слышал, – сказала она сыну, увидев его лысую голову со вздыбленной бородой, – кто-то кричал женским голосом.

Костик деликатно промолчал, ему неловко было сказать больной матери, что это ее крик.

– Нет, ты слышал? Такой мерзкий голос.

От болезни и бесконечной химии мать говорила почти в мужском регистре. Когда звонили не знающие ее хорошо люди, они сразу бросали трубку, думая, что не туда попали.

– Ты не мог не слышать, здесь кто-то был. Проверь замки.

Костик послушно пошел к входной двери. Смешно сказать – пошел. Квартирка была такая маленькая, достаточно было развернуться и протянуть руку.

– Ну! – требовательно произнесла мать.

– Заперто.

– И кто кричал?

– Тебе приснился плохой сон.

Мать задумалась, ей действительно снилось, что ее замуровывают в стене, но кто это делает, не видно. Что-то сжимается вокруг ее тела, пространства становится все меньше и меньше. Дышать уже невозможно.

– Ты хочешь сказать, это я кричала?

– Я не слышал, я спал.

– А почему ты проснулся? От крика?

– Я услышал, что ты проснулась.

– Который час?

– Четыре.

– Проклятый час. Иди спать.

Костик вернулся в свою детскую постельку, в которой он спал всегда. Только убрали деревянные перильца, в детстве они предохраняли от падения. Костик подумал – скоро надо будет вернуть перильца, может, придется мать сюда переместить, когда она не сможет вставать, а может, потом и самому пригодится.

Но сон был перебит.

Костик начал вспоминать свою жизнь – привычное для него занятие в бессонные ночи.

Ну родился, ну жил с мамой-папой, ну папа исчез куда-то, спросить боялся, ну школу кончил, ну поступил в религиозную академию – маменька захотела, – ну закончил академию и пошел работать в архив патриархии. Кстати, платили нормально. А в это время маменька начала болеть. Черт подрал эту онкологию, откуда она свалилась на их голову. Модная болезнь. Нет, сейчас модная болезнь ковид-19. Пока Бог хранил.

Бог для Костика был близким родственником, тем, кому можно было все рассказать, тем, кто все понимал и прощал, тем, кто никогда не предал и не обидел.

Маменька любила Бога, и он тоже. Пока были силы, она каждое воскресенье поднимала его сонного, нежно крестила заспанное личико уже немолодого дяденьки, целовала и говорила: «Пойдем, мой дорогой, пойдем к Боженьке».

Маменька шла в красивом платье, не в брюках, которые обычно всегда носила, кроме церкви. Для полного сходства с американской верующей негритянкой из сериалов ей не хватало шляпки, но мать терпеть не могла шляпки. Ее молодость пришлась на бурные ветры шестидесятых – волосы должны были лететь за их обладательницей, а не скупо обнимать виски, создавая на голове то, что тогда называлось «куриная жопка». Бунт того времени был прекрасен, самые умные, самые близкие ей люди были диссиденты. В корне слова таилась их судьба – сидеть и сидеть.

Ее звали скучным именем Марина – их было как собак нерезаных, этих Марин. Поэтому она отзывалась на кличку Марсельеза и всерьез подумывала поменять паспорт.

Отец Костика был евреем и поэтому считался остроумным: почему-то прочно веял слух, что евреи никогда не изменяют своим женам. Ни фига, изменяют, да еще как, – уж это Марсельеза испытала на своей шкуре. Ну и конечно, он стал ее звать Мунька.

Костик понял, что не надо углубляться в прошлое, тогда утром не встать. И стал думать о хорошем. О церкви.

Ему там было хорошо. Всегда. Его обнимала какая-то благодать. И становилось не так страшно жить. Сам воздух, сотканный из слез людских и веры, давал покой душе. Иногда он просто заходил в любой храм по дороге, тихо садился в уголок и примирялся с необходимостью жизни.

Когда в карантин закрыли храмы, ему это не понравилось. Именно тогда и нужно было впитывать в себя силу, именно в эти страшные дни беспомощности хотелось верить в высший смысл и угадывать его.

Ему скоро пятьдесят. Он немного малахольный. Он боится женщин.

Однажды он прочитал в детстве загадочную фразу у Льва Толстого: «самое страшное у женщины – это ноги». Ему казалось, что существование женского пола неорганично в природе, вернее не пола, а вот этого, как его, полового акта. Сам механизм проникновения одного существа в другое существо его отвращал. Он воспринимал этот момент как неестественный, придуманный людьми, не богами. У богов как раз хорошо: непорочное зачатие. Какие красивые слова.

Но Костик понимал, что он не Иисус Христос, и непорочного ничего ему не светит. А светит то, что показывают в кино, – и это ужасно.

Ему не было дано ощутить органическую природу соития, потому что он жил без ощущения плотской любви. То, что он видел в фильмах, на сайтах, читал в пошлых книгах, для него не было окрашено любовью.

Поэтому самое страшное – это женские ноги.

Маменьку он любил, вернее, жалел. Он совсем не помнил ее молодой. Он был поздним ребенком и помнил только ее бесконечные хвори.

А сейчас он стал всем – добытчиком еды, желательно простой и не требующей никаких навыков, помощником матери в вопросах уборки, стирки, а последнее время и ассенизатором-канализатором.

У него не было брезгливости, и он не страдал от запахов. Ну, во-первых, очень давно после какого-то школьного гриппа потерял обоняние, ну и черт с ним, жить стало легче, а что касается уборки за материными отправлениями, то это дело святое, никто этим не брезговал и в старину.

В этот день у него была зарплата, ему перечисляли на счет, это было удобно, можно было не выходить из дому вообще. Костик открыл ноутбук, интернета не было. Тогда он вызвал мастера, но не услышал звонка в дверь.

Глухота его постигла неожиданно. Он давно замечал, что не понимает бормотания на экране, думал – ничего, все равно глупости говорят, лучше не слышать.

Но маменька злилась, что он не сразу отвечает на ее призывы. Устроила скандал. Это было обидно, он все для нее делал, ну подумаешь – не услышал телефона. Потом в булочной не понял, что сказала кассирша. А вот теперь не услышал звонка в дверь.

Это было несправедливо. Это маменька должна была глохнуть, а не он, ее сын. Но маменька обладала тонким музыкальным слухом и часто негромко напевала в полузабытьи, и тогда Костик жалел, что он не знал ее молодой и отчаянной, в которую были влюблены все диссиденты из ее московского окружения.

Пришлось записаться на прием к сурдологу. И приговор – хроническая глухота второй степени. Он не знал, сколько бывает степеней, но понял, что дело плохо. Сидя в звукоизолированной камере, он слышал только шум в своей голове и ни одного слова, которые произносила врач.

Второй удар – стоимость аппарата: три маменькиных пенсии.

У них, конечно, была заначка, прочно упрятанная в долларовые бумажки – наменяли во время перестройки, когда обменники стояли на каждом углу и прощелыги с восточными лицами весело приторговывали фальшивыми купюрами.

Но это же НЗ на похороны.

– Глухота развивается быстро, – заявила врач, – рекомендую слухопротезирование.

– Но ведь я молодой.

– У молодых особенно часто – мобильные телефоны, децибеллы, здоровых вообще нет.

Слово «протезирование» Костика испугало – он представил искусственное ухо вместо своего дорогого, привычного.

– А мое ухо срежут?

– Глупости. Просто на ваше ухо аппарат наденут.

И вот, скрывая от маменьки, Костик начал носить этот протез.

* * *

Ее звали деревянным именем Дора. В школе дразнили Дурой. Она обижалась, но не подавала виду.

У Доры была тайна, нехорошая тайна, такую тайну лучше забыть, плюнуть и растереть. А она, зараза, не забывается. И гнобит, и гнобит.

Из-за одного единственного момента в жизни она не могла даже в кино смотреть на эти ужасные воспаленные плотоядные мужские рожи. А уж в жизни избегала любого контакта и, если приходилось общаться, прищуривалась до полной ужины взгляда, – и страшные люди расплывались в неопределенное пятно. А когда очки понадобились, конечно, заказала, читать-то надо, но при разговоре с противоположным полом снимала их, и все становилось безразлично.

Так она прожила бо́льшую часть своей жизни.

В институт не попала. Все три года подряд сыпалась на вступительных в самые разные вузы. Ей было все равно: мама выбирала и, конечно, была уверена, с именем Дора ее никуда не примут и рвала на себе волосы. Имя ей дали от балды, кто-то сказал – хорошее имя, его не изменить – всегда будет Дора. А стала Дура. А потом и мама умерла.

Пошла работать соцработником. Носила продукты старикам, оказывала мелкие услуги вроде замены перегоревшей лампочки. Услуги, не обозначенные в подробном многостраничном контракте. Его и читать было невезможно: ерунда какая-то, одни и те же бессмысленные слова, рассчитанные на слабоумных.

Таскать сумки было тяжело, а клиентов дали много. Почти сразу заболела спина. А потом, поднимая неподъемный рюкзак, она заорала от боли, – накануне промокла с двумя сумками в руках – зонтик не раскрыть. И застудила себе седалищный нерв.

Казалось, боль будет всегда, ни о каких сумках и говорить нечего, через три месяца ада ее начальница – тетка хорошая, не очень злая, – посоветовала сходить по одному адресу: женщина запущенная, хотя живет не одна, а с сыном, поэтому «не наш контингент», но нуждается в помощи.

– Ты там посмотри: бедно живут или богато, от этого и пляши.

Дора не поняла.

– Ну денег сколько слупить. Если хрусталь по шкафам, требуй тысячу за раз, если голытьба – беги, не оглядываясь.

– А сын маленький?

– А черт его знает, но, учти, ты с ним гулять не обязана, пусть в детский сад идет, мало ли чего они там захотят. Не заметишь, как будешь им окна мыть и деньги в долг давать.

– Я не могу, – испугалась Дора, – мы с мамой на ее пенсию…

(Наврала про маму, но всегда срабатывало.)

– Я тебя на разведку посылаю. Вот за счет фирмы набор еды – почти не просроченный.

– Зачем?

Но начальницы уже не было, а сама она держала в руках адрес и пакет с набором.

Дверь не открывали. Дора уже собралась выкинуть пакет в мусоропровод, но вдруг приоткрылось. Там в щели что-то просвечивало невнятное, донеслось, как с горы:

– Кто?

– Я соцработник, меня прислали к вам с гуманитарной помощью.

– Нам ничего не надо, – сказал скрипучий, неопределенного пола голос, но Дора всё же успела всунуть в щель пакет.

Движение двери прекратилось. Пакет прочно завис между створками и не давал возможности ни закрыть, ни открыть дверь. Обладатель скрипучего голоса подергал, и пакет упал внутрь квартиры, но через какое-то время вылетел от толчка ноги на лестничную площадку и даже угодил под перила в пролет.

Дора сказала:

– Тогда до свидания.

Дверь захлопнулась.

Из лифта вышел чуть одутловатый человек с неаккуратной бородой в кепке и посмотрел вслед пакету.

– И что там было? – поинтересовался он.

– Это от нашей фирмы. Мы соцработники.

– Красиво звучит, – сказал человек, отпирая только что захлопнувшуюся дверь. Потом сделал пригласительный жест: – Прошу!

Дора вошла в полутемную прихожую с тяжелым устоявшимся запахом лекарств. Богатством не пахло. Надо было бежать. А она почему-то вошла, потом села, потом показала свое старое удостоверение.

– Дора, – прочитал человек и крикнул, пропечатывая каждую букву: – Маменька, тут к тебе Дора пришла, из социальной помощи, а ты бузишь.

– Я не встаю, ты знаешь, – просипел низкий голос и закашлялся.

– Что хочет ваша фирма?

– Меня послали… если надо помочь…

– Не надо, – просипел голос, – обойдемся с Божьей помощью.

Костик задумался. Он был не прочь согласиться, хотя не знал, сколько им надо платить.

Правда, вирус заканчивался, сотрудников с удаленки уже стали собирать в помещении офиса, собрания в архиве затягивались, а тут – пожалуйста: сидит симпатичный соцработник.

– Как вас зовут?

– Дора.

За дверью захохотали басом:

– Дура!

– Маменька! – укоризненно произнес Костик. – Ну как ты…

– Ничего-ничего, я привыкла, – засмеялась соцработник, – обычная шутка.

За дверью недовольно закашляли.

– А вас?

– Меня Константин… Георгиевич, – добавил с усилием.

– А мать вашу? – спросила Дора и смутилась, поправила: «вашу мать», но стало еще хуже.

– Маменьку зовут Марсельеза.

– Прямо так? – не поверила Дора.

– Прямо так. А давайте пить чай?

Надо было запротестовать, отнекиваться, уйти, наконец, из этого запущенного дома со стертым рассохшимся паркетом. А Дора кивнула:

– Давайте! – И приподнялась, чтобы помочь.

– Что вы, что вы, – захлопотал Костик, – чай подать я умею.

Ложечки чайные были с вензелями, и щербатые чашки тоже. Чай в пакетиках был вкусный, с бергамотом. В сахарнице лежал крошечными кусочками рафинад и сверху серебряные щипчики. Кажется, тоже с вензелем.

«Обойдусь без сахара», – решила Дора, стараясь засунуть пальцы в изящную ручку чашки, слишком маленькую, как для ребенка.

Как роскошь Костик подал пачку «Юбилейного» печенья и достал серебряную низкую вазочку. Перекладывая печенье в вазочку, сообщил:

– Между прочим, императорское, к юбилею Романовых было создано. Так с тех пор и держится, даже рецептуру не очень испортили.

Печенье было хрусткое и таяло во рту.

– Так вы из этих, – неожиданно сама для себя произнесла Дора.

– Нет, мы из тех, – непонятно уточнил Костантин Георгиевич и крикнул в соседнюю комнату: – Маменька, мы вас ждем!

Распахнулась дверь, и произошло явление – иначе не назвать: Марсельеза стояла, опершись на палку, во всем своем величии: в синем халате, прямая, очень высокая и даже припудренная.

– Ну что, дети мои, будем пить чай!

* * *

Так Дора, которая продолжала свою соцработу, стала ходить в эту квартиру совершенно бескорыстно. Приносила маленькие пакетики еды, подстригала серенькие кудри Костиной матери, немного убирала на кухне, легко и халтурно мыла посуду, боясь стать настырной со своей помощью. С Константином Георгиевичем отношения оставались шутливо-поверхностные.

Марсельеза некоторое время, словно стесняясь Доры, делала усилия и вставала к столу. Потом, избалованная вниманием девушки, плюнула и продолжила свой постельный режим. Но остроту мысли не потеряла и однажды поделилась с Дорой своей идеей:

– Вам с Костиком надо пожениться.

Дора застыла. Идея была приятная, даже очень. Но какая-то нереальная.

– Вы знаете, Марсельеза Ивановна, мне кажется, Константин Георгиевич не проявляет ко мне интереса.

– Что за выражения, ты что, питерская?

– В смысле?

– Ну эти… цирлих-манирлих. Кончай ты с этими отчествами. Москва живет проще. Короче, выпить надо. На брудершафт. Возьми деньги в сахарнице, иди купи коньяк. Подороже. «Реми Мартен».

Дора послушно вытряхнула кусковой сахар на тарелку, действительно на дне лежала красная пятитысячная бумажка.

Марсельеза задумалась, соображая, что может не хватить:

– Ладно, купи любое говно, лишь бы слово коньяк было. Не коньячный напиток, а коньяк.

* * *

Напились здорово, просто налакались. Вернувшийся с работы Костик застал двух абсолютно счастливых женщин. Мать сидела за столом, игриво помахивая босой ногой с ярким педикюром. Дора покрывала последний мизинец.

– Что празднуем? – поинтересовался он.

– Вашу помолвку.

Обе залились одинаковым старушечьим хихиканьем.

– Маменька, а что с твоей ножкой?

– С моей ножкой то же самое, что с твоим членом – она потребовала ухода.

Костик понял, что женщины только что посмотрели что-то ужасное, может, даже иностранную порнографию, которую он себе запрещал категорически.

– Хороший фильм? – спросил он, снимая плащ.

Обе зашлись в очередном приступе смеха.

– Может, и мне посмотреть, – Костик постарался деликатно примазаться к веселью.

Обе опять прыснули.

– Тебе нельзя, – сказала маменька, – там такое вытворяют, тебе слабо.

Костик взглянул на ноутбук: на экране сохранилось название «Семь часов на соблазнение».

Мать вдруг посерьезнела:

– Посмотри-посмотри. Там особенно в конце…

– Ну, мне пора, – заспешила Дора, поднимая с пола тяжеленный рюкзак, – клиенты ждут.

И, пошатываясь, пошла к входной двери. Костик поспешил помочь открыть дверь. Замявшись, Дора влепила ему страстный поцелуй прямо в губы, потом, слегка оттолкнув, ушла.

– Что это было? – спросил у маменьки Костик, вытирая рот.

– Ты женишься, – безапелляционно заявила Марсельеза и сделала попытку встать.

Встать не удалось. Ноги не слушались. Потом перестали слушаться руки – она пыталась схватиться за Костика. Потом – голова. Она что-то промычала.

А потом и сердце остановилось.

* * *

Дора помогала во всем, у нее был недавний опыт с мамой. Костик подчинялся, поражаясь ее энергии.

Дом опустел. На девятый день Дора пришла сдавать ключи. Вообще ключи им, соцработникам, не полагались, но тут был случай иной.

Опять немного выпили, поминая Марсельезу. Дора сдала ключи и ушла.

Костик сел в мамино кресло и от усталости последних дней заснул.

Проснулся от шагов. Подумал: сволочь Дора не только отравила маменьку каким-то дерьмом, но еще и дубликат ключей сделала.

Но дверь не открылась. Шаги шли из ванной, похоже, тащилась Марсельеза, волоча ноги. Костик похолодел.

Слабый свет с улицы ничего не освещал. А шаги приближались. Костик позорно закрыл глаза и попрощался с жизнью, за которую не очень и держался.

Чья-то рука нежно провела по его лысине, потом потрепала за ухо, потом шепнула: «Дурак».

Костик не дышал. Он слышал, что души умерших приходят проститься с домом, но ведь девятый день минул. А может, еще не минул? Костик постарался высчитать, но опять к его уху, в котором гнездился слуховой аппарат, прижалось что-то по-матерински родное и повторило: «Дурак».

И шаги стали медленно удаляться.

Почему-то было не страшно, наоборот, радостно. Будто поговорил с родной душой, и эта душа сказала, что он дурак, но почему?

Родственные слова Дора и дура зачесались в голове, и вспомнилось слово «помолвка».

На следующий день разыскал социальную службу, но там никакой Доры никогда не было. Не по тому адресу, может, обратился? Православный Костик понял, что попал в ловушку бесовщины.

Побежал в храм. Там, как всегда, вдохнув ладана, успокоился. Поставил за упокой матери свечку и направился к столику записывать имя для поминания. Задумался, какое писать – не Марсельеза же. Рядом тоже заполняли заупокойную записку. Как в школе на контрольной, заглянул в записку, увидел имя Марина, списал, потом покосился на пишущего – Дора.

– Боже! – сказал он.

– Господи, – сказала она.

…Первая брачная ночь прошла, как в библиотеке, с книжкой – изучали последовательность действий, меняли позы, проверяли всё по картинкам. С научным подходом к сексу было не так противно этим заниматься. Все равно ничего не вышло.

Лежали, как положено, в одной кровати, материнской. Дора плакала. Некому ей было рассказать свою тайну. И она рассказала Костику.

Шестнадцать лет было положено отмечать очень широко, и Дора собрала всех, кто согласился поехать на дачу ее подруги. В основном это были друзья подруги и даже родственники. Дора почти никого не знала. Но поначалу все было хорошо и весело – осень стояла теплая, типичное бабье лето. На веранде красиво – ярко окрашенные осенние листья окружали со всех сторон, с порывами легкого ветерка летели в тарелки.

Но слишком много было водки. Дора попробовала – ей не понравилось. Но все равно надо было пить – за ее праздник, за родителей, за подруг, за бабье лето, за окончание школы, за будущее…

Дора одурела и потеряла свою девственность с очень красивым мальчиком, в которого немедленно влюбилась. Звали Антуан – может, кличка.

Он был из другой школы, и на следующий день ей удалось его подстеречь. При виде ее он немного смутился, но взял себя в руки и даже поцеловал в щеку. Дора была счастлива – у нее появился молодой человек, и она рассказала о нем маме. Мама потребовала немедленно их познакомить. Но парень избегал ее. А Дора, не понимая, преследовала Антуана всюду. Она узнала, где тот живет, и ходила сидеть под его окнами в ожидании: вдруг появится. Бабки из подъезда, что днями сидели на скамейке, спросили ее, кого она все время ждет. Дора рассказала. И в этот момент Антуан вышел из подъезда. Дора побежала к нему, чтобы обнять крепко-крепко, она так соскучилась. Но он оторвал от себя ее руки и, пробормотав «Страшно спешу», убежал. Дора заплакала, бабки стали утешать, одна, правда, сказала: «Надо гордость иметь», но другие замахали на нее: «Пока с гордостью сидишь, жизнь просидишь. Бороться надо».

И она продолжала бороться и добилась – Антуан позвал ее к себе домой. Она пришла с букетом для его мамы. От бабок знала, что мама цветы любит, артистка. А папа начальник. Но родителей дома не оказалось. Парень сначала был один, потом подтянулись его друзья, сплошь мальчишки из его класса, они были тогда, на ее празднике, и Дора успокоилась. А напрасно.

Дора заплакала и сказала, что больше говорить не может. Это было ужасно. Это было так ужасно. Те же бабки на лавочке приводили ее в чувство и утешали. От них и слух пошел.

За групповое изнасилование давали большие сроки. И к ней в школу пришел папа-начальник, долго разговаривал во дворе и дал много денег. Наверное, он решил, что она забеременела. Дора отнесла деньги маме, сказала, что выиграла в лотерею. Она поклялась себе и папе-начальнику ничего никогда никому не рассказывать. Последствий не было. Только одно – страшная ненависть к половой жизни, так это тогда называли.

– Да ну ее на фиг эту половую жизнь, – сказал Костик с облегчением, – мне она ни на фиг.

– И мне, – обрадовалась Дора.

Как же хорошо и весело они стали жить.

Оказалось, совершенно необязательно заниматься этой ерундой, мало ли что говорят во всех СМИ и по телевизору.

По воскресеньям ходили в церковь, по будням работали и гуляли. Жили по-дружески честно. Верили в своих ангелов, которые свели их. Классные у них были защитники, вот им и были обязаны всем.

Годину Марсельезы отметили как положено – заказали службу в своем храме. Пришли домой, помянули за обедом.

Заснули в общей постели. Им последнее время снились одинаковые сны, они за завтраком делились снами, отличавшимися ну мелкими деталями буквально.

В эту ночь увидели Марсельезу, злую страшно. Благостное настроение сразу испарилось, оба не понимали, что такое плохое они сделали. Марсельеза показывала им кулак, а Костику даже средний палец.

Утром обсуждали этот палец. Костик понял. Внуков хочет. И опять началась эта морока. Опять книгу достали эту проклятую. И ничего.

Дора к Матроне очередь выстояла несколько часов, положила просьбу в Матронин ящик. И ничего.

Они стали спать порознь, и общие сны прекратились. Тогда Марсельеза пришла к одной Доре. Села так обстоятельно и сказала: «Ты пожалей его просто, посмотри, какой он старый, лысый, никому не нужный, а ведь мой сынок. Погладь, поцелуй, передай от меня привет, и нежности побольше, нежности…» И провела рукой между ее ног.

Дора проснулась. Что-то ее томило, и хотелось нежности. Решила рассказать Костику, а тот уже сам шел к ней. Они обнялись по-взрослому.

Оказалось, главное, в этом деле нежность. Нежность и жалость к обычному человеку, не супермену, не герою, просто самому обычному человеческому детенышу. Которому хочется любви и ласки так же, как и ей самой.

И все получилось. И хотелось еще. И еще.

На последнем сроке женского репродуктивного возраста Дора забеременела.

Дочку назвали Мариной.

Живые люди

Ночью явились живые люди. Смотрели на него молча – со скорбью и сожалением. Все семеро, число, конечно, знаковое, смысл уходит в глубину веков: семь дней Творенья, семеро против Фив, семеро одного не ждут, у семи нянек.

Выдрался из глубокого сна и даже увидел себя в зеркале, но сразу понял, что это тоже сон, напрягся, и опять дикие усилия проснуться. И опять сон… и так семь раз.

Наконец встал, почистил зубы, не понравился себе в зеркале, не захотел ни чая, ни кофе, курить тоже не хотел. Что-то жгло душу. Тоскливо в Ленинграде глубокой осенью.

Работал он по мелочам – в мастерской Скульптора. Помогал в копировании Ильичей. Скульптор ведь тоже работал не по-крупному, но крупно завидовал всем удачливым – их премиям, признанию, заработкам. Церетели еще не засветился, как позже, – пока он ваял автобусные остановки в Абхазии в виде гигантских осьминогов, но перспектива уже намечалась. Скульптор нервничал и злился, вымещал на Хасане удары судьбы. Хасана звали Вася Самохвалов, но Скульптор называл его Хасаном, и все тут.

Васе-Хасану поначалу все нравилось, после Мухи[4] попасть в мастерскую такого мастера, поначалу было все нормально: зарплата стабильная, работа не пыльная, вернее, пыльная, но не трудная. Пролетело несколько скучных лет. А потом как-то все замельтешило, засуетилось, время погнало вперед. Один за другим рушились заказы на незыблемое – на памятники Ленину. Скульптор разнервничался и вдруг помер, ну и хорошо, лучше бы ему было не видеть уничтожение своих трудов – а ведь среди штампованных Ильичей попадались и неплохие – с живинкой, с прищуром, с человеческим лицом.

Разбивали все подряд – кувалдой. Хасану тоже велели сначала очистить мастерскую от Ильичей, а потом и от себя самого.

Колошматить гипсовые слепки одно счастье – уничтожать халтуру. Но в темном задрапированном углу Хасан нашел чудо – маленькую фигурку девочки, такую прекрасную, что сразу понял: Скульптор ее где-то украл. Покрутил в руках в поисках авторского знака – не нашел. Не знал, как быть, решил пока забрать домой, а потом передать родственникам. Хотя он знал, что Скульптор был одинок, и вдруг вспомнил, что однажды Скульптор проговорился: «А вот моя дочь…» И вгляделся в головку маленького чуда – и вправду похожа на отца, если он – отец.

Сам Вася-Хасан жил тоже одиноко, от него дважды уходили жены, и он зарекся заводить семью.

И вот опять приснились эти семеро. Непонятного возраста и пола. И не скажешь, что призраки или привидения – их телесность была совершенно бесспорна, тугие четкие очертания, независимость жеста, в них не было ничего рабского, советского, от них веяло чувством свободы, вызывая к себе безумный интерес Васи-Хасана. Да какого дьявола он Хасан, ведь нет уже того, кто придумал эту кличку. Да и Васей быть как-то неловко, ведь вот-вот сорок. А кто он вообще? Вечный ученик? Василий Игнатьевич Самохвалов – вот фамилия досталась!

Семеро стали появляться почти каждую ночь. Постепенно он начал их различать – вот один старик, крепкий, на кого-то похожий, суровый, молчит строго. Все они молчат. Но этот молчит особенно, смотрит мимо его лица, наискось как-то. Недоволен, но не зол, а огорчен.

А другой молодой, и тоже страшно знакомое лицо, вроде даже что-то бормочет, но непонятно, будто на чужом языке – бегло, невнятно, но интонации ясны, куда-то зовет.

А третий глаз не поднимает, только вниз, что-то там разглядывает.

Четвертый подмигивает, или это просто тик у него, но не Васе, а будто сам себе, убеждает себя в чем-то.

Остальные трое пока не выявились – черты расплывались.

Утром Вася-Хасан начал разминать глину, привычно так, легко, и вдруг стал лепить старика, сам не понимая зачем и как, – просто лепит, и, главное, получается что-то живое.

Еле дождался ночи – надо было постараться разглядеть гостей получше. Но от волнения вообще не смог спать. Под утро сморило на пару часов, но ничего не помнил, проснувшись.

Денег не было, жить было не на что. Все его дружки бедовали. Съездил к бабке в Кузьмолово, привез мешок картошки.

Работа продвигалась. Старик был уже готов. Он поставил фигурку возле той сказочной девочки – и понял: не то. Уничтожил к черту.

Пошел в аптеку, купил снотворное. Спать стал крепко, слишком крепко.

Однажды свалился днем. Жарко было очень. В прокуренной комнате появилась женская фигура. Он ее никогда не видел среди семерки. Черты были незнакомые.

Села рядом на диван, провела прохладной рукой по голове. Он понял: мама. Умерла от туберкулеза, когда ему года два было. Отца по фамилии Самохвалов он никогда не видел, он был прочерк. Может, это и не его фамилия. Мама и бабка – Кислицыны.

Когда проснулся, запах мамин остался. Легкий, летучий.

Картошка заканчивалась. Он опять поехал к бабке в Кузьмолово. Привез капусту в кочанах, картошку бабка не дала – самой надо. Спросил про мать – губы поджала и ничего не ответила. Молчаливая была. Да и сам он не болтлив. От него жены уходили со словами: трудно с тобой, Вася, все молчишь и молчишь, все своих лениных делаешь. Скучно.

На этот раз семеро пришли и расселись, будто позируя, непонятно на чем. Мебели у Васи – один диван.

Нащупал во сне блокнот, стал набрасывать, пока помнил.

Трое оказались совсем молоденькими, мальчишки-подростки. Может, братья? Но не близнецы – все разные.

Нашел на кухне кофе в зернах, разбил молотком. Сварил, выпил – горький, сволочь, а сахара нет.

Приснившиеся мальчишки лепились легко и весело, он их делал одним махом, получались как бы братья. Сравнил с фигуркой девочки – ничего, не стыдно.

От радости выскочил на улицу пройтись. Улица бурлила, митинги, плакаты, в магазинах пусто. Винный закрыт, но очередь стоит. Спросил, почему стоят, ответили – а вдруг, потом спросили: «А у тебя какой номер? Тут по записи».

На детской площадке трое пили из украденных из автомата граненых стаканов.

Сглотнул, пошел дальше. Вдруг замер как вкопанный. Перед ним стоял тот самый немой старик из сна. А глаза голубые-голубые, цвета святых в Ферапонтове. Бывал, видал.

Насквозь пронзил и исчез. Вася отвлекся на секунду – били рядом кого-то. Повернулся обратно – нет старика.

Бегом домой, на пятый этаж без лифта – какой лифт, уже лет десять не работает, привешивали их зачем-то на старых домах сбоку, но не надолго, как выяснилось. Да вообще вокруг все было не надолго.

Пока гулял – капуста сварилась, на дне докипала последняя капля.

Работалось хорошо, уж чего-чего, а материала и инструментов полно – все забрал себе. Вспомнились уроки Скульптора, он себя называл кустарем-ремесленником, но ремесло знал хорошо, делился с подмастерьем и даже слегка подталкивал к самостоятельной работе. Но ваять по лекалам не хотелось. Вася-Хасан отлынивал, последнее дело – эта монументальная пропаганда, ну ее к черту.

А вот бегать в подпольный рок-клуб, это ему нравилось. Девчонки были хорошие, фанатки. Там подцепил первую жену. Женились тогда рано и дешево – без всех этих причиндалов: фата, фото, фигня. Расписались и попели бардов на кухне. Сам тоже немного тренькал на гитаре, а кто тогда не тренькал?

Ну не склеилось с женой, говна-пирога, как тогда говорили. Развелись. Увлекся одной натурщицей, с нее Скульптор молодую Крупскую лепил. Отбил у Скульптора. Ненадолго. Скульптор обиделся. Ну и хрен с ней.

Похлебал капусту – все же навар остался. И опять за дело.

Ночью зуб болел и никто не являлся. Откопал пожелтелую таблетку аспирина многолетней выдержки – съел и прошло.

Зуб помог – старик удался: кривой, косой, беззубый – и удался. Сам понимал: удался. К утру заснул без сновидений.

Разбудил звонок в дверь. Посмотрел в глазок – тетка стоит взволнованная, кажется, соседка. Открыл.

– Ой, простите, я ваша соседка, я получила вот такое извещение, я не знаю, мне надо посоветоваться, а вы такое не получали?

Вася взял извещение и при слабом свете еле живой лампочки прочитал, что получатель этого извещения выиграл миллион рублей и надо срочно куда-то звонить и куда-то идти.

– Поздравляю, – сказал он вяло. – Что еще?

Она заглянула в его берлогу и предложила:

– Пойдемте ко мне, мне надо что-то решить, я в Ленинграде человек чужой и не знаю, что делать.

– Можно детям в детский дом, – позевывая сказал Вася, но взял свой ключ и пошел за соседкой.

– Чайку попьем, у меня блинчики вкусные.

Вася подумал, что это не соседка, а его личный ангел, и накормит еще блинчиками.

– Меня Вася зовут.

– А меня Ангелина.

«Ни фига себе», – подумал Вася и проявил интерес:

– Ну покажите, что вам там прислали.

Бланк был роскошный – с гербом новой России в позолоте, а в тексте сообщалось, что россиянка, проживающая именно по этому адрес, выиграла миллион рублей, которые она должна получить. И адреса, и телефоны, и странная запись с загадочно обрубленным словом типа «соцросбытсайтсбер» и цифрами в примитивном ряду от одного до восьми с потерянной шестеркой.

– Что это за секретный пароль? – спросил Вася.

– Это интернет.

Вася помолчал, слово было новое, хотя уже услышанное где-то.

– Что скажете, Вася, – с придыханием спросила Ангелина, – брать?

В голове у Васи всплыла фраза, сказанная кем-то в метро по поводу загадочной пирамиды: «Бесплатный сыр только в мышеловке». Он ее произнес вслух.

– Вы так считаете, – огорчилась Ангелина, – а я подумала: а какой им прок, это ведь они мне отдают миллион, а не я им.

– Дело ваше, – сказал Вася, наслаждаясь борщом со сметаной, – но плохо пахнет.

Ангелина было встрепенулась, принюхиваясь к борщу, но потом засмеялась:

– Мне мама тоже говорила: на чужое не зарься, не к добру.

Сытый Вася захотел спать смертельно – казалось, не дойдет до свой койки.

На прощание Ангелина всучила ему огромный кусок капустного пирога и поцеловала в щеку. Вася подумал: «А это что такое, разве не бесплатный сыр?» Но сил не было отказаться. Дополз до квартиры на полусогнутых и заснул, не выпуская пирог из рук.

Приснилась большая собака, которая тянула из рук вчерашний пакет. Но Вася не отдавал. А собака тянула, и пахло от нее собакой, черт знает, что может присниться.

На следующий день понял, что приснилась и собака, и пирог, а может, и соседка, но чувство вчерашней сытости осталось и позволило продолжить работу.

Теперь работал над нервным, который все что-то пришепетывает. И от этого губы у него развесистые. Очень увлекся губами, а тут звонок в дверь. В глазке Ангелина с бутылкой шампанского.

Открыл. Сначала дверь, позже бутылку.

Вошла – сияющая, свежая, красивая. Раньше даже незаметно было.

– Вот, – сказала она и поставила рядом с пришепетывающим.

– День рождения? – спросил Вася.

– А то, – захохотала Ангелина, – рождение нового человека!

Вася задумался – вроде бы и не было у них ничего. Пока. Откуда новый человек.

– Кого рождение?

– Нового миллионера. Это – я.

– Да ты что? Сходила-таки?

– Позвонила. Они так меня поздравляли, так поздравляли. Сказали, деньги пришлют с курьером. Сейчас всё курьеры носят. Вместо почтальонов.

– И?

– И я на радостях купила шампанского. У тебя хоть бокалы есть или ко мне пойдем?

Вася боялся, что хрупкий пришепетывающий может не выдержать напора миллионерши, и решил пойти пить чай к Ангелине.

Пока запирал дверь, она не умолкала:

– И главное, всего только двести рублей просят…

– За что?

– Почтовые расходы. У них, понимаешь, все целевое: телефонные звонки, письма клиентам, а вот на курьера у них нет.

– А много у них этих миллионеров?

– Ну наверное. Страна наша богатая.

– И ты послала им двести рублей?

Деньги, конечно, копеечные из-за бесконечной инфляции, но все же батон купить можно.

– Пошла на почту и послала. Делов-то.

Ангелина достала чашки и из холодильника торт. На нем кремом написано: «Да любите друг друга».

– Что это?

– Ну это церковное, как бы любить надо всех.

– И миллионеров? – пошутил Вася.

Но Ангелина вдруг обиделась. Даже кипяток разливать перестала и на «вы» перешла.

– Вот вы, Василий, издеваетесь, а на самом деле это эгоизм. Ну пофартило мне, простите, я не виновата. Первый раз в жизни стала миллионером. Не баловала меня судьба, расскажу – заплачете.

– Да ладно, я же не против, я даже не завидую, я очень рад.

Ангелина внимательно посмотрела в Васино лицо и продолжила наливать кипяток.

После чая с шампанским он заспешил к себе – ждал пришепетывающий. Но Ангелина вдруг прижалась к нему жарко и попросила:

– Не уходи, а?

– Я приду попозже, доведу одно дело и приду.

Вбежал, даже дверь не запер – и сразу за работу. Очень ему этот губастик нравился. Работалось радостно.

Свалился без сил в одежде. Сон пришел моментально. На этот раз он разглядывал того, что подмигивал. А как это воплотить в скульптуре? Смотрел на него, смотрел – он даже как бы высветился на фоне остальных и все подмигивает.

Проснулся не до конца, а явно в промежуточной стадии. В этой стадии было жарко. Жаркая перина мешала дышать.

«Откуда у меня перина», – мелькнула мысль, но перина вдруг задвигалась, задышала и стала снимать с него брюки. Вася решил не спешить просыпаться окончательно. Но перина активно требовала вмешательства. И вмешательство удалось.

Продрал глаза к полудню. Некоторая помятость физиономии в зеркале его не удивила, и бардак в комнате не удивил – удивил забытый лифчик Ангелины. Пришлось пойти вернуть. Но соседки дома не было. Он повесил предмет на дверную ручку и поспешил к работе.

Позавтракал стаканом кипятка. Появились силы.

Ангелина принесла интересный пакет с большой буквой М.

– Что это?

– Макдоналдс. Серый ты, Вася, открыли на Пушкинской, два часа стояла – там и навынос можно. Вот принесла.

Вася попробовал хрустящую картошку и обалдел. Он больше ничего в жизни не хотел, только эту картошку. Ангелина смотрела победительно. Ее учили – путь к сердцу мужчины лежит через картошку.

– Но такой я никогда не ел, – Вася понял, что любит Ангелину. Решил ублажить разговором: – Ну что твой миллион, – принесли наконец?

– Принесут, куда денутся, я все бумаги подписала.

– Какие бумаги?

– Да хрен их знает. Попросили, и подписала, у них там такая бумажная волокита.

Вася напрягся. Что-то ему это все не нравилось.

– Может, ты что лишнее подписала?

– Что лишнее?

– Ну дарственную на квартиру, например.

– А где у меня квартира? Я из Волочка. А на фиг им Волочек?

Вася очень любил Ангелину, но попросил часок поработать. Соседка ушла, ворча, унесла остатки из пакета. А может, там еще что было?

* * *

Лег, закрыл глаза, постарался уснуть. Проклятая картошка стояла колом. Глотал не разжевывая, дурак. Ожил старый, еще со времен Мухи, гастрит. Где уж тут спать.

Без всякого интереса взялся за работу и понял, что кураж ушел. Сытость помешала. А ведь еще не тронул последнего, который все вниз смотрел. Самый загадочный.

С улицы понеслись джазовые звуки, замелькала яркая реклама. Бывший подпольный рок-клуб стал украшением района, ларьки тесно облепили вход, но все равно можно было разглядеть бегущую строку с приглашением посетить турецкие бани, поесть шаурму и получить наслаждение от спа.

У Васи начал дергаться глаз, у него так раньше бывало – от мелких житейских неудач. А сейчас-то с чего? И под этот страшный грохот он заснул.

Вместо семерых он увидел только двух. Тот, что раньше подмигивал, смотрел куда-то сквозь. И не подмигивал. «Как с тобой быть? – спросил Вася. – Я тебя не понимаю». Тот молчал, смотрел сквозь Васю. Он буквально пронизывал все его тело, легко проникал сквозь больной желудок и выходил где-то сзади, чтобы продолжить свой путь в бесконечность. Он был, как и все, похож на кого-то очень близкого, очень знакомого.

Проснулся Вася здоровым, ничего не болело. Кипяток очистил голову. И заработали Васины пальцы, они все делали правильно, им можно было довериться. Такого с ним никогда еще не было. Он словно присутствовал при своей собственной работе и оценивал ее сквозь наработанный годами опыт.

Чертова Ангелина ворвалась не вовремя, она сделала у жестянщика в метро свои ключи от Васиной двери и приходила, когда хотела.

Войдя, сразу зарыдала. Впрочем, искренне.

– Ну что, достали миллионеры?

В ответ она швырнула в Васю ключами, чуть не сбив опытный образец сквозь смотрящего, и заорала:

– Сволочи, гады, мерзавцы, подонки!

– А я что говорил…

Ангелина мелко заколотила по нему кулачками:

– Почему ты не сказал сразу, что это обман?

– Ладно, чем они тебя достали?

– Сняли все деньги со счета.

– Много?

– Все.

Вася крепко обнял Ангелину. Она забилась как рыба в сети, не желая ничего слышать. Вырывалась и даже царапалась. Но Вася держал крепко, и постепенно она стала затихать, только всхлипывала, как обиженный ребенок. Жалобно так, по-детски. И вдруг Вася заметил, какие красивые завитки у нее на шее, и шея длинная породистая. На такой жемчуг носить надо.

Ангелина продолжала хлюпать, и он стал ей тихо рассказывать «Сказку про золотую рыбку». Она слушала внимательно.

Заснули в обнимку. Ничего не снилось.

Последнего гостя с наклоненной головой он сделал, особо не разглядывая. Голова всегда клонилась вниз, только уши торчали – розовые и смешные. Слепил за один присест. Ему захотелось завершить композицию и посмотреть, что получилось.

* * *

Мама приснилась в его день рождения. Перед этим они с Ангелиной хорошо посидели. Стол был накрыт как положено. Ангелина – в красивом платье и с парикмахерской прической. Работу нашла. Прямо в их дворе открыли кафе с красивым названием «Фортуна». Она пошла официанткой.

Появилась еда. И водка. Вася любил водку, считал, что она без обмана. Короче, напились вдрызг и, как водится, поругались. Ангелина ушла к себе, хлопнув дверью.

Вася расставил свою композицию на подоконнике. Она ему нравилась, хотя смысла он не понимал. Кто это, зачем? Может, это его близкие, которых он не знал, но они были на этой земле, временно, конечно, но были. И вдруг заметил – у всех у них было одно общее – уши. Абсолютно одинаковые розовые уши с завернутым внутрь хрящем. А ведь говорят, нет одинаковых ушей среди людей. Значит, это один человек.

Вася посмотрел в зеркало – розовые уши действительно заворачивались внутрь. Это что же – разные ипостаси его самого или несбывшиеся варианты судьбы?

Ночью пришла мама. Ну логично, день рождения. Сорок лет. Положила ему легкую ладонь на редеющий затылок и нежно сказала:

– Мой Хасанчик.

От неожиданности Вася немедленно проснулся. Так вот откуда кличка Хасан. Прикинул возраст Скульптора – может, отец, откуда он мог знать это имя? Нет, не складывалось, разница пятнадцать лет не допускает, это только в кино бывает. В мелодраме.

Ленинград, ставший опять Петербургом, спал. Стояла глубокая зимняя ночь. Надо было идти к Ангелине, но не хотелось.

Он зажег резкий в ночное время электрический свет. Для дальнейшей работы нужны были другие возможности, которых у него не было, и смысл сделанного оказался пшиком. Он достал фигурку девочки и опять подивился хорошей работе Скульптора.

А глиняные люди, о которых он так долго думал, мучился, старался понять, стояли никому не нужные, по-прежнему храня в себе тайну: кто они такие, зачем они являлись, может, по ошибке, не знали, что Скульптор умер, в их представлении он был тем, кто может их оживить. А он не смог. Тут ведь все очень просто: кто может – тот может, а кому не дано – значит, не дал Бог.

Аккуратно сложил в простыню, завязал узлом и отнес в соседний двор на свалку мусора – а вдруг еще кому пригодятся. Подкинул, как ребенка. И обратно. К Ангелине. К живому человеческому теплу. В этой черной яме никак нельзя было без тепла.

Живые же люди.

Ровно в четыре утра проснулся. Ангелина храпела немилосердно. Тихо встал и вышел на лестницу. Пошел было к своей квартире, почему-то незакрытой, почему – не помнил. Удивился. Но не очень. Все бывало.

Вошел и, не включая света, сразу к койке, сохраняя внутри себя сонное состояние. Но вдруг резко остановился. В комнате кто-то был. Стало не по себе. Задержал дыхание, пытаясь осмыслить. Пошарил рукой по стенке в поисках выключателя. Тусклый свет залил мастерскую.

Все семеро смотрели на него – обиженные, как дети, сотворенные его руками.

Они были живыми.

Бессмертные

Воспоминания

Бессмертные

Вот и всё. Смежили очи гении.

И когда померкли небеса,

Словно в опустевшем помещении

Стали слышны наши голоса.

Давид Самойлов

Да они уже почти отзвучали. Мы остались, чтобы не разорвалась эта невидимая нить между ушедшими глыбами и будущими неизвестными нам удачниками.

…Звонит мне друг – сосед, кинорежиссер Саша Орлов и говорит: «Тебя каждый день по телевизору показывают: то на днях “Друг мой Колька”, а сегодня по каналу “Спас” в двадцать два сорок “Дикая собака Динго”. У тебя там юбка белая и матроска, правильно? С тех пор помню. – И дальше: – Раньше актеров за оградой церкви хоронили, лишь бы поскорее забыть их позорное существование. А теперь получается, что актеры кино своими ролями обретают бессмертие. Ты представляешь – можно увидеть себя пятьдесят девять лет назад!»

* * *

Да, ушли целые поколения, а на экране все те же молодые лица, и они всё так же живут, влюбляются, страдают, сдают экзамены. Пленки обновляются, их переводят на цифру, иногда особо стертые озвучивают молодыми голосами. Вечность!

Когда я поступала во ВГИК, набирал Михаил Ромм. Мне сказал приятель, старшекурсник с операторского: «Ты теперь каждый день будешь видеть великих, смотри внимательно, это уходящая натура».

Я тогда этот киношный термин первый раз услышала.

Герасимов и Макарова выпускали свой очередной звездный курс: Галина Польских, Жанна Прохоренко, Лариса Лужина. Мы уже понимали, какие это величины.

По коридору ходили Хохлова с Кулешовым – абсолютные легенды, создатели нашего кинематографа.

В альма-матер любили забегать выпускники: Шпаликов, Тарковский, Шукшин.

А мои сверстники – режиссеры Сергей Соловьев, Виктор Титов, Динара Асанова еще вкалывали как обычные студенты, но именно они потом запечатлеют на экранах следующее поколение таких же бессмертных.

Я хорошо знала сестру Нонны Мордюковой – Наташу, она была женой оператора моих двух фильмов: «Школьный вальс» и «Карнавал», да мы еще и жили в одном доме. А вот с Нонной не была знакома близко. Однажды только снимались в одном с ней фильме «Председатель». У нее главная роль, у меня молодежный эпизод.

Меня вызвали на съемку с картошки – вгиковские первокурсники отбывали сельхозповинность. Я, конечно, обрадовалась – после пещерного быта на сеновале захотелось отоспаться и поесть. На трех рейсовых автобусах с пересадками я наконец добралась до киноэкспедиции и попала на съемку сцены диалога Ульянова (председателя) и Нонны (Дони).

Мордюкова была невероятная. Перетаптываясь босыми ногами от холода на промозглом дворе возле коровника, она говорила председателю: «Ты нам подходишь, а вот прежний, он все больше кровя улучшал, а не делом занимался». И такая в этой фразе была тоскливая безнадежность, такое, как нынче говорят «me too», что я, первокурсница, очень хорошо поняла, что это значит. Очевидно, и цензура поняла, потому что этой фразы в фильме нет. А потом режиссер Салтыков ее спросил: «Нонна, ты сегодня уезжаешь?» Она ответила: «Да, но я не надолго, я сразу же и назад». – «Вот первокурсницу устроить надо. Завтра у нее эпизод, можно ей у тебя переночевать?» Нонна легко сказала: «Да, конечно, – а потом замялась: – Ну, там белье менять надо, а то… не убрано». – «Да не вопрос, спасибо».

И я переночевала в комнате Нонны Мордюковой. Легкий трепет испытала, хотя «кровя» мне никто не улучшал. Была ей благодарность. Если б не она, меня бы отправили куда-то в Серпухов в гостиницу и на рассвете уже везли бы обратно.

Прошли годы. Молоденькая врачиха, дочь моей подруги говорит: «А у нас в больнице Мордюкова умерла. На нее все смотреть бегали. До последнего всеми командовала. Ее сам главврач боялся».

Бессмертная. Вон сколько ее героинь на экране. И все командуют. И будут командовать, пока живо кино.

Да, в старых фильмах все живые. Помню свой разговор с Марецкой: «Вы придете посмотреть мой спектакль, – спрашиваю я. – Нет, я снимаюсь в кино. – А про что кино? – Кино про меня».

* * *

Орлова и Раневская жили в нашем любимом Внуково. Сосед Сергей Образцов просил нас говорить «во Внукове», но язык не поворачивается.

У Орловой была дача, на которой они жили с Александровым, теперь на этом месте стоит чудовищный забор тюремного вида, за которым скрывается от народа адвокат Дубровинский. Смотреть на это уродство неприятно, лучше смотреть фильмы Александрова с Орловой и Раневской.

Фаина Георгиевна получила в наследство дачу почти рядом с дачей Александрова и Орловой, получила в дар от Алисы Коонен и мечтала на ней жить. Но писательский кооператив восстал против Фаины, и на собрании, где ее должны были принять в члены, был вынесен вердикт: «Нельзя, потому что она не писатель». Раневская тут же начала писать давно обещанные издательству мемуары, но дело не пошло.

Смотреть Раневскую можно было всегда. Как она играет в рассказе Чехова «Драма» идиотку-графоманку, которая читает писателю – в его роли Борис Тенин – свою пьесу. После каждого эмоционального пассажа она рыдает низким мужским голосом, потрясенная своим собственным талантом. Вместе с Чеховым и Тениным действительно хочется убить даму. Актриса гениальная. Просмотров в фейсбуке двести тысяч.

* * *

Что происходит, когда видишь на экране Василия Ланового? Наши соседки, рядовые зрительницы, отнюдь не фанатки, в день его смерти понесли цветы к его даче во Внуково и положили у ворот. В благодарность за то, что был, и за то, что остался с нами.

Когда он приходил к нам в гости, чаще всего первого января, обычно в сопровождении собак, с суковатой палкой, – просто помещик Троекуров. Входил, садился, поздравлял с праздником, выпивал рюмку и начинал читать Пушкина. Мы всегда просили Пушкина.

И вместе с ним мы уносились в какое-то мистическое пушкинское пространство, в котором всем нам было хорошо. Исчезала проклятая бренность, уходили мучительные проблемы и мелкие заботы. Беспримесный Пушкин.

Наши дети учились с их старшим сыном Сашей в сельской школе, праздновали общие дни рождения, мы дружили с Ирой Купченко, обменивались кулинарными рецептами и ездили вместе на спектакли Виктюка.

А высокую ноту задавал Лановой. Он мужественно служил сцене по-старинному преданно, работая всю жизнь в Театре Вахтангова. Играя последний спектакль перед своим последним Новым годом, он был так же молод, как раньше, молод до последнего дня жизни. Все дни после его ухода шли фильмы с ним в главных ролях.

Как-то одна наша гостья заметила при нем: «Вронский в фильме настоящий аристократ. А вот, извините, ваша Анна Каренина… ну просто горничная», – и брезгливо поморщилась.

Было стыдно, мы стали вопить и махать руками, но Василий Семенович отреагировал абсолютно спокойно – просто счел нужным не заметить. Такой вот истинный аристократ, даром что крестьянский сын.

* * *

Другая аристократка для меня – фантастическая Вера Васильева. Тоже крестьянская дочь. Но их аристократизм я расцениваю как врожденный. Это прежде всего не благородная внешность, а человеческое достоинство, глубокое уважение к мнению других, спокойное неприятие чужой бестактности, умение стоять на своем.

У Веры Кузьминичны редкий дар интеллигентной речи. Я всегда наслаждаюсь тем, как она четко формулирует, как мягко и приветливо ведет свою линию правды, не уступая и не соглашаясь, но и ничего не навязывая.

С моим мужем Вера Васильева сыграла десятки раз их спектакль «Вера», посвященный долгой жизни девяностошестилетней Веры Кузьминичны. Когда они репетировали, Сергей Коковкин исчезал надолго буквально каждый день. Однажды позвонила Наталья Тенякова и попросила его к телефону. Я ответила, что его нет, потому что у него любовь. Наташа оживилась и воинственно потребовала назвать имя этой любви. Я ответила – Вера Васильева. Тенякова помолчала и сказала после паузы: «Ну, это серьезно!»

В сентябре в Театре Сатиры готовился торжественный вечер в честь долгой сценической жизни Веры Кузьминичны. Были придуманы скетчи, шутки, отрывки из спектакля «Вера» – ну на один бы день раньше! Нет, именно в этот день московский мэр объявил театрам запрет на участие в спектаклях тех, кому за шестьдесят пять.

Вера Кузьминична огорчилась, она в очень хорошей форме и мечтала выйти к зрителям, чтобы отметить свой праздник. А уж как зрители ждали этой встречи, как заваливали ее цветами – от скромных весенних ландышей, украдкой собранных в лесу, до изысканных роз в сверкающих упаковках. Не сбылось…

Ну ничего, как сказал Ширвиндт, через пять лет отпразднуем. Дата будет самая круглая. Дай-то Бог!

* * *

Сергей Юрский – друг очень близкий. Сейчас они с Валентином Гафтом на Троекуровском кладбище рядышком. Это утишает боль потери. Они вместе. Когда открывали памятник Юрскому, кто-то сказал – как хорошо, что рядом, стихи друг другу читают!

Когда партийный мерзавец выпихивал Юрского с семьей из Ленинграда, они приехали в Москву, где были свои партийные мерзавцы, которые запретили Олегу Ефремову взять Юрского и Тенякову в МХАТ. Удалось их принять Театру Моссовета, за что Юрские были бесконечно благодарны ему.

Конечно, в Москве их знали хорошо, но чисто семейная дружба получилась именно у нас. Мы с моим мужем в этот момент тоже были в сложной ситуации – оба после развода, у меня трое детей и только что родилась Маша.

И как тесно и весело мы стали дружить, устраивать свои праздники, играть в шарады, смеяться над идиотами, вообще делать вид, что живем в нормальное время в нормальной стране.

Однажды на даче мы с детьми смотрели по телевизору фильм Аллы Суриковой «Ищите женщину». Юрский был в Москве на репетиции. А Тенякова, Даша Юрская и моя орава смотрели этот напряженный детективный сюжет, в котором играли прекрасные актеры.

Возникло подозрение, что убийцей является мэтр Роше, которого как раз играл Юрский. Это расстроило его дочь. Она о папе была лучшего мнения. Смотрим, не отрываясь. Развязка близится. Нервы на пределе. В глубине кадра открывается дверь и возникает зловещая фигура мэтра Роше. Темная фигура и тяжелые шаги.

Одновременно открывается наша дачная дверь, и слышатся тяжелые шаги. Оба Юрских, как в «Латерне Магике», возникают односекундно. Дети как заорут от ужаса. Мы ахнули – ну надо же, чтобы так совпало!

А Юрский доволен, сам не знает, как это произошло.

Потом я увидела следы у окна и поняла, что он стоял и ждал, поглядывая через стекло на экран, чтобы произвести этот эффект.

Кстати, его мэтр Роше был вовсе не убийцей, а лишь мелким интриганом.

* * *

Они с нами. Их любят. На них всегда интересно смотреть. Они не застывшие памятники на Новодевичьем, Троекуровском, они живые.

Сам же режиссер Александр Орлов, который сформулировал эту идею, снимал в своих фильмах массу прекрасных актеров. Особенно вспоминается Елена Майорова, ее дебют в «Дядюшкином сне». Фантастическая правдивость на экране. Теперь она тоже на Троекуровском, как многие и многие.

Как моя подруга Алла Покровская. Выглядывает с фотографии из-под снега такими живыми глазами на оставленный ею мир: ну и как вы там?

Она успела посмотреть спектакль «Вера» и была потрясена Верочкой Васильевой. И очень любила Васю Ланового.

Трещит наш старый дом от сильных морозов, стонет, вздыхает, мучается.

Сколько он всего помнит.

Не-до-ся-га-е-мо

Театр «Современник» – еще не легендарный, но уже на Чистых прудах. Идет спектакль «Эшелон» по пьесе Михаила Рощина. В спектакле задействована чуть ли не вся женская часть труппы, тема – эвакуация во время войны. Одну из ролей играет Алла Покровская, тогда очень известная по многим спектаклям – одна Софья Перовская чего стоит, да и по фильмам – если вспомнить «Июльский дождь» Хуциева с заполошной матерью-одиночкой, всюду спрашивающей учебник для третьего класса. Так вот Покровская. Они прожили с Олегом Ефремовым уже достаточно долго, и сын Миша успел вырасти в явно талантливого и вполне проблемного подростка. Семья рушилась на глазах.

Настя Вертинская, еще играя в старом здании на Маяковке – молодая красивая яркая, – стала новой звездой «Современника». Я тогда была там на практике при завлите Ляле Котовой, ходила на репетиции и с восторгом отбывала свою дипломную повинность. Когда подозрительный охранник не пустил меня со служебного входа, фея в мини-юбке с волшебными ногами мягко попросила: «Пустите, она же говорит – на практику!» Феей была Настя.

Однажды я попала на срочный ввод Андрея Мягкова в легендарном спектакле «Вечно живые». Раньше я спектакль не видела, а вот «Летят журавли» с Татьяной Самойловой хорошо помнила. И была удивлена, увидев в этой роли Покровскую. А возраст уже наступал (прости меня, Алла, я тебе это и при жизни говорила). И тут новое явление – Настя. Олег был человеком, ценящим прекрасное, и закрутилось.

С Аллой я тогда еще не дружила и наблюдала все издалека. Она напряглась и нашла личную жизнь – то одну, то другую. Ну похоже, успокоилась. «Современник» перестало трясти, и театр переехал в кинотеатр «Колизей», обожаемый мной с детства, и этот переезд тогда мне не очень понравился. Но кто меня спрашивал?

И вот на новой сцене спектакль «Эшелон». Героиня Покровской – тетка опытная, волевая, – в разгар свалившейся войны приводит в чувство свое молодое окружение. А одну молоденькую так утешает, что даже обнимает и гладит по головке, положив эту головку себе на колени. Головка принадлежит Насте. На мой вопрос – каково это было и не было ли желания ее придушить, подруга ответила – нет, это же на сцене, а там ты в образе и ничего личного, как говорят в кинофильмах.

После антракта опять вся орава женщин снова собралась на сцене в вагоне. После эмоционального выяснения отношений в эшелоне героиня Покровской хватает стакан воды, загодя приготовленный реквизитором, и хлопает его до дна.

И теряет сознание. Не по сюжету. А просто падает.

Спектакль останавливают. Покровскую увозят в больницу откачивать.

Зрители, немного подождав, с недоумением расходятся. Им обещают вернуть деньги. Никто не сдает, ожидая неминуемого.

Неминуемое не происходит. Покровскую откачивают. Непонятно от чего. Дальше никто ничего ни о чем не знает. Если кто еще остался в живых, не уверена, что и теперь найдутся объяснения.

На мои поздние расспросы Алла, что-то смутно объясняя, оправдывала всех: никто ни при чем – скорее всего стаканы спутал реквизитор, вместо воды налив средство для удаления пятен. И недоуменно повторяла: «Вся моя жизнь такая – никто не виноват, а мне плохо!»

* * *

В начале восьмидесятых два актера – мой муж Сергей Коковкин и Алла Покровская были направлены в дружественную Румынию на театральный фестиваль. Там они очень веселились, пытаясь понять, кто из них руководитель группы, а кто стукач. Выяснилось, что ни того ни другого в их дуэте не оказалось.

Свое вечернее платье Алла надела в страшную жару перед походом в консульство, где и «стукач», и «руководитель» должны были отметиться. Идти пришлось пешком – машина им не полагалась. Проклятья всю дорогу посылались кримпленовому платью – это была синтетическая ткань, жесткая, как брезент, с текстурой, смутно напоминающей парчу. В жару в нем – смерть. Но об этом она, конечно, умолчала, вместе с Сергеем вознося хвалу румынскому театру, который действительно им очень понравился.

Мы с трехлетней Машкой встречали их в аэропорту. Сама встреча самолета из зарубежья была неординарным мероприятием. Просто понюхать воздух полупустого аэропорта вместе с бегающим неподалеку Евгением Евтушенко, озабоченным обменом валюты, – это уже было похоже на забугорье.

Самолет из Бухареста опаздывал. Трехлетний ребенок хотел пить. Рядом в ожидании маялась пара – мужчина и женщина. Мужчина помалкивал, а женщина говорила много, упоминая какую-то Аллу, – и я решилась попросить у нее воды. Воду Маша получила, но пара отошла от нас, очевидно ожидая нежелательного продолжения нашего диалога – типа «так пить хочется, что просто переночевать негде». Мы тоже отодвинулись.

В конце концов «два румына, говорящих по-русски», как в пьесе про «двух румын, говорящих по-польски», появились в зале ожидания.

Я бросилась к мужу, а женщина к его партнерше. Это была Покровская, которую я увидела не на сцене, а в жизни в первый раз. И тогда она весело сказала: «Так, быстро, все ко мне пить шампанское. Таня, ты его заморозила?»

Вот так и началась наша долгая дружба с Алой и ее подругой Таней Макуловой.

А мужчина, который вышел вместе с ней, оказался драйвером, но не простым – он специализировался только на обучении тупых к вождению женщин, в его списке уже были Волчек и Покровская, а потом появилась и моя фамилия. Он был гений. Он никогда не ругал баб, он им мизинчики целовал. Фамилия его была Лавен. Шампанское замерзло, и открыть его не удалось. А дружба оказалась доброй и теплой. И бесконечной.

* * *

Уже ближайшим летом, в Ялте, мы оказались в совершенно сказочной компании. Покровская занимала прекрасную комнату с балконом и видом на море в доме киношников, мы с мужем получили комнату в Доме писателей, очень высоко на горе, но бегать вверх-вниз нам ничего не стоило, да и место для нас было сакральное – именно там мы три года назад увидели друг друга.

Неожиданно приехали Филиппенки, Саша и Марина, тогда еще нерасписанные. Начальницы – «сестры-хозяйки», строгие блюстительницы морали, не поселили их вместе. Тогда Алла легко уступила им свою комнату, а сама с наслаждением заняла обширный балкон.

Будучи на гастролях, по набережной гуляли Геннадий Хазанов и Владимир Спиваков – оба еще молодые, но уже «ВИПы», хотя такого слова мы еще не знали.

Юрские, с которыми мы уже дружили, занимали комнату в киношном, хотя по рангу им было уже положено иметь люкс в роскошном отеле «Ялтинский», в котором, впрочем, тогда обретался Ефремов с Настей.

Время проходило весело. В киношном доме было очень строго насчет вечерних посиделок – гости должны были покидать место посещения не позже десяти вечера. Входная дверь запиралась до утра. Интересно, кто из актеров мог этому следовать?!

Помню, как нас провожали через окно. Засиделся и Спиваков. Неожиданный среди нас фокусник, женатый на оперной певице, показывал фокусы, которые он называл трюками. И вдруг сказал:

– А знаете, как завоевать сердца армян?

Все смолчали, это было не актуально. Взволновался Спиваков, увлеченный Сати:

– Как?

– Добавить две буквы к своей фамилии?

– Какие? – допытывался Спиваков.

– «Я» и «н». И публика ваша!

Спиваков повертел губами свою фамилию и сказал:

– Нет, уж лучше я как-нибудь своей обойдусь.

Там же, в Ялте, Алла увидела своего Ефремова, с которым они были не разведены. Он ходил в большой шумной компании стукачей. Его буквально водили «добрые» охранники, навязываясь в друзья, фотографируясь как бы на память, а за этой толпой проглядывали сестры Вертинские в экстравагантных парижских костюмах.

Алла оценила окружение и завязала со своим законным мужем непринужденный разговор, потом буквально потащила нас за ним в его шикарные апартаменты. За нами втиснулись стукачи. Один долго обнимал Покровскую и представлял ей свою подругу, которая якобы тоже совершенно случайно здесь появилась.

Ефремов относился к этой ораве с аристократической брезгливостью. Не очень замечал. Особенно приветлив был с нами. Мою пьесу он когда-то хотел поставить в «Современнике», но не сложилось.

Сестер видно не было, и Алла сразу заняла главную позицию. Общалась с Олегом весело, иронично перемигивалась при очередных ляпах окружения. И вдруг Ефремов сказал:

– Слушай, я же на машине здесь.

– Ты что, охерел, а самолета своего нет? – развеселилась Алла.

– Мне скоро ехать. Давай со мной. У тебя когда срок заканчивается?

Алла заволновалась. От такого предложения не отказываются. А мы просто обрадовались – кажется, все налаживается и развода не будет.

– А тебе что, шофер нужен? – поставила она вопрос в лоб, догадываясь, что Олег развязал.

– «Мерседес» – не хухры-мухры, между прочим, – многозначительно предупредил Ефремов.

– Ну давай, – согласилась Алла. – А у тебя ручник? Учти, я без ручника не вожу.

– А хрен его знает, у меня ручник? – вопросил Олег вслух знающих людей.

Знающие люди подтвердили:

– Конечно, Олег Николаевич, вы же сами с ручником просили, это же «мерседес» классический.

Настроение у Покровской поднялось. Стали пить за здоровье, за артистов, за Ялту, за счастье…

Алла поехала с Олегом. Но в последнюю минуту к ним в машину решительно сел тот парень с якобы случайной подругой с такими словами:

– А нам по дороге. Тоже в Москву надо.

…Развод состоялся через полгода без участия сторон и при полном согласии. Впрочем, жизнь с Настей закончилась там же и тогда же.

* * *

Семья Покровской была особенная, каждый человек в ней уникален, и природа ни на ком не отдохнула. Отец, Борис Александрович Покровский, – легендарный оперный режиссер. Заслуга его перед Большим театром огромная. Но было время, когда знаменитого главного режиссера Большого театра – редкая, надо сказать, профессия – просто убрали. Произошло это во времена глухого застоя, когда ни дышать, ни творить было невозможно. А Борис Александрович смог – создал театр в подвале бывшего бомбоубежища возле метро «Сокол». И туда потянулись зрители. Алла позвала нас на совершенно уникальную оперу «Ростовское действо». Автор – святой митрополит Димитрий Ростовский, поставлена опера была в самом начале восемнадцатого века. Звук в подвале был невероятно ясный, четкий, зримый. Когда над нами бушевал двадцатый век со своими тревогами, мы погружались в глубокую старину. Хрустальный голос Маши Лемешевой взывал из этих глубин к человеческому состраданию. После оперы мы вышли потрясенные небывалым «действом».

Спустя годы, когда времена сменились и Покровского пригласили обратно в Большой театр, простодушная служительница при входе воскликнула: «Ой, Борис Александрович, что-то вас давно видно не было. Приболели, небось?»

Мама Аллы Анна Некрасова была режиссером в Центральном детском театре. И преподавала вместе с Покровским оперную режиссуру в ГИТИСе. А сама Алла и после ухода Ефремова в МХАТ продолжала служить в родном «Современнике». И преподавала с Ефремовым в школе-студии МХАТ.

Ролей в театре было немного, но до чего же разноплановые были эти роли – от абсолютно комедийной заполошной тетки в «Восточной трибуне» по пьесе Галина до фантастически сыгранной матери Иудушки Головлева в спектакле Кирилла Серебренникова.

Последней ее ролью была полуживая блокадная старуха – одна из хранительниц Эрмитажа в пьесе Полины Барсковой в Театре Наций.

Алла работала над этой немногословной ролью так, как, наверное, в молодости разбиралась с текстами Розова или Володина. Прочитала уйму свидетельств о том страшном времени, встречалась с автором, придумывала внешний вид этой стойкой бабки, которая охраняла не картины музея, не ценности, уже увезенные и надежно спрятанные, – охраняла пустые рамы на стенах, охраняла память этих священных стен, чтобы потом, сразу после победы вернуть всё на свои прежние места. И ужасно боялась, что не хватит сил.

Я ей говорила: «Алла, даже если ты все забудешь, если потеряешь сознание, да просто умрешь, это все будет работать на главную мысль и ты победишь».

Но ее пугали детали. Там была одна ступенька по дороге на сцену, которую Алла преодолевала, как Суворов Альпы. Я сказала – попроси Миронова, пусть сделают поручень, всего-то – два гвоздя и палка. Она отмахивалась – буду я ради такой ерунды отвлекать Миронова, у него своих дел полно.

Юбилеи Покровская отмечала с размахом – 70 лет в Париже, приехали мы, ее близкие, и поселились по друзьям и знакомым. Нам с Коковкиным удалось найти мезонин у Булонского леса размером ровно с кровать – больше там ничего не помещалось. Вещи засунули под кровать, а дышать выходили на опоясывающий балкон с совершенно кукольного размера столиком. Там мы завтракали багетом и вином. Даже принимали гостей.

Алла с Таней Макуловой нашли приют у переводчика Жерара возле Гранд-опера. Если посмотреть в окно, можно было представить, что там поют и танцуют. Дочери оперного режиссера это было приятно.

Но надо было придумать, где отметить сам радостный день. Таня предлагала закупить всякого вкусного и душевно посидеть вокруг пенечка в Булонском лесу. Наша парижская подруга Лиля возмутилась такой нашей безграмотностью (оказалось, Булонский лес – вовсе не лес) и пригласила к себе. И как же мы славно посидели! Спасибо Жану, мужу Лили, он приготовил нечто сказочное, а Лилины дети подавали блюда с изяществом французских официантов. А перед вечерним застольем мы отправились в Сент-Женевьев-де-Буа, где нашим гидом был эфросовский артист Круглый – он знал буквально все о русских могилах. Без умолку звонил мобильный – Аллу поздравляли друзья и бесчисленные ученики. Всем она любезно сообщала: «Говорить не могу, я на кладбище». В ответ смеялись.

Следующий юбилей – 75 лет – мы отмечали в Лондоне. Там мы как раз в ее день рождения попали на дневной спектакль в театр «Глобус», куда купили по дешевке входные билеты в партер, – при Шекспире там стояла голытьба. Но к ней неожиданно подошла девушка в униформе с подушкой в руках и воскликнула на чисто русском: «Неужели Покровская, вы моя любимая актриса!» Алла аж обернулась, полагая, что ее спутали, но билетерша сыпала именами ее героинь, и сомнений не было – не спутали. Сидела как царица на подушке.

А потом мы бродили среди могил в Вестмистерском аббатстве, и на звонки Алла отвечала шепотом: «Не могу говорить, я у могилы Марии Стюарт, и Елизавета Тюдор тут же. Такие враги при жизни, а лежат рядом, надо же».

Последний восьмидесятилетний юбилей происходил в Риме. Конечно, опять звонил мобильник, опять вокруг древние могилы и руины. И опять Алка хохотала и говорила: «Ой, я тут среди сплошных захоронений. Ромул тут где-то лежит… Кто? Ромул и Рэм в обнимку. А знаешь, гид сказал, что Нерон был не самой последней сволочью, а этот, как его, Цезарь… его просто тут сожгли. В общем, сплошные руины и могилы. Не могу говорить, мешаю гиду. – И деловито завершила: – Теперь никаких пятилеток. Только каждый день. Надо только подобрать подходящее кладбище. Если Бог позволит».

Бог не позволил. Кладбище оказалось Троекуровским.

Когда-то на заре перестройки Алла привезла к нам на дачу своего сына. Миша после армии был очень востребован и театром, и кино.

Наступал Новый год. И ранним рейсом из Внуково первого января он должен был улететь на съемки. Чтобы не проспал, мать привезла его на нашу дачу в трех километрах от аэропорта. И чтоб ни в одном глазу.

Мишу посадили среди моих разновозрастных детей смотреть новогодний телевизор. Там шел «Голубой огонек», а к четырем утра обещали программу зарубежных артистов не из соцлагеря. Скоро моя мелочь ушла спать, но старшие и Миша таращили глаза, упорно ожидая капиталистическую эстраду.

Мимо Мишки прошла беременная кошка Няма, она нежно потерлась о его колени. Миша замер. Няма любила рожать в праздники или в дни рождения и при большом скоплении гостей. Теперь гостей практически не было, но Няма ждать не захотела.

И вот тут у Миши проявилась страшная аллергия, он зачихал, у него потекли слезы. Алла испугалась и потребовала супрастин, иначе он не улетит на съемки. Это был удар с неожиданной стороны. У нас ничего похожего не случалось, животные были всегд, и никто так остро на них не реагировал.

Я набралась смелости и полезла через забор к соседям, у которых еще горел свет. Соседом был будущий первый мэр Москвы Гавриил Попов с женой и детьми, которые экстравагантно ходили в сельскую школу вместе с моими детьми. Судя по шуму и грохоту, народ не спал.

Жена будущего мэра Ира была очень любезна и вручила мне две таблетки тавегила и огромную красную клешню лобстера, готовую к употреблению. Слово было незнакомо, но клешня завораживала.

Когда я вернулась, все продолжали сидеть у телевизора и слушали Жванецкого, которого подали на сладкое вместо «Бони М».

Тавегил Алле не понравился, и она потребовала супрастин. Я пошла к другим соседям, которые жгли костер и пели Окуджаву. Там дали наконец супрастин, и все пошли смотреть на Мишу Ефремова, который прославился в их детстве фильмом «Когда я стану великаном».

Няма к этому времени уже родила пятерых котят и облизывала их твердым, как наждак, материнским языком.

А Покровская почти так же нежно облизывала Мишку. Цель была одна – дожить до утра и отвезти его в аэропорт.

Соседская молодежь поглазела на уже выросшего «великана» и, сгрызая клешню и пожелав всем хорошего нового года, ушла к себе по неясной тропе. Тропа исчезала на глазах. Сыпал красивый пушистый снег, деревья становились сказочными, царство становилось Берендеевым.

Но Мишка захотел спать. Тогда Аллу осенила идея вручить ему лопату и послать чистить дорогу к калитке. А это примерно сто метров.

– Лупата! – по-детски обрадовался Миша при виде предмета совкового вида. А снег шел и шел.

– Может, и самолеты не полетят, – занервничала Покровская, которая первый раз за многие годы не выпила ни капли священного новогоднего шампанского, которое было надежно закопано в дальних сугробах.

Мы прислушивались – стояла полная тишина.

– Ну и какого хрена, – взвилась она, – сидим, как эти… и ни в одном глазу. Ничего себе Новый годик!

Миша мужественно боролся со снегом, и к семи часам утра из наших ворот можно было выехать. Я боялась другого – пройдет ли машина дальше до шоссе, а это еще три километра. Я высказала эту мысль вслух, и Миша покорно пошел со своей «лупатой» чистить снег за воротами.

И в это время над нами взлетел первый в этом году самолет.

Покровская пыталась выехать. Мы толкали ее жигуль, нам не привыкать выпихивать машины. Миша продолжал работать «лупатой», и Алла медленно, но верно выползла наверх на дорогу. А там уже была кем-то проложена колея. Мы бешено махали Мише вслед.

«Лупата» долго еще стояла в нашем гараже, напоминая о Новом годе с Мишей Ефремовым.

Впереди у него еще было много всего: попытка создать «Современник-2» с замечательными спектаклями, новые радости, победы, потери, прощания.

Когда Миша привез к нам Аллу на один из последних ее дней рождения, я спросила его, помнит ли он тот Новый год, он сказал – нет. И прочитал своей маме стихи, написанные Орлушей к ее дню рождения, и мы засняли это поздравление на телефон. И этого мы не забудем.

А потом, убегая и оставляя Аллу с нами, он выскочил из дверей не вправо, где находился хороший выход, а влево, где была сломанная лесенка.

Раздался грохот, какие-то возгласы. Пока мы подбежали, Мишина машина, та самая, уже покидала наш участок. А сломанные ступеньки, конечно, починенные в конце концов, так до сих пор и называются Мишиными.

Господи, Миша, как ты там? «Лупатой» орудуешь? Чинишь ступеньки поломанные?

Но, где ты, хоть понятно, а вот где наша дорогая подруга – постичь невозможно. Уж очень далеко. Не-до-ся-га-емо!

«Иллюзион», хоть имя дико

Я была на открытии кинотеатра «Иллюзион». Там с первых дней работал наш друг Юрий Богомолов, а потом, когда Юра ушел в Институт искусствоведения, место уже занял его друг и мой тогдашний муж Марк Кушниров.

На открытии, на котором была сплошная элита, показали фильм Франсуа Трюффо «Нежная кожа». Наверняка найдется дошлый киновед типа того же Богомолова, который скажет: «Да ничего подобного, откуда ты взяла». На что я скажу: «Я так вижу».

Я так и вижу этот еще не прогретый теплом зрителей мраморный зал архитектора Чечулина, откуда нам перепало бра в стиле соцреализма – его уже несли на помойку, но Марк подсуетился. Еще не обжитое пространство довольно холодного дома. Я бывала в его квартирах – неуютные. «Иллюзион» тоже был неуютным. Особенно фойе, как бы приспособленное для партсобраний или похоронных мероприятий.

Но какие там люди бывали, как весело было в помещении справа от лестницы, уходящей вниз, в сортир, под названием «Научная группа». Володя Соловьев, Алла Маланичева, Миша Сулькин, Наташа Егорова, заезжавший из Белых Столбов (это киноархив, а не то, что вы подумали, не психушка) Володя Дмитриев.

* * *

Наташа Егорова была киноведом и обожала немецкий экспрессионизм – эти туманы, загадки, остроту кадра, германскую мистику, возле ее стола висела афиша «Кабинет доктора Калигари». Володя Соловьев возглавлял научную группу и полагал себя доктором Калигари, он читал лекции перед фильмами – мягким тихим голосом, и его почтительно слушали.

Алла Маланичева была доброй феей группы – спасала, если кто заболел, заучила несколько реплик в диснеевских мультиках и делала перевод, за который очень хорошо платили, еще она очень вкусно готовила, приносила волшебные котлеты, которые не с чем было даже сравнить, – и кормила группу и гостей.

Шпаликов часто приходил в кинотеатр, порой в ужасном виде: зимой в тапочках, с замерзшими красными руками и отчаяньем на лице, – не столько поесть, сколько выпить, но ему не давали, тогда он просто усаживался возле окна и тихо сидел в ожидании сеанса, а когда давали звонок, он все так же продолжал сидеть. Ему говорили: «Ген, ты чего, фильм начинается». Но он отмахивался: «Я просто посижу и пойду». А идти ему было некуда, жизнь у него разваливалась на куски, и все было неладно. Однажды я его просто взяла крепко за руку и сказала: «Быстро пошли, хороший фильм». Бертолуччи снял, «Двойник» называется, по Достоевскому. Силой впихнула в удобное кресло и окунулась в Бертолуччи. Хорошее кино, сильное, хулиганское. А Генка его проспал. В тепле.

* * *

Или запросто сидит в научной группе Андрей Тарковский с Ритой Тереховой, еще только собираются снимать «Зеркало», которое пока имеет совсем другое название, кажется «Белый день». Он иногда смотрит на нее как бы со стороны, но не влюбленным взглядом, а режиссерским. Рита понимала, что это был не тот взгляд, который ей хотелось, но делала вид, что тот. Хохотала и волосами красиво трясла.

Мы с Ритой дружили – наши дочки почти сверстницы. Рита приводила свою Анечку на воскресные показы Диснея, а я свою Ксюшу.

Бемби, Белоснежка, Маугли – мы все это показывали своим детям. Я завидовала их детству. Ведь так получилось – актриса Анна Терехова и мой младший сын Сева, ставшие профессионалами, впитывали в себя самое интересное из мирового кино.

Теперь Сева – взрослый человек, писатель и, конечно, сценарист, а тогда, пятилетний, научился тыкать пальчиком в телефонный диск и ловко попадал на научную группу «Иллюзиона». И я из кухни вдруг слышала:

– Можно Макароныча? – так он называл своего отца Марка Ароновича. Прозвище прижилось, и он стал Макаронычем.

– Тетя Алла, дядя Володя, дайте Макароныча. Хорошо, попозже. Скажите, это его сын звонил.

Для пятилетнего не слабо!

Да, много всего повидали наши дети – это была академия киноискусства, высшее образование посильнее ВГИКа и сценарных курсов. Школьниками они регурно посещали воскресный кружок для подростков, где Макароныч, который вел занятия, получил кличку Делончик от восторженных старшеклассниц. И она ему очень нравилась.

* * *

Кира Муратова появилась в «Иллюзионе» прямо из Одессы – обиженная, но гордая. Юрский находился в Одессе на съемках и увидел, что Кира, такой прекрасный и тонкий режиссер, за непримиримый нрав лишена возможности снимать кино и работает в студийной библиотеке – книжки выдает, и такая она несчастная, такая худенькая, что он захотел ее немедленно покормить. А гордость-то разве разрешит? Нет, так отшила бедного Юрского, что он потом, когда об этом рассказывал, сам был страшно обижен: «Я же не хотел ее обидеть, я хотел просто накормить».

Так вот Кире в период горбаческого свободомыслия неожиданно предложили снять фильм, о чем она мне доверительно рассказала в ожидании сеанса в «Иллюзионе»:

– И вот, – говорит она, – представляете, я хочу снимать только Наташу Лепле, а они (пренебрежительный жест, означающий Госкино)… они мне – она живет во Франции. Это не позволительно. Это заграница. А я им – мне плевать, где она живет, я хочу ее снимать, и я буду снимать только ее. Я уже письмо написала этому… как его, ну наверх: или с Наташей Лепле – или я не буду вообще снимать и уйду в уборщицы. – Вдруг наклоняется ко мне и тихо добавляет: – Не знаете, что у человека вот здесь? – Стучит себе чуть выше живота.

– Солнечное сплетение, – говорю.

– Да? – Кира на секунду заинтересовалась интересным словосочетанием. – Так вот, здесь у меня просто камень, и только когда я встаю под душ и буквально бью себя горячей струей, этот камень расслабляется.

Я молчу, я же не врач. Но ужасно хочу сказать: «Кира, не надо кочевряжиться, надо снимать, ну свет что ли клином сошелся на этой Лепле?» Но не говорю, понимаю, что не надо, и молча сочувствую.

А тут и звонок к началу сеанса. И мы пошли в зал.

Потом я узнала, что она добилась Наташи Лепле, но фильм, кажется, не очень получился. А жаль, он ей дорого стоил. Очень хотелось еще с ней встретиться и поговорить, но не удалось, хотя Кира приезжала к нам на дачу летом, когда мы были в Америке на конференции по Пастернаку, и мы просто разошлись. Я стала спрашивать у своих друзей Орловых – ну как она, что говорила, ей дача наша понравилась?

Мне казалось, что она со своим вкусом должна была прийти в восторг.

– Ничего не говорила, – сказали друзья Орловы, – сидела вот на этом бревне и смотрела вдаль, в лес.

Опять, наверное, солнечное сплетение болело.

Так мы и не увиделись.

* * *

Многие фильмы смотрели по ночам – ну запрещенные. И всегда черно-белые. Их как-то хитро переснимали, но без цвета. Я «Красную пустыню» Антониони увидела в цвете спустя перестройку и очень удивилась: действительно красная.

А наши переводчики! Во-первых, Гриша Либергалл, он сейчас большой человек, а тогда был гений синхронного перевода. Николсон в «Кукушке» только открывал рот, чтобы сказать, а Либергалл уже говорит за него и так складно.

Или семья Разлоговых – все высшего класса переводчики: мама, две неслыханной красоты дочери, на выданье, и самый младший братик Кирюша Разлогов, очень бойкий молодой человек, придумавший гениальный эквивалент неприличному слову «фак» – трахаться. Памятник ему за это!

Однажды на закрытом ночном сеансе показали фильм «Унесенные ветром» – никто же не знал, что это длиннющая эпопея. Моя немолодая подруга Елена Георгиевна, отсмотрев первую серию, решила, что конец, и побежала к метро. А фильм закончился к четырем утра, и я потом долго и подробно рассказывала, что произошло между Скарлетт и Рэдом Батлером во второй части, она ахала и говорила: «Аня, вы все придумываете, таких длинных фильмов не показывают».

А бывал еще очень ранний показ – я еле успела отвезти детей в детский сад и, примчавшись в «Иллюзион», с большим удивлением увидела там директоршу литфондовского садика Елену Борисовну. Кажется, было восемь утра.

С ней был немного взлохмаченный от раннего вставания, красивый невыспавшийся молодой человек. Это был Фазиль Искандер, я увидела его в первый раз, хотя «Козлотура» знала наизусть.

Оказывается, он привел сына в сад вместо жены Тони, которая захворала. И ему директриса говорит: «Фазиль Абдулыч, поехали в “Иллюзион”, там будет фильм для своих, называется “Love Story”, то есть “История любви”, американский». Фазилю домой не хотелось, и он поехал с Еленой Борисовной.

Так рано он никогда не вставал и был несколько рассеян и даже скучал. Мелодрама ему показалась слезливой – бедная больная раком девушка и богатый гарвардский студент полюбили друг друга и, вопреки воле богатого отца, поженились в стиле хиппи, а она потом возьми да и умри, потому что папа отказался помочь деньгами на хороших врачей. «Ну лабуда вроде», – решил Фазиль.

Но киномеханик, который очень спешил, чтобы успеть вовремя закончить показ до первого легального сеанса, перепутал части. И получилось, что сначала она умерла, а потом выздоровела и вышла замуж. У Фазиля на лице появилось заинтересованное выражение.

Я тогда еще не знала, что лет через двадцать с ним очень подружусь и до самой его смерти буду собираться рассказать мое первое о нем впечатление. Но так и не рассказала, стеснялась: вдруг не так поймет – человек страстный, кавказский, а тут я о нем как о дураке каком рассказываю.

А жаль. Теперь посмеялись бы вместе.

* * *

А ведь не так легко было попасть в этот кинотеатр, разве что на утренний сеанс, когда зал пустовал, но поутру все заняты. Работают, учатся. Разве что однажды забрел артист Михаил Жаров, он жил в этом же доме и зашел познакомиться.

Научная группа обрадовалась и пригласила выступить на юбилее – 10 лет кинотеатру. Жаров согласился, пришел, очень хорошо говорил про кино и похвастался, что у него выросла дочь – актриса, и будет играть в новом фильме олимпийскую чемпионку Людмилу Турищеву.

Ему похлопали и вручил ценный подарок – вечный билет в кинотеатр «Иллюзион» на любой сеанс навсегда!

Ему завидовали все, а он ни разу не пришел, хотя научная группа очень старалась – приглашала на все самое интересное, но ни он, ни его «Турищева» не пришли. Заняты были, наверное.

Вообще интересно, халявные билеты плохо идут. Это я заметила еще в Литинституте, когда училась на драме, а соседка по дому писателей на Лаврухе Надя Кожевникова, дочка автора романа «Щит и меч» и главного редактора «Знамени», – на прозе. Мы с ней подружились и даже стали ходить с ней в институт пешком – а не слабо: от Третьяковки до Пушкинской. Это меня Надька так выгуливала беременную, говорила – полезно.

С тех пор ужасно люблю ходить пешком. Но речь не о том. Однажды я заговорила, что трудно попасть в театры, ни билетов, ни денег нет, а нам педагоги буквально велят каждый день идти в любой театр и смотреть любой спектакль, чтобы учиться.

Надька мне на это: «Ну давай, у моего папы есть карточка, по ней можно взять билеты на любой спектакль, такая специальная касса на Покровке – для важных людей. Ты только скажи название!»

Я не могла поверить своему счастью, аж задохнулась. Она ждет. И тут меня заклинило – я хотела слишком много чего: «Современник», «Таганку», Большой. И не могу выбрать. А Надька-золотая-рыбка смотрит на меня и говорит: «Ну давай-давай!» Мечусь, мучаюсь, хочу все и сразу. Надька меня пожалела и сказала: «Ладно, подумай, потом скажешь!»

Я мучилась несколько дней: изучала по афишам репертуар, советовалась с друзьями. Наконец выбрала «Обмен» по Трифонову в «Таганке». И сказала Наде. Она пожала плечами: «Папа забрал у меня карточку, в “Знамени” какой-то важный прием ожидается. Прости».

* * *

Из Белых Столбов в «Иллюзион» часто приезжала милая старушка – Вера Дмитриевна Ханжонкова, вдова того самого, который сто лет назад фильмы снимал. Как я сейчас понимаю, старушке было под шестьдесят, по-нынешнему – молодая, но тогда говорили «старушка». Разница у них с мужем была сокрушительная, поэтому она еще жила, а он давно нет.

К ней хотелось прикасаться, так была для меня невероятна мысль, что она стояла у самых истоков русского кино. Сейчас я понимаю – сколько же сил ей стоило просто выжить, просто не стать лагерной пылью, а с достоинством жить при этих Столбах и быть консультантом. А ведь она знала бездну!

А тогда меня занимал только ее вид – маргаритка с плоечкой на волосах, сделанной специальными щипцами, вида волны, – у моей бабушки были такие щипцы и хранятся до сих пор в моих завалах.

Почему я с ней никогда не заговорила, почему ничего не спросила? Видела только эту укладку и пергаментные ручки. Ни колец, ничего. Лапсердак на все времена года и вечная торопежка к электричке.

Молодость безжалостна.

Она не дожила до того времени, когда скучный советский кинотеатр «Москва» на Триумфальной переименовали в Дом Ханжонкова, хоть и не надолго. (Рейдерский захват в девяностые.) Но мне было приятно проходить мимо и заходить внутрь – это был привет от Веры Дмитриевны столетней давности. Этот кинотеатр был лично придуман и открыт Александром Ханжонковым в 1913 году. Он был первым удачливым режиссером и продюсером, который сумел на синематографе зарабатывать деньги.

* * *

Сейчас трудно представить, что в том советском забетонированном мире, где чиновники из прачечного треста руководили культурой, могла появиться в роли директора, с виду такая же забетонированная пергидрольная с шестимесячной завивкой баба с живой душой. Это как если бы гипсовый пионер вдруг заиграл на горне и слеза покатилась бы по его щеке. Звали ее Зина Шатина. На моих глазах она превращалась в живого человека.

Мой друг врач Володя Кравченко лечил Зину от самой тяжелой болезни и помогал продлевать ей годы. А она за это предоставляла ему полный карт-бланш – ходить на любой фильм, ну типа как Жарову.

Я потом об этом узнала и страшно удивилась: «А почему я тебя там ни разу не видела?» – «Да нет, – говорит, – я ходил… раза два… на фестивальные просмотры… Был».

И вдруг Вололя дает мне книжку, написанную этой самой, закаменевшей вроде бы советской теткой, об «Иллюзионе». Хорошо написала Зина Шатина о своей любимой работе, о научной группе, о мероприятиях – ну всё же совпартактив! – и тронула меня этой книгой очень. Посмертно.

* * *

В 69-м году я от Литинститута поехала в Варшаву учить польский язык. Там мы встретились с другой группой из Москвы – университетской. Там были две студентки, с которыми мы подружились. Наташа Бяла и Наташа Чарна.

Наташа Чарна, как мы потом узнали, была дочерью партийного начальника Зимянина, поломавшего немало судеб творческой интеллигенции. Но сын за отца (дочь за отца) не отвечает.

Наташка была веселая и очень передовая. Первое, что она нам сказала: «Мы вообще-то чехи».

Поразмыслив секунду, я поняла, что они учат в университете чешский язык. Поразмыслив вторую секунду, я поняла, что после Праги-68 им туда лучше не соваться.

Мы продолжали гулять, но программы у нас были разные, мы уезжали раньше и стали прощаться.

– Если что, – значительно сказала Наташа Зимянина, – студенческий театр на Моховой. Филиппенко – мой муж.

Надо было парировать в этой «купле-продаже». Филиппенко я уже видела в «Царе Максимилиане» – оценила подачу.

– Если что, – сказала я, как бы между прочим, – «Иллюзион». Макароныч – мой муж, ну Делончик.

Хорошо обменялись, душевно. И стали ходить друг к другу в гости, посещать, так сказать, взаимно мероприятия.

Дружим до сих пор. А Наташа Бяла канула. Надеюсь, у нее все хорошо.

* * *

Года полтора назад, еще до пандемии, Коля Досталь, наш известный режиссер, друг и партнер со съемок в фильме «До свидания, мальчики», позвал меня в «Иллюзион» выступить перед показом того нашего фильма. Мне это показалось забавным – я никогда не стояла перед иллюзионным зрительным залом. И согласилась.

Приехала заранее, хотела окунуться в забытую атмосферу почти полувековой давности.

Исчезла комната для научной группы, даже нет ни двери, ни стенки. Внизу приличные туалеты. В зале большие перемены – подняли накатом задние ряды, и получился амфитеатр – отовсюду стало хорошо видно. И сцену увеличили – мы там с Колей спокойно поместились. А вот с фойе и буфетом – ну ничего, никак – архитектор заложил неизменность этих мраморных колонн и холодных стен. С колоннами понятно – «атланты держат небо», а вот хоть какой-нибудь уют не внести. Никак. И нет мечты прежней научной группы – передвижных выставок старых афиш. Их так и не повесили. Нет безумного подвижника для этих передвижников.

А молодежь в новой группе нормальная, чем-то гордятся, о чем-то сокрушаются.

О чем? Да о зрителе, которому ничего не нужно.

В зале безо всякой пандемии четверть заполняемости – зрители возрастные, неинтересные. И мы им не интересны.

Стоим с Колей, глазеем только друг на друга. Ничего не получается.

Вдруг вспомнила одну сценку из прошлого.

Макароныч обычно очень хорошо читал свои лекции, весело, интересно. А тут просят заменить – Володя Соловьев заболел, и в пожарном порядке иди и говори, что хочешь.

Он уже пошел на сцену, вдруг повернулся и тихо спросил:

– А фильм-то какой?

– Сейчас посмотрим, а ты пока начинай, – говорит Алла Маланичева и добавляет: – Я тебя потом кулебякой накормлю.

Выходит мой бедный муж. Я в зале, нервничаю.

Зал ждет. Немного помекав, он начинает примерно так же, как мы сдавали в Литинституте зарубежную литературу профессору Артамонову. Ну не успела я прочитать «Семью Тибо» и понятия не имею, кто такая эта Тибо. Но вдруг слабое воспоминание, вырванное почти из конца огромного романа Роже Мартина дю Гара. Ну это имя я как раз знала – на билете написано. И вот слабое воспоминания из сцены болезни этого Тибо. У него было заболевание почек, его лечил сын-врач, и, когда вдруг отец обмочился, сын пришел в бурный восторг. Почки заработали.

Меня это так потрясло, когда безнадежно перелистывала фолиант, что я заострила внимание именно на этой сцене и минут сорок пересказывала ее своими словами. Артамонов слушал иронически, но не прерывал. Вышла с четверкой. Ну там я хоть что-то припомнила, а тут бедный Макароныч даже названия не знает, хотя ему вынесли бумажку, которую он прочесть не успел. И промямлил:

– Ну право, не знаю, что и сказать.

– Вот именно, – довольно громко сказала молодая женщина, которая сидела передо мной со своим мужем, – не знаешь – не выходи!

Такого быть не могло, от этого зависела жизнь и еда нашей семьи.

Муж усмехнулся, и тут я как заколотила кулаками в спинки их стульев и как заору:

– Он знает, он знает, он всегда все знает, это его манера такая. Я знаю, я его жена.

И тогда муж сказал жене:

– Видишь, как надо защищать своего мужа? Кулаками!

Я в ужасе выскочила из зала, но Макароныч уже пришел в себя и начал бодро рассказывать содержание совершенно другого фильма, который он хорошо знал, а публика – нет.

И в конце он сказал:

– А теперь посмотрите другую картину этого режиссера и сравните с той, более ранней.

Проводили аплодисментами.

* * *

Вот и нас с Колей Досталем так же проводили. Наверно, из жалости. Хотя мы старались как могли и рассказывали, например, как тяжело сниматься в ледяном море и делать вид, что тебе очень жарко.

Когда мы отработали, все вздохнули с облегчением. И пошла музыка Таривердиева, и побежали титры с нашими фамилиями. А нам надо было спешить в Дом литераторов на вечер памяти Фазиля Искандера. Я в последний раз посмотрела на зал, на буфет, на эти холодные колонны и вспомнила десятилетний юбилей «Иллюзиона».

На этом празднике на сцене появился Юлий Ким с гитарой и спел гимн кинотеатра, который начинался так: «“Иллюзион”! Хоть имя дико, но слух ласкает мне оно…»

Я чуть под стул не упала от восторга и сразу же по окончании концерта побежала за текстом. Но Юлик уже ушел.

При первой же встрече я его попросила спеть, он махнул рукой: еще чего. И увернулся.

Через какое-то время я повторила атаку:

– Спиши слова!

– Какие слова?

– Про «Иллюзион»: «Хоть имя дико…»

– Это Блок.

– Что я дура? Знаю, что Блок, но там же как-то ловко про «Иллюзион» сказано. Спиши слова.

– Да не знаю я никаких слов.

– Но ты же пел!

– Импровизировал, просто сочинил по дороге и забыл.

Я дико расстроилась – это же был гимн «Иллюзиона», такие тексты на дороге не валяются.

* * *

Последнее время я стала верить, что ушедшие от нас люди продолжают нас слышать. И надо хорошо подумать, перед тем как написать какой-нибудь мемуар.

Но что делать, если я вижу так, слышу так, чувствую так – они все живут возле меня. А память избирательна.

Ну вот помню я «Нежную кожу» на открытии «Иллюзиона», а на самом деле я ведь даже не была на этом открытии, не тот у меня ранг, а были Марина Ладынина, Галина Уланова, самые-самые того времени люди.

А мы уже подгребли потом.

Вот так, «“Иллюзион”, хоть имя дико!».

Королева

Как известно, запас слов у Шекспира зашкаливает, даже если считать, что Шекспиров было несколько. Тенякова одна-единственная, но ее запас слов и не только запас, но главное – умение творить из букв невероятные слова – уникально. Не садитесь с ней играть в скребл, бесполезно напрягать извилины и упрашивать, нельзя ли ставить слова из трех букв. «Нельзя», – скажет Тенякова и будет права. Вы так и до двух букв дойдете!

Она равноправна Юрскому, они были рождены друг для друга и прожили долгую счастливую жизнь вместе, родив дочь Дашу, унаследовавшую, как выяснится по мере того, как она повзрослеет, уникальные родительские гены. Впрочем, что тут странного? Она же их плоть от плоти.

Но когда после прощания с Юрским мы почти сразу пошли на чтецкий концерт Даши, мы онемели – это была реинкарнация ее отца, настолько манера исполнения, юмор, способ мышления, наконец знаменитые юрские паузы – все фантастически возвращало нашего дорогого друга в живую жизнь.

Теняковой на концерте не было. Я сразу после аплодисментов бросилась звонить Наташе и кричать диким голосом вот это слово – «реинкарнация».

Но у людей обычно бывает двое родителей – мама и папа. Так вот Тенякова – это мама. И жена. Это ее почетные звания.

А сама она таинственна, как английская королева Елизавета Вторая в ее исполнении в спектакле Кости Богомолова «Юбилей ювелира». Она надмирна, инфернальна и приветлива к подчиненным. Я видела этот спектакль вместе с нашей подругой Аллой Покровской. При всем неприятии Богомолова Покровская восхитилась Королевой и сказала: «Никто так сыграть не сможет. В Теняковой есть западное достоинство и сдержанность, не то что в нас, лахудрах».

Но моя с ней дружба началась, конечно, со спектакля «ЕБЖ» на Малой сцене театра Моссовета. Она была женой Льва Толстого.

Сейчас этих жен полным-полно в каждом театре, где надо срочно занять измученную, усталую, не очень востребованную актрису пенсионного возраста.

А тогда свыше сорока лет назад на сцене бывшего кинотеатра, превращенного в малый зал известного московского театра, появились два питерских актера, знакомых друг с другом и даже работавших вместе на ленинградском телевидении, появились в роли Льва Толстого и Софьи Андреевны в пьесе моего мужа Сергея Коковкина (он же Толстой). Это был первый опыт выяснения отношений четы Толстых на театральных подмостках. Для более углубленного понимания великих образов режиссер Алеша Казанцев съездил с ними в Ясную Поляну, где знаменитый толстовед по фамилии Пузин, ему самому было лет под сто, просветил их по всем вопросам и благословил на подвиг. Я сама тогда не поехала с ними, но завидовала сильно.

А после премьеры, когда мы остались скромно отметить удачную работу, мой дорогой учитель Алексей Николаевич Арбузов тоже позавидовал и сказал: «Вот мы сейчас простимся и вы уйдете по своим домам парами – Аня с Коковкиным, Наташа с Юрским. А я грустно и одиноко побреду к себе на Новый Арбат».

Софья Андреевна была полностью реабилитирована в исполнении Теняковой. Это была не истеричная придурошная тетка, не понимающая величия своего мужа-писателя, а живая, яркая, независимая личность со всеми драмами и бедами, выпавшими на ее долю. Она существовала на сцене не в тени своего великого гения. Она вела свою собственную борьбу за существование, и ничего веселого в ее отчаянии не было. Это не «графиня изменившимся лицом» бежала к пруду, за нее было действительно страшно. У нее не нашлось другого инструмента докричаться до человека, с которым она прожила всю свою жизнь. И не докричалась. Это был очень сильный характер, который ничем не уступал в своем праве быть выслушанным.

И при этом Тенякова нигде не переступала грань бытового исполнения. Ее Софья Андреевна была сродни более поздней английской королеве, но еще никто об этом не догадывался. В Ясной Поляне были очень благодарны за эту реабилитацию.

И тут же вспоминаю ее в «Печке на колесе» Нины Семеновой на той же Малой сцене. Народный русский характер. Стоит с половником в руках и орет бабским диким голосом на свою дочь: «Гаврош! Гаврош! Мальчика хотела, а родилась дочь. Кто виноват? Конечно, дочь».

Нечто похожее будет в фильме «Любовь и голуби», только там ей пришлось состариться лет на двадцать пять. Ну и что, ну и состарилась.

А в «Лесе» Серебренникова она уже сколько лет в роли Гурмыжской выходит в высоких сапогах и мини-юбке. Глаз не оторвать.

У нее фантастическая внешность. В очереди за водкой ее никто не узнаёт. Портреты в витринах МХТ показывают красавицу. Собой она, как и положено, недовольна. А в душе все равно английская королева, которая повышается в цене с каждым годом, как драгоценное вино.

* * *

Тенякова до сих пор говорит, что наша дружба после их переезда, скорее даже бегства в Москву, была для них спасительна: не так просто бросить свой дом, свой город, свои привычки – и в эмиграцию!

Каждый из нас тогда прикидывал, каково это – вот так выдрать свои корни, сжечь мосты, забыть все, что было, все что ныло, что давным-давно уплыло, – и как в прорубь с головой: на чужбину.

Наша жизнь тогда тоже напоминала привал после двух землетрясений. И встреча в нашем только что наспех сооруженном доме, построенном из вторсырья на благотворительной основе, была так же спасительна для нас, отверженных от своих семей и спасающихся только надеждой, что когда-нибудь все еще может кончиться ничего себе.

У них был личный транспорт – машина. И когда в сыром сумраке нашего запущенного сада неожиданно раздавался клаксон их «жигулей», мир моментально преображался. Проблемы переставали быть проблемами, убогость обвисших паклей стен больше не оскорбляла, громче пели соловьи, и замирали комары.

Наташа вносила веселую деловитость и организовывала стол. Юрский вздымал уровень разговора до философских высот, маленькая Дашка с заклеенным глазом изображала принцессу из сказки, а мои мальчики начинали лупцевать друг друга от избытка восторга. Самая мудрая была наша чуть более чем годовалая дочь Маша – она находилась в наблюдательном возрасте.

И вот наконец вся мелочь укладывалась спать, а у нас начиналась взрослая умная глубокая беседа. Юрский читал свои экспромты, оттачивал свои рассказы, очевидно именно тогда у него зарождался таинственный Игорь Вацетис, под личиной которого он напишет много пьес, сам же и поставит.

А Наташа? Она была камертон. Иногда одобрительно всхрапывала, что означало полное согласие, иногда бросала пару реплик, как бы не относящихся к обсуждаемому сюжету, иногда загадочно молчала, покуривая, но, насколько помню, ни разу я не слышала категорического осуждения, едкого осмеивания, а уж издевательство или злость – это не ее приемы.

Как-то сидим у телевизора – Наташа, дети и я. Юрский на работе. На экране балет «Анюта», танцует божественная Катя Максимова. Вдруг Дашка говорит:

– А вот интересно, у нее коса своя или привязанная?

Наташа фыркнула:

– Даша, тут высокое искусство, а ты про косу. Хотя это тоже, конечно, интересно.

А как играли в шарады! Однажды загадали «Робкий мужчина» – показали и кий, и чин, и муж. А целое – Наташа вышла, обвела взглядом мужскую аудиторию, соображающую, что бы это могло быть, и сказала: «Таких тут нет!»

Однажды мы с ней сели на велосипеды и, как два подростка, погнали по нашим дачным улицам куда глаза глядят. А глаза привели нас к дому лесника – прекрасного рыжебородого шестидесятника. Там жила его семья – жена Юля, зубной врач местной внуковской клиники, и двое детей – девочка, которая училась в одном классе с моей старшей дочерью, и молодой человек двух лет, с которым я не была еще знакома. Малыш вышел к нам с топором в руках, ему не хватало только рыжей бороды. Это все напоминало волшебную сказку, из которой не хотелось возвращаться.

Солнце, запах хвои, семейное счастье и этот маленький лесник. О, если б навеки так было! Но осталось в воспоминании как о каком-то чуде.

Наташа, ты помнишь?

* * *

Относительно недавно наша уже выросшая дочь Маша застряла на нашей даче между двух дверей. Она уже уходила на электричку и захлопнула внутреннюю дверь, а ключи, отпирающие внешнюю дверь, забыла в доме. Место, где она застряла, называется у нас тамбур. Там было вполне комфортабельно: грела батарея, горела лампочка и при себе у нее был телефон. После бессмысленных воплей в окружении глухого леса Маша позвонила мне в Москву. У меня судорожно заработала голова – и вспомнилась аналогичная история, произошедшая с Теняковой в их первой московской квартире возле Киевского вокзала. Пока я поднимала всех возможных соседей и они искали запасные ключи, я развлекала дочь этой историей. Со временем детали стерлись и заменились другими, но в целом дело было так.

Юрский утром повел Дашу в школу. (Не исключено, что фантазия.) Наташа осталась одна и пила кофе (это правда). Потом пошла в туалет и зачем-то крепко заперла дверь. А замки там были точно такие, как и на нашей даче: внутри круглой ручки и халтурные. И замок заклинило.

В этот момент Маша заинтересовалась и спросила, сколько времени она так провела?

– Весь день, – успокоила я ее, – но ведь там было комфортабельно.

– И что она делала?

– Колотила в стены, в потолок, все же это был новый дом с плохой звукоизоляцией.

– И что? Ключи были у кого-нибудь?

Я задумалась, решила, надо у Теняковой спросить.

– А что она еще делала?

– Она думала.

– О чем?

– О жизни, наверное, – неуверенно сказала я.

– И чем кончилось? Кто ее освободил?

– Конечно, Юрский. Он приходит, а Наташи нет. И обеда нет. И посуда не вымыта, и постель не убрана…

– И что?

– И вдруг слышит слабый голос: «Сережа, это ты?»

Тут я услышала по телефону, как открывается дверь и голос соседа Саши Орлова говорит:

– Маша, а что ты тут делаешь?

– Думаю о жизни.

* * *

Эта королева никогда не предавала своего короля. Что бы ни произошло, какие бы обстоятельства ни затуманивали горизонт, Юрский был вне сомнений, лучше всех и прекраснее. Вот тут мы с Покровской просто тонули в восхищении. Мы обе очень любили сказать своим дорогим и любимым правду-матку, нам казалось, что мы их воспитываем, чтобы они стали лучше. Как же мы ошибались!

Конечно Тенякова игрок. Про карты не знаю, мы с ней не играли. Но слышала, что игрок. Про скребл сказала в самом начале. Мечтаю устроить олимпиаду типа королевского гамбита – свести Тенякову с одним из моих выросших мальчиков, который в отсутствие Наташи занимает ее место на олимпе. Сообщила Теняковой про эту идею, она одобрила. Теперь надо пригласить ее к нам на дачу, вытащить моего сына из его войковской конуры и еще чтобы кончилась пандемия.

О, какая это будет игра, какие ставки, какие страсти!

* * *

Стоит памятник на Троекуровском – его почерком написано: «Юрский».

Стоит перед ним Наташа. Понимает – нет его там, он в другом месте, но вот написано же: «Юрский».

И она Юрская по паспорту. И Дашка.

Хороший памятник – камень живой, теплый, не то крыло, не то парус, природно так получилось, камень не обработанный, естественный, как будто растет здесь.

Это память. Пусть такой будет. Можно прийти, поклониться, поговорить. Только его здесь нет. Он не здесь.

А она еще здесь.

И с этим надо жить.

Галоп

В девяностом году мы приехали вместе с Фазилем в Америку в штат Вермонт на конференцию по Пастернаку в Норвичском университете. Фазиль ворчал, что у него нет времени писать доклад для выступления и вообще не тянет его ни в какую Америку – тут в России бы разобраться. Но потом ему пришло в голову показать шестилетнему сыну Сандрику далекую и прежде недосягаемую страну, и он дал согласие выступить. Любую поездку может испортить необходимость выступить – пригасит кайф встречи с новыми людьми и местами, испортит здоровье и нарушит сон. Но показать сыну Америку – ради этого можно пойти на любые жертвы. Про конференцию говорить не буду – он был прекрасен, но как повеселел писатель Искандер, после того как отчитал свой текст, отдал руководителю симпозиума и стал свободным человеком в свободной стране. Прежде всего нас стали возить по так называемым гараж-сейлам, о которых мы ничего не слышали.

При виде выложенных на ящики разнообразных предметов одежды, быта и даже овсяного печенья с рождественской символикой Фазиль брезгливо морщился: он был уверен, что все эти вещи от умерших родственников и даже печенье ими же и не докушано. Убедить его, что это не от мертвых людей, было бесполезно. Такие гаражики по выходным дням покрывали все лужайки в этой довольно редкозаселенной горной местности. Но интереса у Искандера не вызывали.

Тогда организаторы решили всех нас повезти на красивое озеро на границе с Канадой и потрясти концертом в открытом водном пространстве. Пароход встал. Моторы заглохли. Оркестр заиграл вечную классику. Фазиль музыку любил, но она ему казалась неуместной не в концертном зале в бархатных креслах, а на фоне, правда, умиротворяющего солнечного заката, но все же как-то быстро гаснущего, и на неудобных скамейках.

Возили Фазиля и в гости к эмигрантам. Эмигранты к этому времени уже обзавелись недвижимостью и бесконечным количеством акров земли, которую в Вермонте вообще не дозируют. Жили хорошо, ругали Америку, смотрели только русские каналы, но домой не спешили. Фазиль был с ними вежлив, но не более.

Тогда организаторы изменили планы: Нас привезли на ферму, где паслись лошади. Фазиль ожил и смело пошел прямо к стаду. За ним бежал радостный представитель и предложил ему покататься, если, конечно, Фазилю Абдуловичу этого хочется.

Фазилю Абдуловичу этого очень хотелось. Тогда организатор быстро заплатил за нашу группу, и к нам подвели лошадей. Обязательно потребовали надеть жокейские шлемы. Фазиль, который, вероятно, собирался бешено гарцевать на своем иностранном иноходце, отнесся к этому без энтузиазма. Но пришлось надеть. Я когда-то ходила с подругой на Московский ипподром учиться верховой езде и сразу же закрепила под подбородком пробковый шлем и с готовностью начала взбираться на низкорослую лошадку. На эту прогулки с нами решились еще подростки – дочери преподавателей, те вообще ничего не боялись. Другие осторожно отказались. А моему мужу организатор всучил камеру, и пришлось Коковкину быть оператором. А уж он хорошо знал верховую езду, правда, без седла и в ночном.

Мы выстроились цепочкой. Фазиль за мной. Ярко выраженный индеец без боевого окраса, но в кожаных ременных украшениях возглавил процессию. Я ощущала за своей спиной нетерпение чегемского горца. Была бы не лошадь, а машина, уж он бы клаксонил вовсю.

Мы двинулись. Мы буквально поползли, мы еле-еле шевелились. Индеец был молчалив и невозмутим. Наконец ровная тропа и вот-вот мы рванем галопом. Но индеец не прибавляет скорости. Трясемся недолго, и вдруг индеец буквально обрушивается в некий увал – мы только успели увидеть хвост его коня, и уже следом туда же ухнули двое подростков на своих скромных кобылках, следующей иду я – тропинка действительно оказывается очень крутой, и я еле удерживаю баланс и вцепляюсь в поводья. За мной, судя по кряжистому кряканью, спускается наш чегемец – все молча, как будто идем на кабана.

После осторожного спуска выходим на ровную, но узкую дорогу и наконец, вот сейчас – загалопируем по прямой, индеец и подростки именно так и поступают, а моя лошадка вдруг встает – и ни с места. Я ее подталкиваю и думаю: наверное, надо сказать какое-нибудь индейское слово. Поворачиваюсь к Фазилю в отчаянии – понимаю, что он негодует, но он невозмутим, как индеец, и говорит мне негромко: «Твоя лошадь делает свои дела, сделает и пойдет!»

И я поняла: физиологию надо уважать.

И действительно, через какое-то время моя лошадка что-то забормотала, отряхнулась и двинулась вперед. За мной Фазиль.

Но как же мы с ним рванули на открытом месте, какое ощущение счастья! А у Фазиля еще и детства, его Чика, его дяди Сандро, его старого Хабуга. Мне казалось, мы мчимся наперегонки и обгоняем индейца. Просто летим. Мы обгоняем время.

И это запомнилось ему из всей нашей поездки больше всего. Я уверена.

Габриловичи

Семидесятые годы. Я на курсах сценаристов и режиссеров. Это такая божественная синекура: ты смотришь по три-четыре фильма каждый день и за это получаешь весьма ощутимую в те годы стипендию – сто рублей.

К нам приходят самые замечательные люди, и мы их снисходительно слушаем – ну что они могут нам рассказать, они все устарели.

Но кое-кого мы все же уважали: вот Евгений Иосифович Габрилович – совсем не молодой и совсем не киношный (в те времена в моде были интеллектуалы), высокого роста, в роговых очках и очень остроумный.

Он был мягкий, нежный, говорил обтекаемо и со всем соглашался. Про то, как писать сценарий, он говорил: пишите прозу, самую обычную прозу – рассказ, нет, конечно повесть; описывайте все, что видите, слышите, и не забывайте запахи, это очень важная часть сценария; можно мысли, можно воспоминания – главное, чтобы это все было живое и каждый мог бы сказать – это я, это про меня.

В наше прагматичное время сценарии пишут иначе. Но тогда их печатали в специальном журнале «Альманах киносценариев» и читали взахлеб. Особенно сценарии заграничных фильмов, которые невозможно было увидеть.

Однажды мы собрались в квартире Габриловичей. Нины Яковлевны уже не было. Вместо нее висел портрет невероятно красивой гордой женщины, которая никак не монтировалась в моем представлении с тихим нашим преподавателем.

Именно в это время Авербах снял фильм «Объяснение в любви» по мотивам прозы Габриловича «Четыре четверти», где он описал любовь всей своей жизни с убийственной честностью к самому себе. Рефреном звучала фраза, которая запомнилась навсегда: «Но Филиппка она не любила». Как же страшно признаваться самому себе, что женщина, с которой ты прожил всю жизнь и которая родила тебе сына, никогда тебя не любила. Я не знаю похожего примера.

И тогда я полюбила Габриловича. Уже старенького, седого, уже овдовевшего, спасающегося среди молодой кинематографической поросли.

Я показывала ему свои сценарии, слушала, что он скажет. Никаких указаний он, конечно, не давал, он делился чем-то своим, любил рассказывать про своего сына Алексея, который тогда был уже признанным кинодокументалистом.

И я решила написать то, что в наше время называлось «заявка на сценарий» – с внутренним монологами.

* * *

Женька бродит по квартире и вдыхает запах – дома, кофе и Ниночкиных духов. Ниночки нет, а духи остались – свидетельство их долгой сложной жизни, от которой остались лишь воспоминания.

Да и какой он теперь Женька, он – почтенный Евгений Иосифович, а она, его жена Нина, – вот на портрете. Смотрит на оставленный ею мир недовольным взглядом – столько всего недоделано, опять Женька хлеб не убрал – зачерствеет, Алексей опять загулял, новая теперь у него любовь, а вот пятно на скатерти, вывести немедленно, но…

Как пишется сценарий – да так и пишется: воспоминания, детали и запахи… да, конечно, запахи. А уж как режиссер решит этот вопрос – его дело. Кто-то примет за причуду старомодного автора, а кто-то справится. Как пахнет в «Зеркале» у Тарковского сухое шелестящее поле с Тереховой, ожидающей своего любимого. Да, конечно, звуки, но ими займется звукооператор. Терехова – самая любимая Лешкина жена – нет, это не Лешкина любимая, это его, Жени, любимая – запутался старый сценарист. Как она ему нравилась – нет, Майя Булгакова тоже нравилась да еще внучку Машку подарила. Что и говорить, Лешка – красавец, глаз не оторвать, весь в мать. А с возрастом вдруг обернется копией отца.

Как записать словами ощущение одиночества?

А ведь он был у Мейерхольда тапером. Сейчас уже об этом можно говорить.

Реминисценция. Теперь называется каким-то английским словом, Лешка говорил, забыл. Флешбэк, что ли.

Тридцатые годы. Вокруг черт знает что. Но все молоды. Женька – модный, легкий, играет в первом советском джазбанде. Упоительное занятие – выбивать ритм. Вокруг поклонники и поклонницы джаза. Одна – невероятная, такую красоту он никогда не видел. Захотелось подойти поближе и потрогать – живая ли?

А ведь тогда еще вполне существовало немое кино. Да ведь слов и не надо, хотя со словами у него всегда было в порядке. Просто сейчас не может вспомнить, о чем говорили да и говорили ли.

Смотрел, как на картину в Третьяковской галерее. Как это словами описать. А вот духи вспомнил – да, у нее всю жизнь одни были – «Красная Москва».

Захлебнулся в воспоминаниях и поспешил – зашаркал – в столовую, какая огромная и пустая квартира! И к буфету. Достал начатую банку с вареньем. На наклейке написана дата: «Лето 1970 года».

Взял большую ложку и стал есть. Стоит и ест.

– Женька, ты с ума сошел? У тебя опять сахар поднимется!

Стоит на костылях – статная, яркая, раздраженная. Ноги болят, поэтому раздраженная.

А он ест и ест. А ее нет. Она ему привиделась. Она ему видится везде, особенно на улице, – молодая, озабоченная и бежит, бежит куда-то. Не догнать. И исчезает в толпе таких же деловых аэропортовских москвичей. В ателье шубу шить. Или в поликлинику Литфонда за рецептом от боли. А боли были нестерпимые.

«Ее зовут Нина», – говорит ему кто-то. Какое божественное имя. Нина Арбенина. Нет, он не Арбенин, он Габрилович, музыкант-ударник. Ударник – странное слово – ударник труда.

– Здравствуйте, Нина. Я Женя. Я рад с вами познакомиться.

Нина смотрит в сторону и кому-то машет.

«Это ее муж, – так же сообщает кто-то и добавляет: – и сын Юрочка».

Полное досье. Но как хороша. Нина! Сейчас все говорят – Танька, Зинка, Нинка. Нет, она Ниночка.

Много лет спустя, преподавая на сценарных курсах, Габрилович вместе с нами посмотрел фильм «Нино́чка» с Гретой Гарбо. Холодная неприятная большевичка, но теплеет к концу фильма. Что-то было общее. Только вот это ударение на второй слог отвергало от живой прекрасной замужней Ниночки.

– Я ее отобью, она будет моей, – с неожиданным для него пафосом произнес вслух Женька.

Это будет сложно, это будет долго, но это будет.

Габрилович доел варенье урожая семидесятого года и пошел принимать лекарство от изжоги.

Задремал под «Голос Америки». Проснулся от скрежета глушилки. Вот гады. Однако который час? На часах – два. Ему стало страшно: дня или ночи? Ночи. А Лешки нет. А если что случилось. Как быть? Кому звонить? Ночь на дворе. Быстро надел теплую куртку – ночи холодные. И на улицу.

Спит знаменитый район Аэропорт. Тишина. Смотрит – кажется, такси. Леша? Нет, мимо проехали. И огонек зеленый горит – значит, нет седока. А днем разве их найдешь? На курсы его уже возят.

Опять машина. Мимо. Сердце бьется. Взмолился: Нина, ну посмотри оттуда сверху, где наш сын? И сразу же машина – совсем не такси. Лешка выходит слегка неуверенно, но идет твердо. Вслед ему женский голос: «Пока!»

– Господи, – говорит сын, – что ты тут делаешь? Что случилось?

– Ну я… я волновался, – залепетал, проклиная себя, старик.

– Папа, мне шестьдесят лет! У меня своя жизнь. Ты понимаешь, своя!

Глаза страшные, жутко рассердился.

Повернулся и убежал в подъезд. Старик поплелся за ним, чувствуя страшную усталость.

Потом сын поставит условие: или никаких треволнений, этих ночных ожиданий, – или Матвеевское, пожизненный дом престарелых кинематографистов.

Он на некоторое время притих, испугался. Матвеевское он не любил. Он любил Болшево. Там всегда работали вместе с Райзманом – столько было придумано, столько написано. Райзман всегда с женой – милая преданная, такая пара, всегда завидовал.

А кроме того, семинары, встречи с молодыми киношниками. Так интересно смотреть на них, приглядываться, что пишут, о чем говорят. Конечно категорическое неприятие Софьи Власьевны. Ну, тут он пас, помалкивает. Он такое пережил в своей жизни от этой «дамы», начиная от ожидания ареста в связи с делом Мейерхольда, страшно вспоминать. Но эти, молодые, непоротые, ничего не боятся.

А он им говорит: «Это все преходяще – политика, войны. Интересен только сам человек. И знаете, что самое интересное? – Молчат, смотрят. – Самое интересное, когда между мужчиной и женщиной завязывается сильнейшее чувство… – Молчат. Смотрят. – И вот они уже не в силах сдерживать себя. Они буквально бегут куда-то, где можно запереть дверь от чужих взглядов, где можно остаться одним, и вот там… – Молчат. Смотрят. – И вот там начинается самое интересное, там зарождается сюжет, но мы в силу своей целомудренности не в состоянии описать, что происходит там».

Некоторое оживление среди молодых сценаристов. Задел, похоже, за живое.

* * *

Благословенное писательское место – Внуково. Лощину на месте некогда живой старинной речки Ликовы все зовут просто овраг. С двух бывших берегов доносятся девчоночьи голоса: «Га-а-брилович!.. Кушни-ирович!» Это Маша, дочь Майи Булгаковой, и Ксюша – моя дочь. Они из одной детсадовской группы и вдруг оказались соседями. Габриловичи сняли дачу у Минца, а мы просто здесь живем.

Леша приводит свою Машу к нам. У нас нет ни заборов, ни ворот, и наш овраг – самое красивое место в мире, так утверждает Сергей Образцов, который тоже сосед.

Маша, Ксюша, помните ли вы это или нет? Это было пятьдесят пять лет назад.

Леша говорит, что Евгений Иосифович очень доволен дачей, ему хорошо пишется. Еще бы, во Внуково всем хорошо пишется.

А вот Лешина мама не любит дачи вообще, много лет назад на даче утонул ее сын Юрочка, подростком.

Леша рассказывает. Мы почтительно молчим. Девчонки играют.

Гремит перестройка. Можно все. Какое раздолье для творческих людей! Алексей Габрилович со своим другом Александром Марьямовым снимает целую серию фильмов-ностальгий: «Футбол нашего детства», «Кино нашего детства», «Дворы нашего детства». Саша, мой собрат по сценарным курсам, шутит: «Мы обеспечены темами до конца жизни, что ни назови – имеет отношение к нашему детству».

А жизни-то у Алексея осталось немного. Он переживет отца на два года. А Сашка Марьямов, дай ему Бог здоровья и сил, живет и со своим и Лешиным другом Александром Нилиным часто вспоминает прошлые годы и отмечает годовщины. И все в той же самой кепочке, как и сто лет назад. Не меняется.

* * *

Этот фильм Алексея Габриловича – самый сильный и самый главный, и всегда актуальный. А уж он за него получил со всех сторон всего самого разного. Фильм называется «Мой друг стукач».

Отец и сын сели к телевизору смотреть Лешин фильм, название сразу насторожило.

«Ну-ну, – подумал отец, – начинается».

«Зачем, – подумал сын, – зачем ему это смотреть. Ко всем моим детствам он всегда относился хорошо. А что теперь скажет?»

Сложный был момент. Тяжелый.

Фильм короткий и очень страшный. Что делает с человеком власть – тупая, бесчеловечная, фальшивая, равнодушная ко всему, кроме себя самой.

После фильма разошлись молча.

Долго не спалось – сын думал, что время вроде подходящее, дышать легче, мыслить. А жить не хочется.

Отец думал: «Что сказала бы Нина? Да ничего не сказала бы. Не любила она такие неловкие моменты жизни, когда вроде все правда, а на душе камень».

Свою повесть он написал о ней, вроде объективно и честно. И Павел Финн хорошо сделал сценарий. И фильм Авербах снял интересно – польскую актрису взял на роль его Зиночки – Шикульску. И правильно – у Нины польские корни.

А все же чего-то не хватает. Тайны. И вдруг парадоксальная мысль – да я же на нее наклепал, что Филиппка она не любила. Нет, именно любила. Но по-другому, сейчас говорят «по-своему». Похоже, что в этом сюжете я ее обвинил, а это неправильно. Это совсем неправильно.

Захотелось сразу писать. Вставил бумагу, провернул ее на исходное положение и задумался. А вообще – что такое любить?

Немедленно захотелось сладкого. Как не любить сладкое, если вокруг одни беды. Нашел начатую плитку шоколада «Гвардейский».

Стоял, жевал, думал.

«Надо, наверное, в Матвеевское. Привычно быть среди своих сверстников».

А сверстников-то уже не оставалось. Он был долгожитель. Постепенно умолкали голоса прошлого. Отмирали привычки – даже слушать «Голос Америки» стало неинтересно. Политика вышла на улицы, и там кипели страсти посильнее придуманных.

Открыл шкаф достать куртку – прогуляться, подышать.

И вдруг такой сильный запах: Нина – ее нет больше двадцати лет. Прижался к ее пальто. Меховой воротник хранил слабый запах Нины.

А ведь до сих пор все в доме оставалось на своих местах, как было при ней. Не дал изменить, передвинуть, переставить. А ведь если переедет в Матвеевское, рухнет все, весь мир, обжитый, построенный ее руками, придуманный ею до мельчайших подробностей. Ее музей, который никому не нужен.

Вспомнил один хороший американский фильм. Он назывался «Вам этого с собой не унести». Какая верная мысль. Не держись за прошлое.

Там, в Матвеевском, будет привычное рабочее расписание. Там по ночам не побегаешь – вокруг бараки, киоски и пустоши. А в комнате стол, пишущая машинка и стопка бумаги.

А главное, главное – еще не все написано.

Ведь и правда – может, Филиппка она любила. Недаром он всегда любил хорошие концы. Даже в «Коммунисте», даже в «Огне брода нет», даже в «Монологе» он всегда давал надежду.

И вот сейчас, когда век его катится к закату, вдруг захотелось завершить другой фразой: «Но Филиппка она любила. И он ее».

Молитва к Троеручице

У Маргариты Тереховой в жизни и в ролях бывали такие моменты – как бы забытья, она уходила в астрал, и там происходила какая-то борьба, нам, собеседникам-зрителям, неизвестная. Об этой борьбе можно было только строить догадки – там, в зазеркалье, легко и свободно перемещалась Ритина мысль: то парила в небесных кущах, то тяжело и безнадежно опускалась в низовья ада. Рита прикусывала губу, взор замирал – и вдруг светлая и радостная улыбка освещала весь ее лик. Она возвращалась обогащенная новой силой и становилась опять Тереховой.

Теперь, когда она почти полностью ушла в свой загадочный мистический мир, улыбка изредка освещает склонившуюся к ней дочь, и Анечка радуется, надеясь, что мамочка ее видит, только заговорить не может.

Мистика была смыслом ее жизни. Рита подчинялась ей и оправдывала свои поступки полученными свыше знаками. Говорить об этом с нами, непосвященными, она не любила, боялась недоверия и усмешки.

В 69-м году в Театре имени Моссовета артистка Терехова получила роль сестры милосердия в моей первой пьесе, которая называлась «Прорыв», а в сценической редакции – «Была весна шестнадцатого года». Бабушка Риты Анна Адамовна по линии мамы Галины Станиславовны была медицинской сестрой на Первой мировой, память о ней хранили обрывки ее писем с фронта к дочери Галине, и последнее было не дописано… только обращение: «Девочки мои милые…» Мама рассказывала, что бабушка ушла к раненым в тифозный барак и не вернулась. Рита сразу поняла, что эта роль – ее, а уж когда под влиянием цензуры я заменила имя Марта (не знаю, откуда взялась Марта, но она была, и в черновиках Дашкевича самый пленительный его вальс для нашего спектакля был озаглавлен «Тема Марты») – заменила, не задумываясь, на свое собственное – Анна. Рита приняла это как знак судьбы – она будет играть судьбу своей никогда не увиденной бабушки Анны.

Позже она мечтала сыграть Юлию Вревскую – сестру милосердия во время Балканской кампании, – а это была совместная работа с Болгарией, которая подарила Рите встречу с актером Саввой Хашимовым и дочку Анечку. Но звезды не сошлись, сыграла Людмила Савельева. Рита переживала, а потом сказала: «Что я так мучаюсь, фильм получился очень средний, зачем мне это нужно».

Репетиции нашего спектакля проходили сложно. Партнером Риты был Вадим Бероев, ставший кумиром после фильма «Майор Вихрь». Они оба играли вымышленных персонажей, которые любили друг друга, но страшная тень грядущего уже нависла над ними – тень бездарной войны, тень страшной революции, тень бессмысленности человеческих чувств в наступающий век ада.

Режиссер Николай Мокин работал в манере черного юмора, даже в самых тяжелых моментах Брусиловского прорыва, чему и была посвящена тема пьесы, он находил живые смешные детали – и это еще больше усиливало ужас, а спектакль готовился к юбилею Ленина – ни больше ни меньше. Особенно блистали Олег Анофриев в роли бойкого офицерика и смешной солдат в исполнении Толи Адоскина. Однажды Завадский, великий и могучий, посетил репетицию и был удивлен веселому духу импровизаций. А сроки поджимали – апрель буквально висел перед носом, а с ним и премии, и награды, и рецензии в «Театральной жизни».

В очередной раз рассказав, как он, Завадский, перешел на сторону красных, Ю. А., как звали его в театре, попросил режиссера Мокина зайти к нему в кабинет.

Ничего хорошего не ожидая, Николай Александрович, человек независимого характера, опытный антисоветчик, не верящий в коммунизм с человеческим лицом, вернулся мрачнее мрачного – Завадский предложил ему в сорежиссеры своего сына Евгения Завадского, обещая общее руководство оставить за собой. Женя был крепким театральным режиссером, и Коля тоже, но в паре они потеряли себя.

Атмосфера сразу изменилась. Первым делом за кулисами возникло штук двадцать гробов, которые по моей легкомысленной ремарке упоминались в пьесе – это означало конец всякой белогвардейщины. Реквизиторши, тихо матюгаясь, били бока об эти деревяшки и проклинали автора, придумавшего такое безобразие. Однажды самая решительная остановила меня и сказала: «Ты еще девушка молодая, не знаешь, что это такое, к счастью, а мы знаем – нам таскаться с этим грузом нет никакого желания. Нельзя ли их хотя бы сократить до трех-четырех.

Я обещала, но мое мнение никого не интересовало, как и то, что я столкнулась с беспардонной актерской отсебятиной, – мои так тщательно выписанные диалоги летели к черту, почти каждое слово заменялось похожим, но не моим. Потом я привыкну и даже буду находить смысл в этом желании обмять текст под себя. Но тогда страдала и даже на репетиции по указке Завадского дрожащим голосом попросила произносить текст поаккуратнее. Но это не касалось моих любимых – Терехова и Бероев были безупречны.

На самом деле они воплощали придуманные образы, несмотря на то что Вадим играл сына генерала Брусилова, но я его сочинила, не найдя нигде упоминаний о существовании сына, хотя спустя годы отыскала такие подтверждения и узнала про трагическую судьбу этого человека. Но это потом. А Рита играла свою бабушку, как я тоже узнала много лет спустя.

* * *

В день премьеры мне исполнилось двадцать пять лет, я была младше Риты всего на три года. А наши девочки – ее Анечка и моя Ксюша тоже были почти ровесницы.

Помню, как Рита приехала к нам на дачу с трехлетней дочкой, и при виде весьма запущенного, еще довоенного времени сруба, которого мы стеснялись, догадываясь, что бывают дачи и получше, – при виде нашего убожества Рита пришла в такой восторг, что я сама поверила, что не так уж все плохо. Анечка загребала ножками толстый ковер кленовых листьев, и моя Ксюша вторила ей. Какими же они были маленькими тогда!

Спектакль потихоньку обрастал правильными акцентами. Завадский придумал начало – на сцену выкатывали рояль, во фраке выходил актер Костомолоцкий в роли дирижера… и бодрая, не скажу патриотическая, но вполне позитивная музыка Дашкевича охватывала гигантский зал Театра имени Моссовета, потом в хорошем гриме, похожий на свой портрет, выходил артист Лавров, которого я побаивалась из-за значительности характера, и начинался мой спектакль «Была весна шестнадцатого года» – замене названия мы были обязаны Завадскому. Подозревая, что на революционную пьесу, посвященную юбилею Ленина, народ валом не повалит, он предложил заменить название «Прорыв» (имелся в виду знаменитый Брусиловский прорыв, когда казалось, еще немного, еще чуть-чуть – и победа будет за нами, и если бы это произошло, то такую антиутопию даже вообразить невозможно: ни революции, ни войны, ни голода, сплошное благосостояние и восторг).

Худсовет согласился – название, не призывающее к посещению. Но как? Чем? Завадский попросил текст пьесы и прочел самую первую строчку ремарки: «“Была весна шестнадцатого года”, – и сказал: – Вот!»

Мокин наклонился к моему уху и тихо заметил: «Мог и дальше прочитать», но все худсоветчики уже радостно кричали: «Гениально! Потрясающе! Повеяло свежим ветром революции».

Они с Вадимом были самые настоящие, я других не могла даже представить.

Я пригласила на спектакль Елену Сергеевну Булгакову, которая уже знала мою пьесу, и когда она пришла за кулисы, Рита обмерла от восторга и сказала: «Боже! Маргарита! Сама Маргарита!»

Все засмеялись, потому что сама Маргарита была Рита. И у нее действительно было много общего с этой булгаковской героиней.

Елена Сергеевна похвалила ее работу – это было для актрисы как благословение.

Отыграли премьеру, я ходила на все представления – а на поклоны Завадский выводил меня на сцену и негромко говорил первым рядам: «Это автор!»

А сзади спрашивали: «Кто?»

И еще сзади переспрашивали друг друга: «Это кто?»

Я в мини, конечно, тогда все так ходили. И Рита в мини, то есть на поклонах, конечно, в театральном костюме, а в жизни в мини.

И вдруг приходит в «Иллюзион» в макси. У меня муж работал там в научной группе, лекции читал. Рита бывала часто и выступала или просто сидела в отсеке, где ютились киноведы. И в макси – вроде бы как повзрослела.

А потом через пару месяцев приходит и спрашивает: «Видишь?» Смотрю – не вижу.

«Нет, ну ты посмотри». – «Куда?» – «На мой нос!»

Смотрю – вижу нос. Она в восторге. «Ничего не заметно?» – «Ничего!»

Опять восторг. Оказывается, она убрала самое прелестное у себя – вздернутый кончик носа. Мне жалко стало, но потом я поняла – правильно сделала. Она уже готовилась к серьезным ролям, возрастным, пусть не нос разглядывают, а в душу смотрят.

* * *

Рита стала много сниматься, а Вадим серьезно заболел, смертельно.

Завадский назначил второй состав. Когда я пришла смотреть, чуть не заплакала, я так сильно любила своих Анну и Алексея – Терехову и Бероева, ну как будто близких родных людей. А новые – Пшенная и Щетинин тоже были хорошие, ну не родные. Я догадывалась, что это нормальная театральная традиция, но горевала сильно.

Некоторое время они играли в очередь, а потом спектакль ушел из репертуара, выполнив свою миссию: предстоял другой юбилей – СССР, и мне театр дал задание написать пьесу на новую «датскую» тему. Написать написала, но сыграли спектакль один раз, и я не видела: хоронила папу. Бероев умер в эти же дни.

* * *

Тесная дружба с Ритой продолжилась и дальше. Мой муж перевелся из Питера в театр Моссовета – там сколотилась небольшая, но могучая кучка питерцев: Юрский, Тараторкин, Дробышева.

В 82-м году театр поехал на гастроли в Ригу. Мы взяли с собой нашу двухлетнюю Машу, Рита – своего грудного Сашу. И опять мы были мамочками, возились с детишками и радовались, как быстро они растут. Анечка и Рита отпраздновали свои дни рождения в Юрмале. Рита очень любила своих детей, она максимально старалась быть с ними везде. Мама Галина Станиславовна помогала и с Анечкой, и с Сашей. В Юрмале тогда был целый детский сад актерских детей, помню Дашку Юрскую с ключом от гостиничного номера на шее, чтобы не потеряла, когда родители уезжали на работу. Взрослые, народные, великие жили в Риге в гостинице, а молодежь наслаждалась взморьем.

Творческие темы меня тогда совсем не интересовали, хватило б сил детей поднять. Рита же постоянно была в планах и идеях.

Однажды она, посмотрев на меня, зачуханную, сказала: «Тебе надо к Котомахину, поедем, я тебя познакомлю». Я решила, что это некий гуру, к которому Рита прикипела, а это оказался философ-физкультурник: он реально лепил женские фигуры, причем в живом виде.

Когда мы с Ритой к нему первый раз приехали и познакомились с его изящной, тоненькой, хорошенькой женой, Саша Котомахин показал нам фотографию жены до встречи с ним. Мы обалдели – девушка была корпулентная, даже показалась – ширококостная. Но метод Котомахина совершил чудо. Проигнорировав момент философии, мы с Тереховой бешено занялись мучительными упражнениями, особенно одно мне снится до сих пор – из положения сидя, засунув пальцы ног под книжный шкаф, надо постараться встать. Мы обливались потом, но фотография жены стояла перед нами реальным примером. Мы были истовыми ученицами.

Однажды я рассказала Юрскому, что мы с Ритой худеем, делая особые силовые упражнения. Юрский переспросил: «С кем?» – «С Ритой Тереховой». Юрский задумался, потом произнес: «Мы сейчас репетируем с ней пьесу Алешина “Тема с вариациями” – когда я ее обнимаю, мои пальцы колются о ее ребра, куда дальше худеть?»

Тут я вспомнила про философию и заявила, что в данном случае важна именно философская составляющая. Юрский покачал головой – философию он уважал.

Потом я отвлеклась на очередную беременность, а Рита на съемки. Но до сих пор благодарна Рите за ее безумные идеи, которые я старалась разделять по мере сил.

* * *

Однажды, уже в годы перестройки, Рита приехала к нам с сыном-подростком Сашей – она собиралась на концерт танцевальной группы никому тогда не известной Аллы Сигаловой, в которой солировала ее Анечка. И пригласила всех нас. Потом она неожиданно строго заявила, что нашу Машу надо немедленно крестить, а то просто ужас. Да и всех остальных тоже. Сама она была крещеная и жаждала стать крестной.

На даче сидела хорошая компания – Фазиль Искандер с женой Тоней и сыном Сандриком лет шести. Тоня горячо поддержала Риту и заметила, что окреститься надо тогда, когда надо, а то поздно будет, грехи накопятся.

Мы оставили мужчин – тогда еще некрещеных одних на даче, но взяли Сандрика, Тоня сказала, что он уже крещеный и ему можно.

Я тогда водила машину (первым моим учителем вождения был Гера Гаврилов, тогдашний Ритин муж, но в тот день он отсутствовал, и, как позже выяснилось, исчез навсегда) и погрузила Тоню с Сандриком и Риту с моей Машей в «жигули», и мы покатили в Переделкино. По дороге Рита проводила наспех ликбез моей религиозной безграмотности. Везла простыни и записную книжечку, которую называла «дорожный складень».

Она столько всего знала: молитвы, правила поведения, посты, именины – мы с Тоней слушали во все уши. Когда приехали, сразу записались в очередь на крещение – Маша и я. Потом из крещальни пошли в храм. Рита велела исповедаться и поставить свечки: кому надо – во здравие, кому надо – за упокой. И, закупив толстую пачку очень дорогих свечек, сказала: «Я к Троеручице, знаешь, какая у нее сила? Могучая». И исчезла, перед этим приобретя нам с Машкой по крестильному крестику.

Мы потолклись возле икон, послушали священника, не сообразили, где надо исповедаться, и вышли подышать, заодно проведать, как там очередь продвигается.

А очередь продвигалась быстро, и нас предупредили, что мы следующие. Я запаниковала и побежала искать Риту, а она как сквозь землю провалилась. Переделкинский старый храм невелик, да и народу не так уж много было, а Риты нет и нет.

Бегу обратно, а там уже надо записывать имена крестных (восприемников). Делать нечего, Тоня предложила себя в качестве крестной матери, а Сандрика шестилетнего в качестве крестного отца. Монах удивился: «Вы лучше укажите взрослого человека, даже если его с вами нет». И мы с Тоней хором назвали нашего друга режиссера Александра Сергеевича Орлова. Почему-то мы были уверены, что он крещеный.

Таинство было настоящее – Машку в святую воду окунули всерьез. Тоня учила Сандрика пальчики складывать для креста.

Одуревшие от таинства, мы вернулись в храм – и сразу встретили Риту, она уже поставила все свечки и была озабочена нашим отсутствием. Но когда я упрекнула: «Куда ты, зараза, пропала, там же очередь подошла?!» – она тихо-тихо, почти шепотом сказала: «Значит, там так решили», – и поздравила нас с крещением.

А потом, когда ехали обратно, Рита говорила: «Мы люди взрослые грешные, нам и отмолиться можно, а вот Маше с нами в театр сегодня не надо. Пусть дома побудет, помолится». Так Маша до сих пор и молится за нас, грешных.

Виктюк репетировал в Театре Моссовета пьесу моего мужа «Иди ко мне», впоследствии спектакль был назван виртуозно-пугающе: «Мистерия о нерожденном ребенке, несбывшейся матери и Всевышнем отце». Имелась в виду триада: рождение, жизнь, смерть. Название пугало неопределенностью – попахивало кощунством, а Рита была в то время глубоко религиозна. Трагедия женщины, потерявшей ребенка, решалась в ключе бурлеска.

Терехова работала отлично, она уважала и Коковкина, и Виктюка. Но замыслы мэтра усложнялись с каждым разом – вот уже появился огромный конус, неизвестно что олицетворяющий, и на него надо было карабкаться. Рита стала нервничать.

Из-за раздражения Рита потеряла равновесие и грохнулась с этого проклятого конуса. Вывихнула плечо. И ушла, как говорили по медицинским показаниям. Душа ее не лежала ко всей этой конструкции. Ей хотелось света и поэзии. Ей захотелось делать что-то самой. И она поставила на сцене «Под крышей» пьесу Лорки «Когда пройдет пять лет». И сыграла сама. Моя подруга испанка привела на премьеру весь испанский центр. Это были постаревшие дети испанской революции. Они плакали. Они любили Лорку. А Рита была счастлива. Она сама излучала свет.

* * *

В последние годы своей творческой деятельности Рита совершила подвиг, она исполнила мечту – в качестве режиссера поставила фильм «Чайка» со своими детьми в ролях Треплева и Заречной, а сама играла Аркадину. Я не сужу фильм по каким-то высоким киноведческим критериям, я приняла его как чудо, которое удалось Тереховой, и горячо поздравила ее с этим опытом. Ведь ей удалось передать своим детям главное, что она хотела: чтобы они поняли и пережили в своей очень молодой жизни, как велик Чехов, какую силу он может дать неоперившимся душам, какой запас моральной прочности. Они прожили период съемок вместе, понимая, что такое работа над фильмом, как нелегко выполнять труднейшие задачи и, получая от матери драгоценный урок умения, одолевать планку такой высоты, как «Чайка».

Это была наша последняя встреча с Ритой перед ее болезнью. А собирала нас тогда Маргарита Эскина в Доме актера, чтобы отметить всех летних юбиляров. Рита и мой Сережа были августовские. Рита сидела за соседним столиком с незнакомыми мне людьми. А мы с Аллой Покровской.

«Это же Терехова», – удивилась Алла, как будто увидела давно забытого человека.

Мы повернулись к ней и увидели неузнаваемую Риту, как будто готовую к пытке официальными поздравлениями, с фальшивой приклеенной готовой улыбкой. Для нее это были тяжелые дни – она закончила съемки фильма «Чайка» и со всех сторон слышала самую суровую критику. Кроме того, еще не забылась неудача с Виктюком.

Я подсела к Рите и сбивчиво рассказала про свои мысли по поводу ее фильма.

Она выслушала меня с большим недоверием. Но я была искренне взволнована и настойчива. В ее глазах постепенно исчезло напряжение. Мы стали говорить о детях. В Риту возвращалась прежняя Рита.

* * *

Еще один момент промелькнул в памяти. Я шла по Тверской и услышала разговор двух дам в шляпках. Одна другой говорила: «Ты еще не видела “Милого друга” в Моссовете с Тереховой? Ну, это надо смотреть». Причем учтите – не с Домогаровым, а с Тереховой!

И мы помчались смотреть. И опять – какое счастье смотреть на Риту, узнавать ее нюансы, ее знаменитые паузы, заполненные высоким смыслом. И какое счастье – сказать ей все это.

Она держит свою самую загадочную паузу уже много лет. Анечка, рассказывает, что иногда она ловит на себе ласковую мамину улыбку, и тогда кажется, что она вот-вот заговорит и они смогут наконец наговориться вволю. Им столько всего надо сказать друг другу. Что она там чувствует, о чем думает, и вообще что такое это там.

В последнем фильме с участием Риты на экране были только ее руки, которые держали ее детскую фотографию. Актеры, самые известные, самые популярные, пытались вести с ней диалог, но она им не отвечала. Поистине нужно бесконечное терпение. Ждать, надеяться и верить.

* * *

Вспомнив Риту, обратилась к Троеручице. Нашла. Оказалось, она совсем не похожа на индийскую богиню Шиву многорукую, это наша обычная родная Богородица с младенцем Иисусом. А кисть руки Иоанна Дамаскина в нижней части иконы приложена под рукой Богоматери, как бы дублируя ее. И серебряная.

А сила у иконы воистину могучая: оберегает всех напрасно обвиненных и осужденных, помогает восстанавливать справедливость по Божьей милости и возвращает к истине. Исцеляет от тоски, апатии и печалей!

Господи, Троеручица, помоги рабе Божией Маргарите и реши ее судьбу!

Примечания

1

Добрый день (нем.).

2

Сколько? (англ.)

3

Орфография (англ.).

4

Ленинградское высшее художественно-промышленное училище им. В. И. Мухиной (с 1994 г. – СПб. государственная академия).

Content

Анна Родионова
Живые люди

Маленький человек и большая литература

Краткий курс Повесть

Рассказы

Чудо природы

Близнецы

Азарт

Кутюрье

Кукла

Повелитель домашних женщин

Фима Чекмарёва

Имя Роза

Дворник

Лукьяновы

Шведская семья

Под юбкой

Марсельеза

Живые люди

Бессмертные Воспоминания

Бессмертные

Не-до-ся-га-е-мо

«Иллюзион», хоть имя дико

Королева

Галоп

Габриловичи

Молитва к Троеручице

Примечания