Барбара Хэмбли

Князья Ада

Barbara Hambly

THE MAGISTRATES OF HELL

Публикуется с разрешения автора и её литературных агентов

Frances Collin Literary Agency, США,

и Агентства Александра Корженевского, Россия

© Згурская Е. О., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Особая благодарность Mosswing,

Moondagger и Мэй Лянь

Также спасибо

sorceror

ramlatch

maria bonomi

phaedre

catsittingstill

klwilliams

wmilliken

nestra

belanis

esc key

incandescens

badwolf10

Глава первая

– Джеймс, – тонкие, похожие на паучьи лапки пальцы вампира легли на клавиши рояля, принадлежащего помощнику министра торговли. – Зачем вы приехали в Пекин?

Эшер заметил его мельком ещё тогда, в дверях просторного гостиного зала, пока осматривался по сторонам. В первую очередь его интересовало, присутствует ли сегодня в гостях у министра торговли тот человек, чьи показания могли спасти ему, Джеймсу Эшеру, жизнь. («Да, сэр Грант где-то здесь», – заверил хозяин, прежде чем отойти к другим, более важным гостям.) Во-вторых, не явился ли сюда кто-нибудь, способный сделать так, чтобы обратно в гостиницу Эшер уже не вернулся. Во время предыдущего визита в Китай, четырнадцать лет назад, ему довелось побывать на занятой Германией части Шаньдуньского полуострова – и некоторые высокопоставленные офицеры кайзеровской армии, встреться они ему сегодня, вполне могли потребовать расплаты за кое-какие дела.

«И даже если бы я сказал им, что уволился из департамента и прибыл сюда исключительно в качестве преподавателя филологии и фольклора из Нового колледжа в Оксфорде, они бы вряд ли мне поверили…

Я бы на их месте точно не поверил».

Нынешний приём практически ничем не отличался от аналогичных мероприятий где-нибудь в Кенсингтоне или Мэйфере, проводимых в честь помолвки дочери хозяина, разве что большую часть собравшихся, что в приёмном зале, что в малой гостиной, составляли мужчины, а прислуга состояла исключительно из китайцев. Но шампанское было французским, а в буфете подавали традиционные для любых приёмов крутоны и икру.

Эшер заметил его в дверном проёме между гостиной и залом – худощавого, бледного джентльмена чуть выше среднего роста, с длинными, непослушными седыми локонами и лицом, выдающим в нём человека совсем иной эпохи, несмотря на модный чёрный костюм и белый галстук-бабочку. Лицом того, кто родился в шестнадцатом веке.

Вернее, в тысяча пятьсот пятьдесят пятом году дон Симон Ксавьер Кристиан Морадо де ла Кадена-Исидро умер.

И превратился в вампира.

Эшер медленно вдохнул, выдохнул и ответил:

– Полагаю, вы знаете, зачем я здесь.

Он потянулся ко внутреннему кармашку своего чёрного фрака, но Исидро шевельнул пальцем – мол, уже читал.

«Конечно же, он уже читал. Собственно, поэтому он и сам сегодня здесь».

Эшер коротко взглянул вампиру в глаза, похожие на два кусочка кристаллической серы, ярко-жёлтые с бледными серыми крапинками.

«Надо было убить его в Санкт-Петербурге, когда мне выдалась такая возможность».

Тот факт, что Исидро спас жизнь и ему самому, и его молодой жене Лидии, не стоило принимать во внимание. С тех пор как Эшер узнал о существовании вампиров, прошло семь лет – и за эти семь лет он насмотрелся на то, как они убивают, и убивал их сам. Джеймс знал, что Исидро – один из опаснейших вампиров Европы, вероятно, самый старый из них, к тому же достигший непревзойдённого мастерства в искусстве, свойственном этому племени: искусстве морочить головы и сбивать смертных с истинного пути.

«Настолько, что они начинают считать, что не смогут убить его даже тогда, когда стоят над его телом с колом и молотком в руках».

Исидро обернулся к молодой леди, сидевшей рядом с ним на фортепианной скамье:

– Вы знаете что-нибудь из Шуберта, сударыня? – спросил он на французском языке, практически повсеместно принятом в дипломатическом сообществе.

Девушка кивнула. Эшер сообразил, что это, похоже, одна из дочерей бельгийского посла. Все женщины, даже слишком юные для официальных выходов в свет, были на вес золота на вечеринках, проводимых в узком кругу Посольского квартала.

– Сможете сыграть его «Серенаду»? Прекрасно. – Исидро улыбнулся, не размыкая губ; когда длинные клыки вампира оставались скрытыми, его улыбка казалась восхитительной. – Джеймс, – обернулся он, вставая, – нам нужно поговорить.

Взяв Эшера за локоть, Исидро повёл его сквозь толпу гостей к одному из эркерных окон. Рука вампира казалась легче детской, но Джеймс знал, что в ней достанет силы, чтобы раздавить кость в крошки.

Собравшиеся гости между тем вели светские беседы – и темы для этих бесед ничуть не изменились с тысяча восемьсот девяносто восьмого года.

– Честно говоря, я устала с ними спорить, – вещала какая-то матрона с тяжёлым подбородком на беглом венском французском, обращаясь к элегантной леди, разодетой в тёмно-фиолетовые шелка. – Наш «любимый сыночек» наотрез отказывается вешать зеркало над камином в комнате Фридриха, сколько бы я его ни уговаривала. Он говорит, что это якобы дурная примета – вешать зеркало напротив кровати…

Диалектные различия и акценты были любимым хобби Эшера – а теперь, когда он начал преподавать филологию, официально стали его работой. Его натренированное ухо отличало школьно-правильный французский англичан и русских, невнятный парижский говор французского посла и его жены, а из одного угла донёсся немецкий – резкий берлинский акцент против местечкового саксонского.

Слух не подвёл – в углу обнаружился полковник фон Мерен, Эшер помнил его ещё со времён предыдущей поездки в Китай.

«Интересно, он всё ещё военный комиссар кайзера?»

Рядом с фон Мереном сидел старый Айхорн, ведущий переводчик немецкого посольства, как будто вовсе не постаревший за эти годы. Полковника опасаться не стоило – вряд ли он узнает в непритязательном филологе со скромными каштановыми усиками лохматого и угрюмого «профессора Геллара из Хайдельберга», в образе которого Эшер предстал перед ним в прошлый раз. А вот Айхорн, один из известных знатоков китайской культуры, проведший здесь немало времени, наверняка является связным немецкой разведки.

Так что от него как раз стоит держаться подальше…

А сэра Гранта Гобарта в толпе до сих пор не видно. Уж при его-то немаленьком – под два метра – росте Эшер вряд ли не сумел заметить давнего оксфордского знакомца.

Исидро завёл его в один из эркеров, отделённых от зала бархатными шторами. За окном в ледяной тьме вечера раскинулся мёртвый сад – голые ветки деревьев шелестели на ветру, дующем из пустыни Гоби, сухие, как та бурая пыль, от которой некуда было скрыться во всём Пекине. Как и убранство дома, этот сад служил отчаянной попыткой доказать, что жизнь в Китае вовсе не так уж сильно отличается от жизни в Англии: то самое британское «что бы ни случилось, держи лицо» в чистейшем виде.

– Полагаю, вы согласитесь с тем, что партия Гоминьдан делает огромную ошибку, добиваясь права голоса для всех жителей Китая, сэр Эллин, – раздался голос прямо за шторой. Эшер недоумённо поднял брови – голос принадлежал самому «временному» президенту недавно образованной Китайской Республики и командующему самой большой части её армии. Юань Шикай[1], крепкий, темноглазый, одетый в идеально подогнанную форму западного образца, расшитую золотом, обвёл стоящих вокруг него дипломатов холодным взглядом. – Народ Китая нуждается в крепкой правящей руке – точно так же норовистая лошадь чувствует себя увереннее, когда её направляет всадник. Без сильного мужа у власти страна обречена на тысячу скорбей.

Сэр Эллин Эддингтон что-то согласно буркнул, как полагалось вежливому хозяину. Чуть поодаль прозвучало имя сэра Гранта, и Эшер вытянул шею, высматривая говорившего: худенькая девушка в совсем девчачьем белом платье перехватила за локоть леди Миру Эддингтон – в их лицах прослеживалось явное сходство, – и тихо спросила:

– Что сказал сэр Грант?

– Холли, милая, он обещал, что Рики придёт. Ничего другого он и не мог сказать.

– Это просто оскорбительно! – точёные скулы Холли Эддингтон залила краска. – Опоздать на собственную помолвку…

– Дорогая, – со вздохом ответила мать, касаясь плеча дочери рукой в лайковой перчатке. – Ты же знаешь характер Ричарда. Я прикажу Ченю сообщить, когда Ричард прибудет сюда, но ничего сверх того мы сделать не в силах. Так что не стоит изводить сэра Гранта бессмысленными расспросами о сыне.

Леди Эддингтон указала глазами в дальний угол зала – и ровно в этот момент оттуда послышался хорошо знакомый Эшеру голос:

– Что за чушь!

Этот возглас заставил гостей оглянуться. Сэр Грант Гобарт наконец-то нашёлся – в компании двух немецких офицеров, Эшеру незнакомых. А вот третьего собеседника, невысокого крепыша в очках с толстыми стёклами, Джеймс узнал – это был мелкий дворянин по фамилии Мизуками, четырнадцать лет назад занимавший должность военного атташе императора Мэйдзи в немецкой ставке в Шаньдуне.

«Не самый удачный момент, чтобы о чём-то просить», – подумалось Эшеру, хотя он и без того уже встретил человека – пусть и не совсем живого, – способного рассказать всё, что требовалось знать про тот ужас, который заставил Джеймса отправиться за тридевять земель, на самую окраину британских территорий, в эту новообразованную Китайскую Республику…

Глаза вампира по-кошачьи светились в тени бордовых штор, отражая свет электрических ламп гостиной.

Эшер нашарил в нагрудном кармане вырезку из августовского выпуска «Журнала восточной медицины». За шесть недель пути, проведённых на борту корабля «Ройял Шарлотт», он перечитывал эту заметку снова и снова – и всякий раз надеялся, что всё написанное в ней – ложь.

– В прошлом году, в Праге, вы рассказали мне, что здесь обосновались те твари – живые мертвецы, не являющиеся вампирами, – начал Эшер. – «Иные», так вы их называли.

Веки Исидро едва уловимо дрогнули – этот жест заменял согласный кивок живого человека. Но в этой неподвижности не чувствовалось ни дыхания смерти, ни неестественной заторможенности – казалось, что за триста пятьдесят лет своего существования вампир просто утомился от общения с миром живых.

– А вы сами видели их хоть раз?

– Однажды. Как и вампиры, они весьма хороши в искусстве отведения глаз, – в мягком шёпоте Исидро всё ещё слышались отголоски того кастильского языка шестнадцатого века, на котором он говорил при жизни. Насчёт умения отводить глаза вампир ничуть не преувеличивал, та девушка за пианино – сейчас весьма профессионально исполнявшая «Серенаду» Шуберта, – тоже не заметила ни его длинных клыков, когда он говорил, ни таких же длинных, острых, хищно поблёскивающих когтей. Подобной психической силой обладали все вампиры без исключения.

Наверняка она не обратила внимания и на то, что он не дышит.

– Они могут отвести глаза даже вампиру?

Ресницы Исидро снова дрогнули.

– А ещё мы не можем воздействовать на них силой мысли так, как воздействуем на живых. Возможно, отчасти сказывается тот факт, что Иные обитают на пражских речных островах, прячутся под мостами, пользуясь нашей… неспособностью… – он запнулся, с видимой неохотой признавая собственную слабость, – пересекать текущую воду.

– А они на это способны?

– Способны. Видите ли, я не особо стремился познакомиться с ними поближе. – Исидро натянул светло-серые лайковые перчатки, расправил складки на длинных пальцах. – Они пожирают вампиров точно так же, как живых людей и, в общем-то, как всех прочих существ, которых им удаётся поймать.

– Но вы же говорили, что Иные обитают только в Праге.

– Так мне сказал хозяин Праги. И точно в том же меня заверяли хозяева Берлина и Варшавы. А в Аугсбурге, Москве и других городах про этих тварей слыхом не слыхивали.

– И тем не менее они вдруг оказались здесь.

Небольшая морщинка, похожая на росчерк тонкого пера, на мгновение проявилась в уголке рта Исидро – и тут же сгинула.

– Что ещё говорил хозяин Праги?

– Я всё пересказал вам ещё тогда. Что они появились пять с половиной веков назад, в первые дни эпидемии чумы. Обитают в склепах и тоннелях, опутывающих старую часть города. Порождают себе подобных тем же способом, что и вампиры, через заражение крови, однако каким-то образом минуют необходимый для вампиров переход через смерть. Иные отличаются от живых мертвецов даже физически – их практически невозможно убить.

– Но они могут состариться и умереть?

– Этого хозяин Праги не знал, – вампир так резко обернулся, словно услышал за шторой какой-то шорох. Сам Эшер не уловил ничего – только гул голосов остальных гостей и вой ветра за окном.

«Он нервничает, – понял Джеймс, заинтригованный этой мыслью. – Даже не так. Он напуган».

– Насколько мог судить хозяин Праги, – продолжил Исидро как ни в чём не бывало, – у Иных остаётся некое самосознание, пусть и не в таком объёме, чтобы сохранить индивидуальные черты – те, что делают меня Симоном, а вас – Джеймсом. Они держатся и действуют вместе – как животные в стаде или рыбы в косяке. Как и вампиры, они, судя по всему, боятся солнечного света, хотя потребуется больше времени, чтобы спалить их дотла, и схожим образом реагируют на такие вещи, как серебро, боярышник и чеснок. Точно так же, как и у вампиров, у них сохраняются детородные органы, однако их невозможно использовать по прямому назначению. А разве тот старый еврей-профессор, приехавший вместе с вами в Китай, не знает про всё это?

– Знает, но не в полной мере. – Эшер с удивлением обнаружил, что Исидро известно, кто сопровождает его в поездке. – Профессор Карлебах изучал в основном вампиров.

Что бы хозяин Праги ни рассказывал Исидро о профессоре Соломоне Карлебахе, но губы вампира снова едва заметно поджались, выражая неудовольствие.

– Хозяин не знал, образуют ли Иные, как и вампиры, связки «обративший – обращённый» и каким образом они общаются друг с другом в принципе. Никто не слышал, чтобы кто-то из Иных разговаривал.

– Эшер, старина! – послышался гулкий голос Гобарта, и Джеймс обернулся, пожимая протянутую руку.

– Эддингтон сообщил мне, что ты прямо с порога начал меня искать – что, опять вляпался в какую-то тёмную историю, а?

Джеймс приложил к губам палец, хотя этот жест был шутливым лишь наполовину. Ведущий переводчик британского посольства насмешливо оскалился и потряс его руку с такой силой, будто качал рычаг насоса. Представлять дона Симона Эшер даже и не подумал – он ничуть не сомневался, что Гобарт вовсе не видит элегантную фигуру вампира, замершую в полутёмной нише между шторами и стеклом.

– Мне нужен тот, кто смог бы поручиться за меня, – пояснил Джеймс. – Тот, кто на все вопросы обо мне – а я абсолютно уверен, что кто-нибудь из немецких послов обязательно начнёт расспрашивать, – ответит: «Да боже, я знаю его ещё со времён Оксфорда, и он не вылезал оттуда последние двадцать пять лет!».

– Ха, я так и знал! – Бледно-голубые глаза Гобарта сверкнули весельем, и он улыбнулся шире, обнажая порченые зубы. – И в девяносто восьмом ты торчал в Оксфорде, а вовсе не шнырял по Шаньдуню, прицепив побитую молью бороду и болтая с немецким акцентом…

– Я серьёзно, Гобарт, – тихо одёрнул его Эшер. – Если уж ты узнал меня тогда, значит, кто-нибудь вполне может узнать и сегодня. Поэтому весьма важно пресекать все расспросы в зародыше – или уводить любопытных ложным путём как можно дальше.

– Можешь рассчитывать на меня, дружище, – здоровяк шутливо отсалютовал, а затем, помрачнев, оглянулся на стоявших в дальнем углу немецких офицеров. Те уже переключили своё внимание на одного из помощников президента Юань Шикая – худосочного пронырливого мужчину, поддерживавшего под локоть красивую китаянку лет пятидесяти.

– Гунны липнут к Юаню как мухи, – проговорил сэр Грант, понизив голос. – Не удивлюсь, если именно им в конечном итоге достались все средства, которые он назанимал в каждом европейском банке. А это рядом с ними Хуан Да-фэн – посредник между Юанем и криминальными авторитетами города. А вот та дамочка – пусть по ней и не заметно – заправляет половиной пекинских борделей… Готов поспорить, сэр Эллин понятия не имеет, кто у него тут гостит, – Гобарт кивнул в сторону дверей гостиной, где хозяин вечера вместе со своей остролицей хозяйкой о чём-то ожесточённо спорили с дворецким-китайцем в белом сюртуке. – Учитывая, что его жёнушка ни на шаг его не отпускает, сомневаюсь, что сэр Эллин в курсе, чем певички[2] отличаются от певиц. – Сэр Грант поморщился: он-то уж достаточно разбирался в китайской культуре, безвылазно проторчав в Пекине добрых двадцать лет, пока министры, атташе и дипломаты сменялись один за другим. – В общем, если тебе понадобится какая-то помощь, то я или Ричард… да, ты же знаешь, что мой сынишка Ричард сейчас здесь, у меня на подхвате? Мне нужен был секретарь, которому я мог бы доверять… к тому же, сказать по правде, требовалось увезти парня подальше от той компании, с которой он знался в Лондоне. Так вот, если тебе понадобится помощь…

– Не переживай об этом. – Эшер отмахнулся. – На этот раз я и в самом деле приехал сюда исключительно за народными преданиями и легендами. В частности, меня интересует легенда о крысолюдах – шу-жэнь, или шу-квей. Возможно, мне сможет помочь одна из миссионерок, доктор Кристина Бауэр.

– А, эта! – Гобарт снова поморщился. – Знал бы ты, какие тесные шашни она водит с немцами – полковник фон Мерен за последние полгода раз шесть выезжал в деревню Миньлянь, и дело тут было вовсе не в деревенском ополчении, набираемом партией Гоминьдан. Миньлянь – та самая деревня, где эта Бауэр организовала свою церковь и то, что она называет «лечебницей». Но в местных горах хватает пещер. В некоторых целый полк можно спрятать под самым носом у пекинских властей… Так что я отправлю с тобой Ричарда, чтобы…

В этот момент сквозь гул голосов, наполнявший гостиную, пробился визгливый крик леди Эддингтон:

– … но ведь он же знал, что сегодня будет официально объявлено о помолвке! Это настоящее оскорбление!

Гобарт нахмурился, и его красное морщинистое лицо как будто покраснело ещё сильнее.

– Я говорил сыну, что на сегодняшний приём лучше явиться, – проворчал он. – Что ещё она от меня хочет-то? Или я должен был отправиться в город и лично его поискать? – Сэр Грант грубовато хохотнул. – Не думаю, что эта девица да и её матушка выдумали историю с помолвкой нарочно. Но ситуация складывается чертовски неловкая. Насколько я знаю, Рики и впрямь просил руки Холли Эддингтон – парень многовато пьёт. Я его уже вытаскивал из одной передряги в Кембридже, где в него вцепилась какая-то старая домовладелица, якобы «из-за доченьки»… – сэр Грант поджал губы, и его седые усы встали дыбом. – А у тебя пока нет сына, а, Эшер? До меня долетали слухи, что ты якобы наконец-то остепенился, женившись на наследнице старого Уиллоуби. Вот уж на кого бы никогда не подумал…

– Да, мисс Уиллоуби оказала мне честь, согласившись стать моей женой, – ответил Эшер как можно спокойнее, вспоминая все те причины, по которым не переносил Гранта Гобарта в Оксфорде.

– А она приехала с тобой сюда? Я так понимаю, старый Уиллоуби согласился расстаться с парочкой миллионов.

– Да, миссис Эшер приехала в Китай вместе со мной, – ответил Джеймс, мысленно добавив самому себе: «Если я сейчас сломаю этому ослу нос, это гарантированно привлечёт внимание полковника фон Мерена». – Мы прибыли сегодня днём на корабле «Ройял Шарлотт» и остановились в гостинице «Вэгонс-Литс». И да, в начале этого года у нас родилась дочь Миранда.

От одного упоминания дочери у Эшера потеплело на душе.

– Ах ты старый лис, – Гобарт пихнул его локтем под рёбра. – Ну, теперь придётся глядеть в оба, когда девчушка подрастёт. Если старина Уиллоуби отпишет ей свои шекели, охотники за богатством мигом возьмут вас в осаду, что твои готтентоты… Все оксфордские девицы носились за Рики, как свора адских гончих, точа зубы на состояние его матери. А уж когда у тебя наследница, женихов отгонять и вовсе замучаешься. Сам знаешь, как это бывает – если мужчина рассчитывает на карьеру дипломата, ему непременно требуется в жёны денежный мешок, даже если в этом мешке всего пара сотен…

Речь сэра Гобарта прервал женский крик.

«Это из сада», – мигом сообразил Эшер, распахивая окно – Исидро уже успел покинуть нишу, никем не замеченный. Колючий ночной ветер ударил в лицо, а в темноте мелькнуло светлое пятно.

Раздался ещё один крик, полный боли и ужаса.

Эшер выскочил через окно и в два торопливых шага пересёк кирпичную террасу. Из оставшихся позади окон гостиной и через двери, располагавшиеся где-то дальше, лился свет – достаточный, чтобы разглядеть тонкие ветви деревьев, заиндевевшую поилку для птиц и ворота в противоположном углу сада. Туда устремились двое слуг-китайцев в белых сюртуках, вооружившись лампами, а следом и некоторые гости.

Бегло оглядевшись по сторонам, Эшер заметил на усыпанной гравием дорожке молодую темноволосую женщину в светлом приталенном платье – он уже видел её раньше, в гостиной, – а впереди, в нескольких шагах – ещё одну, в белом, ничком лежавшую на земле.

«Исидро…»

От ужаса и злости у Джеймса перехватило дыхание.

«Да нет, он бы ни за что…»

Он опустился на колени. На земле лежало не одно тело, а два.

– Холли! – Женщина, чей крик и привёл всех сюда, всхлипнула: – Dio mio[3], Холли!

Убитая девушка и впрямь была Холли Эддингтон – Эшер узнал её по платью: белый тюль и розовые розочки на груди, больше подходящие семнадцатилетней девушке, а не той молодой леди двадцати с лишним, каковой Холли показалась Джеймсу поначалу, когда он впервые увидел её, разговаривающую с матерью. Тогда он даже не сумел толком разглядеть её черт – так искажала их недовольная гримаса, полная плохо сдерживаемой злости. Девушку задушили мужским галстуком – шёлковая красно-синяя лента всё ещё стягивала её горло.

Рядом с девушкой, распластавшись на земле лицом вниз и похрапывая, лежал ещё один человек – Эшер даже сквозь ледяной ветер ощущал исходящий от него запах выпивки. Твидовые брюки и ладно скроенный сюртук из той же ткани подсказывали, что, где бы этот человек ни напился, он пришёл туда ещё днём.

Свет фонарей отбрасывал на его взъерошенные волосы золотисто-рыжие блики. Когда мужчина шевельнулся и засучил руками по земле в тщетной попытке встать, оказалось, что он довольно молод – не старше двадцати лет, – а воротник его сорочки расстёгнут, обнажая горло.

Сквозь толпу зевак протиснулся сэр Эллин Эддингтон.

– Холли! О боже! – вскрикнул он с таким надрывом, будто это его самого прямо сейчас убивали.

– Нет! – завизжала леди Эддингтон и, оттолкнув Эшера, рухнула на колени рядом с убитой девушкой. – Господи, пожалуйста, здесь есть доктор?..

Из-за чужих спин выбрался хирург из немецкого госпиталя и присел рядом с Холли на корточки – впрочем, даже Эшер с первого взгляда понял, что девушка уже мертва.

Юноша, барахтающийся на земле, сумел подняться на карачки, осоловело уставился на собравшихся, моргнул – и согнулся в приступе тошноты, выдающей крайнюю степень опьянения.

– Ублюдок! Ублюдок! – заорал Эддингтон так, словно это слово было в его словаре самым страшным ругательством, а затем набросился на молодого человека. Эшер и оказавшийся рядом японский атташе Мизуками поймали его за руки прежде, чем он успел развязать драку. Сэр Эллин бился в их руках, как разъярённый тигр.

– Грязное животное! Убийца, сопляк проклятый!

Грант Гобарт вышел вперёд и опустился на колени рядом с пьяным юношей.

– Ричард! – воскликнул он с отчаянием того, кто до последнего момента не верил собственным глазам.

Глава вторая

– Итак, значит, на празднике, куда пришёл известный убийца, убили молодую девушку, – гулкий баритон ребе Соломона Карлебаха сочился таким откровенным сарказмом, что хоть ложкой зачерпывай. – Ну надо же, какой неожиданный поворот! Полагаешь, эти две вещи как-то взаимосвязаны?

– Вполне возможно, – не поддался на подначку Эшер и оглянулся на дверь своего номера в «Вэгонс-Литс». Небольшой коридор за ней вёл в комнаты прислуги и детскую, где над кроваткой малютки Миранды дремала миссис Пилли – молоденькая вдова двадцати двух лет, добросердечная и свято уверенная, что Китай стал бы куда лучше, колонизируй его Англия и перетяни всё население под крыло методистской церкви.

Затем Джеймс подошёл к соседнему креслу и, взяв супругу Лидию за руки, наклонился и поцеловал её.

– С другой стороны, я тоже известный убийца – по крайней мере, известный в тех кругах, членов которых я надеюсь не встретить здесь, в Пекине, – и мне доводилось убивать совершенно незнакомых людей даже тогда, когда никаких войн между нашими странами официально не объявлялось.

«Да и не совсем уж незнакомых, честно говоря, тоже…»

От этих воспоминаний Джеймс мысленно содрогнулся.

– Полковник фон Мерен тоже убивал людей – раз уж он тридцать лет прослужил в немецкой армии. Я знаю, как выражаются адвокаты, «из собственных источников», что и граф Мизуками убил как минимум одного человека на Шаньдуньском полуострове четырнадцать лет назад. Потому что я собственными глазами видел, как он это сделал. Да и его телохранитель наверняка всё это время околачивался где-то рядом…

– Ты же понимаешь, о чём я. – Старый профессор поудобнее устроился в кресле, обитом тёмно-зелёным бархатом, греясь у очага, и пристроил одну скрюченную артритом руку, ещё более-менее двигавшуюся поверх другой, уже совсем кривой и изломанной. И пусть тон раввина казался насмешливым, его тёмные глаза смотрели на Эшера серьёзно и обеспокоенно.

– Я понимаю, о чём вы, – Эшер крепче сжал пальцы жены – длинные, перепачканные чернилами. Даже после двух месяцев совместного плавания на борту «Ройял Шарлотт» она всё ещё не надевала очки в присутствии Карлебаха, и поэтому – судя по тому, как лежали карты на игорной доске, дожидавшейся на мраморном столике между креслами, – постоянно проигрывала ему в криббедж[4]. Похожая на тонконогую рыжеволосую болотную фею, одетая в кружевное чайное платье из своей внушительной коллекции, Лидия всё равно была непоколебимо уверена в собственной непривлекательности. И, хотя она страдала крайней степенью близорукости, в очках, насколько Джеймс знал, её видел лишь он сам, их маленькая дочь и крайне редко – горничная Эллен…

А ещё – дон Симон Исидро.

– Однако я сомневаюсь, что дон Симон имеет какое-либо отношение к гибели мисс Эддингтон, – продолжил Джеймс. – Её задушили галстуком Ричарда Гобарта, а не укусили и не высосали досуха.

– Не кровью единой живут вампиры, – мрачно ответил Карлебах, – но смертью чужой. Ты же сам знаешь, Джейми, – именно те силы, что высвобождаются из человеческой психики в момент смерти, подпитывают способность вампиров манипулировать чужим разумом. Исидро мог осторожничать, зная, что о его присутствии кому-то известно.

– Да, но в таком случае зачем ему вообще это убийство? – Лидия подвинулась в кресле, приглашая супруга присесть на подлокотник. – Зачем из всех гостей убивать именно дочь помощника министра торговли, да ещё в публичном месте, когда можно пройти двадцать шагов и отыскать где-нибудь в переулке какого-нибудь нищего китайца – уж бродяг-то точно никто не хватится.

Карлебах глубоко вздохнул и воззрился на Лидию поверх очков, сдвинув седые брови так сурово, словно именно в этот жест ушли все оставшиеся у старика жизненные силы.

– Что, и ты его защищаешь, пичужка?

Лидия потупилась.

Кто-то – судя по всему, Эллен – успел похозяйничать в гостиной номера Эшеров за те несколько часов, пока Джеймс отсутствовал: здесь прибавилось милых сердцу мелочей, прихваченных Лидией из дома, чтобы добавить уюта каюте на «Ройял Шарлотт». На зелёных бархатных креслах поселились красно-синие шёлковые подушечки, а на полках шкафов и на центральном столе – любимые книги хозяев. Даже привычный чайный сервиз от «Ройял Долтон», небесно-голубой с золотом, занял положенное место, и из чайничка поднималась струйка пара. Эшера всегда смущал караван чемоданов, неизменно следующий за ним всякий раз, когда он отправлялся в путешествие вместе с женой, однако стоило признать, что возвращаться сквозь ледяную ночь в чужой стране гораздо приятнее, когда в номере тебя встречает та же привычная обстановка, что и в Оксфорде, в родном доме на Холивелл-стрит.

– Кто знает, что происходит в голове у немёртвых? – Карлебах поднял скрюченную руку, отметая все возможные возражения, хотя ни его бывший ученик, ни Лидия вовсе не собирались спорить. – Выходя за рамки мира живых, они лишаются человечности – и вместе с тем человеческого образа мыслей. Они рассуждают не так, как мы, и потому их мотивы людям не постичь никогда.

Он задумчиво умолк, и Эшер потянулся к чайничку, чтобы наполнить опустевшую чашку старого профессора, – он знал, что Лидия склонна забывать обо всём во время серьёзных разговоров, к тому же всё равно не видит ничего дальше собственного носа.

Ребе Соломон Карлебах был уже стар, когда Эшер впервые встретил его, – это произошло почти тридцать лет назад, во время второго путешествия по Миттельевропе, когда Джеймс, тогда ещё студент, прослышал об одном из самых выдающихся специалистов по изучению суеверий, распространённых на окраинах тогдашней Священной Римской империи, и загорелся идеей побеседовать с ним. Всё лето тысяча восемьсот восемьдесят четвёртого – да и последующие три года – Эшер провёл в разваливающемся каменном домике в пражском гетто, обучаясь у Карлебаха, и за это время полюбил старика как родного отца. Однако лишь в прошлом году Эшеру пришло в голову спросить учителя, не встречался ли тот с вампирами лично, – и это спустя несколько лет после того, как Джеймс сам столкнулся нос к носу с теми, кого полагал созданиями исключительно мифическими.

Взяв кусочек сахара из любезно протянутого Джеймсом блюдца, Карлебах сунул его за щёку, спрятанную где-то за густой белоснежной бородой, и принялся неспешно потягивать чай, думая о чём-то своём.

– А этот твой вампир рассказывал что-нибудь эдакое? – наконец поинтересовался раввин. – Что-нибудь об Иных, может быть? В самом ли деле существо, на которое наткнулась эта самая Бауэр, похоже на тварей, обитающих в склепах под Прагой?

– Рассказывал, – откликнулся Эшер. – Но он не смог сообщить мне ничего сверх того, что мы с вами и так уже знаем.

– Может, не смог, а может, не захотел, – тёмные глаза старика сверкнули, отражая тусклый свет затемнённых электрических ламп. – Вампиру никогда нельзя верить на слово, Джейми. Они всегда в чём-нибудь да схитрят – такова уж их натура.

– Оба варианта одинаково вероятны. Но перед тем как стало известно об убийстве, сэр Грант Гобарт обмолвился о том, что доктор Бауэр обустроила лечебницу в деревне под названием Миньлянь в горах Сишань[5], где-то в двадцати милях отсюда. Западные горы кишат бандитами, не говоря уж о гоминьданском ополчении – республиканских солдатах, недовольных президентом Юанем и остальной армией. Так что, полагаю, без сопровождения туда соваться не стоит. Гобарт предлагал взять в провожатые его сына, – мрачно добавил Джеймс, – но, судя по всему, об этом предложении стоит забыть.

– Бессердечный! – Лидия стукнула мужа по локтю тыльной стороной ладони, стоило тому усесться обратно на подлокотник кресла. – Бедные родители этой девочки… это же просто чудовищно! И бедного сэра Гранта ужасно жаль! Хотя, казалось бы, – добавила она задумчиво, – что мешало Ричарду Гобарту попросту сбежать из страны, если уж он и впрямь сделал мисс Эддингтон предложение, будучи пьяным, а потом, протрезвев, сообразил, что натворил…

– Это зависит от того, что именно он пил. Если он кутил где-то в Китайском городе, то мог хлебнуть чего угодно.

Лидия поморщилась, но с грустью кивнула: несмотря на внешнюю хрупкость и манеры, заставляющие окружающих считать, что весь её досуг составляет примерка очередного платья и посещение выставок Королевского общества садоводов, миссис Эшер в своё время обучалась медицине в благотворительной лечебнице Уайтчепела и в полной мере насмотрелась на последствия злоупотребления алкоголем. Она уже открыла рот, чтобы спросить о чём-то ещё, но, коротко оглянувшись на Карлебаха, передумала – Эшер понял, что она собиралась задать тот самый вопрос, который терзал и его самого: что же такого успел заметить за окном Исидро?

Карлебах тоже об этом подумал; позже, когда Эшер провожал его по коридору в личную комнату, старик снова заговорил о вампире.

– Не верь ничему из того, что он будет тебе рассказывать, Джейми, – гулко проворчал Карлебах. – Этот вампир стремится использовать тебя ради выгоды немёртвых. Обман, соблазнение – их излюбленные методы охоты. Ты и сам прекрасно знаешь, как они умеют манипулировать людьми, заставляя их смотреть на вещи под углом, нужным им самим.

Было уже поздно – когда Эшер вернулся с приёма у Эддингтонов, часы в гостиной пробили полночь, – и даже на улице Мэйдзи, одной из крупнейших в Посольском квартале, проходившей прямо под окнами номера Эшеров, стих привычный шум. В ярком свете электрических ламп коридор, как это часто бывает по ночам, казался мрачным и неуютным – а с тех пор, как Джеймс узнал, что за твари рыщут в ночной тьме, ему и вовсе становилось не по себе в такие минуты.

– Когда ты впервые заговорил со мной об этом испанском вампире, – продолжил Карлебах, – я испугался за тебя, сынок. Потому что увидел, что ты попал под его чары, те самые, что вселяют в душу жертвы абсолютную уверенность, что она свободна от любых чар. Бойся этих чар. Бойся этого вампира.

– Я боюсь, – ответил Джеймс совершенно искренне.

– Какая жалость, что твоему другу Гобарту теперь придётся заниматься этой возмутительной историей. Безусловно, ему сейчас тяжелее всех нас, но, честно говоря, нам не помешал бы соратник здесь, в посольском обществе.

Старый профессор открыл дверь в комнату – там царил жуткий холод. Эшер помог Карлебаху устроиться в кресле, закутав во все пледы, какие только сумел отыскать, затем разжёг в камине пламя, пусть старик и бодрился вовсю – дескать, не стоит так беспокоиться…

Конечно, он всё ещё был крепок, однако девяносто лет – не самый подходящий возраст для поездок в Китай и охоты на чудовищ. Тем не менее, когда в прошлом сентябре Карлебах – к немалому удивлению Эшера – явился в Оксфорд, он безапелляционно заявил, что поедет вместе с бывшим учеником.

– Я бы мог обратиться к своему собственному представительству и попросить предоставить нам сопровождение, – продолжил Карлебах, пока Джеймс прилаживал на каминную полку кастрюлю воды, чтобы наполнить старомодный каменный сосуд. – Но послы наверняка начнут расспрашивать, зачем оно нам. И кто знает, кому они могут разболтать о наших намерениях, особенно если мы и впрямь обнаружим в Западных горах искомых тварей.

– Я поговорю завтра с сэром Джоном Джорданом, – пообещал Эшер. – Теперь у меня есть надёжный поручитель в Пекине, способный подтвердить, что в девяносто восьмом году меня здесь не было.

Вернувшись от камина, он протянул старику руку, чтобы помочь подняться.

– Ты так заботишься обо мне, Джейми, – Карлебах сжал его пальцы. – Я бы сказал – «как родной сын», если бы один мой родной сын не был добродушным тупицей, не способным отличить труды Маймонида от сборника газетных анекдотов, а второй – пронырливым мамзером[6], у которого все интересы – суды да кредиторские задолженности. Какое счастье, что есть ты.

Снаружи, где-то среди готических крыш гостиницы, завывал ветер. Эшер шагал по коридору обратно в номер, размышляя, где мог остановиться Исидро и каким образом он сумел добраться до Китая – немёртвые не могли путешествовать далеко от родных краёв без помощи смертных людей.

Хотя, если вдуматься, какие края Исидро мог нынче называть «родными»? Вернулся ли он в Лондон после того, как в прошлом году Эшер оставил его спать в склепе монастыря Святого Иова в Санкт-Петербурге? Или, может быть, избрал на роль штаб-квартиры какой-нибудь другой город, раз уж Лидия выработала такой раздражающий способ выслеживания вампирских логовищ, как внимательный анализ банковских сводок и проверка сделок с недвижимостью?

Эта мысль заставила Эшера перейти к другой – которую он старательно отгонял всё это время подальше: если Исидро действительно сменил логово, то что сталось с другими лондонскими вампирами? Известно ли хозяину Лондона о том, что у Лидии есть способ их отыскать? Эшер подозревал, что лондонский ковен вампиров не трогает Лидию – да и его самого – исключительно из страха перед Исидро. И не решатся ли они напасть, если узнают, что этот всесильный испанец наконец-то покинул Лондон?

«Для людей, которым грозит опасность из-за того, что они слишком много знают о вампирах, мы как-то маловато о них знаем, чёрт возьми!»

Уже потянувшись к дверной ручке, Эшер услышал голос Лидии за дверью:

– Он должен вернуться с минуты на минуту…

Исидро. Кто ж ещё мог явиться сюда в столь неурочное время?

«Кому б ещё на это наглости хватило…»

Разозлившись, Джеймс рывком распахнул дверь.

Лидия обнаружилась в кресле возле камина, а рядом с ней – не кто иной, как Грант Гобарт. Услышав шум, он оглянулся и сделал несколько шагов, словно не мог долго стоять на одном месте.

– Ты должен помочь мне, Эшер, – заявил переводчик. Он был всего на несколько лет старше Джеймса, однако на его лице хватало морщин – а за прошедшие пять часов Гобарт как будто постарел ещё на десятилетие. – Рики никого не убивал. Он не мог никого убить. Он просто не способен на такое.

– Ты сказал, что он напился.

– От выпивки он становится дурным, но не жестоким. – Гобарт глубоко вдохнул, а затем, словно неожиданно вспомнив, где находится, повернул тёмную взъерошенную голову к Лидии:

– Прошу прощения, миссис Эшер. Нам не следует…

– Всё в порядке, сэр. – Лидия встала – высокая, стройная, в кружевах цвета слоновой кости. Алые отблески пламени расцвечивали её каштановые волосы медью и бронзой. – Я могу оставить вас, джентльмены, если вам будет спокойнее беседовать наедине, однако смею заверить, – её карие глаза смотрели прямо на мужчин, – что ваш разговор меня никоим образом не шокирует. Скажите, сэр Грант, нет ли у вашего сына обыкновения смешивать алкоголь с опиумом? Я спрашиваю вас об этом, потому что обычно те, кто не привычен к употреблению опиатов, попросту засыпают, – уточнила она, пока Гобарт изумлённо молчал.

– Да, водился за ним такой грешок, – неохотно выдавил переводчик, явно смутившись.

– Расскажи мне, что было у твоего сына с мисс Эддингтон, – Эшер усадил Гобарта в то самое кресло, где перед этим восседал ребе Карлебах, и вытащил из буфета чистую чашку. Лидия отыскала под одной из подушечек записную книжку. – Ты упоминал, что он, судя по всему, сделал ей предложение спьяну?

– С него бы сталось, – вздохнул Гобарт. – На это, по крайней мере, намекала её… – он осёкся, явно подбирая слово поприличнее, – … её мамаша, когда я, дурак эдакий, пришёл к ней и сэру Эллину, чтобы попытаться расторгнуть помолвку. Мира Эддингтон уже разместила объявление в газете – да не в той бумажке, которая рассылается по посольствам, а прямо в «Таймс» телеграфировала, чтоб ей… – Гобарт, спохватившись, виновато оглянулся на Лидию и поправился:

– … доброго здоровья и долгой жизни, и растрезвонила об этом всей своей проклятой семейке! – С этими словами он стукнул по игорному столику кулаком – крупным и тяжёлым, больше подходящим военному моряку, чем отпрыску уважаемой семьи дипломатов, – и скривился от нахлынувшей ярости. Пару мгновений Гобарт молчал, успокаиваясь, а затем продолжил:

– Конечно же, всё из-за денег Джулии. Джулии и её папаши-сребролюбца. Мне ведь придётся утром написать ей обо всём случившемся. И я понятия не имею, что ей сказать.

Он потёр лицо, словно пытаясь отогнать дурной сон.

– Вот почему я здесь, Эшер. Мне нужно сказать жене хоть что-нибудь. Она души не чает в Рики, и я должен сказать ей, что всё в порядке, что этим делом кто-то занимается. Ты владеешь китайским. Ты не из посольского круга, не из компашки Эддингтона – они все лишний раз выдохнуть боятся, чтобы не расстроить чем-нибудь Юань Шикая или ещё как-то помешать драгоценным грядущим выборам. Как будто Юань оставит кому-то какой-то выбор.

– Китайским? – вопросительно поднял палец Эшер, но Гобарт так раздражённо отмахнулся, словно ответ был абсолютно очевиден.

– Любому ясно, что это дело рук китайцев.

– А зачем это убийство китайцам? – вмешалась Лидия.

– Да чё… бог их знает! – огрызнулся Гобарт. – Никогда не угадаешь, что у них в головах происходит. Я прослужил здесь почти тридцать лет и так до сих пор и не понял, почему Пэи согласны работать только на Хуанов и как человек, присягнувший на верность Тяньдихуэй[7], может полжизни проработать на них, а потом неожиданно передумать и убить лидера местной группировки. Поверь мне, здесь наверняка замешаны китайцы.

Лидия открыла рот, чтобы задать ещё один вопрос, но Эшер, перехватив её взгляд, едва заметно качнул головой.

– Ты подозреваешь кого-то конкретного? – спокойно спросил он. – Может быть, слуги в твоём доме…

– Господи Иисусе, да если бы только слуги! – воскликнул Гобарт. – Они же тут все так или иначе друг с другом связаны, поди разбери, кто кому кем приходится!

– Можно мне побеседовать с ними? Я имею в виду, со слугами.

Гобарт умолк, словно о чём-то вспомнив.

– Конечно, – ответил он, помолчав. – Я бы и сам их расспросил, но эти паршивцы так боятся лишиться работы, что слова поперёк не пикнут.

Он взял изящную сине-золотую чашечку – могучие руки едва заметно дрожали, а широкие плечи поникли; казалось, будто единственное, что помогает Гобарту держать себя в руках, – приятно-тёплый чай.

– Спасибо, что съездил с нами сегодня в тюрьму, Эшер, – добавил он тихо. – Клянусь, я этого не забуду.

– А твой сын дружил с этой девушкой? – спросил Джеймс и тут же смущённо поправился:

– До того, как сделать ей предложение.

– Ну, ты же знаешь, какая обстановка в Посольском квартале. Женщин по пальцам одной руки пересчитать можно. Даже такая визгливая вертихвостка, как мисс Эддингтон, начинает казаться привлекательной, когда годами не видишь никого, кроме местных певичек, – Гобарт снова поморщился, как будто опять вспомнил нечто эдакое. – Рики был достаточно дружелюбным, но уж точно не собирался жениться. Эта девица на четыре года его моложе – то есть была моложе, – поправился он, устыдившись собственного равнодушного тона. – Не то чтобы её можно было назвать уродиной, но за все двадцать четыре года никто ни разу не просил её руки – и вряд ли бы попросил. Эддингтоны – достаточно знатный род, но у них ни чер… – он снова виновато оглянулся на Лидию, – ни гроша нет в карманах. Одному богу известно, зачем они притащили сюда дочь. Чтобы получить повышение до атташе, требуется гарантированный личный доход в четыре сотни фунтов стерлингов, а имение сэра Эллина столько не принесёт. Даже после того, как он пристроит на службу сына.

– Ты говорил, что твой сын ездил в Китайский город…

– Восемь переулков.

Квартал, названный сэром Гобартом, печально славился своими харчевнями и борделями.

– И, конечно же, не один?

– Боже святый, нет, конечно! Полагаю, он поехал туда вместе со своей обычной компашкой бездельников: Кромвелем Холлом, Гилом Демпси из американского посольства и Гансом Эрлихом, конторщиком фон Мерена… и да, – добавил Гобарт устало, – я сто раз говорил парню, чтобы он не водился с Эрлихом, потому что после пары порций шаоцзю[8] Рики становится чересчур болтливым… Но так как Эрлих обычно выпивает на три стакана больше и к тому же настолько туп, что не может отличить конную артиллерию от паланкина гувернантки, я не особо переживал, даже если бы Рик и располагал какими-то сведениями, представляющими военную ценность, – а он и не располагает. Богом клянусь, Эшер, здесь замешаны китайцы, а не французы какие-нибудь. Здесь и выяснять-то нечего.

Отставив чашку на столик, сэр Грант некоторое время сидел, опираясь локтями на колени, склонив массивную голову. «Как солдат, остывший после горячего боя, когда внутри не остаётся ничего, кроме пустоты, усталости и боли…» – подумалось Эшеру. Ему было знакомо это чувство.

– Спасибо. – Гобарт поднял голову. – Безусловно, я понимаю, что ты никогда не найдёшь того китайца, который это сделал, но, по крайней мере, докажи, что это был китаец. И что это чудовищное убийство – дело рук вовсе не Ричарда. Докажи – и я лично прослежу за тем, чтобы ты получил всё, что тебе надо для той твоей маленькой экспедиции по поискам шу-жэнь… или для других дел, – добавил он выразительно, взглянув Эшеру в глаза. – Просто добейся снятия обвинений с Ричарда – а всякие там подробности уже не существенны.

– Для человека, почти тридцать лет прожившего в Китае, мистер Гобарт удивительно плохо разбирается в повадках китайцев, – заметила Лидия, когда Джеймс, проводив гостя, вернулся в гостиную. Пошарив под подушками кресла, миссис Эшер вытащила серебряный футляр, привычно-неторопливым движением достала очки и с удовольствием посмотрела на супруга сквозь круглые стёкла, отражающие последние отблески пламени в догорающем камине. – «Они все друг с другом связаны, поди разбери, кто из них кому и кем приходится»… Таких слов можно было бы ожидать от миссис Пилли, но уж точно не от ведущего переводчика, прослужившего в Китае три десятилетия.

– Ты права, сокровище моё. – Джеймс опустился на одно колено перед камином и принялся разгребать угли кочергой, удостоверяясь, что они как следует остыли. Лидия встала с кресла и обошла комнату, выключая лампы. Оксфордский дом Эшеров был достаточно старым и по-прежнему освещался газом, а кое-где – и парафиновыми лампами, хотя после этой поездки Лидия начала размышлять о том, не получится ли провести электричество к себе в рабочий кабинет. Впрочем, подумалось Джеймсу, для такой маленькой гостиной газовые лампы подошли бы лучше – от них хотя бы исходило достаточно тепла. Одного камина было мало – в большей части комнаты царил могильный холод, а в спальне сейчас наверняка и того хуже.

– Меня смущает тот факт, что на самом деле Гобарт знает о китайцах достаточно, – Эшер пристроил кочергу обратно на стойку. – По крайней мере, когда я приезжал сюда четырнадцать лет назад, он регулярно просматривал «Пекинскую газету» и имел обширную сеть знакомств в самом городе. И, если ты заметила, он явно в курсе, в чьих руках тут реальная власть и с кем эти люди сотрудничают. Судя по всему, за время Восстания взгляды Гранта несколько изменились, – забрав с небольшой подставки у дверей ночник, Джеймс вытащил из кармана коробок спичек, который всегда держал при себе, и зажёг свечу. Лидия щёлкнула последним выключателем – и гостиная погрузилась во тьму.

– Но если Восстание заставило его так сильно возненавидеть китайцев, он мог бы попросту вернуться домой, – продолжил Эшер.

– Возможно, он не хотел встречаться с миссис Гобарт? – спросила Лидия, забрав со спинки дивана-честерфилда огромную кашемировую шаль и закутываясь как следует. Подобные вещи она позволяла себе лишь в присутствии мужа – при посторонних миссис Эшер предпочла бы скорее замёрзнуть до смерти, чем закрыть чем-то кружевное платье и растерять изящество облика. – Хотя в таком случае он мог бы перебраться, например, в Индию. Иногда мне думается – сколько же наших дипломатов сделали карьеру из-за неудачных браков? С другой стороны, наверняка это весьма неплохо – иметь хороший дом в Англии и делать всё, что пожелаешь, пока муж не мешается под ногами…

– Обещаю, когда мы вернёмся домой, я сниму жильё при Колледже, – проговорил Эшер, кладя руку на сердце.

Лидия недоумённо оглянулась, а затем хлестнула его по руке концами шали:

– Я не имею в виду тебя, дурачок! Сэр Грант, судя по всему, даже чай не может заварить так хорошо, как ты! Но если Ричард Гобарт не собирался терпеть присутствие Холли Эддингтон рядом, то мог бы просто отослать её домой сразу после свадьбы, а сам остаться в Пекине. Если ему и впрямь светит такое огромное наследство, он мог бы себе позволить не жить с ней вместе.

– Тоже верно, – согласился Джеймс. – И потому вся эта ситуация кажется ещё более странной.

Разгоняя сумрак одинокой свечкой, они вместе тихонько прошли через стылую комнату прислуги до дверей детской. Миссис Пилли, обложившаяся бесчисленным количеством одеял, свято придерживалась принципа «холодная комната, тёплая постель», но она, по крайней мере, укутала Миранду в несколько пуховых одеялец и надела тёплый чепчик на голову малютки, прикрыв мягкие рыжие волосики.

После десяти лет брака – и двух случившихся за это время выкидышей, морально опустошивших Лидию, эту практичную и при этом удивительно хрупкую женщину, ставшую для Джеймса самым дорогим сокровищем с первой же их встречи, – рождение дочери казалось настоящим чудом. И когда в августе профессор Карлебах отправил Эшеру телеграмму и пригласил вместе поехать в Пекин, Джеймс отказался. И не пожелал рисковать даже тогда, когда старик пересёк всю Англию и явился к нему домой, сжимая в руке «Журнал восточной медицины». Эшер и сам прочитал ту статью, когда она только вышла, и по описанию узнал тварей, с которыми уже сталкивался в Праге.

Но именно Лидия тогда решительно заявила: «Безусловно, нужно ехать».

Приобняв жену за талию, Эшер тихонько закрыл дверь детской.

Миранда, маленькое рыжеволосое чудо…

Возможно, здесь малютка в такой же безопасности, как была бы – а вместе с ней и Лидия, – если бы осталась в Оксфорде.

Может быть, здесь даже безопаснее. С тех пор как в тысяча девятьсот первом завершилось Боксёрское восстание[9], представители британской короны внимательно следили за всеми, кто входил и выходил за высокие стены Посольского квартала.

К тому же, встретив на приёме у Эддингтонов Исидро, Эшер – как бы странно это ни звучало – почувствовал себя спокойнее. Он знал, что вампир, несмотря на все отрицания, по-своему любил Лидию – так что во всём мире не нашлось бы лучшего защитника для миссис Эшер, чем этот желтоглазый испанский дворянин, умерший задолго до воцарения королевы Елизаветы на престоле.

Умерший – и ставший немёртвым.

В спальне царил поистине арктический холод. Эллен положила в кровать каменный сосуд-грелку с водой, но тот, конечно, тоже успел остыть. При свете ночника Лидия с рекордной скоростью стащила чайное платье и корсет, натянула длинную и теплую ночную рубашку, забралась под пуховое одеяло и мигом воспользовалась ногами Эшера вместо грелки.

Чуть позже, когда супруги уже начали задрёмывать, Лидия спросила:

– Ты и в самом деле собираешься заняться проблемой сэра Гранта и расспросить его слуг?

– Это, конечно, не моё дело, – сонно откликнулся Джеймс, – да и, честно говоря, я не представляю, с какого конца за него браться. Но да, собираюсь: только слово сэра Гранта может отвести от меня всякие подозрения, а здесь хватает тех, кто мог запомнить меня со времён предыдущего визита в Китай. Так что отказаться я не могу.

Лидия умолкла. А затем пристроила голову на плечо супруга и принялась приглаживать подушечками пальцев его взъерошенные усы. Нос Эшера щекотал запах её волос – сандала и ванили.

– А Исидро не говорил, как давно он приехал в Пекин? – Лидия едва уловимо запнулась, произнося имя вампира.

Раньше она отказывалась звать его по имени – в те времена, когда вовсе не желала иметь с ним никаких дел. «Ты тоже его защищаешь?» – спросил Карлебах – а она даже не нашлась что ответить.

– Нас прервали, – Эшер сделал вид, что не заметил этой запинки.

– А о том, есть ли в Пекине другие вампиры?

– Нет, – негромко ответил Джеймс. – И на этот вопрос я бы тоже хотел услышать ответ.

Глава третья

Путь от гостиницы «Вэгонс-Литс» до серых стен британского посольства, кажущегося огромным в лучах утреннего солнца, пролегал вдоль обветшалой набережной старого канала. К Эшеру и его жене, как докучливые слепни, то и дело приставали рикши с повозками, восклицая: «В любой угол Пекина за двасать цент! Быстро-быстро, фейпао[10]…»

Джеймс с трудом сдерживался, чтобы не рявкнуть в ответ – «ци кай!» – «отвалите!».

Однако, пребывая в чужих краях (так иносказательно выражались те, кто состоял на секретной службе Его Величества, имея в виду – «находясь в той стране, где им вроде как находиться не полагалось»), всегда было удобнее делать вид, что вовсе не знаешь местного языка – так иной раз удавалось услышать много интересного. К тому же предполагалось, что он, Джеймс Эшер, до сих пор никогда не бывал в Китае. Поэтому он старательно поддерживал образ англичанина, оказавшегося в стране, не соответствующей британским понятиям об управлении, гигиене, морали, кухне и всему прочему, – прикрывал рукой в перчатке пальцы Лидии, сжимающие его локоть, и с глуповато-снисходительной улыбкой оглядывался по сторонам.

Однако время от времени он негромко рассказывал:

– Этот канал раньше выглядел куда лучше… а за той стеной, где сейчас японское посольство, располагался дворец принца Су… А вон там был переулок, ведущий в местечко, называвшееся «монгольским рынком» – туда спозаранок приезжали продавцы овощей с целыми караванами верблюдов и шумели так, что будили весь квартал.

Лидия, в свою очередь, оглядывалась по сторонам эдаким царственным взглядом, хотя на самом деле ей стоило неимоверных усилий не щуриться в попытках добавить чёткости окружающей мешанине цветных пятен и бликов яркого пекинского солнца. Долетавшая от канала вонь стоячей воды смешивалась с терпким дымком углей на тележке торговца цзяоцзы[11], а затем сменялась резкой сладостью карамели с соседнего прилавка, где продавали пирожки-маньтоу.

Эшер едва заметно покачал головой, представляя, как отчаянно Лидии хочется надеть очки, – в такие моменты он сожалел, что не может вернуться на несколько лет назад и устроить хорошую взбучку мачехе и тёткам, убедившим его возлюбленную в том, что она уродина.

– Китайцы говорят, что, когда люди впервые приезжают в Пекин, они плачут от разочарования, – добавил Джеймс, – а когда уезжают – то плачут, не желая с ним расставаться.

– А ты плакал? – с улыбкой спросила Лидия. Сама она немало впечатлилась, впервые увидев Пекин вчера днём из окон поезда, прибывающего из Тяньцзина: лужи грязи вокруг разбросанных тут и там свинарников, курятники и жмущиеся друг к другу низкие домики старых столичных кварталов. Даже здесь, за высокими стенами Татарского города, где в одном из углов, окружённый дополнительной оградой, прятался Посольский квартал, хватало грязи, разрухи, серых стен, глухих закоулков и ощущения повальной бедности.

– Я тогда прятался в углу товарного вагона, заполненного свежими коровьими шкурами, – откликнулся Эшер, – за мою голову была объявлена награда, а на хвосте висело полтора десятка немецких солдат. Так что нет, не плакал.

Лидия рассмеялась.

* * *

Добравшись до разросшегося старого дворца, где по-прежнему располагалось посольство Его Величества, Эшер передал через секретаря свою визитную карточку и рассказал сэру Джону Джордану ту же самую историю, которую перед этим скормил Гобарту: якобы он приехал сюда ради изучения выдающегося образчика народных суеверий, обнаруженного недавно, так как занимается написанием книги, посвящённой образу крысы в легендах Центральной Европы.

– Да, раз уж я здесь, – добавил Джеймс после того, как заинтересовавшийся темой сэр Джон закончил расспрашивать его о книге, – можно ли побеседовать с Ричардом Гобартом, находящимся под арестом?

Посол, в этот момент как раз подписывавший приказ об обеспечении вооружённого эскорта для поездки к Западным горам, запланированной Джеймсом на следующее утро, замер и вопросительно поднял брови.

– Я двоюродный брат его матери, – это была ещё одна выдумка, хотя Эшер и впрямь знал Джулию Гобарт – они познакомились на церемонии посвящения её сына в колледж Гонвилл-энд-Киз, – и, честно говоря, опасаюсь, что бедолага Гобарт может слишком… В общем, что в своих письмах он будет описывать жене ситуацию так, как видит её сам. Что в целом вполне естественно.

Лицо посла на мгновение приобрело странное выражение – ноздри слегка раздулись, втягивая воздух, а губы сжались так, будто сэр Джон сдерживался, чтобы не высказаться о наболевшем при человеке, которого этот вопрос никак не касается.

«Значит, он не только уверен, что Ричард виновен в убийстве, он, похоже, даже не удивлён, что оно произошло. Словно ожидал чего-то подобного. Неудивительно, что Гобарт так отчаянно хочет свалить вину на безликую массу местных жителей, кишащую за стенами посольства».

– Конечно, профессор Эшер. Мистер Пэй? – Джордан коснулся настольного звонка, вызывая щеголеватого помощника-китайца. – Проводите, пожалуйста, профессора Эшера в каземат и передайте капитану Моррису, что я разрешил профессору переговорить с Гобартом.

Лидия осталась наверху, пить чай – в Посольском квартале радовались всякому новому лицу, а уж к интеллигентной леди с безупречными манерами даже женатые господа слетались, как голуби на кукурузу.

Сэр Джон вызвался показать Лидии внутренний двор – в этой части квартала сохранилась исходная архитектура. Оставив жену любоваться алыми колоннами, зелёными черепичными крышами и золотыми драконами на потолках, Джеймс вместе с услужливым мистером Пэем отправился по пыльной центральной аллее к более новым постройкам – казармам и каземату.

– Клянусь, я бы её и пальцем не тронул! – Ричард Гобарт отнял руки от лица – в его голубых глазах плескался ужас. – Честно, у меня не было ни малейшего желания жениться на Холли – на мисс Эддингтон, – но, боже правый, убивать её из-за этого?! Если уж я оказался настолько глуп, чтобы сделать ей предложение, то нашёл бы и силы разобраться с этим делом мирно, даже если бы… даже если бы напился так, что не соображал, что несу.

Глаза молодого человека наполнились слезами. Его лицо было более вытянутым и узким, чем у отца – ещё в Кембридже Эшер поражался тому, насколько юный Ричард похож на свою сухощавую мамашу-американку. Его щёки покрывала щетина такого же рыжевато-русого цвета, как и засаленные волосы, однако костюм на Ричарде был другой; видимо, отец с утра пораньше принёс ему чистую одежду: опрятный серый костюм младшего работника посольства, белая накрахмаленная манишка и скромный зелёный галстук.

Руки молодого человека, лежащие на обшарпанном столе допросной, конвульсивно подрагивали, а лицо, бледное до прозелени, блестело от пота.

«У него наверняка совершенно чудовищное похмелье как минимум». Эшер невольно задумался, как часто юный Гобарт курил опиум – и в каких количествах.

– А ты помнишь какие-то подробности того вечера, когда сделал предложение? – спросил он спокойно, зная, что ровный тон частенько действует успокаивающе на тех, кто вот-вот сорвётся в истерику.

– Ни черта я не помню, – Ричард в отчаянии покачал головой. – Отец тем вечером устроил какие-то очередные посиделки за вистом, так что мы с Гилом и Гансом предпочли сделать оттуда ноги. Понимаете, туда должны были приехать Эддингтоны, а я… как бы вам сказать, предпочитал пореже встречаться с Холли. Я понимаю, как отвратительно это звучит, профессор Эшер, но она была такой прилипчивой и всё время говорила, как сильно меня любит… как вспомню – тошно делается, – он содрогнулся, на мгновение зажав рот руками. – Мне показалось, что мы достаточно долго проторчали в Китайском городе и что к тому моменту, когда я вернусь, все уже разъедутся. Но, по всей видимости, я ошибся, потому что смутно помню, как мы с мисс Эддингтон прогуливались по садовой дорожке. С утра мне было довольно паршиво, так что я спустился вниз поздно, рассчитывая, что отец к тому времени уже уедет, а он дожидался меня в столовой с лицом, как у Юпитера Тонанса[12]. Он чуть не ударил меня газетой по голове, а потом спросил, что за чертовщина в этой самой голове творилась в тот момент, когда я делал предложение Холли Эддингтон. По всей видимости, её матушка сообщила об этом в газету сразу с утра, и к полудню свежий номер уже вышел…

– Тебя это разозлило?

– Скорее, невероятно потрясло. Честно говоря, мисс Эддингтон была… ну, полагаю, вы представляете, как тяжело избегать встречи с кем-то здесь, в посольстве. А Эддингтоны везде ездят – чтобы никого не обижать отказами. Но я нисколечко не любил её, как бы её матушка ни утверждала обратное. Я ещё в Кембридже вдоволь насмотрелся на этих мамаш-сводниц, подсовывающих мне своих дочек… Отец предпочитает думать, что я вовсе не делал никакого предложения и что мисс Эддингтон со своей матерью сами всё подстроили, зная, что наутро я не вспомню, о чём мы говорили вечером. Но у неё появилось кольцо – дешёвенькое, из тех, что на чёрном рынке на каждом углу продают, – и она тем же вечером хвасталась им перед всем кварталом. Это, конечно, меня взбесило – а кого бы не взбесило?

– И когда это случилось?

– В прошлый четверг, семнадцатого. Всего неделю назад. А на следующий же день её пронырливая мамочка разослала во все концы приглашения на ужин в честь помолвки. Господи боже! – Ричард снова уронил лицо в ладони и зашептал:

– Не убивал я её. Клянусь, профессор, я её не убивал. Слушайте, а они не могут меня хотя бы из каземата выпустить? Мне так невыносимо плохо…

– А что произошло вчера вечером?

– Давайте продолжим этот разговор позже, прошу вас, – Ричард судорожно сглотнул. – Мне плохо…

– В ближайшее время тебе станет ещё хуже, так что сейчас у меня, вероятно, единственная возможность получить от тебя более-менее внятный ответ, – отрезал Эшер. – Опиши мне вчерашний вечер. Где ты был?

– В Восьми переулках, – пробормотал юноша. – Это сразу за воротами Чианг…

– Я знаю, где это. А кто ездил с тобой?

– Ганс, Гил и Кромми. У всех нас имелись пропуска – я имею в виду, через ворота после заката. Кромми нанял какого-то парня из рикш, и тот нас отвёз. Они тут все дорогу знают.

Эшер покачал головой, удивляясь тому, как этих четверых искателей приключений до сих пор не прибили в каком-нибудь хутуне[13].

– Ты помнишь, как ехал домой?

– Нет.

– А почему ты решил вернуться пораньше? Когда нашли труп мисс Эддингтон, едва стукнуло десять, – и к тому времени её тело даже не успело толком остыть.

– Десять… – Ричард поднял голову, и стало видно, что лицо у него позеленело ещё больше. – Ей-богу, я не мог так упиться за какие-то три часа! Вы уверены?

– Абсолютно, – ответил Эшер. – Ты действительно собирался оскорбить невесту и её родителей?

– Боже милостивый, нет, конечно! Кромми уверял, что мы просто пропустим стаканчик-другой и… ну, развлечёмся немножко, чтобы, так сказать, поднять мне настроение перед этим проклятым ужином…

Эшеру подумалось, что мисс Эддингтон, доживи она до брачной ночи, вместе с букетом невесты вполне могла бы получить и целый букет каких-нибудь неудобных болезней.

– Клянусь, – продолжил Ричард, – я вовсе не собирался упиваться до потери сознания! И на ужин к Эддингтонам собирался прийти, но, честное слово, я не помню, что… – осёкшись на полуслове, юноша побледнел ещё сильнее и зажал рот рукой. Эшер, глядя на это, сделал знак конвоиру, дожидавшемуся у дверей допросной. Узника вывели прочь, и Джеймс несколько минут просидел в тишине за обшарпанным переговорным столом, отрешённо глядя на захлопнувшуюся дверь, отделявшую допросную от остальных казематов.

Перед его внутренним взором снова всплыл тесный садик у дома помощника министра торговли, освещённый мерцающими фонарями, узкие воротца, выходящие в переулок между садовым забором и стеной британского посольства. Переулок, который, в свою очередь, выходил на проспект Мэйдзи, шёл вдоль полудюжины бунгало западного образца и позволял китайским торговцам и поставщикам мяса и овощей привозить свои товары прямо на кухни, где китайские же слуги готовили из этих продуктов обеды для тех, кто под дулом ружей навязывал им свою религию и торговые партнёрства. К вечеру переулок пустел, и кто угодно мог пройти по нему незамеченным. В десять проспект Мэйдзи ещё кишел рикшами – достаточно было выйти из переулка и махнуть рукой…

«На празднике, куда пришёл известный убийца, убили молодую девушку…»

Эшеру вспомнился Исидро, устроившийся в эркерной нише малой гостиной министра торговли, – сложивший тонкие руки и напоминающий белого богомола, притаившегося в ожидании подходящей добычи.

«Как давно Исидро уже в Пекине?»

– Простите, это вы профессор Эшер?

Губы молодого человека, возникшего на пороге допросной, отливали синевой, свойственной тяжкому похмелью. Тем не менее он протянул руку и вежливо представился; хотя Джеймс и без того уже догадался по характерному акценту, что перед ним Гил Демпси, работник американского посольства.

– Мне сказали, что вы тот самый друг сэра Гранта, которого попросили разобраться в этом чудовищном недоразумении. Я готов поручиться, что Рик этого не делал.

– Прямо-таки поручиться? – спросил Эшер, когда они вместе вышли на тянущуюся вдоль одной из стен здания гарнизона веранду, прикрытую навесом от злого пекинского солнца. Впрочем, в это время года оно не так уж и обжигало. – А кто, по-вашему, мог это сделать?

– Это могли быть только китайцы, сэр, – Демпси даже слегка удивился вопросу, словно вовсе не допускал существования иных подозреваемых. Затем достал из кармана сюртука бамбуковую коробочку с самодельными сигаретами, предложил одну Эшеру, а после закурил сам.

– Но с чего им могло такое в голову прийти?

– А кто вообще знает, что творится в головах у китайцев, сэр? Ведь мисс Эддингтон не оформляла страховок на миллионы долларов, не шпионила в пользу немцев, или что там ещё…

Эшер не стал уточнять, откуда у Демпси такая уверенность в том, что убийца – непременно китаец. Подобные расспросы не имели смысла – в ответ он наверняка услышит общие фразы в духе Сакса Ромера[14] о непостижимом коварстве и жестокости восточных народов.

– Расскажите мне, что произошло вчера вечером. Почему вы повезли Рика к Эддингтонам, а не домой, учитывая, в каком он был состоянии? Сколько он выпил?

– Вот именно на этот вопрос я и не могу вам ответить, сэр. – Демпси стряхнул с губы прилипшую табачную крошку. – Дело в том, что мы с Гансом и Кромми… как бы это сказать, прозевали момент, когда Рик уехал из заведения мадам Ю. В том квартале – одни сплошные забегаловки на каждом углу, так что мы просто болтались туда-сюда. Вот как раз когда я вышел из очередной, Ганс сообщил, что Кром сказал ему, что Рик уехал на каком-то рикше и что его непременно надо отыскать. Когда я в последний раз видел Рика, он уже порядочно надрался, – добавил молодой человек, – но, трезвый или пьяный, он ни за что не поднял бы руку на белую женщину. Да на любую женщину, честно говоря.

Эшер вопросительно поднял брови, и Демпси, слегка смутившись, пояснил:

– Не стану лгать, что никогда в своей жизни не давал пощёчин китаянкам, профессор. Ганс утверждает, что желтолицые девки тебя уважать не будут, если их не бить, но я не проверял, так это или нет. Да и, честно говоря, меня не очень волнует, уважают они меня или нет, – он с деланым равнодушием пожал плечами, хотя его взгляд утверждал обратное.

В этот момент раздался переливчатый сигнал офицерского свистка – на плацу перед верандой маршировал отряд лёгкой пехоты Дарема в униформе цвета хаки, с каждым шагом поднимая клубы жёлтой пыли.

– Как вы считаете, Гобарт и впрямь сделал мисс Эддингтон предложение?

– Пожалуй, он мог, – откликнулся Демпси после некоторых раздумий. – Но прошу вас, сэр, не думайте, что Рик так упивается каждый вечер. Его папаша гоняет его в хвост и в гриву. К тому же любой в Посольском квартале подтвердит, что Рик никогда не пьёт на всех этих посиделках, которые тут устраиваются регулярно и где все собираются, тянут херес и ноют о том, как им хочется вернуться домой. Но с тех пор, как он сюда приехал, мы наведывались в Восемь переулков трижды – и все три раза он действительно порядочно надирался и нёс всякую околесицу, а наутро ничего не мог вспомнить. Так что с Рика сталось бы сделать предложение Холли, но, с другой стороны, миссис Эддингтон такая…

Он скривил губу, прикрытую тонкими чёрными усиками, и на мгновение отвёл глаза. Демпси явно не собирался лгать, понял Эшер, просто колебался – стоит ли рассказывать о некоторых вещах незнакомцу?

– Вероятно, он мог сказать нечто такое, что миссис Эддингтон предпочла истолковать как предложение руки и сердца её дочери? – подсказал Джеймс осторожно.

Демпси заметно смутился.

– Дело в том, сэр, что миссис Эддингтон основательно загорелась идеей выдать мисс Эддингтон за Рика. А мисс Эддингтон, как мне кажется, горела идеей… выйти замуж хоть за кого-нибудь. Ей всё-таки двадцать четыре… то есть было двадцать четыре, – поправился он, – а девушка в таком возрасте…

В этот момент дверь за их спинами распахнулась. Эшер ощутил запах свежей рвоты ещё до того, как оглянулся. Караульный, отводивший Рика обратно в казематы, вышел на веранду, держа в руках испачканный серый сюртук, свёрнутый вместе с рубашкой и зелёным шёлковым галстуком.

– Вам стоит передать сэру Гранту, что его сыну потребуется чистая одежда, сэр, – произнёс солдат как можно более нейтральным тоном.

Демпси помахал рукой, словно пытаясь разогнать вонь.

– Господи Иисусе, и это после того, как Рик столько скандалил из-за пошива костюмов и носовых платков не в тон…

– А он скандалил? – Эшер жестом попросил караульного остаться. Поверх серого костюма и зелёного галстука лежал ещё один комплект одежды – тот самый твидовый костюм, что был на молодом Гобарте вчера вечером, и, как ни странно, красно-синий галстук, обнаружившийся на шее Холли Эддингтон.

– О, вы даже не представляете как! – негромко усмехнулся Демпси. – Конечно, я американец, сэр, и остальные вечно подтрунивают над тем, какой я весь расфуфыренный…

Впрочем, назвать Демпси расфуфыренным у Эшера не повернулся бы язык – его сюртук выглядел довольно старым, а покрой штанов не отвечал последней моде, однако весь его образ отличался лоском, свойственным многим американцам. Его лицо, несмотря на болезненную бледность, было чисто выбрито, сорочка – свежая, а галстук аккуратно завязан классическим узлом.

– Значит, Рик настолько привередлив в одежде?

– Не так привередлив, как Ганс Эрлих. – Демпси насмешливо оскалился. – Эти двое – Рик с Гансом – могут долго судачить о том, какой оттенок галстука лучше подойдёт к тем или иным носкам, точно как подружки моей мамаши. Впрочем, это не значит, что они какие-нибудь там…

Эшер поднял руку, давая понять, что ни о чём подобном и не думал. Вместо этого он забрал из свёртка красно-синий шёлковый галстук – при дневном свете стало ясно, что этот узор категорически не сочетается с приглушёнными сиреневыми и зелёными оттенками твидового костюма, в который Рик был одет прошлым вечером.

– Вчера на Рике был именно этот галстук?

– Нет, – ответил Демпси, приглядевшись повнимательнее. – Вчера на нём был галстук в горошек, а не в полоску. В темноте, конечно, особо не разберёшь, но, кажется, тот был зелёный с серым.

– Я так и думал, – откликнулся Эшер и, свернув галстук, спрятал его в карман.

Глава четвёртая

– Двадцать четыре часа? – недовольный голос профессора Карлебаха походил на рычание престарелого льва, одолеваемого мухами. – К чему такие задержки? Эти существа множатся, Джейми! С каждой ночью, потраченной напрасно, всё больше жизней оказываются под угрозой!

От соседнего столика долетел весёлый смех – австрийский посол болтал о чём-то с двумя помощниками. Он говорил по-французски с резким венским акцентом.

Покосившись на них, Карлебах продолжил:

– А ещё растёт риск, что эти твари – эти Иные – привлекут внимание кого-то из тех, в чьих руках здешняя власть, – профессор потряс свежими выпусками «Журнала восточной медицины» и «Физиологических исследований», вытащенными из набитых карманов кирпично-рыжего старомодного лапсердака. – Доктор Борен из Берлина и тот кретин Леметр из Сорбонны уже вовсю пишут доклады, в которых клеймят эту Бауэр как обманщицу, но ты же сам понимаешь, что рано или поздно кто-нибудь в Военном министерстве задумается, нельзя ли извлечь какую-нибудь пользу из её наработок. Мы ведь сможем добраться до нужной деревни к вечеру, если поедем на автомобиле?

– Сможем. При условии, что у нас не возникнет никаких проблем. – Эшер поудобнее устроился на стуле, дожидаясь, пока официант-китаец в белом фраке расставит на столе тарелки с зелёным черепашьим супом и морским языком в томатном соусе. Обеденный зал гостиницы «Вэгонс-Литс» заслуженно славился в Посольском квартале своей превосходной кухней, и Эшер заранее озаботился тем, чтобы занять столик в самом укромном уголке этого роскошного ресторана.

– Вы когда-нибудь ездили на автомобиле, сэр? – спросил Джеймс. – Шины у них резиновые, и по хорошей щебёночной трассе можно проехать миль двадцать-тридцать прежде, чем какая-нибудь из них лопнет. А здесь? – указал он глазами за окно. – Дальше Мэньтуоко нормальной дороги нет. Чтобы добраться оттуда до Миньляня, придётся пересаживаться на лошадей – или, что вероятнее, на ослов. А если учесть, что горы кишат бандитами – не говоря уже о гоминьданских ополченцах, – я бы, честно говоря, предпочёл подождать, пока нам не выдадут вооружённый эскорт.

– Я ничуть не умаляю твоего огромного опыта, Джейми, – недовольно проворчал старик, – однако каждый раз, когда я думаю о том, сколько народу окажется в опасности…

– Если уж кто-нибудь неизбежно окажется в опасности, сэр, – подала голос Лидия, – то я бы предпочла, чтобы это были не вы и не Джейми, – она сжала запястье супруга.

Таким образом, после обеда и до самого вечера Эшер водил своих спутников по Посольскому кварталу, устроив нечто вроде экскурсии и позволяя им вдоволь полюбоваться на причудливую смесь из современной европейской архитектуры и древних ворот, построенных задолго до Восстания. Строевые плацы, казармы и солдаты в униформе войск большинства стран Европы служили напоминанием о том, что обитатели квартала – всего лишь гости на этой древней земле, причём гости незваные.

– Половину этой территории занимали обычные китайские кварталы – до того, как ихэтуани сровняли их с землёй, – рассказывал Эшер, когда они остановились возле нелепой готической махины французского почтового отделения. – Лабиринты хутунов – тех самых узеньких переулков, окружённых стенами, – и сыхэюаней, домов с атриумами…

– Вроде тех, через которые мы утром шли в посольство? – уточнила Лидия.

– Большая часть Пекина из них и состоит. Иногда у дома один внутренний дворик, иногда – два или три, порой – пять, а то и десять, и все соединяются друг с другом. Иной раз и не поймёшь, где заканчивается один и начинается другой… А то, что не уничтожили ихэтуани, сожгли разъярённые местные или проходившие здесь войска экспедиционного корпуса.

Карлебах слушал, кивал и что-то ворчал, но в конце концов заявил, что они не для того приехали в Китай, чтобы изображать Шерлоков Холмсов. И когда троица добралась до конца Посольской улицы и оказалась возле ворот, выходящих на пологую земляную насыпь, тянущуюся вдоль стен квартала, профессор хмуро поинтересовался:

– То есть он сейчас может быть где угодно, этот твой вампир, да?

Карлебах окинул взглядом море выгнутых черепичных крыш и ряды разноцветных лавочек на противоположном краю улицы Хадамень, по которой сновали рикши, брели навьюченные ослы и караваны крепких лохматых двугорбых верблюдов, спешили по своим делам безликие толпы китайцев в голубых одеждах.

– Именно так. – Эшер почувствовал, как напряглась стоящая рядом Лидия. Она уже перестала злиться на Исидро из-за смерти их спутника – тогда, три года назад, в Константинополе – и вполне охотно поддерживала разговор, когда речь заходила о вампире, но, как заметил Джеймс, никогда не упоминала его первой.

Лишь изредка – во сне.

Как это всегда бывает на любом открытом пространстве в Пекине, часть насыпи – от самых ворот и до забора площадки для поло – заняли многочисленные продавцы маньтоу и птиц в клетках, тряпичной обуви и гороскопов, жареных скорпионов и игрушек из бумаги, а рядом с ними пристраивались бродячие акробаты и сказители, жонглёры и продавцы газет, и целая вереница рикш со своими повозками, которые, как обычно, громко зазывали прохожих «доехать до любой точки республики за двадцать центов». В гуще китайской толпы пахло совсем не так, как посреди толпы английской; в прошлый свой визит, впервые оказавшись в Китае, Эшер словно прибыл не на противоположный край Земли, а вовсе на другую планету, отличавшуюся от Англии так же, как описанная Гербертом Уэллсом лунная цивилизация.

«Никогда не угадаешь, что у них в головах происходит, – сказал тогда Гобарт в сердцах. – Поди разбери, кто кому кем приходится!»

«Не так уж он и неправ», – подумал Эшер, вслушиваясь в окружающие разговоры на странно певучем языке, где правильно выбранный тон имел такое же значение, как гласные и согласные буквы. Сложный язык тела, символизм даже в мельчайших деталях одежды или в нюансах поведения – всё это оставалось недоступно наблюдателю, несведущему в культурных тонкостях.

«А ведь на самом деле Гобарт лгал. И хотелось бы мне знать, о чём именно».

Тем же вечером после ужина и после того, как Миранду наконец-то уложили спать – малышка была очень недовольна тем, что все шесть недель плавания родители уделяли всё внимание ей, а теперь оставили на попечение миссис Пилли и Эллен, – Эшер вернулся к восточным воротам Посольского квартала. Лидия вместе с профессором Карлебахом остались изучать выпуски различных медицинских журналов, вышедшие после того, как была опубликована статья доктора Кристины Бауэр о том существе, которое ей довелось вскрыть. Большую часть последующих публикаций составляли уничижительные письма на все возможные темы – начиная от попыток этой миссионерки выторговать себе хоть какую-то славу в учёном сообществе, якобы сделав «великое открытие», и заканчивая ущербностью восточных рас в целом.

Ветер к ночи улёгся, мороз щипал лицо. Джеймс попросил сигарету у караульных, дежуривших у ворот – сегодня это оказались русские, – и пару минут поболтал с ними на их родном языке, прежде чем отправиться дальше. За воротами квартала и земляной насыпью виднелись массивные ворота Гадамень, крепко запертые на ночь и охраняемые лишь двумя обычными полицейскими в голубой униформе. А на широкой улице, такой шумной днём, воцарилась тишина.

Эшер не стал покидать стен квартала – города внутри города. Он направился по бульвару Ямато и свернул на улицу Оленя, мимо сияющих окон Пекинского клуба и затейливых ворот австрийского посольства, затем обогнул клуб с другой стороны и, миновав здание таможни, вышел к дальнему краю французских казарм. Эхо его шагов разлеталось по улице, хотя походка Джеймса всегда отличалась лёгкостью.

«Прогуляться вышел» – так это называл Исидро. Именно так делал любой вампир, оказываясь в чужом городе. Кровососы яростно защищали собственную территорию, и ни один из них не осмелился бы охотиться в угодьях другого, не получив сперва дозволения у главы местной вампирской ячейки.

Эшер подозревал, что Карлебах прекрасно об этом знал – и сразу догадался, куда направился Джеймс, когда заявил, что «собирается немного подышать свежим воздухом». Так что, выходя из дверей их номера, Джеймс спиной чувствовал внимательный взгляд старика.

Он кое-что смыслил в физиологии вампиров и сумел по ряду признаков определить, что Исидро не кормился уже достаточно давно. Как и говорил Карлебах, без энергии, выделяемой умирающей жертвой, психические способности вампиров – те самые, что позволяют им оставаться незамеченными в толпе и заставлять смертных видеть их облик совсем иначе, – ослабевали. Во время того разговора на приёме у Эддингтонов Эшер с беспокойством замечал, что порой, на ту или иную долю секунды, Исидро представал перед ним таким, каким был на самом деле – болезненно-худой потусторонней сущностью.

Так что вампир тоже наверняка отправился «прогуляться», выбрав такой маршрут, чтобы пекинские вампиры – если таковые здесь водились – смогли его отыскать, давая им тем самым возможность самим выбрать, где будет уместнее встретиться и спросить о целях его визита.

Конечно же, предполагалось, что оные вампиры владеют английским или испанским – или хотя бы латынью.

И что оные вампиры не считают – в отличие от тех же ихэтуаней, религиозных фанатиков и мастеров всяких боевых искусств, устроивших народное восстание десять лет назад, – что любого европейца, даже немёртвого, следует уничтожать сразу же.

Эшер, в свою очередь, был совершенно уверен, что дон Симон Исидро не станет прятаться где-нибудь за пределами Посольского квартала. У него наверняка нет верных китайцев, способных позаботиться о его гробе, представлявшем собой огромный коричневый дорожный сундук с двойными стенками, обитый по краям медью, – ни в Татарском городе, располагавшемся за стенами квартала, ни дальше, в центральном районе Пекина. К тому же девяносто девять процентов местных жителей всерьёз верят в вампиров и не преминут устроить облаву, если по городу разнесётся слух о появлении подобного существа.

«Наше самое большое преимущество заключается в том, что в нас никто не верит», – сказал как-то Исидро.

Но здесь игра шла совсем по другим правилам.

Поэтому Эшер бродил по улицам, прислушиваясь и с тревогой думая о том, что, возможно, некоторые европейские вампиры смогли пережить Восстание и уцелеть во время осады посольств ихэтуанями, так что вполне могут по-прежнему скрываться где-то здесь. Однажды он спросил у Карлебаха: «Известно ли вампирам про ваши исследования?» – и старик честно признал, что ему доводилось пообщаться с пражскими вампирами. «Да, известно», – сказал тогда Карлебах, и его глаза мрачно сверкнули.

Позже, пока «Ройял Шарлотт» на всех парах шёл через Средиземное море в Индийский океан, Джеймс заметил, что Карлебах носит тонкие серебряные цепочки на обоих запястьях, – точно такие же украшали запястья и обоих Эшеров. Эти цепочки смогли бы обжечь пальцы любому вампиру, попытавшемуся схватиться за них даже через потрёпанные льняные манжеты. А заставить кровососа разжать сильные пальцы хотя бы на долю секунды – критически важно, когда речь идёт о жизни и смерти.

На шее у профессора болталась точно такая же цепочка – как и у Эшера, чью шею украшали шрамы от укусов от ключицы и до самой мочки уха. Карлебах всегда говорил: вампир, дескать, может подчинить себе смертного, но нет никакой гарантии, что остальные вампиры из местной ячейки согласятся поделиться информацией со смертным слугой – подобные союзы крайне редко заканчивались хорошо.

«Интересно, всякий ли человек, имеющий дело с вампирами, в конце концов начинает носить подобные цепочки?»

Когда на часах обозначилась полночь, Джеймс направился обратно к гостинице.

Решётку шлюза на южном краю канала, пострадавшую во время Восстания, отремонтировали – теперь там располагался полноценный затвор, через который не смог бы пробраться злоумышленник. И всё же Эшер машинально прислушивался, памятуя о подозрительных тенях, мелькавших под пражскими мостами, и о тёмных каменных тоннелях, ведущих в лабиринт древних склепов и полуподвалов, тянущихся под городом…

Пекин, лежавший совсем рядом с северными пустынями, был полон рукотворных озёр и мраморных мостов, водных каналов, выстроенных по приказу императоров для того, чтобы принести в места отдохновения красоту и прохладу, заодно отгоняя пустынных злых духов. С тех пор как Эшер побывал здесь в последний раз, берега канала обложили кирпичом, и вонючая вода теперь плескалась где-то внизу, в темноте. Там же что-то громко шуршало, но Джеймс предпочёл думать, что это просто крысы.

Исидро ему так и не встретился. А если за его прогулкой и наблюдал кто-то другой – или что-то другое, – то они тоже не позволили себя обнаружить.

Но позже, когда Эшер лёг спать, ему приснилось, что он снова бредёт вдоль канала – и одновременно что-то движется в темноте на противоположном берегу. Он остановился – и оно остановилось тоже. А когда он направился дальше, то услышал, как под чьей-то ногой тихо скрипит гравий на обочине дороги. Один раз Джеймс даже увидел, как оно – или он, или она – промелькнуло в свете звёзд, держа в руке красно-синий шёлковый галстук Ричарда Гобарта.

Одна из недавно отстроенных железных дорог Пекина тянулась прямо к деревне Мэньтуоко, однако ближайшая переправа через реку Хуньхэ лежала в нескольких милях к югу. Поэтому Эшер и профессор Карлебах вместе с сержантом Уиллардом и солдатами армии Его Величества, Барклаем и Гиббсом, добрались до городка верхом лишь к полудню следующего дня.

Западные горы возвышались милях в пятнадцати от стен Пекина – крутые, сухие, облысевшие в преддверии зимы. Лишь тонкие кусты, редкие сосны и лавровые деревца ещё росли в глубоких ущельях и вокруг огромных, но полупустых храмовых комплексов, куда летом приезжали на пикники европейцы, чтобы поглазеть на монахов и послушать песнопения.

Грунтовая дорога от Мэньтуоко до деревни Миньлянь проходила по основному ущелью, вдоль петляющей среди скал реки, а затем устремлялась по склону вверх, навстречу безжалостно палящему солнцу.

– По этой дороге когда-то ездило много народу, сэр, – сообщил сержант с характерным вязким акцентом ливерпульских ирландцев, – в девяностые, когда шахты в Ши-лю, – он произнёс это название как «Шэ-луу», – ещё не позакрывались. Зрелище было как из книжки – караваны верблюдов и ослов, везущие вниз мешки с углём. Ну и кули[15] тоже бегали, порой таская на своих шестах по центнеру инструментов и прочего барахла. Мелкие, паршивцы, но крепкие!

– И когда люди оставили шахты? – спросил Эшер, про себя раздумывая, что сержант Уиллард явно немолод, судя по телосложению и седине, а то, как он выделяет окончания существительных, выдаёт, что кто-то из его родителей – мать, вероятнее всего, – был родом с юга Ирландии.

– Да уж много лет как, сэр. Ну, их можно понять – они в этих шахтах ковырялись с тех пор, как Господь Бог сотворил почву. А новые шахты находятся в уезде Туншань. После того как шахту закрыли, Миньлянь почти обезлюдел. – Сержант резко повернулся в седле, оглядывая вершины скал. Эшер отметил про себя, что это уже третий или четвёртый раз с тех пор, как они выехали из Мэньтуоко. И весь этот прошедший час сержант внимательно прислушивался к чему-то – точно так же, как прислушивался и сам Джеймс.

– Что там такое, сержант? – негромко поинтересовался он.

– Возможно, это просто обезьяны, сэр, – подал голос рядовой Барклай. Судя по гортанным гласным, он родился в паре кварталов от Лондонского моста. – В этих горах их полным-полно, и они иногда преследуют всадников несколько миль кряду.

«А может быть, это гоминьданские ополченцы». Как бы ни уверял в том Юань Шикай, отнюдь не все китайцы зажили «счастливо и безопасно», когда бразды правления перешли в жёсткие руки генералиссимуса Северной армии. В Пекине ходили слухи о группах ополченцев, собирающихся защищать республику в том случае, если её «временный президент» – как утверждали всё те же слухи – надумает основать новую правящую династию и назваться императором. Но, как отмечал Гобарт на том приёме у Эддингтонов в среду, в этих пустынных скалах можно было спрятать целую армию; все слухи сходились на том, что в Сишань полно заброшенных угольных шахт и естественных пещер, и некоторые из них уходят в глубь хребта на несколько миль.

Лидия с утра осталась собирать слухи о Ричарде Гобарте – чем была весьма недовольна («Почему слухами вечно должна заниматься именно я? Вам может пригодиться мнение врача о том существе, с которым столкнулась доктор Бауэр…») Однако Эшер всё-таки решил сначала съездить в Миньлянь сам. И теперь всякий раз, оглядываясь на заросшее кустами ущелье, раскинувшееся внизу, или напрягая слух, силясь определить природу очередного странного шороха, Джеймс понимал, как правильно поступил, не взяв жену с собой.

Он бы и Карлебаха брать не стал, однако старик наотрез отказался уступать кому-то «своё законное место в поисковом отряде».

– Я многое знаю об этих существах, Джейми, – настаивал он, – я ведь изучал их десятилетиями!

Эшеру подумалось, что профессор стал ещё более деспотичным с тех пор, как умерла старая «Матушка» Карлебах – та сгорбленная сухая женщина, что в восьмидесятых годах привечала Джеймса-студента на пороге домика в старом пражском гетто. Она говорила только на идише, но при этом была весьма образованной. За десять лет, прошедшие с её смерти – так, по крайней мере, показалось Эшеру по редким письмам от Карлебаха, – старый учёный все больше и больше привязывался к ученикам, беря под покровительство то одного, то другого так же, как взял в своё время и Джеймса. Студенты заменили ему родную семью, с которой у него вовсе не было ничего общего.

Последним из таких «названых сыновей», как узнал Эшер, стал молодой венгр, в равной степени одержимый как изучением фольклора, так и восстановлением справедливости в отношении собственного народа, пострадавшего от гнёта Австрийской империи. А потом его имя – Матьяш Урей – неожиданно перестало упоминаться в письмах, и за всё время путешествия Карлебах ни разу не заговорил о нём. Вероятно, подумалось Джеймсу, Матьяш оставил учителя из-за событий Венгерского кризиса[16] так же, как в своё время и сам Эшер оставил его – сначала ради секретной службы на благо родины и Её Величества…

А затем – из-за того, что объединил усилия с вампиром.

Интересно, решился бы Карлебах отправиться в Китай, будь его жена до сих пор жива и не чувствуй он себя таким одиноким и всеми покинутым?

Джеймс задумчиво посмотрел на бывшего учителя – старый еврей как раз подстегнул своего тощего австралийского валера[17] и, поравнявшись с едущим впереди сержантом, спросил:

– А кроме разозлённых местных, кто-нибудь ещё представляет угрозу в этих горах?

– Вы имеете в виду медведей и тому подобную живность, сэр? – Оба солдата явно не понимали, о чём идёт речь, однако младший – Барклай – нервно оглянулся на двуствольный дробовик, пристёгнутый к седлу Карлебаха.

– Да что вы, тут медвежьих следов уже лет сто, почитай, не видели, – сказал он.

– Так что вряд ли вам понадобится тяжёлая артиллерия, сэр, – добавил Гиббс.

– Ох, да как знать, – Карлебах похлопал ладонью по отполированному до блеска стволу.

На дробовике стояло клеймо Куртца – одного из лучших оружейников Праги, – и, насколько мог разглядеть Эшер, рукоять и спусковой крючок специально были переделаны под пальцы старика, искривлённые артритом. За шесть недель плавания Джеймс насмотрелся на то, как Карлебах упражняется в стрельбе из этого диковинного оружия, и знал, что в каждой обойме, коими были набиты карманы старого ржаво-коричневого пиджака для стрельбы, дожидались своего часа заряды не со свинцом, а с крупной серебряной дробью, способной разорвать на куски как человека, так и вампира.

Помимо патронов в карманах профессора звякали многочисленные пузырьки со снадобьями, составленными по собственноручно изобретённым рецептам – нитраты серебра, смешанные с другими, не менее ядовитыми для вампиров веществами: чесноком, боярышником, аконитом, морозником…

– Не волнуйтесь, сэр, – весело проговорил старший из кавалеристов, – мы доставим вас на место в целости и сохранности!

В кронах деревьев вдоль дороги что-то промелькнуло – но, когда Джеймс оглянулся, там, как и в прошлые разы, никого не оказалось.

Деревня Миньлянь лежала где-то в четырёх милях от реки Хуньхэ – в этом месте узкое ущелье, тянущееся у подножия горной гряды, становилось шире. Лютеранская миссия располагалась чуть выше деревни, напоминающей муравейник из серых «сыхэюаней» – домиков из кирпича-сырца, тесно жмущихся друг к другу, и узких переулочков.

Пока отряд поднимался по узким тропам в гору, Эшер, приглядевшись, отметил, что большая часть жилищ заброшена. За обветшалыми воротами виднелись дворы, за множество зим заметённые песком, а половина деревенских лавок, видневшихся дальше по склону, была закрыта.

И всё же террасные поля вдоль ручья – везде, где имелся хотя бы клочок подходящей земли, – покрывала бурая стерня проса и сухие побеги риса. Ни одно поле не простаивало без посевов. Ноздри щекотала характерная вонь курятников и свинарников, угольных костров и отсыревшей за ночь земли, смешиваясь с запахом хвои и речной свежестью. Свернув на последнем повороте, отряд наконец-то увидел мужчину из местных – тот проверял ловушки для птиц, установленные в зарослях. Заметив чужаков, он бросился вверх по петляющим улочкам к добротному кирпичному зданию рядом с белой часовней и закричал: «Тай-тай, тай-тай!»

На крыльцо, прикрывая глаза от солнца, вышла женщина – по всей видимости, это и была Кристина Бауэр.

Эшер тут же спешился и вежливо снял шляпу:

– Фрау доктор Бауэр?

– Вся перед вами, – ответила женщина с певучим, тягучим акцентом баварской немки.

– Разрешите представиться, – он протянул рекомендательное письмо, полученное накануне от сэра Джона Джордана, – профессор Джеймс Эшер из оксфордского Нового колледжа. А это доктор Карлебах, мой коллега-профессор из Праги.

Сержант Уиллард поспешно выбрался из седла и помог старику спешиться, а затем проводил к крыльцу, чтобы тот смог поздороваться с доктором Бауэр.

– Gnädige Frau[18] … – начал Эшер по-немецки. Останься Кристина в Германии, сейчас она была бы пышнотелой hausfrau[19], окружённой маленькими внуками. Китайское солнце высушило доктора Бауэр, и розовый румянец на её щеках сменился тускло-коричневым загаром, но она по-прежнему обладала свойственными немкам широкими бёдрами и плечами, а приветливый взгляд её был полон добродушного спокойствия.

– Мы приехали сюда, чтобы поговорить о том существе, которое вы обнаружили прошлой весной в горах, – продолжил Эшер. – Той твари, которую селяне, по вашим словам, называют «яо-куэй» – «демон».

Доктор Бауэр прикрыла глаза и вздохнула – с нескрываемым облегчением.

– Du Gott Allmächtig[20], кто-то всё-таки поверил мне.

– Мне казалось, что останки должны послужить достаточно убедительным доказательством, – помрачнел Карлебах.

– Останки? – подняла брови доктор, оборачиваясь к нему. – В этом-то и вся загвоздка, герр профессор. Останки исчезли. А без них никто не поверит… Да и как в такое поверить? Но это означает, что и помощи ждать бессмысленно…

– Помощи? – В глазах Карлебаха промелькнуло нечто такое – настороженность и готовность действовать, но не удивление.

«Он даже не испуган, – подумалось Эшеру. – Его беспокойство – это беспокойство того, чьи опасения подтвердились».

– Похоже, тварь была не одна, – проговорил он, уже зная ответ.

Глава пятая

– Это всё, что осталось. – Фрау Бауэр захлопнула двери рабочего помещения, располагающегося с торца лечебницы, затем подошла к единственному окну, выходящему на лес, и захлопнула ставни, погружая зал в почти непроницаемую темноту. Платье доктора было старым и явно с чужого плеча – по швам становилось ясно, что его перешивали. Видно, где-то в Германии какая-то церковная община зачитывала вслух её письма на «Миссионерской неделе» и собирала одежду для Кристины и её подопечных.

– Оно весило семьдесят килограмм, когда его привезли сюда, – ещё целое. Оно совершенно точно относилось к роду людскому – homo sapiens sapiens, – и на нём даже сохранилась одежда, судя по всему, украденная у ополченцев, – достав спички, доктор зажгла свечу на тонкой подставке.

«Лидия была права, – подумал Эшер. – Ей следует приехать сюда как можно скорее».

– После вскрытия прошло два дня, прежде чем я поняла, что солнечный свет губителен для плоти и костей этого существа, – продолжила доктор Бауэр, затем открыла деревянный шкаф, стоявший в углу, и вытащила узкую коробочку вроде тех, в которых обычно хранились составы для фотографии. – Когда я открыла коробку на третий день, плоть и мягкие ткани уже исчезли. Тут я сглупила – оставила всё на столе, заперла дверь и ушла расспрашивать селян. Видите ли, местные знахари готовы платить за старые кости – а ещё за старые письмена и сухие листья, в общем, за все древности, которые можно истолочь на лекарства, – она покачала головой. – Но все в один голос заявляли, что такие кости не трогали – и трогать не будут. Причём их страх был вполне искренним, герр профессор. Когда позже вечером я вернулась в лечебницу, кости по-прежнему выглядели целыми, но уже после того, как я убрала их обратно в коробку, рассыпались в пыль.

Подняв крышку, она тихо буркнула: «Verflixt[21]!» и, вооружившись парой щипцов, осторожно извлекла содержимое на металлический поднос для инструментов. – Прошу прощения.

– Всё в порядке, – откликнулся Эшер. – Нам очень интересно.

Череп напомнил ему останки одного из ранее сожжённых вампиров – «птенца» хозяина Лондона. Костная ткань сморщилась и выцвела, словно не выдержав ужасных изменений, происходивших с мягкими тканями вампиров под воздействием солнечных лучей. «Но в этот раз процесс шёл медленно. Медленно и в темноте…»

Часть лицевых костей уже отвалилась, а те, что остались на прежних местах, как будто скручивались под невероятными углами. «Суставы размягчились? А разве такое возможно? Надо спросить Лидию».

Представив, как супруга поедет верхом по горной тропе, продуваемой ветром, вдоль ущелья, откуда то и дело долетали странные звуки и шорохи, Эшер содрогнулся.

Кости таза тоже съёжились, а от длинных костей рук и ног остались лишь комки размером с орех. Но в верхней челюсти сохранились зубы. Удлинились не только клыки – причём куда сильнее, чем у любого вампира, – но и все остальные зубы, насколько сумел определить Эшер, также вытянулись и заострились, практически сравнявшись с ними размером.

Фрау Бауэр пошевелила щипцами мелкую тёмную пыль на дне коробки.

– На прошлой неделе ещё оставались кусочки рёбер. Я насыпала в две другие коробочки по паре чайных ложек этой пыли и оставила одну на прежнем месте, а вторую на пятнадцать минут выставила на солнце. Спустя два дня в обеих коробках ничего не оказалось. По всей видимости, солнечный свет не влияет на скорость разложения праха.

– Моей супруге наверняка захочется ознакомиться с вашими исследованиями, – Эшер взял поднос в руки, чтобы разглядеть останки повнимательнее. – Не будете ли вы так любезны сделать для неё копию? Она – врач и горячо интересуется подобными… случаями.

– «Случаями»? – глаза доктора Бауэр широко распахнулись. В них плескались изумление, ужас – и жадный интерес. – Выходит, подобные инциденты случались и раньше? Вы знаете, что это за существа?

– Нет, – торопливо поправился Эшер. – Моя жена интересуется необычными смертями, например случаями самовозгорания людей, а это весьма похоже на самовозгорание. Вы упоминали, что подобные твари попадались вам не один раз?

– Сама не видела, – доктор переставила лампу поближе, и Эшер повернул поднос к свету. – Но староста деревни, Ляо Тан, заметил одно такое создание в сумерках, в зарослях на краю долины, через три недели после того, как нашли вот это первое…

– А где его нашли? – перебил Карлебах. – В этой вашей невероятно интересной статье говорилось, что его принесли селяне…

– Дом племянника старосты, Ляо Хэ, стоит на отшибе, возле дороги, ведущей к шахте. Его мать – сестра Ляо Тана – была немного не в своём уме и в последние годы не выносила шума от соседей. После её смерти Хэ остался жить в доме – он и сам слегка странноватый, – вспомнив об этом вздорном прихожанине, фрау Бауэр едва заметно улыбнулась. – Хэ разводит свиней и держит в доме трёх очень злых собак. За неделю до обнаружения останков Тан сказал мне, что на свиней его племянника кто-то напал прямо в загоне – он решил, что это волки. А однажды ночью Хэ услышал, как собаки заходятся лаем в темноте, пошёл проверить, что случилось, – и нашёл их у края болота рядом со старым входом в шахту. Там он и обнаружил это существо, основательно порванное. А позже две из трёх собаки заболели и издохли.

Эшер украдкой покосился на Карлебаха – в тёмных глазах старика за круглыми стёклышками очков блестели слёзы.

«А ведь когда-то это был человек, – подумал Эшер, отставляя поднос с уцелевшими останками. – Человек, у которого была жена, а может, и ребёнок – такой, как Миранда. Человек, который любил и был любим, который просто жил себе и никого не трогал…»

И, в отличие от вампиров, не желал продлевать свою жизнь сверх отпущенного срока.

«Заражение крови» – так объяснял это Исидро. «Они, судя по всему, не сохраняют индивидуальные черты личности – те, что делают меня Симоном, а вас – Джеймсом…»

– Хэ тут же притащил это существо ко мне, – доктор Бауэр осторожно прикоснулась кончиками щипцов к одному из жутких клыков. – Он никогда не верил в демонов и настаивал, что у всех явлений, которые мерещатся людям в сумерках, должно быть какое-то научное объяснение. А ещё он утверждал, что байки о способности всяких там «яо-куэй» призывать из шахт полчища крыс и прогонять их обратно – не более чем суеверия…

– Крыс? – резко оглянулся Карлебах.

– Так утверждают байки. И шахты, и топи возле главного входа кишат крысами.

– И как давно ходят эти «байки», фрау доктор? – осторожно уточнил Эшер. – Я изучал фольклор провинции Хэбэй, но ни разу не встречал упоминаний о подобных явлениях.

– Они начали ходить совсем недавно. Селяне прозвали этих существ «яо-куэй», но большинство считает это наказанием за преступления императора, которые повлекли за собой утрату Небесного мандата[22]. Впервые я услышала о том, что кто-то видел «яо-куэй», незадолго до Рождества, значит, байки о них ходят уже почти год. – Доктор Бауэр убрала останки обратно в коробку и снова закрыла её на замок. – Понимаете, мои прихожане стараются не выходить на улицу после заката – и боятся они не только призраков, якобы вылезающих по ночам. Уже много лет эти горы кишат разбойниками, а сейчас, когда Гоминьдан собирает отряды, то и дело слышно, как очередного мужчину силком забрали в ряды ополченцев. Бедная госпожа Вэй уверяет, что «яо-куэй» забрали её мужа – слишком хилого, чтобы угрожать бандитам или пригодиться Гоминьдану. – Доктор покачала головой: – Этих людей невозможно понять…

– Год… – прошептал Карлебах.

– Скажите, может ведь статься так, – доктор Бауэр убрала коробку обратно в шкаф и заперла дверцы, – что группа этих существ – небольшое племя – скрывалась в недрах здешних гор несколько столетий? Пещеры возле деревни Нань Чжэ-ин исследованы далеко не полностью, а река, проходящая через пещеры Конг-шуй, несколько миль течёт под землёй. Возможно, эти существа питались объедками, найденными в шахтах и в мусорных кучах возле храмов.

– Но в таком случае, – возразил Эшер, – почему о них заговорили лишь год назад?

– Позвольте мне взглянуть на его одежду, – хрипло попросил Карлебах.

Доктор Бауэр распахнула шторы, отворила ставни и, достав одну коробку, добродушно заметила:

– Должна предупредить – вам не понравится.

Стоило ей открыть коробку, как Эшер вздрогнул от резкой вони. Внутри обнаружились обрывки короткого ципао – мешковатой рубахи прямого покроя из плотной ткани, уже двести пятьдесят лет служившей обычным одеянием всех китайцев, и мужчин, и женщин, – и лоскуты мужских штанов-ку. Одежда была отчаянно грязной и основательно изодранной собаками.

– Вы читали моё описание этого существа, – негромко продолжила Кристина. – Жаль, что вам не удалось взглянуть на него собственными глазами. Вероятно, оно увидело, что люди носят одежду, и натянуло украденные вещи, подражая им. Вы видели череп, а само лицо даже близко не походило на человеческое. Эта тварь была практически полностью лысой, позвоночник согнут вперёд, а пальцы заканчивались огромными когтями. За двадцать пять лет, что я провела здесь, в Миньляне, обращая светлые местные души в христианскую веру, я ни разу не слышала ни о чём подобном – ни в сказках, ни в легендах, ни даже в побасенках, которыми старики пугают внуков, чтобы те не лазили в заброшенные шахты. А я слышала тысячи охотничьих баек из тех, что рассказывают у костра, герр профессор, я беседовала с охотниками, излазившими все местные скалы… – она покачала головой, прослезившись от страха и злости. – А теперь берлинские антропологи клеймят меня мошенницей, а мой собственный епископ обвиняет меня в попытках собрать побольше пожертвований для моей миссии, прикрываясь «научными исследованиями». А между тем мои прихожане всё чаще и чаще рассказывают мне о том, что сталкиваются с подобными тварями. Деревенский полицейский видел, как ему показалось, сразу двоих, всего пять дней назад – а теперь сюда приехали вы, и я не вижу на ваших лицах ни удивления, ни беспокойства. Когда и где вы видели подобных существ раньше? Что вы можете рассказать о них?

– Увы, ничего, gnädige Frau, – откликнулся Эшер прежде, чем Карлебах успел открыть рот. – Потому что ничего не знаем. Но непременно узнаем, если найдётся кто-нибудь, кто сможет проводить нас туда, где полицейский заметил этих тварей, и к топям возле угольной шахты, где псы Ляо Хэ порвали нашего знакомца из той коробки в шкафу.

– Это они.

Доктор Бауэр, уверенно шагавшая вперёд по заросшей тропе, уходившей вверх по склону ущелья, оглянулась – но не поняла ни слова, так как Карлебах перешёл на чешский. Сам он говорил на этом языке в детстве, а Эшер – во время странствий по Центральной Европе, двадцать лет назад. Миссионерка поздоровалась с сержантом Уиллардом и рядовым Гиббсом на ломаном английском и на нём же поблагодарила за то, что они присоединились к вылазке. И, хотя Эшер знал, что тысячи немцев – а то и десятки тысяч – считали воинственные устремления кайзера такими же чудовищными и необдуманными, как и англичане, не было никакой гарантии, что Кристина Бауэр входила в их число. Но даже если и входила – в любом Министерстве иностранных дел непременно имелся один чиновник – или секретарь, или какой-нибудь министр без портфеля, – занимавшийся исключительно тем, что по крупицам собирал информацию от лавочников, миссионеров, слуг из различных домов, а затем просеивал эти крупицы в поисках тех, что могли бы принести пользу родине. Джеймс и сам занимался подобными вещами. Он не представлял, как немецкое верховное командование может додуматься использовать кровожадных бессмертных существ, к тому же, вероятно, обладавших такой же способностью насылать иллюзии и отводить глаза, как и вампиры. Но учитывая, что гнездо подобной нечисти находилось в Праге, в опасной близости от Берлина, рисковать лишний раз не стоило.

– Как они сюда попали? – негромко спросил Джеймс, переходя на чешский. – Я интересовался у тех вампиров, что встречались мне в Центральной Европе, о том, не случалось ли подобной… мутации, изменённому виду, возникать где-либо совершенно неожиданно…

– А они тебе, конечно же, совершенно честно ответили? – перекинув лямку дробовика за могучее плечо, Карлебах шагал вперёд, опираясь на палку, – и хотя тропа была крутой, он запыхался не больше, чем двое солдат, замыкающих небольшой отряд.

– У них не было причин меня обманывать.

– Обман – это их основное занятие, Джейми, – возразил старик. – И пока ты не примешь это как данность, можешь считать, что ничего о них не знаешь.

Ущелье, где протекала речушка Миньлянь, за прошедшие века почти полностью лишилось растительности. Кое-где ещё попадались редкие группки сосенок, но в основном виднелись лишь кусты вдоль берегов да жухлая жёлтая трава, шелестящая на ледяном ветру. Чжань – единственный выживший из трёх псов Ляо Хэ – неожиданно остановился посреди дороги и зарычал.

– Ты что там увидел, а? – спросил коротышка-крестьянин, потрепав своего питомца по лохматой спине. – Нашёл, что ли, кого?

Эшер тоже оглядел унылые горные склоны. Все его рефлексы, наработанные за семнадцать лет полевой службы, в голос кричали, что здесь кто-то есть. Не яо-куэй, конечно – день едва перевалил за середину, и солнце только-только начало клониться к закату.

Но кто-то здесь точно побывал. На сухом песке тропы Эшер заметил свежие отпечатки чьей-то обуви, красноречиво свидетельствующие, что в последние дни здесь проходил или бандит – в смутные времена они наводняли Китай, как саранча, – или гоминьданский «ополченец». Обычным разбойникам вряд ли захочется связываться с двумя британскими солдатами, вооружёнными «энфилдами[23]» – третий из конвоиров, молодой рядовой Барклай, остался в деревне караулить лошадей, – но какой-нибудь крупной и сильной банде эти самые «энфилды» могут и приглянуться.

Тропа уходила вверх, а затем снова спускалась вниз, на выровненную площадку у самого входа в шахты Ши-лю. На этой площадке, ярдов в сто шириной, когда-то находились хозяйственные постройки, где рабочие мылись и справляли нужду, и сюда же сваливали в кучи отработанную породу. Пологая земляная насыпь – бог знает когда сделанная – вела к самому зеву пещеры, огромному и кривому овалу, темнеющему на желтоватом каменистом склоне. Сели превратили это место в болотистую пустошь, где среди грязи и угольной пыли развелись ряска, осока и рогоз, и, как и предупреждала доктор Бауэр, вовсю кишели крысы.

– Тело лежало здесь, – фрау Бауэр указала на ближайшую каменную насыпь в нескольких шагах от того места, откуда тропа уходила вниз.

– Он пытался удрать обратно в шахту, – Ляо Хэ положил руку на мохнатую голову пса. Эшер дождался, пока миссионерка переведёт слова крестьянина на немецкий, чтобы Карлебах тоже понял, о чём идёт речь. – Шунь и Шуо принялись драть ему глотку, а он в ответ подрал их когтями. А там, в темноте, – Ляо Хэ взглядом указал на шахту, – я заметил глаза остальных. Они светились, как у крыс, но на высоте человеческого роста. А крысы кишели во всём болотце, носились туда-сюда и пищали.

– Я так понимаю, где-то здесь же ваш полицейский увидел и тех двоих? – спросил Эшер у доктора Бауэр по-немецки.

– Нет, те двое встретились ему возле деревни, гораздо ниже по склону. После заката никто не подходит к шахте так близко.

– Вам стоит быть осторожнее, сэр, – заметил сержант Уиллард, когда Эшер, старательно обходя наиболее глубокие лужи грязи, направился к насыпи, ведущей к пещере. – Именно в таких местах чаще всего обустраивают логова разбойники…

Не владея ни китайским, ни немецким, солдаты пребывали в уверенности, что Эшер с Карлебахом ищут каких-то легендарных существ – вроде гималайских йети, – и Джеймс старательно подкармливал эту уверенность, отвечая на вопросы сержанта Уилларда по дороге.

– А по запаху похоже, что внутри прячутся люди? – спросил он.

Сержант задумчиво прищурился.

– Одно можно сказать наверняка, сэр, – пахнет весьма странно.

Уиллард не лгал. Здесь и впрямь не ощущалось запахов, характерных для людского лагеря: экскрементов, дыма от костра – тот бы точно долетал до самого выхода, даже если бы кострище находилось глубоко в пещерах, – и совершенно точно не было ни единого свидетельства, что где-то поблизости проходили лошади. Из шахты тянуло чем-то иным, и от этого запаха у Эшера по спине бегали мурашки.

Они поднялись по насыпи. В земле виднелись канавки – когда-то здесь была колея для вагонеток, но железные рельсы и деревянные шпалы давно растащили запасливые крестьяне.

В верхней пещере царил сероватый сумрак; такой рассеянный свет и схожая высота сводов напомнили Эшеру о часовне в Вичфорде – городе, где жил его отец. В одном конце пещеры виднелись два узких прохода в тоннели – судя по всему, уголь здесь добывали по старинке, кирками, и выносили наверх в корзинах на собственных плечах. А в другом конце пол просел, и на дне образовавшейся ямы угадывалась скопившаяся вода.

Забрав у сержанта Уилларда фонарь, Эшер зажёг его и подошёл к ближайшему тоннелю; чтобы пробраться туда, ему с его ростом в шесть футов пришлось бы наклонить голову и протискиваться боком.

Серые крысы, вспугнутые светом, разбежались по тёмным углам. Их крошечные глазки поблёскивали в темноте, как угольки.

Запах здесь ощущался сильнее, вызывая дурноту. Эшер почувствовал, как у него заколотилось сердце. Карлебах подошёл ближе, сжимая рукоять дробовика более здоровой рукой, пристроив дуло на запястье другой.

– Да, – прошептал старик. – Они здесь.

Полтора года назад Эшер вместе с Исидро колесили по восточным окраинам Европы, собирая любые доступные крохи информации, расспрашивая немёртвых в Берлине, Аугсбурге, Праге и Варшаве о том, не слышали ли они о вампирах, неожиданно начинавших мутировать, о вампирах, не входящих в ту или иную ячейку и не придерживающихся никаких правил в охоте. Об Иных Джеймсу довелось услышать только в Праге; но и этих слухов на тот момент хватило, чтобы понять, что Иные – вовсе не те существа, за которыми он охотился.

Теперь же, глядя в бескрайнюю тьму тоннеля, Эшер жалел о том, что некоторые вопросы Исидро тогда так и не задал своим собратьям-немёртвым.

Он уже открыл рот, чтобы обратить внимание на странный эффект от запаха, но осёкся, заметив лицо Карлебаха, полное напряжённого отчаяния – старый профессор как будто изо всех сил пытался увидеть что-то в темноте за пределами круга света от лампы. Губы старика, прячущиеся под пышными усами, сжались в тонкую линию. Эшер заметил, что Карлебах дрожит.

«Полтора года назад он был вполне доволен жизнью в Праге и с энтузиазмом продолжал изучать секреты этих древних улиц, даже зная о том, что по ним бродят вампиры…

Так что же изменилось?»

Одной лишь новости о том, что вампиры существуют и на другом конце света, вряд ли хватило бы, чтобы превратить старика из профессора в охотника. И тем не менее, когда Эшер ответил на его первое письмо отказом, Карлебах собрал вещи, оставил дом, в котором родился и прожил всю свою долгую жизнь, и отправился сначала в Англию, а затем в Китай.

Почему?

Почему именно сейчас?

Что он такого узнал, о чём не стал рассказывать?

В темноте что-то зашевелилось. Угольков-глаз прибавилось – пол тоннеля уже буквально кишел крысами. Эшер заметил, что в верхней пещере стало слегка темнее – солнце скрылось за горными пиками.

– Полагаю, на сегодня мы увидели достаточно, – проговорил Джеймс, и Карлебах вздрогнул, как от выстрела. – Мы выяснили, где находится шахта, и убедились, что в ней обитают те самые твари, которые встречались вам в Праге.

– Да, – не сразу откликнулся Карлебах. – Да, безусловно, ты прав…

– Мы не знаем, сколько их тут и как глубоко в шахте они прячутся – и в какой конкретно момент после заката пробуждаются от спячки.

Карлебах кивнул. На секунду Эшеру почудилось, словно профессор хотел сказать что-то ещё, но вместо этого отвёл взгляд и пробормотал:

– Всё верно. Нам лучше… нам лучше уйти.

Он вёл себя так, словно, проехав полмира и добравшись до нужной точки, совершенно не знал куда двигаться дальше.

И что делать.

И зачем он вообще сюда приехал.

Странно…

Они вместе вернулись к зеву пещеры, где в лучах закатного солнца их дожидались остальные члены поискового отряда – сержант Уиллард и рядовой Барклай, Ляо Хэ со своей собакой и доктор Бауэр. По пути Карлебах дважды остановился, оглядываясь в темноту тоннеля.

И Эшер всякий раз гадал, что он пытается там разглядеть.

Глава шестая

– Это место зовётся храмом Бесконечной Гармонии, – как и большинство русских дам из благородных семей, баронесса Татьяна Дроздова свободно изъяснялась на французском, так что беседовала с Лидией на этом языке и на нём же обращалась к трём «мальчикам»-рикшам, добрых две мили тащившим всю её компанию от Посольского квартала бодрым шагом. Выбравшись из повозки, баронесса расплатилась и властно указала пальцем на утоптанную грязь переулка:

– Ждать здесь, всем троим, – «мальчику», выслушивающему указания баронессы, по наблюдениям Лидии, было как минимум шестьдесят – он был достаточно стар, чтобы сгодиться госпоже Дроздовой в отцы, и уж точно слишком стар, чтобы таскать дородных русских дам по закоулкам Пекина. – Десять центов.

– Десять центов всем троим, – седоволосый рикша указал сначала на себя, а затем на двоих ребят помоложе, дотащивших повозки Лидии и молоденькой большеглазой сеньоры Джаннини – жены ещё одного дипломата, – а также двух широкоплечих русских телохранителей баронессы до самого начала Шёлкового переулка, уходящего вправо. – Десять центов, десять центов.

«Судя по всему, – подумалось Лидии, – старик имеет в виду, что за время простоя, пока три благородные леди будут осматривать храм, нужно заплатить по десять центов каждому из рикш».

– Десять центов, десять центов, – охотно согласилась баронесса. Она почти не говорила по-английски, но, судя по всему, неплохо понимала пиджин[24] – основной язык общения всех слуг и рикш в городе. – Конечно же, они тут же убегут, если кто-то предложит им одиннадцать, – добавила баронесса, переходя на французский, и поправила вуаль на плоской старомодной шляпке. – Но в Шёлковом переулке рикши встречаются на каждом углу, так что мы ничего не потеряем.

Прошлым утром за чашечкой чая сэр Джон Джордан пообещал Лидии организовать прогулку по городу в компании кого-нибудь из старших дам из местного европейского круга. Обычно новоприбывших брала под своё крыло леди Эддингтон, старшая из женщин Британского квартала, – но сейчас, убитая горем, она не могла уделять никому внимания. Однако полтора года назад, во время поездки в Петербург, Лидия познакомилась с кузиной баронессы Дроздовой, а уж та никому не собиралась уступать своё священное право досыта накормить любого гостя впечатлениями. Когда Лидия осторожно поинтересовалась, не сможет ли сэр Джон каким-то образом добыть приглашение и для сеньоры Джаннини, тот улыбнулся привычной лениво-интеллигентной улыбкой и ответил: «Положитесь на меня, мадам».

Паола Джаннини как раз и обнаружила тело Холли Эддингтон в тот злополучный вечер – именно на её крик сбежались остальные гости. Однако, пообщавшись с баронессой, Лидия заподозрила, что сэр Джон, судя по всему, решил, что миссис Эшер уже наслышана о характере этой женщины и поэтому пожелала взять в компанию кого-то ещё, чтобы легче переносить её общество.

Вооружившись путеводителем, баронесса уверенно направилась во внутренний двор храма через резные ворота, покрытые облупившимся зелёным лаком.

– Сейчас вы увидите стоечно-балочные потолочные конструкции, – властно заявила она, – основное здание называется «чэньфань» и неизменно располагается окнами на юг – здесь находятся самые роскошные помещения всего комплекса.

За время пути из Саутгемптона Джеймс описывал жене Пекин как дебри зданий и переулков, похожие на коробки-головоломки, нагромождённые друг на друга. Без очков – те бы непременно и бесповоротно испортили всё впечатление от роскошного ансамбля из платья и шляпки в тёмно-зелёных и лавандовых тонах – Лидия видела вокруг пугающий лабиринт из серых закоулков, ярких и грязных вывесок над лавками, залитый ярким, слепящим солнцем, полный самых невероятных звуков и запахов. В мешанине высоких надвратных башен и узких, как кошачьи лазы, хутунов, переплетающихся с широкими прямыми парадными улицами, наводнёнными людьми, повозками и скотом, нельзя было не то что отыскать путь, а и вовсе понять, где ты находишься.

Все рикши работали на хозяев своих повозок – так рассказывала Паола, пока возницы тащили всю компанию по улице, лавируя между телегами, носильщиками, продавцами сладостей, уборщиками нечистот и пожилыми мужчинами, разносящими клетки с птицами. В этом смысле рикши походили на лондонских извозчиков: чаще всего они ночевали в том же сарае, где стояли повозки, и в большинстве случаев находились в кабальной зависимости от своих хозяев за какие-то иные блага. Такая форма заработка уходила корнями в криминальное подполье, где заправляли ростовщики и владельцы борделей, а также те, кто нелегально приобретал оружие у армии и перепродавал Гоминьдану.

– Поэтому, как вы понимаете, с нами едут телохранители, – итальянка махнула рукой за плечо, где в третьей рикше ехали Корсиков и Меншиков, могучие усатые казаки, словно сошедшие со страниц «Баллады об Иване Скавинском-Скаваре»[25]. – Сказать по правде, за время пребывания в Китае у меня ни разу не возникало ни малейших неприятностей – президент республики весьма дорожит дружбой с европейскими державами, – однако я всё равно не рискнула бы отправиться в город без сопровождения.

Паола говорила по-французски – также как баронесса и все остальные обитатели Посольского квартала, кроме разве что американцев, которым, по мнению Лидии, и английский-то давался с трудом.

Миссис Эшер повертела головой, рассматривая серые стены хутунов, открытые ворота, за которыми виднелись дворики, полные играющей ребятни и развешанного белья, и тщетно попыталась понять, где они находятся. То там, то тут из-за стен выглядывала какая-нибудь симпатичная крыша, выложенная ярко-красной или зелёной черепицей и отделанная золотом, но стоило завернуть за какой-нибудь очередной угол – и ориентир мгновенно терялся из виду.

И Паола, и баронесса предупреждали Лидию о царящей в переулках вони, но здесь пахло отнюдь не так скверно, как в Константинополе.

Впрочем, по мнению Лидии, ничто не могло сравниться с запахами Константинополя.

Храмовый дворик оказался маленьким и тесным, загромождённым голубятнями и каменными садками для рыб. Однако здесь царило удивительное спокойствие – словно шумные городские улицы остались где-то далеко-далеко.

Во дворе возвышалась пара древних вязов, а возле одного из боковых строений обнаружился молодой монах в коричневом облачении, неуклюже подметающий утоптанную землю. Двойная крыша основного здания сплошь заросла зеленью, придавая ему вид угрюмый и запущенный. На ветхих ступенях дремал палевый пёс, а в проёме виднелся суровый лик, взиравший на входящих из ниши в дальней стене в окружении вышитых знамён, бумажных фонариков и мисок с подношениями – конфетами, фруктами, засахаренными арбузными семечками, кунжутными шариками и рисом.

– Это Гуань Юй[26], бог войны, – пояснила баронесса. – По словам сэра Джона, этот человек существовал на самом деле. Забавно, что они превратили живого генерала в божество! Это всё равно что построить храм Наполеона и проводить службы в его честь. Впрочем, во французском посольстве наверняка найдётся парочка-другая идиотов, которые заняты именно этим…

– Вероятно, он снискал великую славу, – Лидия вгляделась в ярко-алое лицо с огромными глазами, таращащимися из-под густых чёрных бровей. Запах благовоний немилосердно бил в ноздри.

– А это Гуаньинь, богиня милосердия, – Паола указала на восточную стену, где во второй нише на затейливом, похожем на цветок лотоса постаменте, возвышалась статуя женщины в струящемся одеянии. Даже издали было заметно, что на лице статуи отражается безмятежная красота, свойственная тому, кто прозревает будущее далеко наперёд и твёрдо знает, что всё будет хорошо. – Говорят, что Гуаньинь была принцессой, достигшей нирваны через медитации и благодеяния, однако за миг до того, как она перешагнула порог Небесных врат, за её спиной раздался плач ребёнка во тьме мира людского – и Гуаньинь вернулась обратно. – Паола перекрестилась. В сумраке храма чёрная ленточка-чокер на шее итальянки подчёркивала черноту волос и бледность кожи лица, похожего на лик Мадонны на картинах её соотечественников. Лидия отметила, что сеньора Джаннини, похоже, на пару-тройку лет моложе её самой и к тому же отличается мягкостью обращения – хотя, возможно, такой она казалась на фоне госпожи Дроздовой. – Мне нравится думать, что в образе Гуаньинь они почитают Святую Деву…

– Ага, вы полюбуйтесь, кому ещё они молятся, – и сразу поймёте, что происходит у них в головах, – баронесса подошла ближе. В потрёпанной меховой накидке эта грузная женщина казалась ещё толще. Указав рукой на ряд ниш на третьей стене, где висело сразу десять изображений, госпожа Дроздова провозгласила:

– Узрите Владыку Ада и Князей, что управляют всеми десятью уровнями, ведут записи, назначают наказания, поддерживают порядок, надзирают за работниками и любыми перемещениями, вот что. Можно сказать, всё как в России – хотя в России, конечно, в этой конторе царил бы невероятный бардак, – и уж точно так, как в Китае, – добавила она задумчиво. – Представьте себе народ, который верит, что и в посмертии всё поделено на управы, где властвует бюрократия. У них и на Небесах точно такое же административное деление.

С этими словами она направилась прочь – на этот раз к маленькой двери, ведущей в следующий храмовый дворик. Паола снова отвернулась к статуе Гуаньинь, и Лидия, улучив момент, вытащила из серебряного футляра очки и водрузила их на нос, чтобы получше разглядеть десятерых жутких чиновников, взиравших на неё из тёмных ниш: выпученные глаза, оскаленные клыки, одежды, развевающиеся на раскалённом ветру, дующем за гранью мира людского. Князья Ада. Двое из них изображались среди гибнущих душ, корчащихся вокруг или придавленных безжалостной чиновничьей ногой.

Шуршание креповой ткани и сладкий аромат парфюма от «Риго» заставили Лидию поспешно снять очки и обернуться.

– А они сортируют грешников по способу совершения греха, как у Данте? – спросила она.

Между тонких бровей сеньоры Джаннини промелькнула морщинка.

– Понятия не имею. Баронесса должна знать – она весьма живо интересуется подобной жутью.

– Простите меня, – Лидия, сообразив, виновато сжала её пальцы. – Когда баронесса предложила показать мне город, я попросила сэра Джона пригласить к нам в компанию кого-нибудь ещё, потому что госпожа Дроздова немного… как бы это сказать, иногда она ведёт себя довольно властно…

– «Иногда»? – На благообразном лице Паолы расцвела по-детски проказливая улыбка. – Dio mio, да она у самого русского царя не побоялась бы скипетр отнять и этим же скипетром настучала бы ему по голове! – тихо проговорила она и оглянулась на залитые солнцем двери, проверяя, достаточно ли далеко отошла баронесса, чтобы ничего не услышать. – Она похожа на мою тётушку Эмилию – очень добрая и заботливая, но замашки у неё как у генерала!

– Вероятно, в том числе поэтому сэр Джон попросил её сопроводить меня сегодня на прогулку? – таким же заговорщическим шёпотом спросила Лидия.

– É verra[27]! Он заботился о бедной леди Эддингтон… – Паола покачала головой. – Мы с вами оказываем этой несчастной леди огромную услугу, мадам Эшер. В армии это называется «отвлекающий манёвр». Всякий раз, когда кого-то в Посольском квартале одолевает недуг или другие неприятности, баронесса тут же возникает на пороге с собственными слугами, собственными запасами мыла и мётел, кадкой с кипящим уксусом и едой в горшках – а её повара, мадам, расстрелять мало! Он у неё грузин и просто чума ходячая!

– Надеюсь, мой вопрос вас не оскорбит, но мне хотелось бы узнать… Как вы оказались на приёме у Эддингтонов? – поинтересовалась Лидия.

Улыбка на лице Паолы угасла.

– Мы с Холли Эддингтон были ровесницами, мадам. В Посольском квартале не так уж много молодых женщин. Бедняжка Холли – она была так одинока и несчастна, насколько может быть одинокой и несчастной женщина, до двадцати четырёх лет не получившая ни одного предложения руки и сердца. К тому же, полагаю, её задевало то, с какой жалостью на неё смотрят злоязыкие дамы вроде госпожи Шренк – жены первого секретаря австрийского министра… – сеньора Джаннини вздохнула и направилась вдоль галереи жутких портретов адских чиновников, сурово скалящихся из полумрака. – Мы с Холли обе любили музыку и птиц, однако, если честно, больше у нас не было общих интересов. Иногда она пускала меня поиграть на пианино её матери – у нас с Тонио дом небольшой и пианино поставить некуда. Как и её мать, Холли воспринимала китайцев исключительно как людей второго сорта и ничуть не сомневалась в том, что они сами выбрали такую жизнь. И она была так невероятно… горда собой, когда мистер Гобарт сделал ей предложение, а уж её мамаша и вовсе едва не лопалась от счастья. Однако в таком ограниченном обществе, как Посольский квартал, друзьями перебирать не приходится.

– А почему вы вышли в сад так поздно вечером? – спросила Лидия. – Ведь уже было так холодно…

– Я вышла всего на минуточку; мы с Холли занимались подготовкой к торжественному выносу торта, но тут пришёл слуга и сообщил, что у ворот сада её ждёт сеньор Гобарт.

– Он ждал её у ворот сада?

– Именно так, мадам! Она и так уже с восьми часов крепилась, чтобы не расплакаться, потому что мистер Гобарт не явился на приём в честь собственной помолвки. Поэтому, услышав слова слуги, она заявила: «Если он напился, я его убью!» – и пошла в сад. Впрочем, мы обе прекрасно понимали, что он всё-таки напился. Я закончила расставлять блюдца для торта и бокалы с шампанским, а потом сообразила, что прошло уже минут пятнадцать, если не больше, а Холли до сих пор не вернулась. Я выглянула в сад, но нигде её не увидела – вы же помните, что на ней было белое платье, хорошо заметное в темноте. Так что я вышла через садовые двери гостиной и пошла по тропинке – и тут заметила что-то белое на земле.

Паола умолкла и отвернулась, некоторое время разглядывая статую, изображавшую какого-то налысо бритого поэта с огромными клыками и свитком в руке. У ног чудовища в муках корчились грешники.

– А вы что-нибудь слышали? – мягко подтолкнула итальянку Лидия. – Или, может быть, кого-то видели?

Паола снова покачала головой.

– Мне сначала показалось, что у Холли обморок. А потом я подошла ближе и увидела, что рядом с ней валяется Ричард, от которого несёт выпивкой и опиумным дымом…

Без очков Лидия не так хорошо видела лицо спутницы, но услышала в её голосе нотки стыда и горя.

– Я уверена, что Холли не хотела бы, чтобы их разговор видел кто-то ещё…

– Конечно, она не хотела. – Паола обернулась, глядя на Лидию. – И всё-таки мне стоило выйти хотя бы на крыльцо и понаблюдать за ними издали. Ричард всегда вёл себя абсолютно по-джентльменски, даже будучи пьяным. Он бы и мухи не обидел. – Она вздохнула и обхватила себя руками, словно наконец-то ощутила царящий в храме сырой холодок, а затем печально добавила: – Однако во всех посольствах знают, что за человек его отец.

– Будьте добры, слезьте с лошадей. Не нужно лишних неприятностей, – высокий человек в серо-зелёной форме – единственный из бандитов, восседавший на нормальной европейской лошади, а не на лохматом китайском пони, – требовательно махнул револьвером. Его лицо, основательно изуродованное оспой, было почти лишено бровей, губы – тонкими, а волосы коротко острижены. Остальная банда, одетая кто в крестьянские ципао и штаны-ку, кто в униформу того или иного западного образца, наставила на отряд русские и немецкие винтовки.

– Гоминьдан, – тихо шепнул сержант Уиллард, поднимая руки.

– Может, удастся сбежать? – сурово нахмурил седые брови Карлебах, и его тёмные глаза гневно сверкнули. – Через час уже стемнеет.

– Далеко не убежим, – откликнулся Эшер. Он послушно поднял руки вместе с остальными сразу же, как только бандиты, пешие и конные, выскочили из зарослей рододендрона, окружавших тропу. Спешившись, Джеймс замер, позволяя одному из китайцев стащить с него шинель и выпотрошить карманы пиджака.

– Прошу вас, ребе, спешьтесь, – попросил он и, заметив, что старик по-прежнему медлит, спокойно добавил:

– Или они вас пристрелят.

Карлебах наконец-то послушался – и в результате этого послушания лишился и старомодной охотничьей куртки, и шарфа, и часов (сам Эшер предусмотрительно оставил часы и деньги в гостинице – ему-то уже доводилось поездить по китайской глубинке), и дробовика.

– Им ни к чему лишние проблемы с британскими властями, – пояснил Джеймс всё на том же чешском, потому что чешский из всего отряда понимал только Карлебах. – Им нужны только лошади и оружие.

Про себя же Эшер порадовался, что эти борцы с республикой не вознамерились лишить их заодно и сапог.

– Пожалуйста, уговори их вернуть хотя бы лекарства из кармана моей куртки, – попросил Карлебах.

Эшер передал его просьбу бандитам на ломаном китайском. Бандиты вскрыли один из пузырьков, по очереди понюхали и попробовали содержимое и дружно поморщились.

– Что это? – требовательно спросил один, и Эшер пояснил:

– Ий-яо. – Это означало «лекарство». – Для моего отца, – он положил руку на плечо Карлебаха.

Наглядно убедившись, что содержимое вскрытой бутылочки никак не походило на выпивку, бандиты с поклоном вернули её обратно.

– Это они преследовали нас весь день, – пробурчал сержант Уиллард. – Теперь не видать мне следующей получки как своих ушей…

Эшер не ответил. Да, безусловно, кто-то следовал за ними по пятам. Однако повстанцам было бы куда проще подловить их здесь, на открытом участке горной дороги, одинаково удалённом и от Миньляня, и от железнодорожного узла. К тому же засаду стоило устроить гораздо раньше, чтобы успеть уехать подальше до заката. Не было никакого смысла выжидать до самых сумерек – так что, судя по всему, бандиты напали на след отряда совсем недавно.

Ущелье темнело на глазах. Эшер услышал, как один из повстанцев, торопливо передававших Карлебаху оставшиеся пузырьки, рыкнул по-китайски:

– Поторапливайтесь! Мы и так не успеем разбить лагерь до наступления ночи.

Джеймс услышал, как кто-то из остальной банды шепнул – очень тихо, чтобы побитый оспой командир не расслышал, – «яо-куэй…»

Сам главарь так и не покинул седла, но больше не произнёс ни слова. Ещё тогда, в Миньляне, когда отряд собирался в обратный путь, доктор Бауэр предупредила:

– Скачите как можно быстрее, но, если вас всё-таки остановят, помните – ополченцам не нужны неприятности. Отдайте им лошадей и ружья, и вам дадут спокойно вернуться к железнодорожной станции.

Банда отправилась дальше по тропе, навстречу сгущающимся сумеркам. Глядя им вслед, Эшер подумал, что в других обстоятельствах подобный расклад его в принципе устроил бы – но сегодня он достаточно насмотрелся на череп, лежащий в ящике у фрау Бауэр.

– Иисус всемилостивый, парни, – буркнул сержант Уиллард, – мы же теперь до станции раньше полуночи не доберёмся. Как вы там, профессор К, помощь нужна?

– Да нам всем, чёрт возьми, понадобится помощь, чтобы пережить эту ночку! – проворчал рядовой Барклай. – Господь всемогущий, я уже весь продрог, как собака! А к тому времени, когда мы доберёмся до станции, вовсе льдом покроемся!

Эшер не стал ничего говорить, хотя и сам уже порядочно замёрз. Однако он подозревал, что с наступлением ночи в этих скалах их будут поджидать неприятности куда более серьёзные, чем холод и бандиты.

Глава седьмая

– Прошу вас, не поймите меня неправильно – сэр Грант был для меня образцом настоящего джентльмена, – голос Паолы звучал так искренне, а в её огромных карих глазах плескалась столь отчаянная мольба, что Лидия поняла: девушка собирается сказать нечто такое, что в иной ситуации и в иных устах могло сойти за грязные сплетни, распространяемые злопыхателями. Миссис Эшер с некоторой грустью вспомнила о том, сколько всяких скандальных секретов передавали ей кузины, красавица-мачеха, дочки подруг её тётушек и прочие юные леди, учившиеся с ней в той невероятно престижной швейцарской школе-интернате, – и всякая сплетня неизменно начиналась со слов «не поймите меня неправильно».

Взяв молодую итальянку под локоток, Лидия повела её вдоль лавочек Шёлкового переулка, однако при этом склонила голову вбок, являя готовность слушать.

– Полагаю, вам известно, что всего несколько мужчин в дипломатическом корпусе прибыли в Китай с жёнами, – начала Паола с некоторым стеснением, – а молодые сотрудники – да и не очень молодые – как бы вам сказать… сожительствуют с китайскими женщинами… Да даже некоторые из тех, кто привёз сюда жену, – добавила она с горечью, – умудряются заводить наложниц-китаянок! А некоторые просто ездят в Китайский город или договариваются с местными… – она замялась, подбирая вежливый эвфемизм, – … посредниками, чтобы те приводили женщин в условленные места. Именно так поступает сэр Грант.

Впереди них, рассекая толпу китайцев – лавочников, солдат, зевак и продавцов шапок и мышеловок, – шествовала баронесса Дроздова, останавливаясь то у одного магазинчика, то у другого. Перемещаясь от прилавка к прилавку, она тыкала пальцем в отрезы шёлка, кричала на торговцев по-русски и на пиджине, споря о качестве той или иной ткани и подолгу рассуждая о разнице в оттенках.

Меншиков – а может, и Корсиков – держался в полушаге от своей госпожи, хотя окружающие китайцы не приближались к ним, лишь таращились во все глаза, как на слона или похоронную процессию. Лидия тоже пару раз замечала, как стайка детишек, крестьянок и носильщиков следует за ней по пятам, стараясь держаться подальше от Корсикова (или это всё-таки Меншиков?), но не стесняясь указывать на неё – китайцы, в отличие от европейцев, указывали подбородками, а не пальцами – и лопоча о чём-то. Скорее всего, о том, что европейцы и впрямь бесовские отродья – потому что «вот у той женщины волосы рыжие, как у бесов».

Мадам Дроздова не обращала на них внимания – для неё местные жители были чем-то вроде докучливых мух.

Зато Лидия их прекрасно замечала.

– Мне весьма странно слышать подобное, – шепнула она Паоле. – Но ведь развлекаться с китайскими… ммм, дамами – одно дело, а убивать их – совсем другое…

Паола отчаянно замотала головой.

– Это не просто развлечения, мадам. Это… – ей, судя по всему, очень хотелось говорить потише, однако в таком случае Лидия уже не расслышала бы её сквозь шум, царивший на улице. – Я так понимаю… ну, насколько я слышала… что сэру Гранту нравилось… причинять боль женщинам, с которыми он… сожительствовал. Иногда довольно сильную. Бывают такие мужчины, – добавила она серьёзно, видимо, полагая, что такая респектабельная дама, как миссис Эшер, ни с чем подобным никогда не сталкивалась. – Они не просто могут ударить жену, допустим, напившись – так-то все мужчины поступают…

Лидия открыла рот, чтобы возразить, что отнюдь не все мужчины поступают подобным образом.

– …но бьют их умышленно. А здесь, в Китае, есть мужчины, которые покупают женщин – девочек, – у их собственных семей, а потом сдают их внаём тем, кому… нравятся подобные развлечения, – даже сквозь вуаль шляпки стало заметно, как Паола покраснела от смущения. Лидия вспомнила соответствующие главы из «Сексуальной психопатии» Крафта-Эбинга, – за те три года, что она провела в Редклиффском лазарете Оксфорда, посещая медицинские лекции и вскрытия, ей довелось ознакомиться с этой книгой, вызвавшей у будущей миссис Эшер смесь врачебного любопытства и искреннего недоумения. Впрочем, она не стала упоминать об этом вслух, равно как и выспрашивать специфические подробности – ни об увлечениях сэра Гранта, ни о том, что творилось в доме помощника итальянского атташе. Лидия также не стала говорить, что практика продажи услуг такого рода её ничуть не удивляет, учитывая царившую в Китае ужасающую нищету и уверенность местного населения в том, что всё в этом мире продаётся и покупается. От замечаний подобного рода у кого-нибудь вроде её мачехи и тётушек непременно случилась бы истерика… впрочем, если вспомнить о том, откуда возникают истерики («… доктор Шарко из Франции… или, кажется, доктор Фрейд из Вены?.. отмечал, что истерики возникают на почве неудовлетворённости некоторыми аспектами личной жизни… пожалуй, стоит поинтересоваться этим вопросом подробно…»).

Вместо этого она ответила:

– Сэр Грант? Вот уж на кого бы не подумала!

Однако, по словам того же Крафта-Эбинга, львиная доля мужчин предпочитала именно такие развлечения, и далеко не все эти мужчины обитали в Пекине. К тому же, как отдельно отмечалось, не существовало никаких внешних признаков, позволявших узнать в человеке потенциального садиста.

– Если бы я слышала нечто подобное только от мадам Дроздовой или Аннет Откёр, – второе имя принадлежало жене помощника французского министра торговли, – то решила бы, что это досужие сплетни… Вы не представляете, какие жуткие сплетни регулярно витают по Посольскому кварталу, мадам! Но о сэре Гранте мне рассказал муж.

– У меня есть основания полагать, что мужчины промеж себя сплетничают ничуть не меньше женщин, – уклончиво ответила Лидия, но молодая итальянка снова покачала головой.

– Нет-нет, сплетни – удел женщин, но даже если бы мужчины и сплетничали, Тонио – то есть сеньор Джаннини – вовсе не такой человек.

Они остановились возле магазина тканей, самого крупного во всём переулке. У самых дверей трудился старый китаец. Он замешивал в кадке некую массу, напоминавшую тесто, то и дело присыпая её белым порошком, то поднимая и растягивая тонко-тонко, то складывая пополам и снова отправляя в кадку, присыпав очередной порцией порошка.

– Как только я приехала в Пекин, – продолжила Паола, – муж практически сразу же предостерёг меня от дружбы с сэром Грантом. А когда я спросила о причине такой осторожности, он рассказал о китайских девушках и доме госпожи Цзо в переулке Великого Тигра, куда сэр Грант регулярно наведывается. Моя матушка, пожалуй, сказала бы, что мужу не пристало беседовать с женой о таких вещах, однако мы, члены посольских делегаций, все здесь в одной лодке, так что я рада, что он предупредил меня, от кого стоит держаться подальше. А позже я услышала от мадам Откёр, что недавно произошёл большой скандал – по слухам, в доме госпожи Цзо погибла одна из девушек.

Между тем старик разделил массу на пучки отдельных соломинок не толще швейной иглы, и постепенно возле его тележки собралась толпа, почти перегородившая улицу.

– Что там такое? – изумлённо спросила Лидия, но Паола недоумённо пожала плечами. Тогда Лидия повторила вопрос прохожему, указав на тележку, но ответ – «а, данго!» – ничуть не прояснил ситуацию. Старик в это время растянул массу в длинную колбаску, состоящую из припылённых нитей, а потом шлёпнул на стойку ближайшей лавки, взметнув облачко белой пудры, и, отцепив с пояса острый как бритва резак, принялся кромсать колбаску на кусочки. Лидия попыталась спросить у старика, что он делает и сколько это стоит, но тот, судя по всему, не понимал её вопросов. Наконец она протянула ему несколько медяков, и китаец, отсчитав ей в ответ четыре кусочка, подхватил кадушку и тележку и направился в соседний переулок, чтобы там продолжить своё странное занятие.

– Не вздумайте это есть! – Мадам Дроздова, выскочившая из лавки, выхватила липкий комочек из пальцев Лидии. – Это может быть отрава!

– Чепуха, местные ведь покупают эти штучки детям, – возразила Лидия. В самом деле, стайка из четырёх-пяти мальчишек поглощала эти «данго» с большим аппетитом. Но госпожу баронессу это не убедило.

Завернув данго в бумажку, она швырнула его в канаву, однако ребятишки мигом вытащили комок оттуда и убежали.

– А что это такое?

– Боже праведный, дитя, мне-то откуда знать? – Мадам решительно потащила обеих девушек обратно к рикшам. – Опиум, скорее всего!

Следом за ними покорно плёлся Меншиков (или всё-таки Корсиков), обеими руками придерживая огромные охапки завёрнутых в бумагу покупок – после посещения всех лавок в переулке их набралось так много, что пришлось нанимать четвёртую повозку, чтобы отвезти всё в русское посольство.

– В общем, как вы сами видите, – заключила Паола, забираясь в повозку, – несмотря на то, что Ричард Гобарт производил впечатление человека весьма благовоспитанного и именно поэтому считался желанным гостем в любом посольском доме, где имелись девушки на выданье, – мне всё равно не стоило отпускать Холли поговорить с ним совсем одну. Тем более что он опоздал – и, как я уже тогда догадалась, напился. Всё-таки он истинный сын своего отца.

Лидии подумалось, что, если бы о её характере судили по характеру её отца, ни один мужчина в здравом уме и твёрдой памяти не посватался бы к ней.

Она уже занесла ногу над ступенькой повозки, когда кто-то едва слышно окликнул её:

– Мисси…

Лидия обернулась – старенький рикша, заговорщически улыбаясь, протягивал ей маленький белый квадратик данго, завёрнутый в обрывок бумаги.

Это оказалась конфета из сахарной пудры, напоминающая рахат-лукум. И, пока повозки тряско неслись сквозь вечерние сумерки к Посольскому кварталу, пудра перепачкала руки и Лидии, и Паоле, выдавая обеих шалуний с головой.

– Что это было? – Уиллард поднял руку, веля остальным прислушаться.

Эшер услышал звук ещё раньше и остановился, вслушиваясь в звенящую тишину, воцарившуюся, как только замолк вой ледяного ветра.

Но расслышал только хриплое дыхание стоящего рядом Карлебаха.

Проклятье. Проклятье, только бы ему показалось…

– Вот уж будет удача, если это очередные бандиты, чёрт возьми, – проворчал Барклай. – У нас и так уже лошадей отобрали.

– Вряд ли это грабители, – откликнулся Гиббс. – Да и по нам видно, что нас уже разок ограбили.

– Ну, сапоги свои я им точно без боя не отдам, – молодой солдат угрожающе взмахнул крепкой бамбуковой палкой.

Эшер – единственный из отряда, у кого нашёлся припрятанный в сапоге нож, – углядев в ущелье бамбуковую поросль, тут же спустился вниз и нарезал побегов, чтобы обеспечить спутников каким-никаким оружием. К тому времени уже почти стемнело. Срезав пять палок около шести футов в длину, Джеймс вернулся на дорогу и принялся их затачивать. Весь процесс занял у него не больше получаса, но даже это время было не лишним, учитывая, какой долгий путь ждал впереди. Когда он закончил возиться с палками, темнота уже сгустилась, однако луна ещё не взошла.

Поэтому теперь они стояли, отчаянно напрягая слух и гадая – вправду ли что-то шелохнулось в кустах там, внизу, или это просто шелест веток на ледяном ветру?

– Как скоро тропа повернёт за скалы, Джейми? – негромко уточнил Карлебах. – Так мы окажемся подальше от реки.

– А они держатся строго у воды или при желании могут выбраться на более сухую землю? – спросил в свою очередь Эшер.

– Понятия не имею. Честно говоря, я видел их всего несколько раз. Маттиас… – старик осёкся, впервые упомянув имя последнего ученика – того самого, чей отъезд по каким-то там причинам, насколько понимал Эшер, и сподвигнул Карлебаха отказаться от привычного образа жизни.

– Фу! Господи! – закашлялся Барклай, когда переменившийся ветер принёс с собой резкую вонь, похожую на запах сгнившей плоти и прелых тряпок. – В какой выгребной яме эти бандюги отсиживаются?

– В шахте, тупая башка, – огрызнулся Уиллард. – Ты разве не чувствовал эту вонь там, в пещере?

Барклай подошёл к краю обрыва поближе и крикнул:

– Эй, китаёзы! У нас ничего нет, смекаете? Мэй цянь – вообще без гроша, слышите? Профессор, – обернулся он к Эшеру, – как будет по-китайски «у нас даже горшка нет, чтоб нужду справить»?

В свете звёзд было видно, как дыхание вырывается изо рта рядового облачком белёсого пара, мигом уносимого ветром.

Ну вот, подумалось Джеймсу, а он так старался убедить окружающих в том, что вовсе не знает китайского…

– А ну, заткнулись все, – шепнул Гиббс. – Они вон там – видите пятна на фоне неба?

– Возле тропы хватало валунов, – так же тихо ответил Эшер, – шагов примерно сто назад. – За прошедший час путешествия он только и занимался тем, что высматривал возле дороги любые подходящие укрытия или места, подходящие для обороны. – Если у нас будут прикрыты тылы…

– Уже не успеем, – Уиллард указал куда-то в темноту. Звёзды светили тускло, но и этого сияния хватило, чтобы позади на тропе – по крайней мере, Эшеру так показалось – блеснули чьи-то глаза. – Что за чертовщина?..

– Не разбегаемся! – велел Эшер, и все пятеро встали в круг, спина к спине, выставив бамбуковые копья. Кусты, покрывавшие склон до самой реки, затрещали во тьме – кто-то ломился навстречу путникам.

– Да сколько же их там, мать их… – начал было Гиббс, но в этот момент на тропу выскочили тёмные силуэты.

Эшер ударил палкой – остриё воткнулось во что-то мягкое. Раздался вопль – жуткий, хриплый, похожий на рёв раненого верблюда. От вони кружилась голова. Где-то рядом послышалась ругань Уилларда.

– На ши шей? Ни яо шэ мо?[28] – наугад крикнул Эшер во тьму, хотя и сомневался, что кто-то из нападавших откликнется. Тварь, наткнувшаяся на его копьё, продолжала напирать, сучила руками, пытаясь дотянуться, и один раз длинные когти, пусть и едва ощутимо, но всё-таки задели Джеймса по лицу. Рядом снова послышались вопли.

– Какого?!.. – вскрикнул Барклай, и следом тут же донёсся хруст – кажется, в кого-то угодил камень.

Темнота вокруг буквально кишела тёмными неуклюжими силуэтами. «Господи Иисусе, да сколько же их здесь, в самом деле?..»

А потом откуда-то издали рявкнула винтовка, но противник Эшера продолжал напирать, не обращая внимания ни на копьё, вонзающееся в плоть всё глубже, ни на выстрел…

И Джеймс наконец-то сумел разглядеть его лицо – да, это оказался не кто иной, как яо-куэй; даже в темноте были видны искажённые черты лица, светящиеся глаза и пасть, полная острых зубов…

Грянул ещё один выстрел, а затем послышался топот, вопли Иных – яо-куэй – и что-то сверкнуло в свете звёзд, как лезвие меча… но откуда здесь взяться мечу? Почти сразу же в темноте блеснули круглые стёкла очков и раздался громкий мужской голос. Японский боевой клич, понял Эшер. Значит, это и впрямь был меч…

Яо-куэй дёрнулся, и его голова – бледная, лысая, с огромной пастью, больше приставшей псу, а не человеку, – в мгновение ока слетела с плеч.

В нос ударил запах крови, хлынувшей из обрубка шеи. В темноте промелькнул чей-то белый сюртук или мундир, забрызганный кровью, снова блеснуло стальное лезвие и стёклышки очков.

«Полковник граф Мизуками. Вот кто следовал за нами. Ему пришлось ввязаться в рукопашный бой, потому что для стрельбы слишком темно».

Выдрав бамбуковое копьё из туши Иного, Эшер тут же с размаху ткнул им в другое тёмное пятно, задерживая его на месте, чтобы японцу было проще срубить неприятелю голову.

Джеймсу приходилось видеть людей, разорванных картечью в Южной Африке, а однажды даже расчленять топором убитого врага, чтобы скрытно избавиться от трупа – на службе в департаменте, конечно же, так что причины у подобных манипуляций имелись уважительные, хотя сам процесс ещё долгие годы снился ему в кошмарах. Но старинное искусство владения холодным оружием вызывало леденящий душу восторг.

Шипящие визги яо-куэй сменились треском веток на склоне ущелья.

«Значит, у них всё-таки есть какой-никакой инстинкт самосохранения».

– Эй, ты поаккуратнее своим тесаком-то размахивай! – послышался голос Гиббса, а следом – голос Барклая:

– Мать честная, да это ж гребаный микадо!

Эшер шагнул вперёд, споткнувшись о нечто мягкое и лёгкое.

– Ты в порядке, Джейми? – прохрипел Карлебах, ухватив его за руку крючковатыми пальцами. – Не ранен?..

– Я в порядке. Все целы? Никто не пострадал?

– С кем мы дрались вообще, чёрт подери? – спросил Уиллард, но в этот момент к ним подошли ещё двое людей в светлой одежде и вежливо поклонились.

– Эшу-сенсей…

– Мизуками-сан? – Эшер поклонился в ответ, низко и почтительно. – Примите тысячу благодарностей…

– Что это были за твари? – пробасил кто-то рядом, и Эшер тут же вспомнил этот голос. Он уже слышал его раньше, во время предыдущей поездки по Шаньдунскому полуострову.

Телохранитель, стоящий рядом с низеньким очкариком-японцем – молодой широкоплечий парень лет двадцати с небольшим, – зажимал рукой бок, его светлый военный мундир потемнел от крови.

– Они наверняка вернутся, – ответил Эшер. – Так что предлагаю побеседовать по дороге, если вы не возражаете, Мизуками-сан. Ваш помощник в состоянии идти?

Мизуками обратился к телохранителю по-японски. Тот расправил плечи и что-то ответил – наверняка что-то вроде «просто царапина».

– Полковник граф Мизуками, позвольте представить вам ребе доктора Соломона Карлебаха из Праги, – добавил Эшер. После недолгих взаимных расшаркиваний отряд двинулся в путь. В ущелье уже сгустилась настолько сплошная тьма, что Эшер едва не пропустил момент, когда тропа свернула вправо, огибая скалу и устремляясь вверх по хребту. Ветер теперь дул с севера – он стал ещё холоднее и суше, и становилось ясно, что горы вот-вот накроет песчаная буря.

«Пожалуйста, – подумал Джеймс устало, – пусть мы хотя бы успеем добраться до станции…»

– Только этого нам не хватало, черт подери, – выругался Уиллард.

Эшер, замыкавший отряд, оглянулся – позади над горным хребтом виднелись первые проблески встающей луны. Почти полная, она ярко осветила сгорбленные силуэты их недавних противников, сгрудившихся вокруг яо-куэй, нарубленных на куски полковником Мизуками и его телохранителем.

С такого расстояния не получалось разглядеть наверняка, но Джеймсу показалось, что неподалёку от места схватки на тропе валяется чья-то рука. И что она не просто лежит на месте, а перемещается, подтягиваясь на пальцах, словно силясь догнать убегающую добычу.

Рядом кто-то со свистом втянул воздух сквозь зубы, и Эшер обернулся.

– Что они такое, Эшу-сенсей? – шёпотом спросил Мизуками. – И как так вышло, что вы, похоже, вовсе не удивились, увидев их здесь?

Один из Иных выбрался из тёмных кустов, поймал уползающую руку и поковылял к сородичам, на ходу обгладывая свой трофей, как американец – ножку индейки.

Глава восьмая

– И что ты ответил ему? – поинтересовалась Лидия на следующее утро, когда Эшер пересказал ей детали своего путешествия куда подробнее, чем был в силах после того, как практически доволок Карлебаха до его номера и наконец-то смог отдохнуть.

– Тогда – ничего. – Джеймс со всей возможной аккуратностью налил себе кофе из яркого разноцветного кофейника, который Эллен перед этим поставила на стол, сопроводив его коржиками (свежими), яичным маслом (абсолютно восхитительным), донельзя традиционным шотландским джемом (из баночки) и язвительным комментарием о языческих странах, где одной погоды достаточно, чтобы добрый христианин сбежал домой, сверкая пятками. Судя по всему, горничная считала, что песчаная буря, завывавшая сейчас над черепичными крышами Пекина, была ниспослана Господом в наказание местным жителям за их дремучее идолопоклонничество.

– Тогда у нас имелись проблемы поважнее, – продолжил Эшер. К тому моменту, когда ураган настиг их маленький отряд, освещённая луной крутая горная тропа осталась позади, а на горизонте показались огни Мэньтуоко, поэтому все мысли усталых путников были заняты лишь одним вопросом – где бы взять сил, чтобы добраться до деревни поскорее. – Ито, телохранитель Мизуками, судя по всему, пострадал сильнее, чем пожелал признать, так что большую часть пути графу приходилось помогать ему. Да и Карлебах уже с трудом передвигал ноги. – Эшер размял запястья, всё ещё ноющие после того, как ему пришлось удерживать одной палкой семьдесят килограмм гнилого мяса, которые пытались убить его вместо того, чтобы смирно лежать в могиле. – Мизуками привёз нас вместе с Ито и Карлебахом обратно на своём автомобиле, потому что ближайший поезд отправлялся только утром. Но побеседовать мы не смогли – даже после того, как буря утихла, требовалось немало усилий, чтобы удержать машину на дороге. Мизуками не стал объяснять, как оказался в горах, но я подозреваю, что они с Ито следили за нами большую часть дня. Он наверняка узнал меня и, вероятно, всё ещё думает, что я немецкий шпион. Скорее всего, он ещё заглянет к нам после завтрака, чтобы расспросить обо всём, о чём не успел поговорить вчера вечером.

Лидия оглянулась через плечо на дверь спальни, где скоротал остаток ночи старый Карлебах. Конечно, профессор слегка ожил, хлебнув из фляжки графа французского бренди, но ему всё равно едва хватило сил, чтобы подняться по лестнице, и даже в свете электрических ламп, порой чудовищно искажающих цвет лица, было заметно, что Карлебах пугающе бледен.

Так как помимо многочисленных чемоданов с платьями от Уорта и Пуаре Лидия неизменно брала с собой в путешествие стетоскоп и механический тонометр, она сначала убедилась, что давление у старика в норме, а пульс хоть и слабый, но ровный, а затем дала ему успокоительное. Сама она устроилась на ночь в крохотной детской комнатке вместе с Мирандой и миссис Пилли, а Эшер улёгся на диване в гостиной.

Сейчас буря снова усилилась – даже несмотря на закрытые ставни, шторы продолжали дёргаться от ледяного сквозняка, а в воздухе висела серовато-жёлтая пыль. Из детской раздавалось недовольное хныканье Миранды – пыль набивалась ей в глаза, в нос и в кашу.

– Не было ли каких-нибудь вестей от Исидро?

Лидия покачала головой.

В этот момент вернулась Эллен, чтобы забрать поднос – в чистом платье из узорчатого хлопка с накрахмаленным воротничком и передником, как и пристало выглядеть с утра приличной служанке, и пышущая спокойным дружелюбием покладистой рабочей лошади.

Из открытых дверей, ведущих в часть номера, отведённую слугам, послышался голос миссис Пилли:

– Ну вот, ты же у нас хорошая девочка!

– Миранда, судя по всему, не в восторге от своей первой песчаной бури, – заметил Эшер, и Эллен усмехнулась.

– О, она постоянно пытается вытащить пальчиками песок из каши, а эта Пилли… – горничная весьма презрительно относилась к сиделке, чьё мнение о праве рабочих на забастовки («Их просто нужно арестовывать!») и женщин на голосование («А этих надо отправить домой к мужьям, которые изначально не должны были их никуда отпускать!») считала исключительно варварским, – … уже воет, что замучилась постоянно вытирать ей ладошки. А ещё у несчастной малютки чешутся глазки, но я совершенно не представляю, как её умыть, учитывая, что в воде моментально скапливается песок. А как себя чувствует бедный профессор Карлебах?

– Я как раз собиралась взглянуть, – Лидия встала из-за стола, незаметно забрав очки – она стянула их с носа сразу же, едва скрипнула входная дверь, возвещая о приходе горничной, – и тихонько направилась в спальню. – Нет, Джейми, оставайся и допивай свой кофе. Я слышала, как ты вставал ночью, чтобы проведать профессора, поэтому сейчас твой черёд отдыхать.

Эшер уселся обратно и, когда Эллен ушла, задумчиво уставился на приоткрытую дверь спальни, вертя в руках полупустую чашечку. «Имеющий жену и детей – заложник судьбы, – писал в своё время Фрэнсис Бэкон. – Ибо они неизменно встанут на пути великих деяний, не важно, благих или злонамеренных…»

Опустив глаза в чашку, Джеймс обнаружил, что пыль успела осесть на поверхности напитка тонкой плёнкой. А ведь поначалу он был так рад, что Лидия и Миранда здесь – ведь здесь он может защитить их или хотя бы точно знать, какая опасность может им грозить. Однако всю прошлую ночь ему снились искажённые лица и глаза, мерцающие в сумраке отражённым светом, вонь гнилой плоти… Несмотря на усталость, Эшер раз пять вставал – не столько беспокоясь за старого друга, сколько от того, что в очередной раз услышал, как в окно кто-то якобы скребётся длинными когтями, или от того, что вновь увидел во сне, как бредёт вдоль канала, а из вонючей воды выбираются сгорбленные твари и преследуют его, преследуют…

«Насколько они разумны? Смогут ли они узнать меня в лицо? Или выследить? Или выяснить, кто для меня по-настоящему дорог?..»

Сердце Эшера болезненно сжалось. Единственным недостатком, по-настоящему мешавшим службе Джеймса в разведке, было его живое воображение – с одной стороны, величайший дар для шпиона, но с другой – опасное оружие, способное при грамотном использовании кем-то другим обратиться против своего же владельца.

«А всё-таки, есть ли в Пекине другие вампиры?»

Эшер вспомнил, как нервничал Исидро и как пару дней назад во время прогулки по набережным его и самого не оставляло ощущение, что кто-то следит за ним, не отставая ни на шаг…

За несколько месяцев до рождения Миранды Лидия пришила тонкие серебряные цепочки в бахрому на балдахине колыбели и даже обшила завязки на одеяльцах. При мысли о том, что супруге пришлось пойти на это – потому что хозяин Лондона, обитавший в каких-то семидесяти милях от Оксфорда, знал, где живут Эшеры, – Джеймс до сих пор испытывал ярость, ужас и стыд.

Несмотря на то что он уволился из департамента ещё до того, как попросил Лидию – в то время нищую студентку, лишённую наследства ворчуном-отцом, – стать его женой, Джеймс всё равно чувствовал себя неловко в тот момент, когда делал предложение. Шпионаж – дело сугубо холостяцкое, да и бывшие шпионы всё равно остаток жизни нет-нет да оглядывались через плечо. Из всего внушительного списка грехов Исидро самым страшным проступком Эшер считал именно тот, что произошёл семь лет назад – когда вампир, втянув его в свои делишки с лондонской ячейкой кровососов, привлёк их внимание и к Лидии.

К Лидии – а теперь и её ребёнку.

В этот момент она вернулась, скручивая стетоскоп.

– Профессор всё ещё спит, – сообщила Лидия, – бедный наш старик… Следует заметить, Джейми, что ты поступил попросту отвратительно, взяв престарелого бедолагу Карлебаха во вчерашнюю поездку и при этом оставив меня вытрясать слухи из баронессы! Не говоря уже о том, что к тому моменту, когда я доберусь до Миньляня, чтобы взглянуть на останки, те уже рассыплются в прах!

– Mea culpa![29] – Эшер покорно поднял руки. – Но ведь и ты тоже немало пострадала за целый день в компании баронессы?..

– А ты, выходит, знал, что она из себя представляет?

– Официально заявляю уважаемому суду, что не совершал того, в чём меня обвиняют… Однако до меня долетали некоторые слухи, – Джеймс снял с кофе пыльную плёнку уголком салфетки, затем перелил оставшийся в кофейнике напиток в чашку Лидии и прикрыл сверху блюдечком. – Кстати, о слухах…

– Да, – вздохнула Лидия, – кстати, о слухах…

Она подробно описала свою прогулку по Шёлковому переулку.

– Вынужден с грустью признать, что твоя приятельница, мадам Джаннини, не ошиблась насчёт отца Ричарда Гобарта, – заметил Эшер, выслушав рассказ супруги. – Репутация Гранта Гобарта ещё в Оксфорде оставляла желать лучшего. Конечно, среди нас хватало юнцов достаточно дурных, чтобы спутаться с городскими девицами, однако никаких серьёзных намерений мы не имели…

– О, а я-то думала, что все студенческие годы ты провёл в монашеском уединении и единственной компанией тебе служил учебник словацкого!

– Персидского, – поправил Эшер, усмехнувшись. – Впрочем, боюсь, здесь ты почти права, – он снял с чашки блюдечко, отхлебнул кофе и прикрыл её снова. – Даже до того, как попасть на службу в департамент, я не видел особого смысла проводить пять ночей из семи в праздном шатании, как большинство моих соседей по этажу. Так что можешь поблагодарить моё пасторское воспитание – оно уберегло меня от цепких когтей девиц, за которыми ухлёстывали мои товарищи, отправляясь в Лондон. Конечно, весьма сложно изыскать такую гнусность, на которую не были бы способны пьяные студиозусы, но Гобарт всё-таки сумел это сделать. Он всякий раз оправдывался, что девицы, мол, сами напрашивались. А затем – это был восемьдесят второй год – прошёл слух, что он убил девушку где-то в Лондоне.

– Умышленно? – голос Лидии оставался спокойным, но по глазам было видно, что она искренне потрясена.

Эшер задумчиво умолк, вспоминая то весеннее утро в студенческой комнате отдыха и тишину, которая повисла сразу же, как только Грант Гобарт переступил порог. А вскоре после этого Гобарт подошёл к Джеймсу и попросил обучить его китайскому – языку, который сам Эшер изучал уже два года. «Отец отправляет меня на службу на Дальний Восток, – сказал он, глядя Джеймсу в глаза с ледяной решимостью. – Он дал мне три месяца на то, чтобы я овладел языком».

– По всей видимости, да, – неохотно признал Джеймс.

Лидия некоторое время молчала, отрешённо чертя кофейной ложечкой узоры в пыли, покрывшей белую скатерть.

– В прошлом году я посетила лекцию доктора Биконсфилда, – задумчиво проговорила она, – и тот утверждал, что подобное поведение связано с атавистическими нарушениями нервной системы. Но, на мой взгляд, его выступлению не хватало наглядных примеров. Было бы интересно узнать побольше об отце сэра Гранта.

– За всё время нашего совместного обучения Гобарт упоминал своего отца лишь однажды. Но я знаю, что леди Гобарт была сущим кошмаром. К тому же в данной ситуации не имеет значения, чем вызвана неспособность получить удовольствие с женщиной без применения насилия – наследственностью или чем-то ещё. Самое главное, что Ричарда подставили – мы и сами в департаменте регулярно устраивали похожие ловушки, чтобы заполучить в своё распоряжение нужного человека, хотя до убийства, насколько я помню, ни разу не доходило. Но тот, кто расставлял западню, охотился не на Ричарда и даже не на дочь бедолаг Эддингтонов. Его цель – сам Гобарт.

– В таком случае он не солгал, – ответила Лидия, взвесив услышанное. – Это и в самом деле китайцы.

– Похоже на то. Но, вопреки его словам, их мотивы вполне можно понять.

Лидия дорисовала вокруг своей картинки аккуратные рамочки, и Джеймс, глядя на это, гадал, что она думает об Исидро, убившем за свою не-жизнь немалое количество женщин.

– Пока мы в Пекине, я свожу тебя в оперу, Лидия, – Джеймс первым нарушил повисшее молчание. – Там не очень много канатов и софитов, и поэтому, когда нужно сменить декорации или герою требуется достать меч, выбегают рабочие сцены и выполняют все необходимые действия прямо на глазах у зрителей. Но, так как они с ног до головы закутаны в чёрное, аудитория старательно делает вид, что никого не замечает – как будто всё происходит само.

– То же самое и со слугами в посольстве, – грустно откликнулась Лидия, прекрасно понимая, кто мог пошарить в комоде с галстуками Ричарда Гобарта. И кто мог знать и о том, как решительно Холли Эддингтон настроилась выйти замуж за этого человека, и о том, что если кто-нибудь – особенно кто-нибудь, хорошо ей знакомый – скажет: «Гобарт ждёт вас у ворот сада», она непременно пойдёт туда. – Да и со всеми прочими слугами, если уж на то пошло.

– Однако здесь загвоздка в том, что о слугах в Посольском квартале мы не знаем ровным счётом ничего – ни об их родных, ни о том, где они проводят выходные дни. Они попадают на службу по рекомендации, но стоит им сделать шаг за ворота – и концов не найдёшь. Но я точно знаю, что для их народа родная кровь – на первом месте. Любому старику не откажет в просьбе его внучатый племянник, троюродные братья передают весточки тёткам, с которыми ни разу не виделись. Целые кланы людей, зарабатывающих за неделю столько, сколько мы платим рикшам за одну поездку, будут несколько лет все вместе собирать по медяку, чтобы какой-нибудь там троюродный племянник Шэнь, весь такой талантливый, смог найти учителя, поступить в школу и сдать государственный экзамен. И всё с расчётом на то, что, если этот самый Шэнь и впрямь сдаст экзамен и сумеет устроиться досмотрщиком на таможню, он в нужный момент не заглянет в ящики, которые везёт его двоюродный брат Яо, – хотя он этого самого Яо в глаза доселе не видел.

– Не могу сказать, что английская жизнь в этом плане так уж сильно отличается от китайской, – негромко заметила Лидия.

– В общем-то, да, – согласился Джеймс. – Разница лишь в том, что Шэнь в лепёшку расшибётся, лишь бы пройти экзамен, но не для собственной выгоды, а из-за чувства долга перед семьёй. А мы даже и не знаем, ради кого эти посольские Шэни так стараются.

Лидия протёрла ложечку от пыли и, сняв с чашки блюдце, принялась размешивать кофе.

– Значит, ты полагаешь, что девушка, которую сэр Грант якобы убил в том… в том доме в переулке Великого Тигра, который он регулярно посещает, может быть родственницей кого-то из слуг в посольстве?

– По крайней мере, так всё, что мы знаем, укладывается в более-менее логичную картину. Китаец не смог бы предъявить официальные обвинения английскому дипломату, Лидия. Так что единственный способ поквитаться с ним – опозорить его любимого сына и подвести его под виселицу.

Лидия молчала, но чувствовалось, что она вертит в голове какую-то мысль – точно так же, как вертела в руках кофейную ложечку. Сам Эшер отрешённо перебирал в голове воспоминания о тех трёх странных месяцах, когда ему довелось каждый день проводить по четыре часа в компании горластого, невоздержанного на язык парня, считавшего своим долгом после занятий напиваться до беспамятства, тоже ежедневно. Тех пятидесяти фунтов, что Гобарт заплатил ему за уроки, как раз хватило на вторую поездку в Центральную Европу – именно тогда Джеймс и осел под крылом у Карлебаха. Во время учёбы у старого профессора он изъездил самые дальние уголки Австрийской империи – чем и привлёк в первую очередь внимание департамента. А позже, пять лет спустя, Джеймс оказался единственным выпускником Баллиола, получившим приглашение на свадьбу Гранта Гобарта и дочери американского миллионера.

Из задумчивости Эшера выдернул скрип пружин кровати, донёсшийся из спальни, а следом – басовитое ворчание на идише.

– Пойду взгляну, как там профессор.

Лидия снова вытерла ложечку от пыли и положила на блюдце.

– Думаю, сэру Гранту вовсе не понравится твоя версия.

– Абсолютно. Так что я припрятал тридцать фунтов наличными там, где их можно будет быстро достать, если вдруг возникнут неприятности, – под половицей в генераторном отделении гостиницы. Сэр Грант вспыльчив и весьма злопамятен, так что, возможно, мне придётся удирать отсюда. Интересно, старый Ву по-прежнему готов спрятать чан-би-гуй в своём доме?..

– Старый Ву?

– Один мелкий пройдоха из Китайского города. По-моему, он работает на семью Шэнь – по крайней мере, работал четырнадцать лет назад. Он мог достать что угодно – от телефонного провода до французского шампанского, и никогда не отказывался спрятать янь-гуй-цзэ от властей – или разъярённых немцев, – если заплатить как следует. Но я надеюсь, что у нас получится состряпать версию, которая поможет свести ущерб до минимального, восстановит репутацию Ричарда и удержит его отца от очередного убийства.

Эшер отправился в спальню, гадая, когда и где успел взрастить в себе столько цинизма, чтобы спокойно закрыть глаза на убийство незнакомой девушки – а ведь, зная вкусы Гранта Гобарта, та наверняка была совсем юной. По всей видимости, ещё во время службы в департаменте, подумал он, открывая дверь, а затем взглянул на старого профессора, сидящего на кровати, прислонившись спиной к подушкам.

А может быть, что-то изменилось в его душе после того, как он узнал о существовании вампиров…

– Нам следует вернуться туда, – Карлебах уцепился за руку Эшера большим пальцем левой руки – единственным из пяти, ещё сохранявшим какую-то подвижность, – так, будто боялся, что бывший ученик, услышав эти слова, сбежит. – Необходимо спуститься в шахту и отыскать их логово. Я видел дробовики в лавке у Керлуфа, рядом с гостиницей, а в британских казармах есть оружейных дел мастер…

– Я сам съезжу.

– Нет! Я должен…

– Должны?

Карлебах раздражённо отвернулся.

– Я знаю этих тварей…

– А что ещё мне следует о них знать, – негромко уточнил Эшер, – кроме того, что их следует уничтожить? У этой шахты должен иметься какой-то план. Я попрошу у подчинённых сэра Джона выяснить, какая компания занималась добычей угля и нельзя ли взглянуть на документацию. Если я скажу, что в той шахте, судя по всему, прячутся гоминьданские ополченцы, мне не откажут. Это не секретная информация. Вот эти декокты, которые вы составили, – он указал глазами на туалетный столик Лидии, где стоял ряд блестящих склянок, успевших покрыться тонким слоем пыли, – будут ли они работать против этих тварей?

– Я сглупил, прихватив их с собой, – вздохнул Карлебах. – Если бы у этой немки в миссии нашлось побольше останков, я бы испробовал на них состав-другой и тогда узнал бы наверняка, есть ли от них толк… Джейми, ты же сам видел, сколько их там – дюжины… – морщинистое лицо старика исказила болезненная гримаса.

– В темноте всегда кажется, что противников втрое больше, – уверенно ответил Эшер, хотя и сам с содроганием вспоминал размеры стаи.

– А мы ничего не услышали и даже запаха не почуяли, пока они не подобрались к нам вплотную. Матьяш… – он снова осёкся, упомянув имя ученика-предателя. – Матьяш говорил, что они обладают даром, похожим на вампирскую способность отводить глаза живым и затуманивать их разум.

– Значит, Матьяш их изучал? – Джеймс задумался, зачем это могло понадобиться молодому бунтарю – вероятно, потому что лабиринтом тоннелей и древних склепов, тянущимся под Старой Прагой, пользовались чешские, венгерские и славянские революционеры, тайно стремившиеся избавить свои родные земли от многолетнего австрийского ига.

Карлебах некоторое время лежал неподвижно, затем наконец кивнул. В полумраке, царившем в спальне, было заметно, как в глазах старого профессора блестят слёзы.

– Он, как и я, опасался того, что может случиться, если кто-то из политиков или генералов узнает об их существовании и попытается использовать, чтобы контролировать противника. В этом мире и без того уже хватает чудовищного оружия, Джейми. Как хватает и тех, кто верит, что в борьбе против одного зла допустимо использовать другое зло, ещё более страшное. Вот почему я говорю – я должен вернуться в шахту и взглянуть на этих тварей собственными глазами, потому что мои собственные глаза не обманешь.

– «Не обманешь»? – переспросил Эшер, помолчав.

– Джейми… – голос старика ослаб, превратившись в тихий шёпот. – Эти существа – сородичи вампиров. И как мы узнаем, что не вампир управляет ими, не вампир отдаёт им приказы? У таких тварей нет собственного разума, но, если вампир возглавит такую стаю, их не остановит ничто. Ты ведь и сам уже попадал под вампирские чары, – добавил профессор с невыразимой горечью. – У тебя благородное сердце, Джейми, но подобные дела тебе нельзя доверять.

Искривлённые артритом пальцы сомкнулись вокруг пальцев Эшера – хватка у Карлебаха по-прежнему была крепкой, как в молодости.

– Ставки слишком высоки, и я не могу позволить себе никакого лишнего риска. Так что, как ни крути, а ехать должен я.

«Возможно, он прав, – подумалось Эшеру, когда старик снова отвернулся. – Но чует моё сердце, что доверять подобные дела не стоит не только мне одному».

Глава девятая

Ветер не утихал до самой поздней ночи.

Вскоре после полудня дежурный из холла гостиницы передал, что Эшера желает видеть граф Мизуками. Снаружи бушевала такая мощная буря, что даже в небольшой, освещённой электрическими лампами гостиной, куда проводил Джеймса менеджер, висела полупрозрачная дымка.

– Позвольте поблагодарить вас за вашу помощь прошлой ночью, Мизуками-сан, – Эшер поклонился. – Мы с моими спутниками, бесспорно, обязаны вам жизнью. Надеюсь, раны Ито-сана не очень серьёзны?

– Мой слуга отдыхает. Спасибо, что переживаете о нём, Эшу-сенсей, – императорский атташе, похожий на пухлощёкого гнома в очках и аккуратном тёмно-синем мундире, поклонился в ответ.

Эшер надеялся, что его собственная внешность за прошедшие четырнадцать лет изменилась куда больше, чем внешность Мизуками – подстриженные виски японца лишь присыпало сединой, а морщинки вокруг глаз стали заметнее. В тысяча восемьсот девяносто восьмом сам Джеймс не только носил парик, бороду и толстые очки, подходящие образу эксцентричного академика, но и к тому же вёл себя на публике совершенно иначе, изображая человека вспыльчивого, плохо воспитанного и не владеющего никакими языками, кроме немецкого.

– Я опасаюсь, – продолжил Мизуками, – что существа, пахнущие столь мерзко, могут переносить на зубах и когтях различную заразу, поэтому Ито сейчас находится под присмотром посольского медика. А как себя чувствует Ка-ру-ба-ку-сенсей?

– Он в порядке, благодарю вас. Ваше появление стало для нас приятной неожиданностью.

– Возможно, для вас она была не такой уж и неожиданностью… Ге-раа-сенсей? – Мизуками взглянул ему прямо в глаза, по-своему выговорив тот псевдоним, под которым Джеймс скрывался в девяносто восьмом.

«Проклятье. И даже то, что я приехал сюда в компании австрийского еврея, его не убедило…»

– Это имя не выйдет за пределы стен этой гостиной, можете быть спокойны, – продолжил Мизуками, заметив, как встревожился его собеседник. – Я солдат. И прошлый союз моей страны с Германией, и нынешний – с Великобританией имеют для меня значение исключительно во время военных походов. Тем не менее именно потому, что этот Ге-раа-сенсей – на которого вы, как я теперь вижу, ни капельки не похожи, – был немцем, а немецкий кайзер претендует на земли, законно находящиеся в зоне влияния Японии, я счёл разумным проследовать за вами вчера – просто, чтобы убедиться, что Ге-раа-сенсей – это не вы. Прошу прощения, если мои подозрения вас оскорбили.

– Я не в обиде. Напротив, я даже рад возникшему недопониманию – иначе бы и мне, и моим товарищам вчера пришлось бы туго.

В гостиной повисла тишина, и только ветер по-прежнему выл за окном. В пронзительно-чёрных глазах японца плескалась мрачная тревога.

– Что они такое? – спросил Мизуками, помолчав. – Вы подрядили селян отвести вас прямо к шахтам, туда, где, я так понимаю, эти… эти акума, эти тенма[30] и обитают. Значит, вы уже знали, что они там прячутся?

Эшер помедлил. Да, сейчас Япония была союзником Британии – однако это вовсе не гарантировало, что граф будет помогать ему или хотя бы держать язык за зубами.

– Нет, я этого не знал.

– Но именно их вы и искали?

– Да.

– И что они такое?

– Мы не имеем ни малейшего понятия. Это некая патология, доселе нам не встречавшаяся…

– На то, что я увидел вчера ночью, не способна никакая болезнь. Эти твари выживали после ран, однозначно смертельных для человека. Мы срубили двоим из них головы – а тела не упали, а убежали обратно в ущелье. Ито перерубил некоторым ноги, а одному ещё и руки – и они не то что не умерли, а как будто вовсе не заметили этого. Они молча шли за вами по пятам, как нитка за иглой, как псы, пасущие стадо. Это не болезнь, Эшу-сенсей. И их лица – это не лица людей. Это лица демонов – но разве наука не утверждает, что демонов не существует?

– Не думаю, что это и впрямь настоящие демоны, – протянул Эшер, – как бы там ни называли их селяне. Но именно поэтому их и нужно изучить как следует, соблюдая строжайшую секретность. Одному Богу известно, каким способом их могут попытаться использовать те же немцы, – добавил он, вглядываясь в лицо Мизуками. Японец по-прежнему казался спокойным, но по глазам было заметно, о чём он думает.

– А ещё одному Богу известно, – добавил Эшер ещё тише, – что может взбрести в голову моему собственному правительству – и вашему тоже. И к чему это в итоге приведёт.

Мизуками едва слышно вздохнул, но ответил с прежней сухостью:

– Я солдат. Моё дело – армия, а не… то, что лезет из Преисподней. Однако новый император моей страны… не самый достойный человек. После того как он взошёл на трон этой весной, почти всеми делами империи начали заправлять члены парламента и верховного командования. Не стану утверждать, что я бы на их месте справлялся лучше, но одно можно сказать наверняка – однажды распахнув врата Преисподней, их уже не захлопнешь обратно. Значит, вы прибыли сюда не по заданию правительства?

Эшер покачал головой.

– Солдаты, сопровождавшие меня, были приставлены послом – предполагается, что я приехал сюда изучать деревенские легенды. Ночью было темно, и я убедил их, что на нас напали бандиты. Судя по всему, они поверили мне – ни один из них не видел того, что разглядели вы.

– А как много об этих существах известно остальным? Ка-ру-ба-ку-сенсей…

– Он занимался изучением легенд об этих существах, – уклончиво ответил Эшер. – Именно он опознал их по описанию, когда миссионерка опубликовала статью об одном из обнаруженных тел. Ещё о них знает моя жена. На этом всё.

– А, со десу[31]. – Граф положил руки на рукоять меча, внимательно глядя Джеймсу в лицо: – И что вы планируете делать дальше? Выясните, сколько их здесь, как давно они завелись в шахте?..

– Если верить доктору Бауэр, они появились около года назад. Мы не знаем откуда, – и это один из вопросов, на который следует найти ответ как можно скорее. В темноте едва удавалось оценить размеры стаи, но их было не меньше двух десятков.

– Мне тоже так показалось. Полагаю, в самом ущелье скрывалось ещё столько же. Вы говорите, что они прячутся в руднике Ши-лю?

– По всей видимости, да. Это подземные твари, предпочитающие темноту.

– И при этом не демоны, – задумчиво повторил Мизуками. – Возможно, вам пригодятся архивы горнодобывающей компании? Сегодня утром я отправил запрос в министерство внутренних дел. Если планы тоннелей сохранились, то один из моих подчинённых может помочь с переводом записей.

– Вы бы оказали нам неоценимую услугу, – Эшер снова поклонился.

– Я понимаю, что вы далеко не всё рассказали мне об этих… яо-куэй, Эшу-сенсей. Но всё же я хотел бы задать вам один вопрос – не развелись ли они здесь, в городе? Или где-нибудь ещё, в других деревнях? Я вижу, что это демоны, порождения Преисподней, однако их тела похожи на людские. А лица… – он покачал головой. – Вы сказали, что впервые местные столкнулись с ними где-то год назад, но вы не знаете, откуда они взялись. Но ведь откуда-то они должны были взяться. Поэтому мне хотелось бы знать – способны ли они распространиться дальше?

Эшеру вспомнился залитый лунным светом Карлов мост в Праге, густые тени его готических башенок, темнота под арками, где что-то как будто шевелилось… «В этом городе водится нечто странное», – написал тогда Исидро.

– Это нам и предстоит выяснить, – ответил Джеймс Мизуками.

К вечеру буря стихла и Эшер вышел на прогулку. Луна, висевшая в небе, казалась ржавой, а в воздухе пахло пустыней Гоби.

Мимо пробегали взмыленные рикши, колёса их повозок вздымали клубы пыли. На ступенях гостиницы, на пороге каждой лавки по всей Посольской улице виднелись слуги-китайцы с мётлами и совками. Эшер знал, что завтра во всех посольствах – немецком, британском, русском, американском, японском – тем же самым будут заниматься солдаты.

Его собственное дыхание в лунном свете походило на сверкающее белое облачко.

«Способны ли они распространиться дальше?»

От этой мысли Джеймсу становилось не по себе.

Карлебах остался очень недоволен тем, что Эшер ввёл японского атташе в курс дела, несмотря на то, что Мизуками достаточно ясно разглядел врага прошлой ночью. Однако пусть уж лучше тот узнает правду, чем начнёт собственное расследование, которое может привлечь ещё чьё-нибудь внимание. И впрямь – «однажды распахнув ворота Преисподней, их уже не захлопнешь обратно».

Лидия, в свою очередь, спросила, не сможет ли граф добиться для неё возможности ознакомиться с архивами пекинской полиции, в частности о произошедших за последний год случаях загадочных исчезновений или убийств, когда жертва оказывалась обескровленной или истерзанной как бы животными? Особенно её интересовали эпизоды, произошедшие в окрестностях старых озёр в прогулочных садах, разбитых за стенами дворца, и рядом с так называемыми Дворцами моря – искусственным озером Чжуннаньхай, расположенным в северной части города. Учитывая, какие политические волнения бушевали в Пекине с тех пор, как император отрёкся от престола – не говоря уже о февральских бунтах в китайской армии и тех «отрядах обезглавливания», что возникли позже, – Эшер подозревал, что обнаружить в этих убийствах какую-либо закономерность, указывающую на вероятное присутствие немёртвых в городе, будет проблематично. Однако он согласился переговорить с Мизуками насчёт доступа к архивам.

Сейчас же в Пекине царил покой.

Джеймс добрался до северной стены Посольского квартала. Ветер гонял по улицам пыль, доносил запах табака от ворот, где украдкой покуривали караульные. А дальше, на насыпи, сновали торговцы, обитавшие в Татарском городе, растаскивая тачки с засахаренными фруктами, поношенной обувью, зажаренными в масле скорпионами на палочках… Со всех сторон звучали разговоры на бойком и певучем пекинском диалекте. А ещё дальше – за широкой улицей Тунь Чань-ан – виднелись крыши настоящего Пекина: Татарский город окружал Имперский город, а тот, в свою очередь, окружал Запретный город – как огромная головоломка из коробок, соединённых большими, крепко запертыми воротами. В Запретном городе, среди полупустых дворов и разваливающихся павильонов, по-прежнему обитал юный бывший император. «Интересно, кто сегодня вечером будет сметать пыль со ступеней его крыльца?»

На обратном пути Эшер свернул в служебный переулок между стеной Квартала и заборами, отгораживавшими сады, разбитые позади кирпичных коттеджей, принадлежавших работникам английского посольства. Сквозь голые ветви деревьев в одном из садов Джеймс разглядел крышу дома Эддингтонов – в одном окне горела лампа.

«Как там поживает Мира Эддингтон? – подумалось Джеймсу. – Удаётся ли ей заснуть? И смог бы уснуть я, если бы это Миранду обнаружили тогда в саду?»

При мысли о маленькой рыжеволосой девочке – когда Эшер уходил, она деловито ползала по всей гостиной в поисках кубиков, припрятанных Лидией в разных местах, заглянув даже в бороду Карлебаха, – сердце болезненно сжалось.

Холли Эддингтон – визгливая, невротичная, в дурацком девчачьем белом платье, готовая даже на обман, лишь бы захомутать богатого жениха… она ведь тоже когда-то была такой девочкой. И та девчушка – как бы её там ни звали, – которую Грант Гобарт убил, потому что не мог кончить иным способом…

– Джеймс, – раздался шёпот над самым ухом. – Рад видеть вас в добром здравии.

Эшер резко обернулся.

Лёгкий ветерок колыхал длинные белые волосы вампира, трепал полы пальто.

– Не смотрите на меня так, – продолжил Исидро, – я не имею никакого отношения к смерти той девушки.

– Тем не менее тогда, на приёме у Эддингтонов, вы услышали какой-то шум в саду?

– Услышал, – вампир резко свернул на улицу Мэйдзи, подальше от ворот, и Эшер направился следом. – Когда ваш драгоценный приятель прервал наш разговор, я вышел на улицу и обнаружил убитую девушку – она ещё не успела остыть, – и молодого человека в состоянии чудовищного опьянения. Если бы я оказался настолько глуп, чтобы хлебнуть его крови, то до собственного гроба добрался бы только ползком. Этот ваш профессор полагает меня настолько тупым?

– Я бы сказал – настолько кровожадным.

В уголке губ Исидро обозначилась складочка – и тут же исчезла.

– Когда молоток – это всё, чем ты владеешь, каждая проблема видится тебе очередным гвоздём. Хлебнуть крови без дозволения в чужом городе, где сами стены пропитаны аурой вампиров, было бы самоубийством.

Эшер ясно видел, что Исидро так до сих пор и не покормился. Его худосочность проступила явственнее, а в облике начала ощущаться некая чужеродность – как будто вампиру становилось всё сложнее поддерживать иллюзию привлекательности, заставляющую жертв доверять ему. На его лице теперь отчётливо виднелись шрамы – белые бороздки на скуле и над бровью. Те самые, что он получил, защищая Лидию.

– Подозреваю, – ответил Джеймс, – что Карлебах, при всех его исследованиях, всё-таки не настолько хорошо разбирается в вампирах, как считает сам.

«Или это я не настолько хорошо разбираюсь в них, как мне кажется…»

– Мне уже доводилось видеть подобное, – отметил Исидро, – когда охотники на вампиров становятся настолько одержимы своим делом, что забывают обо всём на свете – о семье, о друзьях, о радостях познания и радостях любовных – и сами начинают напоминать объект своей охоты. Их мир сужается до тех пор, пока они не превращаются в совершенное оружие… и полностью теряют остатки человечности. Я так понимаю, что вы всё-таки отыскали Иных в Западных горах?

Эшер недоумённо поднял брови.

– Хотите сказать, вы были там и не пришли нам на помощь, когда…?

– Dios[32], нет! Мёртвые могут перемещаться быстро, но прошлой ночью я занимался решением других вопросов – и, увы, не так успешно, как хотелось бы. О том, где вы были, я узнал в тот момент, когда вы вернулись в гостиницу – и выглядели при этом так, словно побывали на войне. А сегодня вечером в казарме тройка солдат, сопровождавших вас, в красках живописала подробности стычки с самой вонючей шайкой оборванцев, какая только бродит по этой земле. Солдаты утверждали, что разбойники были то ли под наркотиками, то ли практиковали всякие странные техники вроде амока[33] у филиппинских воинов.

– Вот и славно. Последнее, чего мне хотелось бы – чтобы слухи о существовании Иных долетели до ушей кого-нибудь из той гнилой породы людей, что изобретают дрянь вроде фосгена[34]. – Эшер вкратце пересказал события последних тридцати шести часов, в том числе и то, как разбойники отобрали у них лошадей и как останки, найденные доктором Бауэр, реагировали на солнечный свет. – Интересно было бы взглянуть, как подействует на кости этих тварей пара капель нитрата серебра, а у Карлебаха с собой целая коллекция всевозможных растворов. Правда, я понятия не имею, как заставить этих существ выпить какой-нибудь. Насколько я понял, доктор Бауэр полагает их неким примитивным видом, сохранившимся с доисторических времён, вроде «обезьянолюдей» из «Затерянного мира», и надеется доказать это научному сообществу.

– Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, – процитировал Исидро. – Впрочем, её версия звучит не более фантастично, чем утверждение о существовании вампиров.

Между тем они дошли до стены Имперского города – её тёмная тень уходила на тридцать футов вверх на противоположном краю улицы. В свете фонарей железнодорожной станции смутно угадывались зубцы верхнего края. Откуда-то издали доносились хриплые крики уличного торговца, приглашавшего угоститься лепёшками и арбузными семечками.

– Что удалось выяснить о пекинских вампирах?

– Ничего. – Исидро спрятал руки в карманы длинного чёрного пальто, почти сливаясь с темнотой. – Я даже тени их нигде не видел. Однако их присутствие ощущается в воздухе, как запах дыма. Я прогулялся вдоль насыпи и даже недалеко заходил в город, прислушиваясь, но так и не услышал их голосов. При этом всякий раз, когда я засыпаю, мне снится, что за мной наблюдает нечто, недоступное моему пониманию. Нечто жуткое, холодное и молчаливое.

Эшер сообразил, что вампир впервые сознался в том, что видит сны.

Антея Фаррен, вампирская графиня – сгинувшая в том константинопольском пожарище – как-то сказала Эшеру, что для тех, кто убивает других, пытаясь украсть побольше жизни себе, Господь избрал такую кару – он наделил их жаждой ко всему, что присуще смерти, кроме покоя. Превращение в вампира влекло за собой постоянную нужду в надёжном укрытии, в жёстком контроле собственного окружения – и с каждым годом эта не-жизнь становилась всё более замкнутой, более скучной, потому как любую мелочь, способную усложнить её, требовалось контролировать. Большинство вампиров не решалось путешествовать, а многие и вовсе не отходили дальше чем на пару миль от места, где хранился их гроб, опасаясь, что в критический момент не смогут вовремя вернуться.

– Это как в той сказке, – рассказывала графиня в темноте венской ночи, – где человеку волшебным образом заменяли одну конечность за другой на такие же, но из металла – пока однажды он не сообразил, что у него нет сердца, а значит, он больше не человек. Мне страшно, – сказала она тогда. – Но мне стоит бояться ещё сильнее. Ведь я могу умереть в один миг просто потому, что не смогу найти подходящего укрытия, потому что не знаю, куда идти…

Впрочем, смерть графини растянулась не на один миг.

Эти же мысли, судя по всему, беспокоили сейчас и Исидро.

– Будет ли вам проще искать их, – осторожно поинтересовался Эшер, – если мы пойдём вместе? По крайней мере, я смогу поговорить с ними, если они всё-таки покажутся.

– Вы умрёте, – просто ответил Исидро. – Возможно, и я тоже – за то, что спутался с живым. Вероятно, вы уже обрекли себя на гибель от их рук – просто потому, что сейчас мы с вами разговариваем. Я не ощущаю их присутствия здесь, в Посольском квартале, но вполне возможно, что это они затуманивают мой разум иллюзиями. Не знаю. Могу лишь сказать одно – будьте осторожны и принимайте все защитные меры. Потому что я кожей чувствую, что их удар будет быстрее мысли. Простите меня, – добавил он с искренним сожалением.

Ветер швырнул Джеймсу в лицо горстку пыли. Проморгавшись, он понял, что уже некоторое время стоит совсем один на берегу возле канала, там, где вода уходит под городскую стену. В бледном свете луны он разглядел, что в пыли улицы Мэйдзи тянется лишь одна цепочка следов – его собственная.

Глава десятая

Пэй Чжэн Кан, по словам сэра Джона Джордана, считался самым надёжным из китайских работников британского посольства. Когда Кану было восемь лет, его родители эмигрировали в Индию, и впоследствии молодой человек получил образование в Кембридже.

Однако у него имелась родня в Пекине, и не так давно Кан женился на девушке, выбранной ими, так что он весьма обрадовался, когда Эшер попросил его помочь с разбором графиков работы шахты в Миньляне, оставленных компанией «Си Фань-тэ Синь», пообещав платить по десять шиллингов за вечер.

Сама горнодобывающая компания обанкротилась несколько лет назад, и Эшер, взглянув на увесистую стопку желтоватых листов, присланных Мизуками, быстро понял почему. Одного беглого взгляда хватило, чтобы понять, что карты неполные, и даже когда Эшеру удалось отыскать на них ущелье Миньлянь, стало ясно, что масштаб указан неверно, а местность даже близко не похожа на ту, где ему довелось побывать в пятницу.

– Нет, сэр, всё верно, это Миньлянь, – заверил Пэй, когда Эшер вопросительно пододвинул к нему карту. – По всей видимости, человек, занимавшийся составлением этой карты, никогда не бывал в тех краях лично и просто постарался свести воедино информацию со всех предыдущих карт.

Они устроились в одном из кабинетов посольства – Эшеру совершенно не хотелось, чтобы кто-то посторонний узнал излишние подробности о его семье или месте проживания без крайней на то необходимости. Кабинеты располагались в старинном здании, изначально бывшем княжеским дворцом, поэтому здесь не было даже газопровода, не говоря уже об электричестве. Так что помещение освещали лишь парафиновые лампы, алые колонны, возвышавшиеся между простыми рабочими столами чиновников, окутывали причудливые тени, а узорчатые своды потолков тускло поблёскивали облезлой позолотой.

В процессе изучения карт Эшер обнаружил, что за прошедшие годы не так уж сильно забыл китайский, однако помощь Пэя всё равно оказалась кстати.

– Вот эта отметка – «склон»? А вот здесь иероглиф «десять» – это градус наклона?

– Это «кэнь» – «яма». По всей видимости, «десять» – это количество бу[35], указание глубины, хотя… когда там была сделана эта карта? Потому что это могут быть и метры.

– А когда компания перешла на метрическую систему, не указано?

Пэй покачал головой.

– Если на шахту устанавливали немецкое или французское оборудование, то в планах периодически могли использоваться метры – даже тогда, в тысяча восемьсот восьмидесятом. Но это зависит от того, кто тогда числился бригадиром – кому-то могло быть привычнее считать в бу и чи. К тому же некоторые бригадиры происходили из тех краёв, где в одном бу было пять чи, а некоторые – из тех, где шесть.

– Ага, – про себя Эшер подумал, что прекрасно понимает несчастного императора Гуансюя, собиравшегося реформировать систему мер – до того, как умер в заточении, отравленный своей злобной старой тёткой, вдовствующей императрицей Цыси. – А куда ведёт вот этот путь? Тут написано «старый тоннель».

– «Старый тоннель» может означать шахту, вырытую в эпоху династии Тан, сэр. Эта часть хребта испещрена старыми шахтами. Некоторые тоннели зарыты или затоплены, а иные и вовсе ведут боги знают куда. Компанию обманули, когда она выкупила эти рудники, вот она и попыталась покрыть расходы из жалованья работников. Никто никогда не заботился о том, чтобы устанавливать достаточное количество подпорок и следить за состоянием водных насосов.

Эшер взглянул на молодого человека, опрятного, как любой клерк-кокни, в синем костюме и накрахмаленном воротничке, с остриженными на французский манер усиками.

– Ты когда-нибудь бывал в этих шахтах?

Пэй покачал головой:

– Нет, но именно на руднике Ши-лю работал один из соседей моей матери – и перед тем, как компания «Си Фань-тэ» их выкупила, и после того. Он рассказывал, что по некоторым коридорам можно добраться даже до совсем старых рудников, выработанных ещё до того, как… – он осёкся, явно проглотив слова «длинноносые дьяволы», – европейцы пришли в Китай.

– А он никогда не рассказывал тебе страшилок о всяких существах, населяющих шахты?

– В смысле, о демонах? – Пэй усмехнулся. – В своё время он нас с братом до икотки запугивал, рассказывая о куэй, похожем на гигантского сома, с шестью парами человеческих рук и светящимися в темноте глазами. Якобы тот бродит по тоннелю и поёт нежным женским голосом, заманивая шахтёров и пожирая их.

И ни слова про яо-куэй, отметил про себя Эшер. Пэю на вид было лет двадцать с небольшим, может, тридцать – а значит, судя по всему, доктор Бауэр не солгала – яо-куэй появились здесь совсем недавно.

«Но как? Откуда они сюда явились? И зачем? И имеют ли к этому отношение пекинские вампиры?»

За прошедшие три дня, помимо изучения карт, Эшер также навестил остальных друзей Ричарда Гобарта – Кромвеля Холла, работника Министерства торговли, и немецкого переводчика-модника Ганса Эрлиха. Оба подтвердили то, что Эшер и так уже понял: в тот злополучный вечер, когда вся компания отправилась в Восемь переулков, на шее младшего Гобарта был вовсе не тот галстук, которым задушили Холли Эддингтон. Становилось совершенно ясно – молодого человека незаметно и аккуратно разлучили с его товарищами, накачали наркотиками – его пропуск, должно быть, показывал караульным рикша, тащивший повозку, – а затем выбросили в саду рядом с телом убитой невесты. Даже департамент, пожалуй, не смог бы сработать изящнее.

На третий вечер Эшер аккуратно поинтересовался – где «почтенный» господин, обладающий средним достатком и специфическими вкусами, мог бы развлечься в Пекине.

– Один мой друг интересуется, – пояснил он.

– Что интересует вашего друга – юноши или дети? – поинтересовался Пэй таким же равнодушно-услужливым тоном, каким официанты в пекинских харчевнях интересовались, какой рис желает гость – варёный или жареный?

– Девушки, – ответил Эшер. – Молоденькие девушки. У кого мне следует спросить?

Клерк пару мгновений молчал, внимательно глядя ему в лицо, хотя сам Эшер уже давно понял, что по внешнему виду далеко не всегда удаётся определить пристрастия человека в спальне.

– Я бы пошёл к Толстому Ю или к Ан Лу-таню, – наконец ответил Пэй. – Если вашего друга интересуют совсем юные девочки, то лучше обратиться к Ю. А если он не хочет проблем с законом в том случае, если девочки как-то… пострадают, то лучше к Ану.

– Я ему передам, – ответил Эшер, заметив, как в глазах клерка мелькнула тревога и отвращение – как будто он подозревал, что никакого «друга» у Джеймса нет. – И уточню, чего именно ему хочется. Большое спасибо.

Пэй вернулся к изучению архивов горнодобывающей компании и, разложив очередной лист под светом лампы, добавил:

– Будьте осторожны с Аном. Он работает на семью Цзо – а они сейчас одна из самых влиятельных банд в городе. Помещение для развлечений обычно предоставляет сам Ан – и, соответственно, Цзо. Так что вашего друга могут впоследствии начать шантажировать.

– Я предупрежу его. Спасибо.

Было уже ближе к восьми, когда Эшер убрал карты в шкафчик, выделенный ему сэром Джоном в посольском кабинете, уплатил Пэю положенные десять шиллингов – попытавшись добавить пару крон поверх, но клерк молча покачал головой, – и отправился на улицу Мэйдзи в поисках рикши. Этим вечером его, Лидию и Карлебаха ждал ужин в Пекинском клубе в компании русского посла барона Дроздова, его жены и бельгийского профессора китайской литературы. Джеймс едва успел заехать в гостиницу, чтобы переодеться. Лидия и Карлебах к тому времени уже уехали.

– Старый профессор отбыл ещё в пять часов, сэр, – доложила Эллен с некоторым неодобрением. – Сказал, что ему нужно прикупить пару галстуков. А вот я скажу, что это не повод заставлять бедную миссис Эшер добираться до клуба без сопровождения.

От главного крыльца «Вэгонс-Литс» до дверей Пекинского клуба было всего пятьсот ярдов вдоль двух самых патрулируемых улиц Китая, но Эллен, судя по всему, изрядно начиталась романов о «жёлтой опасности» и теперь свято верила, что даже во время столь короткого путешествия эта самая опасность будет подстерегать её госпожу решительно на каждом шагу.

– Галстуки – важнейший инструмент мужского выживания в чужой стране, Эллен, – со всей серьёзностью ответил Джеймс. – Я лишь надеюсь, что ребе Карлебах не забыл надеть фрак перед выходом, в противном случае метрдотель клуба не пустит его на порог, сколько бы галстуков он ни купил.

Впрочем, позже Эшеру выпал случай и самому оценить наряд Карлебаха. Этому поспособствовала привычка глядеть в оба, присущая любому опытному полевому агенту независимо от того, водит ли он дружбу с вампирами. Эшер замечал всякую дверь, всякий транспорт, всякого прохожего, которые попадались на его пути через Посольскую улицу и проспект Марко Поло, пока нанятый им рикша бодрой рысью тащил повозку к Пекинскому клубу. Эта же привычка заставила Эшера за последние три дня внимательно ознакомиться – а заодно ознакомить и Лидию – с планировкой гостиницы, разработать шесть способов забрать припрятанные в генераторной деньги, запомнить каждую лестницу, каждый чердак, каждый шкаф и особенно – каждый выход. Просто на всякий случай.

Как гласила старая поговорка, ходившая в департаменте, – «время, затраченное на подготовку, лишним не бывает».

Ночь выдалась холодной, так что Эшер повыше поднял воротник пальто и натянул цилиндр так, чтобы поля закрывали лоб. Тем не менее это не мешало ему замечать знакомые лица: полковника фон Мерена и старого седого пройдоху Айхорна, выходящих из ворот немецкого посольства; секретаря министра торговли Оду-сана в щегольском костюме, сшитом по лондонской моде, шагавшего по улице от японского посольства к банку Шанхая и Бангкока; старого китайца Мяня, торговавшего по всему Посольскому кварталу газетами и бамбуковыми корзинами, параллельно – как подозревал Джеймс, – подвизаясь почтальоном как минимум у одной шпионской сети – а может, даже и в нескольких.

Так что, когда Эшер выбрался из повозки возле ярко освещённых бронзовых дверей Пекинского клуба и расплатился с рикшей («двадцать пять центов, в любую точку города, быстро-быстро…»), он сразу же заметил, как из ворот австрийского посольства, лежащего в паре сотен футов дальше по улице Оленя, выходит ребе Карлебах. Его чудовищно старомодное пальто, белую бороду и шляпу с низкой тульёй невозможно было не узнать даже издали. Поэтому Эшер не сразу направился к дверям клуба, а прошёлся вниз по улице, наблюдая за высокой ссутуленной фигурой, маячащей у ворот посольства. Карлебах обернулся, попрощавшись с кем-то, а затем поклонился, коснулся полей шляпы и направился к клубу. И никаких покупок у него с собой не было.

Эшер ещё пару мгновений постоял, глядя на профессора, а затем отправился в клуб. В вестибюле его уже дожидалась Лидия – восхитительно красивая в зелёных и янтарно-жёлтых шелках, – а вместе с ней барон Дроздов со своей горластой баронессой и худосочный старый профессор Фейдро. Когда Карлебах поднялся в вестибюль, Эшер не стал расспрашивать его об австрийском посольстве – но позже отметил, что за всё время ужина, состоявшего из отменной йоркширской ветчины с зелёным горошком, ребе и сам ни разу не упомянул о нём. Как и о том, купил ли он галстуки. Лидия же спросила, как прошёл его визит в Шёлковый переулок, не нашёл ли он проводника, чтобы посетить храм Вечной Гармонии, – Карлебах ответил, что не нашёл, – и посетовала, что ему пришлось так быстро уехать из отеля.

В общем, как отметил про себя Эшер, врать его наставник не умел совершенно.

«Так что если бы даже Министерство внутренних дел Германии попыталось завербовать его, то очень быстро бы разочаровалось».

Как бы там ни было, Джеймс даже представить себе не мог, чтобы его друг допустил, чтобы какое-нибудь правительство хотя бы краем уха услышало что-нибудь об Иных. Особенно его собственное и особенно теперь, когда оно вступило в тесный союз с Германией.

И всё же стоило запомнить эту деталь.

Потому что в гостинице Джеймса дожидался Исидро.

На обратном пути Карлебах, Джеймс и Лидия наняли двух рикш.

Когда чета Эшеров переступила порог «Вэгонс-Литс», слуга-китаец передал Джеймсу записку, написанную характерным почерком шестнадцатого века. Под вопросительным взглядом Карлебаха Эшер выразительно нахмурился и сообщил: «Это очередные сплетни о Ричарде Гобарте», – и отправился следом за слугой в ту отдельную гостиную с голубыми шторами, где прежде встречался с графом Мизуками. Исидро обнаружился в кресле у камина, разглядывающий популярный путеводитель по улицам Пекина.

– Я переговорил с ещё одним вампиром, – сообщил он, когда Эшер закрыл дверь.

– Значит, местные – как минимум один из них – всё-таки владеют английским? – Эшер стащил перчатки и протянул руки к огню. – Или испанским – иезуиты уже три столетия посылают сюда миссионеров…

– Святой отец Орсино Эспириту был одним из них, – Исидро выглядел уже далеко не таким измождённым, как во время их последнего разговора – по всей видимости, он всё-таки покормился где-то, вероятно, подальше от города. Однако в его глазах по-прежнему плескалась тревога. – Он спит в склепе заброшенной часовни неподалёку от старого французского кладбища.

Эшер отметил, что на Исидро, как всегда, безупречно чистая сорочка и новый костюм – на этот раз не чёрный, а графитово-серый.

Так где же всё-таки укрывается он сам?..

– Часовню сожгли во время Восстания, – продолжил Исидро, – и сейчас от неё остались практически одни развалины. Отец Орсино смертельно боится, что его кто-нибудь обнаружит, поэтому мне пришлось гоняться за ним по всем дворцовым садам, а когда я всё-таки настиг его, оказалось, что он совершенно чокнутый.

– Не больно-то обнадёживающее начало. И что он сказал о прочих пекинских вампирах?

– Он заявил, что все они превратились в богов. – Исидро умолк и некоторое время сидел, задумчиво глядя на тлеющие угли, сложив длинные тонкие пальцы на худых коленях, обтянутых тканью элегантных брюк. – Похоже, в его понимании их образы слились с образами Князей Ада, распоряжающихся грешниками, так что он порядочно утомил меня расспросами о том, где находится гора ножей – на первом кругу или на четвёртом, и как готовят грешников на втором кругу – жарят в масле или варят. А ещё, как он мне поведал, изначально в Аду было сто тридцать четыре круга, но позже, во времена династии Тан, их реорганизовали, так что количество сократилось до восемнадцати. И спросил, не знаю ли я, часом, как это произошло? В общем, я сам чуть не спятил от этих расспросов.

– Интересно, за кого он вас принял? – полюбопытствовал Эшер, устраиваясь в кресле напротив.

– Очевидно, за представителя Инквизиции, явившегося, чтобы отвезти его обратно в Испанию. Каюсь, я не стал его разубеждать, напротив, припугнул, что работаю с тайными посланниками Папы – с тобой и госпожой Лидией, – так что не забудь об этом, если вдруг столкнёшься с бедолагой Орсино лично. Большую часть последних трёх столетий он скрывался в угольных шахтах где-то в Западных горах… – Исидро осёкся, заметив, как Эшер резко выпрямился в кресле. – И выбрался из них лишь этим летом, потому что, по его словам, там развелись вонючие бесы, и он побоялся, что его убежище могут раскрыть.

– Этим летом?

– Первый бес, по его словам, появился прошлой зимой. Тогда Орсино решил, что это просто бандит, спятивший и отбившийся от своей ватаги, но не стал нападать на него, потому что этот человек был католиком – уж не знаю, как он сумел это определить. А позже этот человек якобы превратился в монстра и начал сам нападать на бандитов и на селян, если те не успевали вернуться домой до захода солнца. Отец Орсино старался держаться подальше от яо-куэй из опасений, что они донесут Князьям Ада о том, где он прячется. А позже, как он сказал, их стало невероятно много, отчего он начал бояться, что его убьют и сожрут так же, как убивали и жрали деревенских свиней – а то и самих селян, когда их удавалось поймать.

– Но до этого он прятался в холмах?

– Да, от Князей Ада, – Исидро повернулся, и его жёлтые глаза сверкнули, отражая свет камина. – Как он утверждал, они хотят убить его за то, что, будучи слугой Христовым, он обратил в свою веру так много китайцев, что в Аду стало пустовато. По всей видимости, оклад тамошних Князей напрямую зависит от рабочей нагрузки.

– Или они почувствовали себя опозоренными.

– Может, и так. Орсино обустроил себе логово глубоко в шахтах, укрепив его решётками и замками из серебра, чтобы мертвецы не могли до них дотронуться. Впрочем, сам он, конечно же, тоже не мог дотронуться до них, – Исидро шевельнул пальцем – этот жест заменял пожатие плечами, – так что, полагаю, он нанимал рабочих, чтобы те установили перегородки, а затем выпивал их досуха – заслуженно, стоит отметить, потому что они наверняка воровали серебро. Но как бы там ни было, он умолял меня вывезти его из Китая и доставить обратно к Папе – Орсино уверен, что тот защитит его от Князей. Потому что он чувствует, что им вполне по силам утащить его прямиком в Ад за все его грехи.

– Хммм, – протянул Эшер, – дай угадаю – Орсино так и не смог внятно сказать, кто в своё время обратил его самого?

Исидро едва заметно качнул головой.

– А о том, есть ли какая-то связь между яо-куэй и пекинскими вампирами?

– Как я уже сказал, я сам чуть не спятил в процессе нашей беседы. Орсино сначала подтвердил, что Князья уже давно не создают себе подобных, но управляют миром через смертных посредников. А потом вывалил на меня столь впечатляющее количество подробностей о рангах и званиях каждого Князя и их положении в загробной иерархии, что я засомневался в правдивости его слов. Тем не менее он совершенно очевидно говорил о вампирах, так как, по его словам, Князья пьют кровь и поглощают «ци» – жизненную силу – и тем самым набираются сил. Более того, днём они спят, и совершенно очевидно, что один из них и обратил самого Орсино.

«Они могут донести Князьям Ада о том, где он прячется».

Эшер встал с кресла и подошёл к окну, распахивая шторы – два куска плотной парчи с павлиньим узором, вытканные на фабриках Манчестера, – и выглянул в темноту. Ворота квартала уже закрылись, и улица Мэйдзи опустела. Луна, только-только начавшая убывать, отражалась в стоячей воде канала.

Мимо прошёл патрульный отряд посольской полиции, бронзовые пуговицы на их униформе поблёскивали, отражая свет фонарей. Дальше, в конце улицы, на фоне звёздного неба возвышалась тёмная стена Татарского города.

– Орсино сказал: «Я слышу их голоса в своей голове». Но я не знаю, кого он имел в виду – Иных или Князей. Вероятно, он и сам этого не знает.

– Помните, – медленно протянул Эшер, – как три года назад хозяин Константинополя лишился возможности обращать людей в вампиров? Плоть новообращённого изменялась, но душа – дух, – не могли соединиться с разумом господина, чтобы завершить превращение. Так что тело «птенца» деградировало, преобразившись лишь наполовину, но вирус вампиризма передавать могло…

– Вы думаете о том, что получится, если «птенец» в таком состоянии попытается обзавестись собственными «птенцами»? – Бледные брови вампира сошлись к благородной переносице. – Хороший вопрос. Честно говоря, мне и самому интересно – как и то, смогу ли я заглянуть в мысли подобных созданий так, как заглядываю в людские сны… Но если они и впрямь слуги пекинских вампиров, попытка это выяснить может дорого мне обойтись. Я бы предпочёл не привлекать их внимания как можно дольше – по крайней мере, до тех пор, пока не узнаю хоть что-нибудь об их намерениях.

Эшер вернулся обратно к камину и, сложив руки на груди, молча воззрился на своего худощавого собеседника:

– Полагаете, они захотят вас убить? Я имею в виду – пекинские вампиры.

– Полагаю, что они могут захотеть, – просто откликнулся Исидро. – Отец Орсино, например, свято уверен, что они непременно убьют его. Но, во-первых, он священник, во-вторых, как я уже сказал, сумасшедший. Так что он-то как раз действительно представляет для них угрозу, – вампир ненадолго умолк, глядя в огонь так, словно под кучей раскалённых углей и чёрного пепла прятались врата в те самые восемнадцать адских ведомств, и, если долго смотреть на пламя, можно увидеть, о чём думают их работники. – Честно говоря, – продолжил он наконец, – меня немало беспокоит тот факт, что все встреченные мной вампиры моего возраста и старше – а отца Орсино обратили в тысяча пятьсот восьмидесятом, – безумны, за одним-единственным исключением. Как будто после трёх столетий существования с нашим видом что-то происходит – и хотел бы я знать, что именно. А ещё весьма интересно, сколько лет этим Князьям Ада – и сохранили ли они здравый рассудок?..

Эшер всё ещё сидел возле камина, отрешённо глядя на то, как переливаются расплавленным золотом остывающие угли, когда в дверь гостиной громко постучали. Джеймс вздрогнул, очнувшись от ступора, и с раздражением понял, что сидит так уже не первую минуту – даже ноги успели затечь.

Черти бы побрали этого Исидро, подумал Эшер – соседнее кресло, конечно же, давно опустело, а подушки на нём снова выглядели так, словно здесь и вовсе никто не сидел.

На пороге гостиной стояла Лидия – всё ещё в том вечернем платье, в котором ездила в клуб, из оливково-зелёного атласа с оранжево-чёрной каймой, но уже успевшая снять украшения и перчатки. Из вестибюля донёсся бой часов – ровно двенадцать раз.

Оглянувшись через плечо и убедившись, что вестибюль пуст, Лидия надела очки.

– Всё в порядке?

Эшер кивнул и, взяв её за руки, коснулся их по очереди губами.

– Записка была от Исидро, – сообщил он. – А вовсе не о бедном сыне Гобарта. – Джеймс сунул руку в карман пиджака, но никакой записки там не оказалось. – Извини, я…

– С ним всё в порядке? – спросила Лидия и осеклась, а Эшер вспомнил, что Исидро сегодня выглядел явно лучше, чем вчера, а значит… значит, кто-то где-то умер.

– Выглядел он неплохо, – уклончиво ответил Джеймс. – И рассказал, что обнаружил здесь, в Пекине, ещё одного вампира – такого же испанца, как и он сам. Я тебе потом расскажу. Извини, что заставил ждать так долго.

Лидия покачала головой, а затем протянула ему другую записку.

– Я бы вовсе не стала беспокоить тебя, – сообщила она. – Но это письмо доставили час назад.

В письме говорилось:

«Эшер-сенсей, пожалуйста, загляните завтра ко мне в резиденцию в посольстве так рано, как только вам будет удобно. И приведите также Карлебаха-сенсея, если он будет любезен принять моё приглашение.

С наилучшими пожеланиями, Мизуками».

Глава одиннадцатая

– Яещё не посылал за доктором, – сообщил граф Мизуками и, подойдя к сидящему на подушке Ито, опустился на колени и по-отечески положил руку на его обнажённое плечо. Он говорил негромко, хотя молодой самурай как будто вовсе не слышал, о чём шёл разговор, так что Эшер заподозрил, что Ито попросту не владеет английским. – Вчера у него неожиданно начался жар, правда, за день до этого он жаловался, что естественный свет режет ему глаза, а лицо и тело болят.

Небольшие кирпичные домики, располагавшиеся за зданием японского посольства, были выстроены уже после Восстания, так что здесь имелись электрические лампы, странно смотрящиеся рядом с традиционными матрасами-татами и жаровнями. Ставни в тесной комнатке Ито были плотно закрыты и к тому же дополнительно загорожены футонами, чтобы ни один, даже самый крохотный лучик утреннего солнца не смог пробиться внутрь.

– Я помню, о чём мы говорили, – продолжил Мизуками, – о том, что может взбрести в голову немцам, если они узнают про тех существ, обитающих в Западных горах, – кем бы они там ни были. Вражьи уши торчат повсюду, однако вызвать доктора просто необходимо.

– Моя жена – медик. – Эшер подошёл к подушке, чувствуя сквозь ткань чулок мягкость шерстяного коврика, и опустился на колени: – Может быть, вы позволите ей осмотреть Ито-сана? – Он мягко подцепил лицо самурая под подбородок, заставляя слегка поднять голову. Ито вздрогнул, когда пальцы Джеймса осторожно коснулись распухших скул и челюсти. Его кожа горела огнём, а под бинтами, обтягивающими левое предплечье и бок, виднелись признаки сильного воспаления.

В уголках губ телохранителя темнела кровь. Небольшой тазик рядом с подушкой был полон скомканных кусочков марли, пропитанных красным.

Карлебах, остановившийся у порога, закрыл лицо руками.

– Я распоряжусь, чтобы её привели сюда. – Мизуками отошёл к двери, коротко переговорил с дожидавшимся в коридоре слугой и, вернувшись к Эшеру, снова опустился на колени.

– Вы видели, какие раны получил Ито-сан, – добавил он, понизив голос до шёпота, – кожу на руке и на боку рассекли до мяса. Когда он отрубил голову тому тенма, – слово, которым граф называл яо-куэй, означало «демон», – он с головы до ног перепачкался в его крови. Я опасался инфекции, переносимой на когтях и зубах. Но раз уж так вышло, что зараза попала в его кровь, значит, теперь он и сам превратится в такое существо? Они ведь именно так размножаются?

«Заражением крови», сказал тогда Исидро. Как вампиры.

Эшер коротко оглянулся на Карлебаха. Старик негромко застонал, но ничего не ответил.

– По крайней мере, так я слышал.

– От кого вы это слышали? – Узкие глаза Мизуками гневно сверкнули. – Вы упоминали некие легенды – о чём именно в них говорилось? Где эти существа обитают, где они обитали раньше, где…

Ито закряхтел и что-то тихо пробормотал по-японски, словно самому себе. С его губ закапала кровь – тонкую кожу рассекли удлинившиеся клыки. Мизуками крепко обнял молодого человека за плечи, потерянно глядя перед собой.

– Ито… – тихо зашептал он. – Ито-кун…

– Они обитали в Праге, – ответил Эшер, – около пяти столетий. Насколько удалось выяснить, они живут в древней канализационной системе и в лабиринте подземных тоннелей под Старым городом. И больше нигде не появлялись – по крайней мере, до прошлой зимы.

Мизуками поднял руку и с неимоверной осторожностью погладил телохранителя по лицу – то жутко опухло и побледнело в тех местах, где размягчались и вытягивались сухожилия.

– Вчера вечером я слышал, как он расхаживает по комнате, – прошептал граф. – А утром перед этим он жаловался, что слышит в голове какое-то бормотание – не голоса, но смутный гул, похожий на трепет крыльев мотылька, на пение призраков, заставляющих его метаться из угла в угол, требующих то убивать, то убегать, то позволить им завладеть его разумом. Ки о цукете, Ито-кун, – он крепче сжал плечи самурая.

«Не теряй крепости духа».

Эшер оглянулся через плечо на дверь – старый профессор по-прежнему не двигался с места.

– Что-нибудь можно сделать?

– Нет, – хрипло откликнулся Карлебах.

– Даже замедлить этот процесс никак нельзя? Или остановить на какое-то время? У вас ведь столько наработок и рецептов…

– Нет! – рявкнул Карлебах и, распахнув дверь, бросился вон из комнаты, едва не столкнувшись с Лидией, которая как раз в эту минуту заходила в коридор в сопровождении слуги. Протиснувшись мимо нее, Карлебах почти бегом удалился прочь.

– Профессор? – недоумённо оглянулась Лидия.

– Заходи, – позвал Эшер. – Этому человеку нужна твоя помощь.

Лидия поспешила в комнату и, не обращая внимания на присутствие посторонних, натянула очки.

– О господи…

Шурша нижними юбками, она опустилась на колени и открыла медицинскую сумку.

– Граф Мизуками, – подал голос Джеймс, пока Лидия возилась с инструментами, – позвольте представить вам мою жену, доктора Эшер…

Мизуками и Лидия обменялись дежурными кивками. Пока она осматривала лицо и рот Ито, граф тихо пересказал ей то, о чём уже рассказывал Эшеру, включая подробности пятничного вечера. Лидия проверила давление и пульс, осмотрела руки молодого самурая – кутикула на пальцах кровоточила, потому как ногти уже начали твердеть и удлиняться, – а затем заглянула в зрачки. Ито, судя по всему, ничуть не беспокоил электрический свет, даже когда его направляли прямо в глаза.

Ему причиняло боль только солнце.

Однако, когда Лидия потянулась снять с него бинты, молодой человек неожиданно оттолкнул её с такой силой, что она рухнула на матрасы. Вскочив на ноги, он бросился в угол комнаты, а когда Мизуками попытался догнать его, обернулся и что-то закричал на японском.

Граф молча выслушал его, сочувственно глядя, и Ито, дрожа всем телом, добавил ещё несколько слов – тихо и отчаянно. Мизуками ответил – и Ито проговорил что-то ещё, и теперь в его голосе слышалась агония. Эшер с жалостью и отвращением понял, что это последние слова, которые самурай произносил, будучи в здравом уме и трезвой памяти. А затем он повернулся лицом к стене, медленно опустился на колени, а после и вовсе скукожился, свернулся калачиком в самом дальнем углу, куда не доставал свет солнца.

Охваченная ужасом и жалостью, Лидия шагнула было к нему, но Джеймс удержал её.

Мизуками опустился на колено, разглядывая телохранителя, а затем вернулся к Эшерам, замершим возле подушки и тазика с окровавленными тряпками.

– Он спит.

На несколько долгих мгновений в комнате повисла тишина. Атташе хорошо умел держать лицо, но и ему требовалось время, чтобы справиться с бурей в душе.

– Что он сказал? – негромко уточнила Лидия.

– Он сказал: «Они зовут меня, они захватывают мой разум, я больше не могу им противиться».

Эшер с женой переглянулись. Им обоим доводилось познакомиться со способностью некоторых вампиров проникать и даже изменять сновидения живых. И нашёптывать им всякие мысли.

– Как только стемнеет, он попытается выбраться, – тихо проговорил Эшер. – Не сегодня, так завтра. Он будет стараться воссоединиться с ними. Мне жаль.

Мизуками едва заметно кивнул.

– Тут уж ничего не поделаешь.

– С вашего позволения, граф, я хотел бы последовать за ним, когда он отправится в путь. Я хочу выяснить, нет ли их в городе.

– Весьма мудро с вашей стороны, Эшу-сенсей, – откликнулся Мизуками равнодушно-усталым тоном.

– До тех пор, полагаю, стоит держать Ито-сана взаперти.

– Безусловно. Я сделаю всё, как вы скажете. Благодарю вас, – граф низко поклонился. – И вас также, доктор Эшу, – следующий поклон предназначался Лидии. Тёмные глаза Мизуками за толстыми стёклами очков и сами как будто остекленели – чувствовалось, как он старательно прячет все мысли и чувства, клокочущие внутри.

– Мне очень жаль… – начала было Лидия, но граф снова покачал головой.

– Тут уж ничего не поделаешь, – ответил он. – От лица моего слуги приношу вам извинения за нанесённый удар – будь Ито в своём уме, он ни за что не посмел бы поднять на вас руку. Он ведь вырос в моём доме, – добавил Мизуками. – Ито – сын одного из самураев моего отца. Спасибо, что пришли и попытались помочь.

Карлебах дожидался их в гостиной – единственной комнате в этом маленьком домике, обставленной на европейский манер, с диванами и креслами. Старик отрешённо смотрел в окно на освещённые ярким зимним солнцем пекинские улицы.

Мизуками снова обратился к слуге, и Эшер, уловив слова «дзинрикиша га нидай» — «две рикши», – тут же вмешался:

– С вашего позволения, граф, мы с профессором предпочли бы вернуться в гостиницу пешком.

Лидия – конечно же, стащившая очки перед тем, как выйти из комнаты Ито, – оглянулась, вопросительно открыв рот, но, перехватив взгляд мужа, передумала и лишь спокойно уточнила:

– В таком случае встретимся за обедом?

Мизуками проводил Лидию до крыльца, где дожидалась его личная повозка, подал руку, помогая забраться, и протянул тщательно упакованный свёрток с кусочками окровавленной марли. Когда рикша бодро уволок повозку по аккуратной улочке японского посольского комплекса, похожего на казармы, граф сопроводил Эшера и Карлебаха к задним воротам, выходившим на улицу Лагрене, и попрощался, ещё раз поклонившись.

Как только он ушёл, Эшер подцепил Карлебаха под локоть и тихо поинтересовался:

– С Матьяшем случилось то же самое, да?

Впрочем, в глубине души он уже знал, каким будет ответ.

Карлебах тяжело вздохнул.

– Матьяш… – прошептал он, и в этом тихом шёпоте слышались отголоски плача царя Давида: «Сын мой, Авессалом, сын мой, сын мой… о, кто дал бы мне умереть вместо тебя…»

За высокой задней стеной французских казарм раздалась переливчатая трель свистков, возвещающих об утреннем построении, а следом – отрывистые крики офицеров. На противоположной стороне дороги ослепительно сияли на солнце выкрашенные в белый кирпичные стены таможенного двора. Эшеру подумалось о молодом человеке в одной белой набедренной повязке, которого они оставили лежать в самом тёмном углу – тот ведь так и не очнётся от своего мертвенного сна до самого заката…

А когда солнце всё-таки скроется, вспомнит ли Ито – спасший тогда, в горах, жизнь и Карлебаху, и самому Джеймсу, – собственное имя, лица близких, родные острова?..

«Тут уж ничего не поделаешь», – сказал Мизуками.

Некоторое время они с Карлебахом шагали молча.

– Он приходил на мои лекции о фольклоре, – наконец проговорил профессор таким тоном, словно беседа длилась уже не первый час, – потому что хотел, как он сам говорил, «узнать получше народ», чтобы «освободить его». Как будто представительство на политической арене для простых людей ценнее, чем защита от разорительных налогов или от призыва их сыновей в армию… Матьяш Урей… Он, видишь ли, учился на юридическом факультете и был из той породы оголтелых революционеров, которые дерут глотки в политических клубах, требуя независимости для Венгрии, и безмерно гордятся толщиной досье, собранного на них полицией.

– Вы сказали мне, что он участвовал в венгерском освободительном движении, – отметил Эшер. – Я всё гадал, каким образом он попал к вам.

– Так и попал, – старик бессильно опустил голову, как будто под весом тяжкой ноши. – С тех пор, как мне стало известно о существовании вампиров, я начал искать упоминания об их деяниях повсюду: в газетах, отчётах, рассказах путешественников. Сначала о вампирах, а затем и об Иных. Я подрядил Матьяша собирать слухи от моряков, солдат и работяг из речных доков, у тех, с кем не мог поговорить сам – тех, кто начал бы обзывать меня «жидом», сбил бы с головы шляпу и гонял её по земле ногами ради потехи. Матьяш, в свою очередь, хотел узнать, что я ищу. И почему я расспрашиваю о тех или иных вещах.

– Вы рассказали ему?

– Нет, но этот дурноголовый юнец… – тёмные глаза профессора сверкнули от нахлынувших воспоминаний. – Он отправился в архивы старейших городских газет и просматривал их так же, как теперь – твоя красавица Лидия. А потом, уловив определённые закономерности в исчезновениях людей, в слухах о том, что кто-то видел или слышал, он пошёл ещё дальше. Он начал искать старые листовки, древние указы и письма от крупнейших и старейших банковских контор по всей империи, где описывались всякие странные случаи, связанные с куплей, продажей и залогом. И вот уже тогда он пришёл ко мне и начал расспрашивать о вампирах и об этих их убогих родичах, которых зовут Иными. Он сказал, что я старый – это я-то! – Карлебах фыркнул. – И что меня должен кто-то защищать, раз уж я решил влезть в делишки тех, кто охотится во тьме. В общем, в широкой и потной груди бузотёра обнаружилось сердце рыцаря древних времён.

Старик прикрыл глаза, словно снова увидев перед собой этого «рыцарственного бузотёра» в студенческой кепи, с трёхдневной щетиной – и на его ресницах, отражая свет холодного солнца, заблестели давно сдерживаемые слёзы.

– Я говорил ему – я повторял снова и снова, – чтобы он не забивал себе голову Иными. Что именно вампиры – наши первоочередные враги. А Иные – практически… практически животные, такие же, как их соратники-крысы. Тогда Матьяш спросил – «Откуда вы всё это знаете?» И, услышав, что много лет назад один из вампиров лично рассказал мне об этом, тут же вспылил, мол, не вы ли сами говорили, что они всегда лгут? А Матьяш больше всего желал докопаться до истины – его тяга к знаниям была неутолима.

За разговором они свернули на улицу Марко Поло, встретив по пути двух французских офицеров, одетых в синие мундиры с золотыми аксельбантами и красные штаны – предмет вечной гордости французской армии. С противоположной стороны улицы доносился голос старика Мяня, монотонно восклицавшего: «Пао чи! Пао чи! Лучшие газеты пао чи!»

– Значит, в одну из ночей он отправился под мосты? – Эшеру представился тёмный силуэт, отражающийся в ночной реке, отблеск света прикрытого фонаря и вонь Иных, перебивающая смрад рыбы и сточных вод.

Лидия бы точно отправилась взглянуть на них собственными глазами. Да и сам Джеймс – тоже.

– На следующее утро он пришёл ко мне, – продолжил Карлебах тихо, – искусанный, исцарапанный, но изрядно порезавший их матросским ножом, который всегда носил с собой. А его одежда была пропитана кровью – и их кровью, и его собственной. Вампир Сегеди – хозяин Праги – как-то сказал мне, что обращение у этих существ происходит так же, как у вампиров – путём обмена кровью. Матьяш, конечно, отшучивался, как отшучивался всегда, но я видел, что он напуган. Он знал, что произойдёт после того, как его кровь смешалась с кровью Иных. Он – мы оба – уже знали, что вещества, опасные для вампиров, оказывают точно такой же эффект на плоть и этого вида немёртвых – разные виды боярышника, аконит, серебро… А составлять из них препараты, призванные остановить обращение в вампира, учёные начали задолго до меня.

– И эти препараты помогали?

– Да, – в голосе старого профессора послышались страдальческие нотки – чувствовалось, что он сдерживается из последних сил. – Мы наблюдали, мы ждали… – он умолк и некоторое время шёл вперёд, спрятав скрюченные руки в карманы сине-зелёного пальто. Эшер слышал, как старик дышит, силясь выровнять дыхание.

– Когда это случилось?

– В августе девятьсот одиннадцатого. Через несколько месяцев после того, как ты приехал в Прагу. Однажды утром Матьяш не явился ко мне. А через несколько дней я услышал об аресте группы «Молодая Венгрия». Матьяш сбежал – так мне сказали его друзья. Сбежал – и покинул страну.

– И вы принялись наблюдать, – проговорил Эшер после долгого молчания. – Просматривать медицинские журналы и заметки в газетах в поисках упоминаний о том, не встретилось ли кому-то где-то существо, способное оказаться Матьяшем.

– А что ещё мне оставалось делать? – с отчаянием воскликнул Карлебах, разводя руками, на мгновение остановившись.

– Вы надеялись, что сможете помочь ему? Обратить процесс превращения вспять?

– Я сам не знаю, на что надеялся, Джейми, – профессор направился дальше, к дверям гостиницы, неуместно-мрачной в своём неоготическом великолепии под лучами яркого пекинского солнца. – Но одно я знал наверняка – я не могу бросить его. И не смогу отыскать его в одиночку.

Швейцары в ливреях услужливо распахнули перед ними двери, а клерк у стойки передал Эшеру записку от Пэй Шэнь Кана с письмом – скрупулезно переведённым, – от Ан Лу-таня, в котором тот приглашал Джеймса посетить Восемь переулков через пару дней. Вторая записка пришла от сэра Гранта Гобарта – тот просил о встрече сегодня, в три часа пополудни.

Эшер оглянулся на спутника:

– Это о Матьяше вы пытались разузнать вчера вечером в австрийском посольстве?

– Я запрашивал судовые реестры, – губы Карлебаха, прикрытые густыми белыми усами, скривились. – Как видишь, я всё-таки кое-что да вынес из всех твоих рассказов о шпионаже, дружище. И да, человек, в котором я подозреваю Матьяша, «сбежал с корабля» – судя по всему, с «Принца Хайнриха» в Тяньцзине после того, как в сентябре записался на борт в Триесте.

Они дошли до лестницы, и Карлебах добавил:

– Когда греки говорят, что последней из ларца Пандоры вылетела надежда – после всех горестей, бедствий и несчастий, что были ниспосланы в наказание человечеству, – они представляли её не как единственный лучик света среди чёрных туч, Джейми. Это выдумали заботливые нянюшки, чтобы можно было рассказывать детям сказку о ларце, не боясь разбить их маленькие сердечки. Надежда – это самое страшное из всех бедствий, самая горькая из всех горестей, какую только боги могли выдумать для людей.

С этими словами профессор развернулся и первым направился вверх по лестнице.

Глава двенадцатая

– Эшер, чёрт бы тебя побрал, что за идиотскую игру ты затеял? – спросил Гобарт, поднимая глаза от бумаг, как только слуга-китаец закрыл за спиной гостя дверь кабинета. – Когда я попросил тебя спасти Рика от лживых обвинений, я не имел в виду сбор самых грязных сплетен!

Кто проболтался? Пэй? Или это один из трёх неизменных соратников Ричарда по шалостям решил поделиться с товарищем, что Эшер выспрашивал о развлечениях его отца… и о его слугах?

– Британский суд не снимет с твоего сына обвинение в убийстве, пока фраза «это точно сделали китайцы» будет единственным аргументом со стороны защиты.

Гобарт по-прежнему занимал те же комнаты, что и до Восстания – восемь помещений вокруг маленького дворика в ветхом старом дворце, прежде принадлежавшем самому британскому посольству. Красные колонны покрывал свежий лак, с потолка исчезли пятна копоти, однако потемневшую позолоту на древних стропилах никто трогать не стал. А в самом дворике, чистом и аккуратном, не было ни цветов, ни деревьев, ни птиц в клетках, ни водоёмов с золотыми рыбками, – ничего из того, что обычно в изобилии заводили давние китайские резиденты, чтобы эти странные постройки хоть как-то напоминали жилой дом.

– С него бы сняли обвинения, если бы ты занимался своим делом, а не шатался по горам, собирая страшилки о призраках! – Старший переводчик вскочил из-за стола, отшвырнув ручку.

– Дело, которое ты мне поручил, заключается в том, чтобы доказать невиновность твоего сына, – спокойно ответил Эшер. – Естественно, для этого необходимо выяснить, кому понадобилось подставлять Рика таким жутким способом, а чтобы это узнать, необходимо понять, зачем это могло понадобиться.

– «Зачем»? – Гобарт весьма убедительно сделал вид, что не понимает, о чём речь, однако Эшер заметил в его глазах явный испуг. – В смысле – «зачем»? – переспросил он, слегка запнувшись. А затем вскинул руки и заорал:

– Да ты никогда не поймёшь, зачем китайцы что-то делают, идиот ты чёртов! Они мыслят не так, как мы! Да боже правый, эти люди на полном серьёзе верят, что волшебные повязки на голове делают их неуязвимыми для пуль! Они верят, что их почившие предки могут оказывать им милости с того света!

– Предлагаю тебе посетить спиритический сеанс в любом уголке Лондона, – ответил Эшер, – и посмотреть на таких же людей, беседующих с почившими предками. Или пообщаться с верховным командованием французской армии, чтобы услышать, как высокий боевой дух защищает от немецких пулемётов. Полицейское расследование всегда проходит одинаково, не важно, в Пекине или в Лондоне, и если кто-то из нас двоих не сумеет придумать убедительную причину, почему какой-то конкретный китаец захотел отправить твоего сына на виселицу, то судьи в Лондоне будут смотреть на имеющиеся факты. А имеющиеся факты таковы, что галстук твоего сына болтался на шее девушки, которая обманом пыталась затащить его под венец.

Гобарт открыл рот, чтобы в очередной раз гневно возразить, но Эшер спокойно выдержал его взгляд – он уже привык к этим вспышкам за те месяцы, пока учил сэра Гранта китайскому. Не желая терять обещанные пятьдесят фунтов – а с ними и возможность завершить обучение, – Эшер уклонялся от летевших ему в голову книг, уворачивался от кулаков, стоически выдерживал потоки отборнейшей площадной брани. Любопытно, что Гобарт, остывая, как будто вовсе не помнил, что говорил и что делал в минуты ярости. И оправдывался абсолютно общими фразами – мол, ну, вот такой вот я, что поделать…

Интересно, а ту девчонку, надругавшись над ней, он простыней задушил тоже потому, что «ну, такой вот он»?..

– Ты же сам понимаешь, что Эддингтона не удовлетворит ответ «это сделал какой-то китаец», – продолжил Эшер и выразительно замолк, как бы говоря – «так что это ты мне расскажи, почему «каким-то китайцам» так хочется, чтобы твоего сына повесили. Или почему им так нужно, чтобы ты увидел, как его вешают».

Гобарт, прекрасно уловивший недосказанное, прокашлялся. Румянец, проступивший на его щеках, был таким ярким, что больше походил на неумело нанесённый грим.

– Безусловно, ты прав, – Гобарт сел на место. – Но тут, видишь ли, какая проблема – ни один белый человек не сможет сказать наверняка, кто из этих узкоглазых работает на тот или иной тонг[36], банду, Триаду, клан или чёртов Гоминьдан. Конечно, они могут тебе наплести про… скажем, месть за кого-то, или защиту, или… не знаю, пятно на семейной чести… но как ты узнаешь, правда это или нет? Единственное, о чём я прошу тебя – отыщи какие-нибудь убедительные доказательства, – по крайней мере, достаточные, чтобы судьи поверили, что Рик этого не делал и не мог сделать. Им не обязательно быть правдивыми, – заметив, как Эшер открыл рот, чтобы возразить, Гобарт раздражённо поднял руку. – Просто сделай хоть что-нибудь, ладно? И не трать время в поисках нужного китайца.

Подобную песню Эшер неоднократно слышал от собственного начальства в те годы, когда ещё служил в разведке – всякий раз, когда просил дозволения разобраться углублённо в каком-либо деле, впоследствии оказывающемся очередными подковёрными играми самого департамента. Так что он сразу понял, что дальнейшие расспросы бессмысленны.

– … к тому же, если честно, это не моё дело, – объяснял он позже Лидии, пока та разбирала ворох топорно переведённых документов, присланных графом Мизуками из полицейского управления Пекина тем же вечером. Сам Эшер устроился на полу, сложив ноги так, чтобы пристроившаяся между ними Миранда не смогла уползти далеко.

Полученные из управления архивы, разложенные Лидией по аккуратным стопочкам на мраморном столике гостиной, рассказывали обо всех случаях исчезновений или внезапных смертей, произошедших в Пекине с начала марта текущего года – когда последний из «отрядов обезглавливания» закончил наводить порядок после всех бунтов, – и до конца мая. Это были все сводки, которые сумели раздобыть чиновники по поручению графа.

И, в сущности, с их помощью удалось выяснить лишь то, что в Пекине обреталось слишком много нищих, враждующих банд и крестьян, которые стекались сюда из разрозненных деревень, так что уследить за всеми сразу полиция была не в состоянии.

– Честно говоря, – продолжил Эшер, – я не думаю, что Гобарт решится заложить меня немцам. Да, он человек вспыльчивый и грубый – а с женщинами, судя по всему, и вовсе обращается по-скотски, – но за все годы нашего знакомства я ни разу не видел, чтобы его преданность британской короне как-то пошатнулась.

– Значит, ты намерен посетить этого Ан Лу-таня, который поставлял сэру Гранту девушек?

Эшер ненадолго умолк, глядя, как Миранда, цепляясь за его колено, неуверенно встаёт на ножки.

– Не знаю. Десять к одному, что даже если я и добуду доказательства, что старший Гобарт развлекается подобным образом, младшему они всё равно никак не помогут. Скорее всего, всё кончится тем, что сэр Джон Джордан попросит меня держать язык за зубами. И дело даже не в том, насколько уместным кажется подобное обращение с китаянками ему самому – на кону стоит репутация всего посольства. Не говоря уже о том, что Гобарт, скорее всего, не единственный на весь Посольский квартал, кто пользуется услугами Ан Лу-таня.

Лидия поморщилась:

– Но ты же не можешь допустить, чтобы мальчика повесили, а Гобарт ушёл от наказания.

– Я и не собираюсь, – ответил Эшер и сам удивился тому, с каким жаром произнёс эти слова.

– Как ты думаешь, Ричард знает о пристрастиях своего отца?

– Готов поспорить на что угодно – он ничего не знает. Да и зачем ему? И главное – откуда ему это знать? – Джеймс высвободил цепочку своих часов из цепких ручек Миранды и выудил из кармана медную китайскую монетку. – Гобарт отбыл в Китай в тысяча восемьсот восемьдесят четвёртом и позже вернулся домой ровно на такой срок, за какой успел охмурить, затащить под венец и обрюхатить Джулию Банч. Через три недели после рождения Ричарда он снова покинул Англию и с тех пор возвращался раз в пять лет. Большую часть времени мальчик проводил в школе, так что за всю свою жизнь он, скорее всего, разговаривал с отцом полсотни раз, если не меньше.

«Да и сам я вряд ли беседовал с собственным отцом чаще», – подумалось Джеймсу, и он мысленно усмехнулся этой горькой иронии. Большинство его знакомых воспитывалось примерно схожим образом. Впрочем, знай его отец, что уже в тринадцать лет Джеймс останется сиротой, то, может, постарался бы провести с сыном куда больше времени – хотя бы ради того, чтобы как следует вдолбить отпрыску необходимость соответствовать идеалу представителя высших классов общества и объяснить, как важно заводить нужные знакомства для продвижения по карьерной лестнице.

Этот педантичный, щепетильный учёный – до сих пор казавшийся Эшеру «старым», хотя на момент смерти ему было всего сорок, – мог превращаться в Джека Потрошителя или Короля острова каннибалов[37], отправляясь из Вичфорда «по делам в Оксфорд» или «развеяться в Лондон», но до ушей его детей ни за что не долетело бы ни единого слуха. А все эти детишки, которых он видел в хутунах, носившиеся по дворам, полных золотых рыбок, постиранного белья, дядюшек, бабушек…

Эшер покачал головой, в очередной раз чувствуя себя так, словно оказался на другой планете.

– Ты не боишься, что Гобарт устроит тебе какую-нибудь другую пакость?

– Я надеюсь, он не настолько глуп, – покрутив монетку, Джеймс спрятал её и замер, позволяя Миранде осмотреть каждый его палец по отдельности и поискать монетку в рукаве. – Если ему взбредёт в голову, что это я могу заложить его, то он, конечно, попытается подстроить что-нибудь эдакое, чтобы меня вышвырнули из Китая. На этот случай я и припрятал тридцать фунтов в генераторном зале. Возможно, придётся какое-то время прятаться у старого Ву.

– Я так и знала, что нужно было идти замуж за сына виконта Брайтвелла…

– Вообще-то это ты настаивала на том, что нужно ехать в Китай…

В этот момент в дверь комнаты постучал Карлебах, уже в своём старомодном пальто и с мешком, в котором лежал потайной фонарь, веточки аконита и боярышника и десяток флакончиков со всякими хитрыми зельями. За плечом у профессора виднелся неприметный чехол новенького дробовика, а в карманах звякали патроны.

Эшер взглянул на часы. Начало пятого. Через час окончательно стемнеет.

И тогда Ито проснётся.

– А если этот самурай никуда сегодня не пойдёт, – поинтересовался Карлебах, пока они шли через вестибюль гостиницы к главному выходу, – может ли этот японец – или твой посол – добиться разрешения, чтобы нас пропустили в старый дворец, на прогулочные площадки вокруг этого… как оно там называется?

– «Золотое море», – откликнулся Эшер. – Президент Юань превратил весь комплекс в свой личный дворец, так что я сомневаюсь, что его охрана позволит парочке чанби куэй[38] болтаться у них перед носом, обыскивая с дробовиком каждый грот. Однако, с другой стороны, они и любого встреченного яо-куэй убьют – или хотя бы попытаются…

– Если не надумают их нанять, – мрачно закончил Карлебах.

– В любом случае вы ведь сами говорили, что Иные – по крайней мере, те, что в Праге – избегают людей и освещённых мест, верно? А Лидия прямо сейчас занимается сбором сведений о «Каменных остовах моря», двух озёрах, лежащих к северу от комплекса. Они открыты для посещения, но многие храмы и чайные дома, расположенные по периметру, пришли в запустение после революции.

– Пожалуй, мне стоит наведаться туда, пока ты будешь заканчивать карту рудников Ши-лю. – Карлебах едва ли не с нежностью коснулся дробовика в кожаном чехле. – Сколько ещё тебе нужно времени, чтобы довести карту до ума? Когда мы сможем спуститься туда и выяснить, где эти твари отсыпаются?

– Это если они отсыпаются, как вампиры, – заметил Эшер. – А то может статься, что они проснутся, как только услышат наши шаги – или почуют наше присутствие так же, как чуют живых вампиры, даже во время спячки.

Пока двое рикш волокли повозки к дальним воротам японского посольства, Эшер размышлял о том, как бы поступили пекинские вампиры, если бы узнали, что яо-куэй и впрямь обустроили себе нечто вроде логова неподалёку от «Каменных остовов»? Ну, если предположить, что Князья Ада с самого начала не имели отношения к появлению этих тварей.

Скрестив обтянутые перчатками руки, Джеймс наблюдал, как лавочники зажигают первые фонари, разгоняя сгущающийся сумрак осеннего вечера. «Их присутствие ощущается в воздухе, как запах дыма…»

А страх перед ними загнал старого вампира-иезуита глубоко под землю на добрых три столетия.

Оставив рикш у задних ворот японского посольства, выходящих на улицу Лагрене, Эшер и Карлебах направились по узкой улочке вдоль аккуратных кирпичных домиков – свидетелей решительного намерения Японии стать западной державой, а не сломленной, доедаемой по частям империей, в которую превратился Китай. Жилища японских дипломатов и атташе были начисто лишены характерной для островов горизонтальной архитектуры и круглых веранд. Как будто их целиком привезли из Лондона, или Берлина, или Парижа – как те массивные стулья из орехового дерева, что украшали гостиную графа Мизуками.

Из створчатых окон лился электрический свет, люди в ярко-синей униформе – а некоторые в приглушённо-серых или чёрных штатских костюмах, пошитых на европейский манер, – поднимались по ступеням в дома, стучались в двери…

– Что-то не так, – проговорил Эшер.

Карлебах оглянулся по сторонам, пересчитал дома и обнаружил, что все эти офицеры и чиновники либо выходили из пятого по счёту здания на улочке, либо возвращались туда.

Указанный дом принадлежал графу Мизуками.

Никто из них не беспокоился и не торопился, однако когда Эшер и Карлебах подошли к крыльцу, то увидели в фойе целых два ряда чужих ботинок, а когда слуга повёл их в ту уютную гостиную, обставленную на европейский манер, Джеймс заметил, что маленький алтарь слева от двери закрыт и увешан полосками белой бумаги.

– Кто-то умер, – заметил Джеймс и поискал глазами самого графа – Мизуками стоял у дверей, ведущих в основную часть дома, окружённый небольшой группкой гостей. Похожий на коренастого гнома в чёрном костюме, атташе обменивался поклонами с окружавшими его мужчинами. Среди них не было ни одного европейца, отметил про себя Эшер. А значит, умер тот, чья смерть не представляла особой трагедии для прочих посольств.

Карлебах мигом догадался, кто это мог быть.

– Значит, они и впрямь проходят через смерть, – с ужасом прошептал он, – и куда ближе к вампирам, чем мы полагали. Как думаешь, этот твой граф позволит нам взглянуть на тело усопшего? Нужно как можно скорее отрезать ему голову и пронзить сердце…

Эшер жестом велел ему умолкнуть. Они вдвоём протиснулись сквозь толпу поближе к имперскому военному атташе, и, когда тот повернулся, приветствуя их поклоном, Джеймс спросил:

– Умер Ито-сан, сэр?

– Да, – граф выглядел спокойным, но в его тёмно-карих глазах плескалась глубокая печаль, – физические проявления болезни оказались невыносимы для него. Он умер незадолго до заката.

– Мне невероятно горько это слышать. Мы обязаны ему жизнями, и больно осознавать, что он выкупил наши ценой своей собственной.

– Ито был самураем, – ответил Мизуками. – Он понимал, что таков его долг.

– Прошу, простите нас, граф, – торопливо зашептал Карлебах, – но нам необходимо – жизненно необходимо – взглянуть на тело. Как минимум необходимо отрубить ему голову, не говоря уже о…

– У нас есть обычай, – перебил его Мизуками, сложив руки перед собой, – когда человек совершает сеппуку, то его друг, помогающий в ритуале, отрубает ему голову. Так что можете не беспокоиться на этот счёт. Я распорядился, чтобы тело Ито-сана сожгли завтра, а его прах отправили обратно родным в Огати.

Профессор тут же нахмурил брови, явно собираясь гневно поинтересоваться: «Как же мы теперь узнаем, не прячутся ли яо-куэй в городе?»

– Кое-кто в посольстве прослышал, что Ито занемог, – продолжил граф прежде, чем Карлебах успел открыть рот, – и мне пришлось объявить, что он умер от болезни. Он ушёл достойно. Смело и с честью, как подобает самураю.

– А вы бы как поступили, сэр? – негромко спросил Эшер по-чешски, услышав, как сердито сопит его наставник, а про себя подумал, что в чём-то Исидро был прав, говоря об избыточно увлечённых своим делом охотниках.

Обратно в «Вэгонс-Литс» они пошли пешком сквозь ранние осенние сумерки.

– Семья Ито служила семье Мизуками три века, – проговорил Эшер, поплотнее запахивая полы коричневого пальто. Дыхание вырывалось из его рта облачком, серебрящимся в ярком свете, бьющем из массивных и излишне вычурных ворот французского посольства. – Конечно, граф не мог не помочь ему.

Он оглянулся через плечо равнодушно, как будто привлечённый криками старой торговки, продававшей на противоположной стороне посольской улицы сверчков в клетках, но не стал замедлять шаг. Не увидел он и того, что как будто бы перед этим приметил краем глаза и даже узнал – то ли характерную одежду, то ли смутно знакомые движения, то ли лицо, уже встречавшееся прежде… В общем, всего того, что обычно улавливал тем самым внутренним чутьём, не раз спасавшим ему жизнь в Берлине, Белграде, Стамбуле – тем самым чутьём, что сейчас надрывалось, крича: «Убегай, убегай скорее, тебя преследуют!»

«Да чтоб вас всех…»

Позади, конечно же, не оказалось никого и ничего мало-мальски подозрительного. Разве что теней было слишком много, потому что от более современных зданий лился свет электрических ламп, смешиваясь с мягким сиянием старомодных бумажных фонарей. Мимо пронеслась парочка рикш; прошла навстречу группка китайцев, возвращавшихся домой с работы – судя по всему, обслуга какая-то? Хотя кто их разберёт… – а следом промаршировали дружной шеренгой трое американских солдат, горланя строчки из «Когда мы шли по Джорджии»: «Ура, ура, ликуй, любой бедняк! Ура, ура – несём свободы флаг!..»

Так что заставило Джеймса обернуться? Может быть, кто-то слишком торопливо пересёк улицу у них за спиной, прячась то в дверях китайского почтового отделения, то за воротами немецкого посольства? Может быть, какой-то из уличных торговцев показался ему смутно знакомым? Или кто-то из тех немецких солдат, стоящих на другой стороне дороги? Кто-то, кто сначала попался им навстречу, а затем, разминувшись, повернулся и пошёл следом? Эшер и сам толком не знал, но не сомневался, что, начав оглядываться по сторонам, испортит ситуацию ещё больше. Они уже допустили одну ошибку и, если не акцентировать на этом внимание, рано или поздно допустят ещё одну.

«Если, конечно, они не собираются выступить против меня сегодня же».

Правда, Джеймс понятия не имел, кто эти «они». Для «пребывающего в чужих краях» такие ситуации были не редкостью.

Он мысленно перебрал в уме возможные пути отступления. Вампир не позволил бы себя заметить – если только это не новообращённый «птенец» или не изголодавшийся кровосос, которому уже не хватает сил поддерживать отводящие глаза чары. Если это немцы – ну или пока только австрийцы, хотя до сих пор Джеймсу не встречалось здесь ни одного знакомого лица из немецкой разведки, – то, возможно, они пока что просто присматриваются.

«Я торчу в Посольском квартале уже неделю, так что если бы кто-то хотел меня найти – он бы уже нашёл. Придётся попросить Карлебаха помочь Лидии скрыться… Интересно, старый Ву по-прежнему живёт в переулке Дракона-Свиньи?»

Так, окна, угольные желоба, кладовые в гостинице… один из служебных выходов на кухне ведёт на улицу Мэйдзи, а ярдов через сто – водяной шлюз, через который можно выбраться в китайские кварталы…

Ступив на пологую лестницу гостиничного крыльца, Эшер облегчённо выдохнул. Карлебах разглагольствовал про следующую поездку в Западные горы с тех самых пор, как они прошли мимо французского посольства, но вся его пламенная речь прошла мимо ушей бывшего ученика.

– Если заблокировать все прочие ходы в шахту, мы сможем спуститься туда днём, при свете солнца. Самое главное – выяснить, где у этих тварей лежбище, и тогда… – Карлебах прервался, отвечая на приветствие швейцара-англичанина, и Эшер, воспользовавшись паузой, отошёл к стойке администратора, чтобы узнать, не пришли ли новые письма.

В этот момент господин, читавший «Таймс» в одном из кресел вестибюля, встал, и Джеймс рефлекторно обернулся. Второй, стоявший у стойки, шагнул ближе.

Ну вот, начинается…

Человек, читавший газету, допустил ошибку. Он заговорил с Эшером до того, как его товарищ сумел подобраться достаточно близко.

– Профессор Эшер? – Судя по говору, подошедший был из Сассекса. Европеец, изображающий уроженца Оксфорда. – Моя фамилия Тиммс. Я из посольской полиции. Против вас были выдвинуты весьма серьёзные обвинения – якобы вы продаёте сведения немецкому посольству.

– Что за чушь? – делано удивился Эшер и, вежливо махнув рукой, – мол, не волнуйтесь, я не сбегу, просто погодите минуточку… – шагнул в сторону, как будто собираясь предупредить Карлебаха…

…но тут же резко метнулся вправо и бросился к окнам, выходившим на улицу Мэйдзи, опрокинул под ноги ошарашенному Тиммсу стул и, распахнув ставни, выскочил в темноту.

Его расчёт, по счастью, оказался верен – он оказался прямо у служебного выхода из кухни. Все окна с этой стороны здания закрывали плотные шторы, не пропускавшие холодный воздух. Стянув на бегу пальто, Джеймс перекинул его через руку, легко перемахнул через перила и зашёл внутрь. На кухне царила суета – слуги были заняты приготовлением ужина, так что Джеймс уверенно направился вперёд, заявляя всякому, кто отвлекался на его появление: «Меня позвали взглянуть на генератор». Оказавшись в генераторном зале, он ненадолго задержался, чтобы забрать припрятанные деньги, а затем полез на крышу по служебной лестнице.

Преследователи, скорее всего, ожидают, что он направится сразу к водному шлюзу – тот лежал всего в сотне шагов от окна, сквозь которое Джеймс выскочил. К тому же наверняка кто-нибудь из них караулит комнату Лидии.

«Кто это устроил? Гобарт?»

Нашаривая в темноте одну перекладину за другой, Эшер молча лез вверх.

Может быть, это дело рук немцев – мало ли, вдруг старый Айхорн и впрямь узнал его, – но немцы вряд ли стали бы обвинять его в том, что он продаёт информацию им же.

«Мизуками?..»

Чутьё подсказывало, что японский атташе – человек чести, хотя честь, конечно, понятие относительное…

Вампиры, безусловно, не единственные, кто умеет умасливать нужных людей ради собственной выгоды. Но именно у Гобарта накопился целый список причин, чтобы избавиться от Джеймса как можно скорее, пока тот не переворошил всех скелетов в его немаленьком шкафу.

В это время суток все комнаты на этаже, отведённом для личных камердинеров и горничных постояльцев гостиницы, пустовали. А над ним располагался чердак, где царила непроглядная тьма, теснились сундуки и было столько пыли, что Эшер, поднявшийся по узкой лесенке, едва мог вдохнуть.

По обеим сторонам пустого коридора располагался десяток кладовых для багажа, и каждая из них была помечена номером этажа, на котором остановились владельцы. Джеймс ещё во время предыдущей разведки выяснил, где находится выключатель, но предпочёл не зажигать свет, чтобы не выдать собственное присутствие. Вытащив из кармана пальто свечу, припасённую для охоты на яо-куэй, он запалил её и направился вперёд, к лестнице, ведущей на крышу.

Над гостиницей висела убывающая луна. Эшер прошёл вдоль низкого парапета, ища пожарную лестницу. Двумя этажами ниже виднелась крыша Франко-китайского банка – старые китайские здания, располагавшиеся здесь, были по большей части разрушены во время Восстания, и на смену им пришли постройки современные, оснащённые такими же современными пожарными лестницами из металла. Франко-китайский банк от старого Гонконгского банка – одного из немногих старинных зданий, сохранившихся на этой улице, – отделял узкий переулок, и пожарная лестница выходила практически прямиком к его началу. Эшер по-прежнему не торопился надевать пальто и держал его на руке, вывернутым наизнанку – серая подкладка позволяла избегать очевидного вопроса «не видели ли вы мужчину в коричневом пальто?». Проверив, на месте ли пропуск через городские ворота, Эшер вышел из переулка. Возле парадного крыльца магазина «Керлуф’с», как всегда, толклись в ожидании пассажиров рикши.

– В Шёлковый переулок, – велел Джеймс.

Глава тринадцатая

– В смысле – «обвиняется в продаже информации»? – Лидия перевела недоумённый взгляд с Карлебаха на здоровяка в твидовом костюме, представившегося «мистером Тиммсом из посольской полиции».

– Позвольте вас поправить, сударыня – пока ещё никто ни в чём не обвиняется, – натянуто ответил Тиммс. – Нам сообщили, что мистер Эшер якобы продавал сведения немецкому посольству…

– Кто вам это сообщил? – Лидия встала и подошла к вошедшим поближе, хотя для того, чтобы разглядеть лицо полицейского как следует, ей пришлось бы встать к нему нос к носу, поэтому всё, что она видела сейчас – это обвисшие щёки, сизые от щетины, и напомаженные волосы цвета кофе, в которое недолили молока. – И потом, какую важную информацию Джейми мог бы выведать в Пекине? В какую сторону солдаты по плацу маршируют?

– Подробности обвинения вне моей компетенции, сударыня. Но, судя по тому, как мистер Эшер бросился наутёк, его совесть и впрямь не так уж чиста.

– Это просто чушь какая-то, – проговорила Лидия и хотела было добавить, что уж кому-кому, а немцам Джейми точно ни за что бы не сознался, что он британский шпион, не говоря уже о том, чтобы сотрудничать с ними. Но тут же сообразила, что подобные замечания лучше оставить при себе, и вместо этого драматично рухнула в ближайшее кресло, показательно зарыдав:

– Ох, кто же мог так бессовестно оболгать его?

Получилось весьма убедительно – даже её мачеха не сыграла бы такую сцену лучше.

Хотя, пожалуй, она-то как раз смогла бы.

– Мы надеялись, сударыня… – грубый голос Тиммса слегка смягчился.

Ага. Сработало.

– … что вы не станете возражать, если мы попросим разрешения обыскать эти комнаты.

Лидия прекрасно знала, что Джейми никогда не записывал ничего, кроме форм глаголов и схем коммуникативных тональностей. Поэтому она лишь кивнула, не отнимая рук от лица, и ещё разок трагически всхлипнула. Если бы у Карлебаха хватило актёрской смекалки, он бы воспользовался ситуацией и бросился утешать её, называя беднягу Тиммса «грубияном» и «чудовищем» – и тем самым заставил бы полицейского занервничать ещё больше и уйти побыстрее, не заметив и половины потенциально важных деталей…

Однако профессор лишь сбивчиво забормотал:

– Ну, ну, будет вам, сударыня…

Помощь пришла в лице Эллен – та, судя по всему, подслушивала под дверью детской.

– Даже не вздумайте соваться в эти комнаты! – Горничная сурово взмахнула мокрой мочалкой Миранды перед самым носом Тиммса. – Если только у вас нет ордера, официально заверенного судом, а я подозреваю, что никакого ордера у вас нет…

– Всё в порядке… – прошептала Лидия. Слова «нам нечего скрывать», конечно же, куда больше поспособствуют укреплению добрых отношений, чем вопль «где ваш ордер?». – Пожалуйста, Эллен, покажи этому джентльмену, где чья комната… и… принеси мне стакан воды…

Стоило Тиммсу открыть дверь в детскую, как Миранда, обычно такая спокойная, тут же зашлась оглушительным рёвом. Лидия мысленно поаплодировала дочери и, как только за полицейским захлопнулась дверь, встала и, собрав полицейские архивы, сунула их Карлебаху.

– Со мной всё будет в порядке, – шепнула она, подталкивая старика к дверям номера. Лучше этим бумагам не попадать в руки посольской полиции.

Затем, крайне растерянная и весьма обеспокоенная, она отошла к окну, прислушиваясь к тому, как бранится Эллен, бьётся в истерике миссис Пилли и верещит Миранда. Отрешённо глядя в темноту чужеземной ночи, Лидия гадала, что ещё она может сделать, пока не получит весточки от мужа.

В Шёлковом переулке Эшер планировал пересесть на другую повозку, но до места назначения так и не добрался.

Он услышал, как некий человек на обочине Си Чжу Ши – одной из главных улиц Китайского города – что-то крикнул рикше, тянувшему его повозку, но не понял, на каком конкретно языке: то ли на хакка, то ли на кантонском, то ли на одном из тех многочисленных китайских «диалектов», которые на самом деле были отдельными языками. Так что он почти не удивился, когда рикша неожиданно свернул с широкой улицы в один из узких хутунов, отгороженных серыми стенами и глубоко врезанными воротами, а оттуда – в ещё один переулок, едва ли пять футов в ширину, где воняло рыбьими обрезками и человеческими экскрементами.

– Тин! – «Стой!» — крикнул Эшер, но возница продолжал бежать. Вытащив из сапога припрятанный нож, а из кармана пиджака – револьвер, Джеймс спрыгнул с повозки и, прижавшись спиной к стене, приготовился к драке.

Его уже ждали – с обоих концов переулка показались человеческие силуэты. Эшер не сразу понял, сколько их – темноту разгоняли лишь тусклые отблески фонариков из хутуна. Возница, стоило Эшеру спрыгнуть, тут же завернул за ближайший угол, утащив за собой повозку с болтавшимся на ней фонариком. Джеймс выругался ему вслед, но без особой злости. Он бы на месте этого человека тоже предпочёл убраться подобру-поздорову, чтобы не угодить под чью-нибудь горячую руку в чужой драке. Очертания двух мужчин, перегородивших выход из переулка в хутун, Эшер скорее угадал, чем разглядел, и выстрелил наобум – больше для того, чтобы показать, что у него есть оружие, чем чтобы всерьёз кого-то ранить. А затем бросился навстречу противникам со всех ног, надеясь, что те, перепуганные выстрелом, инстинктивно бросятся в стороны.

Но те не испугались. Запнувшись обо что-то в темноте, Эшер едва не рухнул. Пытаясь удержаться на ногах, он услышал характерный свист азиатского аналога кистеня и тут же получил ошеломляющий удар по плечу, чуть было не сбивший его с ног. Цеп, сообразил Эшер, пытаясь выпрямиться – и в этот момент противники набросились всей толпой.

Он брыкался, выворачивался, когда кто-то пытался ухватить его за голову, бил ножом в темноту, пытаясь задеть хоть кого-нибудь. В какой-то момент он развернулся, и цеп – две короткие дубовые палки, соединённые цепью, – с силой ударил его по спине. Кто-то ухватил его за запястье, выдернул из пальцев револьвер…

А затем всё внезапно закончилось.

И в нос ударил запах крови. Сильный, яркий. А следом – запах экскрементов, покидающих кишечник умирающего.

Кто-то из противников закричал. Эшер на ощупь выбрался из толчеи.

Послышались торопливые шаги. Глаза Джеймса уже достаточно привыкли к темноте, так что он сумел разглядеть два человеческих силуэта, которые удирали вверх по переулку.

В узком проходе по-прежнему царила кромешная тьма, но Эшер заметил промелькнувшее бледное лицо, бесцветные волосы, похожие на серебрящийся вечерний туман – ровно на том месте, где только что кипела схватка.

– Вот уж не думал, что у вас так много знакомых китайцев, Джеймс, – негромко прошелестела темнота.

Эшер, дрожа, прислонился к стене – плечо болело так, будто кость раздробили. Ему доводилось повидать людей, избитых молотилом для риса, так что он, судя по всему, ещё легко отделался…

– Эти джентльмены как-то связаны с теми, кто попытался арестовать вас? – Вампир оказался рядом с той пугающей внезапностью, какая бывает только во сне. От его одежды несло кровью. – Или вы успели обзавестись двумя комплектами врагов? – Исидро взял его за руку и вложил в неё цеп. Эшер сунул оружие в карман пальто. – Тому рикше можно доверять? – спросил вампир, передавая ему нож, который Эшер обронил во время схватки, а после повёл его обратно через хутун к людной, освещённой фонарями Си Чжу Ши. – Переулок заканчивается тупиком, рикша сейчас сидит там и трясётся. Или нам стоит нанять другого?

– Наймём другого, – Эшер сам удивился, как спокойно прозвучал его голос. – Я не уверен, что сумею отыскать дорогу в переулок Дракона-Свиньи самостоятельно, а этот наш приятель, – кивнул он через плечо в переулок, – обязательно сообщит, куда я направился, той банде, на которую работает.

В хутуне царил полумрак, и, прежде чем выйти на свет, Исидро остановился и протянул Эшеру старенькое, порядочно испачканное ципао из синего хлопка, судя по всему, снятое с одного из убитых.

– Возьмите.

Без лишних слов Эшер переложил содержимое карманов пальто и пиджака в карманы штанов, а затем стащил верхнюю одежду и натянул длинную стёганую рубаху. В одном из карманов обнаружилась чёрная хлопковая шапочка, и Эшер водрузил её на голову.

– А что вам нужно в переулке Дракона-Свиньи? – Исидро забрал его пальто и перекинул через руку. – И что вообще за тварь такая этот «Дракон-Свинья», позвольте спросить?

– Это существо, предположительно обитающее под некоторыми мостами Пекина, – ответил Эшер. Убитый китаец, похоже, был одного с ним роста и отличался немалой шириной плеч, судя по тому, что ципао оказалось заметно велико. – В переулке Дракона-Свиньи я надеюсь найти человека, который сможет укрыть меня на какое-то время, а заодно расскажет, какая из китайских банд на меня окрысилась и за что. Подозреваю, что они преследовали меня сегодня вечером от самого дома Мизуками. – Джеймс ещё раз проверил все карманы и снова спрятал нож в сапог. – Может быть, это нападение вызвано моими расспросами о том, к кому может обратиться человек со специфическими предпочтениями, а может…

Исидро резко обернулся.

«Похоже, я не единственный, кому кажется, что за ним следят», – подумалось Эшеру – настолько нехарактерна была для вампира подобная порывистость.

– Что-то не так?

– Всё в порядке, – откликнулся Исидро, хотя взгляд его жёлтых глаз то и дело цеплялся за очередную тень, явно свидетельствуя об обратном. Эшер внезапно сообразил, что его спутник не испил ни капли крови тех, кого убил в переулке.

Не осмелился.

Джеймс положил руку поверх одежды, висящей у Исидро на локте, чувствуя сквозь ткань худосочную руку.

– Можно попросить вас испачкать мою одежду кровью и выбросить так, чтобы те, кто меня преследует – Гобарт ли, Мизуками, немцы, австрийцы, дядюшка Том Кобли и все остальные[39], – надёжно уверились, что мне настал конец? Ничто не обрывает погоню надёжнее, чем доказательство её бессмысленности.

В глазах вампира промелькнула искорка лукавства.

– Умные люди мыслят одинаково.

– И не будете ли вы так добры сообщить Лидии, что со мной всё в порядке? Только передайте ей, чтобы она никому – ни Эллен, ни профессору Карлебаху, ни одной живой душе – не позволила узнать, что ей это известно. Она должна убедить всех, кто следит за ней, дожидаясь меня, что я мёртв.

– Я передам. А что, своему доброму профессору вы не доверяете? – Тон Исидро слегка изменился – живой человек в этот момент приподнял бы бровь или вопросительно склонил голову набок.

– Он совершенно никудышный актёр. – Эшер шагнул под фонари Си Чжу Ши и остановился, сигналя пробегавшим мимо рикшам. – Мне жаль, что приходится так поступать с профессором, – добавил он, – и с Эллен. Я понимаю, что они будут оплакивать меня. Но Гобарт не стал бы нанимать убийц. Это кто-то другой – или что-то другое. И мне начинает казаться, что этот кто-то – или что-то – очень не хочет, чтобы я совал нос в шахты Ши-лю.

– Буду иметь в виду, – вампир отступил назад, позволяя Эшеру забраться в подошедшую повозку. – И я надеюсь, что вам хватит деликатности не просить меня мешать этим убийцам охотиться на славного профессора Карлебаха.

Эшер рассмеялся:

– Я бы не посмел так оскорбить вас, дон Симон. Но я попрошу вас предупредить их. И приглядывать за Лидией.

«Совершенно шизофреническая просьба – просить вампира защитить кого-то, – подумал Эшер, пока рикша перехватывал поудобнее оглобли повозки. – Учитывая, что он три с половиной столетия продлевает себе жизнь, убивая других…»

Тем не менее Исидро едва заметно кивнул и негромко ответил:

– Я всегда буду рад помочь ей.

И Джеймс ни на секунду не усомнился, что, вверяя жизнь своей жены – а вместе с ней и маленькой дочери – в руки конкретно этому вампиру, он может не переживать за них вовсе.

Рикша тронулся с места, и Эшер оглянулся – но Исидро уже исчез, будто его и не было.

«Неудивительно, что Карлебах не доверяет мне».

Лидии сравнялось десять, когда её мать умерла от продолжительной болезни. После этого девочку отправили жить к тёте Фэйт – та из всех пяти сестёр была ближе всех по возрасту и характеру к покойной – и приложили все усилия, чтобы «защитить» Лидию от любой информации о хвори, иссушившей тело её матушки. Доведённая до исступления слащавым враньём, милыми эвфемизмами и топорными попытками отвлечь её от «всяких неприятных мыслей» – как будто окружающие и впрямь считали, что вся эта пантомима способна заставить её перестать думать о происходящем с мамой! – Лидия однажды поутру тихонько выскользнула из дома и прошла две мили пешком до Рассел-сквер, где располагалось городское имение её отца – только для того, чтобы обнаружить, что дом заперт, а родители исчезли.

Тогда, в реальности, она успела вернуться домой вовремя и разорвать записку, оставленную для нянюшки прежде, чем та наткнулась на послание – нянюшка обладала весьма строгими понятиями о том, как следует воспитывать непослушных маленьких девочек. А сейчас, во сне, в непривычно холодной постели пекинской гостиницы «Вэгонс-Литс», Лидия каким-то образом очутилась в отцовском доме и бродила по запертым комнатам, как бродила всякий раз, когда тот ей снился – а с того самого дня этот дом снился ей постоянно. Гостиная с невероятно модными тогда позолоченными обоями, вещицы в японском стиле – всё было таким, как прежде, даже сухоцветами пахло точно так же… Спальня матушки, где нетронутой сине-красной горой лежали подушки в псевдомавританском стиле – по ним все тогда с ума сходили, – как будто сама хозяйка никогда не лежала здесь… И тишина такая, что аккуратные шаги Лидии становились слышны, невзирая на ковры на полах.

В некоторых снах она бродила по комнатам совершенно одна.

В некоторых знала, что её родители где-то в доме, вот только их никак не удавалось найти.

В сегодняшнем сне в доме был кто-то ещё.

Кто-то совершенно незнакомый. Жуткий, древний, холодный, как тьма меж ночных звёзд. Кто-то, кого Лидия не видела – но кто слышал её дыхание и чуял кровь в её жилах.

А ещё он знал её имя.

Лидия в страхе попыталась вернуться обратно к парадной лестнице – во сне она, как правило, вскрывала замок двери, хотя и не умела этого делать лет до пятнадцати, пока её не научил Джеймс… Но комнаты продолжали сменять одна другую. Лидия оказалась в скудно обставленной комнатке, которую делила в первый год обучения в швейцарской элитной академии мадам Шаппеделейн с той жуткой немецкой девочкой, как её там звали… Гретхен? Гретель?..

«Как я вообще оказалась здесь?»

Однако за окном виднелось озеро Комо, и лунные блики плясали на его поверхности…

Но когда Лидия открыла дверь, коридора за ней снова не оказалось – теперь она стояла в храме Бесконечной Гармонии, где длинный, невероятно длинный ряд статуй тянулся куда-то во тьму, изображая Князей Ада; вот только некоторые из них не были статуями и провожали её взглядами – и в их глазах по-кошачьи отражался свет единственной свечи.

Лидия подхватила подол юбок и бросилась бежать, каким-то шестым чувством понимая, что если она задержится в этом зале надолго, статуи окончательно оживут и набросятся на неё…

Рядом с алтарём виднелась дверь, ведущая в сад – и Лидия, выскочив через неё, оказалась в гостиной верхнего этажа её собственного дома на Холивелл-стрит, в Оксфорде.

А за столом, принадлежавшим Джейми, обнаружился Исидро.

– Госпожа… – начал он.

Лидия резко проснулась. Масляная лампа, освещающая спальню, ещё не успела догореть. В тусклом желтоватом свете миссис Эшер увидела книги и журналы, в беспорядке разбросанные по бело-голубому одеялу. Снаружи недовольно завывал пустынный ветер, и шторы на окне напротив кровати то вздувались как паруса, то хлопали, как крылья. В воздухе пахло пылью.

Отыскав очки, Лидия встала с кровати, плотнее закутываясь в халат – в спальне царил жуткий холод. Одному богу было известно, который сейчас час. Подойдя к столику, Лидия постаралась отыскать достаточно шпилек в увесистой рыжей косе, чтобы снова собрать её в аккуратный пучок.

Она совершенно точно знала, кого увидит сейчас в гостиной.

И не ошиблась.

– Госпожа, – дон Симон Исидро, сидевший в кресле возле камина, встал и приветственно склонил голову.

Лидия замерла в дверях. «Ты знала, что он в Пекине», – напомнила она себе. И между ними ничего нет – и быть не может. Между живыми и мёртвыми не может быть ничего и никогда.

Вот только всё-таки что-то было.

– Симон.

Вампир успел разжечь огонь – совсем недавно, судя по всему, так как комната ещё не успела толком прогреться. Его пальцы, когда он взял Лидию за руку и проводил ко второму креслу, были холоднее мрамора, но без той мерзкой, присущей мёртвой плоти мягкости, столь хорошо знакомой миссис Эшер по вскрытиям в лечебнице. К тому же трудно было не заметить, что Исидро выглядит измождённым – как и всегда, когда он не питался слишком долго.

Он выпустил её пальцы – и Лидия подавила порыв сжать его руку.

– Джеймс велел мне передать вам, что с ним всё в порядке.

Лидия глубоко вдохнула и медленно выдохнула. «Он такой, какой есть», – подумала она, протягивая руки к огню. Те даже не тряслись. В глубине души Лидия понимала, кто перед ней, понимала целиком и полностью, но всё же… «Это Симон, которого я знаю».

– Вы виделись с Джейми?

– Я проводил его рикшу до местечка в Китайском городе, известного как переулок Дракона-Свиньи, – тёплый свет камина подчёркивал благородную горбинку на носу вампира, заострял скулы, придавал его бледной коже подобие человеческого оттенка. – Я задержался там ровно настолько, чтобы удостовериться, что человек, у которого Джеймс планировал укрыться, и впрямь пустил его в дом, а не убил на месте. Дольше оставаться там я не рискнул, – Исидро слегка наклонил голову, будто прислушиваясь к чему-то. Его взгляд слегка расфокусировался. Даже в такой поздний час от высоких городских стен отражалось эхо шагов случайных прохожих и звон колокольчиков рикш.

– Значит, он сейчас в безопасности?

– Не совсем. На него напали китайские наёмные убийцы, посланные… мадам, я клянусь, с ним всё в порядке!.. посланные, как он считает, не Гобартом, чей докучливый сынок, как по мне, может гнить в тюрьме сколько угодно, а теми, кто не хочет, чтобы Джеймс разобрался в происходящем на руднике Ши-лю. Он почти не пострадал, – уточнил Исидро, заметив взгляд Лидии, – не считая пары-тройки синяков. Тем не менее ни я, ни он понятия не имеем, кто стоял за этим нападением – немцы, китайцы или, смею предположить, японцы…

– То есть ему по-прежнему грозит опасность?

– Может грозить, если о том, где он укрывается, станет известно. Поэтому он поручил мне устроить так, чтобы завтра нашлась его окровавленная одежда и пошли слухи о его гибели. Его план – должен отметить, весьма логичный – состоит в том, чтобы залечь на дно до тех пор, пока не удастся выяснить, кто именно его преследует. И потому он просит вас, госпожа, оплакивать его погромче, чтобы все видели, как вы убиты горем. Сможете?

Лидия кивнула, но про себя с тревогой подумала: «А что, если я где-то оплошаю?..»

Чудны́е глаза вампира уставились на неё, словно оценивая; а затем Исидро улыбнулся и снова взял ее за руку.

– Прекрасно, – сказал он. – Карлебаху об этом знать нельзя, как и вашей горничной, и всем прочим.

– Но ведь это разобьёт старику сердце! – воскликнула Лидия, впрочем, прекрасно понимая, что здесь муж прав. – Карлебах любит Джейми как сына. К тому же после того, как он потерял своего друга Матьяша, будет и вовсе чудовищно с ним так поступить… Однако стоит признать, – добавила миссис Эшер с грустью, – что он и впрямь ужасный актёр. Никто не поверит его словам, если он сам не будет в них верить. К тому же женщине в этом смысле проще – можно просто закрыть лицо вуалью и никуда не выходить… боже мой, выходит, мне придётся изображать траур! Интересно, а где можно купить… Они наняли убийц? – спросила она, спохватившись.

– Кровь, которая будет на пальто и пиджаке Джеймса, когда их выловят из старого дворцового озера – кровь его противников. Ваш муж – отважный боец, – Исидро совсем по-человечески улыбнулся уголком рта – грустно и едва заметно. – Куда более отважный, чем я был при жизни.

– Вы участвовали в дуэлях? – Лидия попыталась представить себе Исидро в прежние годы, до того, как вирус вампиризма лишил его глаза и волосы всякого цвета, до того, как постоянная необходимость скрываться и наблюдать заставила его окончательно разочароваться в человечестве. Шрамы на его лице и горле, оставленные когтями хозяина Константинополя, даже теперь, спустя три года, выглядели жутко, хотя Исидро как-то рассказал Лидии, что однажды угодил под солнечные лучи, но сумел исцелиться.

– Простите, – поспешно добавила она, – это не моё дело…

– Как испанец и католик, оказавшийся в Англии, я едва ли мог отказаться от них. К тому же я был достаточно глуп, чтобы полагать, что могу бродить по Лондону, как мне вздумается. Сейчас, оглядываясь назад, я сам не понимаю, как сумел дожить до того дня, когда стал немёртвым.

Лидия некоторое время молча смотрела ему в лицо – в свете пламени оно походило на могильное изваяние. Интересно, как он выглядел, когда был живым? Тревога, вызванная его появлением, окончательно схлынула, уступив место спокойствию и доверию.

– Я могу попросить вас передать весточку Джейми?

– Если вы попросите, госпожа, я непременно передам. – Исидро встал, забирая пальто, дожидающееся на спинке ближайшего кресла. – Однако все мои инстинкты в один голос твердят, что если я хотя бы на шаг удалюсь от ворот Посольского квартала, то над моей головой немедленно повиснет отточенный меч. Вампиры Пекина незаметно следят за мной – даже сам квартал для меня не безопасен. Полагаю, вы бы немало повеселились, наблюдая, как я крадусь на цыпочках от водного шлюза к железнодорожной станции, будто вор, чтобы поохотиться где-нибудь в дальних деревушках с непроизносимыми названиями, постоянно опасаясь, что не успею вернуться до рассвета.

– Ну, – рассудительно заметила Лидия, – за всё надо платить, и за бессмертие тоже.

– Безусловно, – тонкие ледяные пальцы сжали её руку. – Преподобный отец Орсино, испанский священник, три века просидел в шахте Ши-лю, работая над опровержением учений Лютера, и теперь умоляет меня забрать сей трактат из подземного убежища, чтобы передать его Папе, которому этот трактат и посвящается… Воистину жуткий подарочек, учитывая, какой объём текста можно написать за такое время.

– Вы собираетесь в шахту? – спросила Лидия, поёжившись; она помнила рассказы Джейми о тех существах, что напали на него по дороге, и ещё не забыла лицо Ито – опухшее, покрытое синяками…

«Они захватывают мой разум…»

– Я постараюсь как минимум подобраться поближе и своими глазами увидеть, что смогу. В настоящий момент нам катастрофически не хватает сведений о повадках Иных – сколько их, как далеко они отходят от логова, как они мыслят – и мыслят ли вообще. Ваш супруг – не единственный, кто служил своей родине подобным образом, госпожа, и с самого первого дня, как я узнал о существовании Иных, меня не оставляет мысль, что некоторые вещи о них откроются только мертвецам вроде меня.

«Будьте осторожны», – хотела сказать Лидия, но промолчала. «Я не могу просить его быть осторожнее – ведь для того, чтобы скрыть своё расследование, Симону наверняка придётся убить кого-то, кто просто случайно оказался поблизости».

И она в очередной раз с тоской поняла, как отчаянно прав был Исидро, говоря, что между живыми и мёртвыми не может быть никакой дружбы.

По крайней мере, до тех пор, пока мёртвые продлевают собственное земное бытие за счёт живых.

Но всё же, когда Лидия взглянула в бледно-жёлтые глаза, на дне которых плескались те же самые мысли, её сердце болезненно сжалось.

Исидро поклонился и поцеловал её руку. Ледяные, похожие на белый шёлк губы, под которыми скрывались смертоносные клыки. Резные часы над камином, полуприкрытые бархатной занавесью, мелодично пробили четыре раза.

– Было бы жестоко с моей стороны будить вас подобным образом каждый раз, госпожа. Поэтому, если вам потребуется побеседовать, оставьте на ночь одну из штор незадёрнутой.

Лидия почувствовала, как его разум аккуратно коснулся её собственного, и следом накатила мягкая, приятная сонливость.

– Вы приходили в мой сон? – спросила миссис Эшер, крепче стискивая костлявые пальцы вампира. – Я имею в виду не сцену в гостиной, а в папином доме.

Сонливость схлынула. Бесцветные брови Исидро слегка изогнулись:

– В доме вашего батюшки?

– После того как умерла мама, – прошептала Лидия, – мне то и дело снится, как я без конца брожу по комнатам и ищу её. Но в этот раз вместе со мной в доме был кто-то – или что-то – ещё.

– Нет, – негромко ответил Исидро. – Это был не я.

Глава четырнадцатая

Ву Тан Шун – чуть более толстый и чуть более седой, чем он был тогда, в тысяча восемьсот девяносто восьмом, – поприветствовал Эшера, взял предложенные деньги и повёл его через лабиринт внутренних двориков, завешанных стираным бельём, загромождённых свинарниками и клетками для голубей. Тусклый оранжевый свет, льющийся сквозь щели в оконных ставнях, едва-едва освещал дорогу.

Они дошли до сыхэюаня в дальнем углу этого безумного нагромождения засыпанных песком построек с облупившимися черепичными крышами. Там Эшер получил пару одеял американского военного образца, а на следующее утро молодой человек – видимо, живущий в одном из соседних двориков – принёс ему пиалу воды, миску риса с овощами, китайские штаны и башмаки, а затем так же проворно сгинул, не поднимая глаз. В течение дня Эшер обследовал остальные постройки вокруг отведённого ему дворика, а затем соседние, и в итоге разжился жаровней, двумя вёдрами угольных шариков – смеси угольной пыли и застывшего ила – и парой соломенных матрасов. В процессе поисков он выяснил, что Ву обеспечил своему новому постояльцу безопасность весьма простым способом – заплатил всем остальным соседям за то, чтобы те давали гостю всё, что тот попросит, но в остальном не обращали на его присутствие ни малейшего внимания.

Конечно, местные условия не шли ни в какое сравнение с гостиницей «Вэгонс-Литс», однако Эшер не жаловался.

Тем же вечером, пока Джеймс был занят ужином, который ему принёс ещё один мужчина, похожий на разорившегося фермера – опять-таки молча и не поднимая глаз, – из-за перегородки показалась молоденькая китаянка. Она вышла во дворик, окинула взглядом разрушенные здания, а затем направилась к двери, возле которой сидел гость.

– Уважаемый господин, холодно? – спросила девушка, подходя ближе. – Ещё одеяло? – добавила она, принимаясь стаскивать ципао.

Эшер поднялся на ноги – он ожидал подобных визитов, так как знал Ву не первый день, – и поймал девушку за руки, не давая раздеться.

– Пу яо, се-се[40], – сказал он, благодарно кивнув. – Весьма признателен, но уважаемый отец моей жены запретил мне знаться с другими женщинами, пока я прячусь. Не могу оскорбить его непослушанием.

Девушка – на вид ей было лет семнадцать или восемнадцать – широко улыбнулась, услышав китайскую речь, и поклонилась в ответ.

– Может быть, я могу быть полезна достопочтенному господину каким-то иным образом? – спросила она. Голос у неё оказался неожиданно низким для девушки её возраста, и говорила она на пекинском диалекте с вкраплениями мандарина, но, по крайней мере, достаточно внятно. Эшер отрицательно покачал головой, и девушка пояснила:

– Если я сейчас пойду домой, так ничего и не сделав, матушка моего мужа рассердится – господин Ву уже заплатил ей, и придётся возвращать деньги обратно. Можно я скажу ей, что всё-таки возлегла с вами?

– Можно сказать уважаемой матушке мужа что угодно, – улыбнулся Эшер, и девушка обрадованно улыбнулась в ответ. – Чаю? – указал он на невероятно красивый и, скорее всего, где-то украденный селадоновый чайничек, который ему принесли буквально пару минут назад вместе с лапшой и супом.

Глаза девушки обрадованно сверкнули. Опустившись на колени на соломенный матрас у порога, она налила себе чая в чашечку.

– Это славный по-лай[41] дедушки Ву! – воскликнула она. – Должно быть, вы ему очень нравитесь! Вы уверены, что я ничем не могу быть вам полезна?

– Расскажи мне историю, – попросил Эшер, устраиваясь на соседнем матрасе и скрещивая ноги. – О яо-куэй возле Золотого моря.

Откровенно говоря, вопрос был задан наугад – однако взгляд девушки преисполнился страха.

– У того самого Золотого моря? Значит, слухи не врут? – с тревогой спросила она. – Муж моей младшей сестры говорит, что в Западных горах завелись бесы – отвратительные создания с мерзким запахом, которых нельзя убить пулей… Понимаете, муж моей младшей сестры состоит в армии Гоминьдана. Командир его отряда утверждает, что никаких бесов нет и быть не может, потому что сейчас у нас есть наука, освобождающая страну от империалистических суеверий прошлого… А они и впрямь добрались до города?

– Без понятия, – Эшер забрал протянутую чашечку, полную «Улитки зелёной весны» из Тонтина. – Ты узнаешь за меня? Узнай, но им не говори, – он указал на остальные дворики за перегородкой и приложил палец к губам. – Меня здесь нет.

– Я поспрашиваю своих братьев. Мы все живём в переулке Кучерявой семьи. В смысле, вся моя семья – и братья моего мужа тоже. А почему клан Цзо хочет вас убить?

Эшер потёр плечо.

– Клан Цзо, да? Кстати, как звучит твоё официальное имя?

– Линь, – это имя означало «Добрая слава». – Цю Пинь Линь. Уважаемая матушка моего мужа – племянница дедушки Ву.

– Линь… Не знаю, почему Цзо хотят убить, – ответил Эшер, однако здесь он слегка лукавил: как только все кусочки мозаики начали собираться в единую картину, начали оформляться и мотивы клана Цзо.

– Гоняться за «длинноносым дьяволом» – не в обычаях семьи Цзо, – задумчиво проговорила Линь. – Несмотря на то что они – враги республики и путаются с подлым реакционером Юанем, никому не нужно, чтобы ваши армии начали расстреливать каждого встречного. Так что вы наверняка что-то да натворили.

Линь явно была истинной дочерью хутунов – ноги здесь не перебинтовывали только девицам из самых низов, – к тому же по китайским понятиям не отличалась особенной красотой, судя по вытянутому, почти лошадиному лицу и жилистому телосложению. – А зачем тогда прятаться у дедушки Ву?

– Бояться, что у Цзо есть сыновья, родичи или работники в посольстве? – предположил Эшер. – Слуги, убивающие, пока спишь? – Он выразительно провёл по горлу ребром ладони.

– Нет, насчёт этого можете не переживать… вы будете доедать этот цзяоцзы? – указала она подбородком на пельмешек, оставленный Эшером на тарелке. – У Цзо нет никакой родни в посольстве. В основном там служат выходцы из семей Вэй, Сянь и Гун – древних родов, которые не первый век заправляют делами в Пекине – или тех семей, что работают на них, вроде семей Шэнь и Шэнь, – на китайском эти две фамилии звучали по-разному: та, что произносилась с повышением тона, означала «господин», а та, что с понижением – «осторожность», – а еще Мяо и Пэй. Все Сяни ненавидят Цзо, а Вэи задолжали Сяням слишком много, чтобы выступать против них, даже если Цзо и попытались бы кого-то переманить на свою сторону. Семья Цзо начала набирать силу всего лет двадцать назад – «выскочки», как именует их моя свекровь. Она говорит, что госпожа Цзо сейчас высоко задирает нос, а ведь её отец занимался тем, что убирал по ночам нечистоты в переулке Девяти поворотов. Свекровь говорит, что Цзо приплачивают Юань Шикаю, чтобы продвинуть собственных людей, но пока что им это не особо удаётся. Хотя работа в посольстве может принести немало выгоды.

– Только не во время Восстания? – шутливо уточнил Эшер, поднимая бровь, и Линь усмехнулась:

– Да уж, в такое время там несладко. Мне было всего десять, но я помню, как дедушка Ву тогда прятал в этом самом дворике шесть или семь семей из рода Пэй – иначе ихэтуани перебили бы их всех. Конечно, сейчас дедушка говорит, что ничего такого не было. А ещё больше народу скрывалось в угольных шахтах Западных гор, – добавила она, – но я не припомню, чтобы кто-то из них рассказывал о водящихся там бесах.

– А та девушка, которую мерзкий английский дьявол убил в доме госпожи Цзо, – как бы между прочим поинтересовался Эшер, – она была из семьи Мяо или из Шэнь?

– Из Шэнь, – поправила Линь, потому что Эшер использовал не тот тон. – Вы имеете в виду Ми Цин? Би Сю сказал мне – это младший брат моего мужа, он работает в переулке Большой креветки, – так вот, Би Сю сказал мне, что её братья едва не сошли с ума от гнева, когда услышали об этом. Но их семья очень бедна. Конечно, если бы отец Ми Цин знал, что её ждёт, когда Ан Лу-тань предложил за неё деньги, он бы никогда не продал её. Но Ан Лу-тань работает на семью Цзо, так что ему вряд ли получилось бы отказать – как не получится и привлечь к ответу английского дьявола, что бы тот ни делал. Это как раз та самая эксплуатация, которую стремится извести Гоминьдан, но пока Юань Шикай будет подчинять Китай интересам иностранных экономик, ситуация не изменится.

– Братья Шэнь Ми Цин – слуги в посольстве?

– Нет, но все их родственники служат там, – Линь доела пельмешек и облизнула пальцы. – Би Сю сказал моему мужу, что братьям Ми Цин стоит просто подкараулить мерзкого английского дьявола возле дома госпожи Цзо, когда он в следующий раз придёт за девицей. Он туда ходит раз в неделю, хотя обычно просто бьёт девушек или режет. Но Би Ван, мой муж, сказал, что не надо делать глупостей. Пока наш народ будет рабами имперских интересов Запада, никакой справедливости жителям Китая не видать – так что нельзя просто взять и убить английского дьявола посреди улицы.

«По крайней мере, до тех пор, пока его не объявят предателем, продающим информацию немцам», – мысленно закончил Эшер. Линь явно повторяла чужие реплики, наслушавшись разговоров мужа сестры с друзьями, но тем не менее в её глазах горел искренний гнев – гнев на тех мужчин, что маршировали по Цзянмынь Та-цзе в девятьсот первом, на немецких солдат, оккупировавших сейчас Шаньдунь, на японцев, захвативших Формозу и теперь облизывающихся на Маньчжурию со всеми её запасами угля и железа…

Джеймс вспомнил того побитого оспой командира ополчения, встретившегося ему в горах, оборванцев, отнявших у него одно из лучших пальто, тощих австралийских лошадей, на которых ездили британские солдаты, фермеров, изгнанных с собственных земель голодом и непомерными налогами… А потом ему на ум пришёл тот лощёный молодой секретарь по имени Хуан Да-фэн, распускавший хвост перед офицерами Запада на приёме у Эддингтона, и элегантная женщина, которую этот секретарь держал под руку…

«Она заправляет половиной пекинских борделей…»

Неудивительно, что сидевшая рядом с Джеймсом девушка кипела гневом.

Шэнь Ми Цин. А Гобарт, наверное, так и не узнал её имени.

Эшер почувствовал, как и его самого охватывает злость на этого человека, захлёстывает, как жгучая алая волна, и задумался, а что бы сделал он сам, если бы кто-то навредил Миранде или Лидии, – да хотя бы его невыносимым, истеричным, избалованным племянницам и кузинам, ей-богу! – но при этом по каким-то причинам оказался недосягаем для справедливого возмездия законным путём…

И сам содрогнулся от первой пришедшей в голову мысли: «Я поговорил бы с Исидро. Потому что он бы точно отомстил не раздумывая».

Позже, когда Линь ушла, Эшер перебрался в дальний угол своего чэньфаня, куда перетащил жаровню и одеяла и где царил практически такой же колючий холод, как во дворике снаружи.

«Вот именно поэтому Карлебах и стремится уничтожить любого вампира, где бы тот ни объявился, – думал Джеймс. – Ради спасения душ тех живых, кому не грозит смерть от руки немёртвых. Ради спасения всех душ мира, если вдруг какой-то из них вздумает использовать немёртвых ради собственной выгоды, в обход закона».

Не по этой ли причине и сам Исидро решился на опаснейшее путешествие в Китай, когда узнал о появлении Иных?

Кто его знает – сложные интеллектуальные игрища всегда увлекали Исидро больше, чем простая охота. Возможно, он, как умелый шахматист, просто наперёд просчитал, чего смогут достичь правительства живых, обретя власть над подобными существами. А может быть, им двигали совсем иные причины.

В конце концов, Дон Кихот, как помнил Джеймс, тоже был испанцем…

Он надеялся, что Исидро заглянет к нему этой ночью – с весточкой от Лидии, или с новостями об Иных, или о пекинских вампирах, – и потому долгое время лежал, глядя на то, как сквозь дыры в старой крыше льётся лунный свет, пока наконец не уснул.

Самым сложным для Лидии оказалось не проболтаться Эллен или Карлебаху.

Полиция обнаружила окровавленные пальто и пиджак Джейми в северо-западном районе так называемого Татарского города, недалеко от обмелевших озёр, которые местные звали Каменными остовами моря. Это произошло поздно днём, тридцать первого октября, в четверг. А на следующее утро из ближайшего канала выловили голого утопленника, искалеченного так жутко, что нельзя было даже определить, азиат это или европеец, хотя рост в шесть футов совпадал с ростом Джейми. Лидия заперлась в спальне гостиницы, изображая приступ горя, и целые сутки не впускала туда ни старого профессора, ни собственную горничную.

Она знала, что они найдут силы друг друга утешить. Но не могла смотреть им в глаза.

Как не могла и отогнать вопрос, вертящийся у неё в голове: что стало причиной смерти утопленника, найденного в канале? Он уже был мёртв и просто удачно попался под руку или Симон нарочно убил этого человека просто потому, что тот оказался нужного роста?

«И сознается ли Симон, если я спрошу его об этом напрямую?»

Большую часть времени Лидия возилась с Мирандой, которую забрала к себе. Она тихо читала дочери, играла с ней в простенькие игры, а когда Миранда засыпала, принималась за разбор архивов, полученных из полицейского управления. Последнее, что сейчас требовалось малютке – причитания и слёзы миссис Пилли.

На следующее утро, уже в субботу, за завтраком, Лидия тихо попросила остальных по возможности избавить Миранду от зрелища скорбных слёз.

– Я сама ей обо всём расскажу, когда она подрастёт и сможет понять, – решительно заявила миссис Эшер, глядя на старика и двух женщин, составлявших сейчас всю её семью. – Но я вас умоляю – не нагружайте её этим прямо сейчас.

Эллен и миссис Пилли тут же обняли её с двух сторон. Лидия терпеть не могла эти сочувственные объятия.

Спустя час на пороге её номера возникла баронесса Дроздова в полном траурном облачении – позаимствованном у первой модницы Посольского квартала, мадам Откёр, жены французского министра торговли, – с тарелкой «блинов» (Паола оказалась совершенно права насчёт повара Дроздовых), и следующие два часа посвятила непрошеной юридической консультации о том, как следует улаживать дела супруга в случае его неожиданной кончины. Затем баронесса ещё сорок пять минут рассказывала байки о различных тяжёлых утратах в семье Дроздовых, включая тётку Ирину, чей муж угодил под комбайн во время поездки по Соединённым Штатам, а после пригласила (вернее, судя по тону, приказала) отправиться вместе с ней, мадам Откёр и Паолой Джаннини к своей личной портнихе, чтобы подогнать по фигуре ещё пару траурных комплектов.

Судя по всему, они с мадам Откёр ещё вчера днём наведались в Шёлковый переулок и приобрели достаточно чёрного шёлка для пошива необходимой одежды.

– Мы хотели избавить вас от лишних хлопот.

Портниха-китаянка, у которой заказывала одежду баронесса, уже выкроила и сметала все детали.

Тем же вечером, когда Лидия вернулась с примерки – и последовавшего за ней позднего обеда во французском посольстве, – она обнаружила, что скорбь Карлебаха переплавилась в намерение завтра же отправиться к шахте Ши-лю.

– Небольшая вечерняя прогулка, пичужка, не более того, – старый профессор погладил её по руке, изобразив на измождённом лице убогое подобие улыбки. – Возьму в сопровождение парочку солдат из американских казарм и буду идти по вот этой замечательной карте, – указал он на схему, составленную Джейми и Пэем из британского посольства.

– Я собственными глазами посмотрю на входы в шахты, чтобы понять, сколько и куда закладывать взрывчатки. А потом мы сразу же поедем обратно и вернёмся ещё до того, как солнце зайдёт…

– В прошлый раз вы тоже рассчитывали вернуться до заката! – возразила Лидия. – А в итоге вас чуть не убили…

Карлебах помрачнел.

– Этих тварей надо давить сразу в логове, мадам. Давить окончательно и бесповоротно. Это моя вина, – добавил он, заметив, как Лидия открыла рот, – это моя дурацкая слабость привела к тому, что они расплодились здесь, в этой стране, и убили его. Я виновен перед ним. И должен искупить эту вину собственными руками.

«Каким образом вы вообще пришли к мысли, что это Иные убили Джейми? Ведь если бы китайцы убили европейца, они бы точно позаботились о том, чтобы труп нельзя было опознать!» – чуть не вырвалось у Лидии, и она судорожно зажала рот рукой. Это точно не те слова, которые пристали вдове, искренне убитой горем.

Вместо этого она сказала:

– Вы не можете отправиться туда один! Вы ведь совершенно не знаете китайского!

– Ну, значит, я найму того парня, Пэя, с которым работал… который помогал составлять карту, – Карлебах помахал бумагами, зажатыми в скрюченных пальцах, явно стараясь не упоминать имени Джеймса Эшера и не смотреть Лидии в глаза. – А что же до китайского… пичужка, я хорошо знаю своих врагов. Ты уже нашла чем занять разум, чтобы не мучиться болью потери, – он указал на стопку полицейских отчётов, присланных из японского посольства в то время, пока Лидия примеряла шесть чёрных прогулочных костюмов, четыре дневных платья и одно вечернее. – Позволь же и мне отвлечься чем-то.

Лидия на мгновение пожалела, что позволила Карлебаху увидеть её письмо к Мизуками: «… я нахожу это занятие действенным способом вырваться из бесконечного круга скорби, к тому же мне хотелось бы думать, что я в силах продолжить дело своего мужа и выяснить истинные причины этих чудовищных событий».

Интересно, не слишком ли напоминает пафосную речь героини какого-нибудь остросюжетного романа?

Или Настоящая Женщина – тётушка Лавиния обожала это выражение, как будто матки и груди было недостаточно, чтобы классифицировать Лидию как таковую, – будет в этой ситуации убита горем настолько, что сможет только лежать весь день на кровати и рыдать?

Лидия этого не знала.

Когда умерла её мать, попытки остальных родственников «смягчить удар» бесконечным враньём настолько сбивали Лидию с толку, что даже теперь, вспоминая те годы, она не могла точно описать свои чувства. Что касается отца, тот умер неожиданно, от сердечного приступа, через полтора года после её свадьбы с Джейми. К тому моменту Лидия не видела старика уже три года – он отрёкся от дочери после её поступления в Сомервилльский колледж. Тогда это казалось чудовищным – но позже обернулось к лучшему, ибо, лишившись звания «богатой невесты», Лидия получила возможность выйти за Джейми. На первое письмо, отправленное отцу после того, как её вычеркнули из списка гордых носителей фамилии Уиллоуби, пришёл столь резкий ответ, каких Лидия доселе не получала ни от кого. А последующие письма, включая сообщение о замужестве, и вовсе остались без ответа.

Известие о смерти отца немало потрясло её, однако эти чувства точно так же перекрывало изумление, вызванное другой новостью; к немалому удивлению Лидии – и ещё большей досаде её мачехи, – обнаружилось, что отец так и не изменил завещания, и после его смерти Лидия превратилась из нищей отщепенки в невероятно состоятельную молодую особу.

«Как бы справлялась со скорбью Настоящая Женщина, – думала миссис Эшер, – если бы происходила из Настоящей Семьи, а не из гротескного цирка, где всё вертелось исключительно вокруг денег и связей; и безраздельно царил самовлюблённый автократ с навязчивым желанием контролировать каждый вздох своей дочери?»

В своё время бедная старая королева, лишившись мужа, полностью удалилась от внешнего мира и все последующие сорок лет носила полный траур. Восьмилетняя Лидия, услышав об этом, заявила, что трудно представить себе более скучное существование – за что, естественно, схлопотала от няни хорошую затрещину.

После почти часового спора Лидии в конце концов удалось уговорить Карлебаха наведаться днём к «Золотым морям» – закрытым прогулочным площадкам вокруг трёх крупных озёр, которые располагались к западу от высоких розовых стен Запретного города, – сразу же, как только граф Мизуками сможет выхлопотать пропуска через ворота.

Профессор, конечно, поворчал насчёт «вероломства» японского атташе, однако Лидия возразила, что точно так же никто не сможет поручиться, что «парочка солдат из американских казарм» не сболтнёт лишнего, опрокинув стаканчик-другой.

– Немецкие шпионы, по крайней мере, не владеют японским, – добавила миссис Эшер. Насколько она заметила, в посольском квартале в принципе никто не владел японским.

Вместе с очередной партией полицейских отчётов Мизуками прислал ей письмо. Лидия вскрыла его тем же вечером – уже добравшись до кровати. Ужасно болела голова: весь день ей приходилось изображать отчаянные рыдания, а сердце грызли чувства невероятной усталости и такой же невероятной вины.

Вины за раскрасневшийся нос и бессильно ссутуленные плечи Эллен, за безумный блеск в глазах Карлебаха. Вины за того неизвестного убитого, которому не посчастливилось оказаться нужного роста. Когда Карлебах заговорил об искуплении, у Лидии по спине побежали мурашки.

«Если скорбь толкнёт профессора на какую-нибудь глупость, Джейми никогда себе этого не простит. И я себя тоже не прощу».

Между тем в письме говорилось:

«Доктор Эшер, прошу вас принять мои глубочайшие соболезнования.

Ваша решимость продолжать изыскания – лезвие клинка, который, как я надеюсь, перерубит скорбь. Могу я попросить вас сообщить мне потом о результатах ваших исследований?

Засим остаюсь к вашим услугам, Мизуками.

Чёрная тень, чёрный лед.

Воин из тени преследует тень,

Пока снова не скроется в тени».

К тому же Карлебах был прав. На рудник Ши-лю в скором времени должна была отправиться ещё одна экспедиция. И Лидия знала, что профессора не получится вычеркнуть из числа участников.

Помимо пухлой стопки отчётов, присланной Мизуками, на столе Лидию дожидались четыре других конверта – все как один от холостых дипломатов из разных посольств, умолявших миссис Эшер позволить им хоть как-нибудь помочь ей. Памятуя о том, что в своё время рассказывал Гобарт о работниках дипкорпусов – в частности, о необходимости брака с денежным мешком, – эти просьбы Лидию ничуть не удивили. Она лишь мысленно застонала, представив, какая атака начнётся, когда все узнают, что состояние миссис Эшер принадлежит лично ей и никоим образом не зависит от того, жив Джейми или мёртв. Лидии отчаянно хотелось дать самой себе хорошего пинка за то, что она проболталась об этом мадам Откёр и баронессе Дроздовой за обедом, когда те тактично принялись выспрашивать, не нужна ли ей какая-нибудь материальная помощь: обе дамы наверняка порядочно насмотрелись на женщин, приехавших на Восток вместе с мужьями, а затем овдовевших.

Откинувшись спиной на подушки, Лидия прикрыла глаза, гадая, не изобразить ли обморок в следующий раз, когда речь зайдёт о её вдовстве – возможно, это поможет отразить поползновения таких, как мистер Эдмунд Вудрив, старший помощник министра торговли, писавший, что «если вдруг вам понадобится поддержка верного друга…».

Ну да, конечно! Особенно если учесть, что с мистером Вудривом они лишь единожды пересекались в Пекинском клубе. К тому же именно этот господин довольно бестактно упомянул «чудовищную смерть вашего бедного мужа».

Лидия снова задумалась о том, кто на самом деле умер этой самой «чудовищной смертью».

Если спросить Симона прямо, то он наверняка ответит: «Ничего подобного, госпожа. Этот человек был уже мёртв, когда я обнаружил его тело». А может быть, наоборот: «Он был злодеем, и я настиг его в тот момент, когда он перерезал глотку невинному ребёнку…»

Выскользнув из-под тёплых одеял, Лидия, дрожа от холода, поспешила к окну и отдёрнула одну из штор. Сквозь свет огней улицы Мэйдзи виднелись чёрные контуры остального Пекина – массив изогнутых крыш, тянущихся к звёздам. Лидия долго лежала без сна, коротая время за чтением отчётов об исчезновениях, смертях и всяких странностях, происходящих вокруг Каменных остовов моря, записанных по-немецки аккуратным почерком кого-то из помощников графа Мизуками.

Но Исидро так и не явился.

Глава пятнадцатая

Ветер, налетавший с севера, продувал плотное ципао Эшера насквозь. В лунном свете его дыхание вырывалось облачком.

Вдоль берегов Каменных остовов серебрилась колючая ледяная кромка, а вокруг узорчатой стеной темнели многочисленные крыши нарядных чайных домиков, древних храмов, развлекательных павильонов и крохотных харчевен, где прежде подавали димсам.

Кругом царила кромешная тьма, не горел ни единый огонёк. Даже странно, отметил про себя Эшер, учитывая то, что рассказывали дедушка Ву и Линь: заброшенные прогулочные площадки вокруг озёр в настоящее время буквально кишели ворами, разбойниками и наёмными убийцами. До изогнутого мраморного мостика, где стоял Джеймс, долетал запах дыма из всех двориков, располагавшихся на этом берегу озера, смешивался с резкой вонью нечистот, сбрасываемых возле входов в каждый хутун, выходящий к Остовам. Поди разбери, кто и где в эту ночь разводит потихоньку костёр.

А затем ветер переменился, и на долю секунды Эшер снова ощутил ту вонь, что резала ноздри в горах, в недрах рудников Ши-лю.

Яо-куэй.

Они здесь.

Именно это Джеймс и собирался выяснить. Можно было возвращаться обратно…

«Знают ли об этих тварях Цзо?»

Он спустился с мостика к илистой кромке замёрзшего озера.

Помимо ножа, револьвера и потайного жестяного фонаря Эшер прихватил с собой нечто вроде алебарды, выторгованной у дедушки Ву за три американских доллара; такие штуки, похожие на посох с прикреплённым к нему коротким мечом, брали с собой в ночные вылазки здешние головорезы. Две ночи Эшер тщетно ждал вестей от Исидро, но вампир, по всей видимости, то ли где-то скрывался, то ли, как и отец Орсино, искал поживы где-нибудь подальше от Пекина. Сегодня днём Линь сообщила, что друг её матери учуял «крыс-чудовищ» возле озера. А ещё там пропал малолетний попрошайка – уже третий за последние две недели.

Штаб-квартира клана Цзо располагалась на треугольном островке между северной и южной частями озера – слева от того места, где стоял Эшер, на противоположном берегу.

Все жители здешних районов работали на них, и было совершенно очевидно, что при свете солнца Джеймс не сможет пройти по улицам незамеченным, даже если вырядится в китайское. Так что разумнее будет удовлетвориться результатами сегодняшней разведки, вернуться в переулок Дракона-Свиньи и дождаться появления Исидро.

«Это если он вообще объявится.

И если это произойдёт до того, как Карлебах случайно заглянет через плечо Лидии в полицейские отчёты и решит сам сюда наведаться».

Старик, конечно, сможет спокойно прийти сюда днём, но если Цзо так старательно берегут секреты заброшенного рудника, то Карлебаху будет грозить неменьшая опасность.

Тот ведь сам не остановится.

За долгие годы службы в тени, где единственным источником света были любовь к родине и долг перед Короной, Эшер нагляделся на то, как искажает восприятие мира одержимость тем или иным делом. «Такие люди, – однажды сказал ему начальник, – видят лишь то, что хотят видеть. И убеждают себя, что опасность куда меньше, чем она есть на самом деле».

Вонь, и без того едва уловимая, окончательно исчезла, стоило ветру снова подуть с севера.

Они на западе, определил Эшер. Где-то вдоль длинной оси северного «моря».

Оставив далеко в стороне западный берег – а вместе с ним и лабиринт сыхэюаней, составлявших штаб-квартиру клана Цзо, – Джеймс направился вдоль южного края озёр, двигаясь против часовой стрелки. Под ногами чавкала мёрзлая грязь. Один раз что-то метнулось ему наперерез, и Джеймс вздрогнул – но это оказалась обычная крыса, отожравшаяся объедками до размеров молодой кошки. Здесь, вдалеке от развлекательных павильонов, со всех сторон виднелись свозимые из хутунов кучи отходов от производства мыла и бумаги, а вместе с ними – те остатки из мясных лавок, что не сгодились бы даже вечно голодным городским нищим: черепа, раковины, треснувшие рога и вываренные до голой шелухи копыта.

Зная об умении китайцев даже из самого мелкого мусора сделать нечто, что можно съесть или продать, оставалось лишь посочувствовать крысам, пытающимся отыскать в этих кучах хоть какую-то пищу.

С правой стороны берег изгибался и уходил к мосту и ещё одному городскому каналу. Лёд на поверхности воды пока что был слишком тонким и не выдержал бы человеческого веса, так что Эшер оглядел чёрную массу стен и крыш на вершине берега, выискивая ход в очередной хутун. Судя по количеству грязи и мусора, тот должен был располагаться где-то неподалёку. В соседних зарослях тростника зашуршала ещё одна крыса. Затем промелькнула третья, а следом по открытому льду пробежала и четвёртая. Луна светила так ярко, что даже крысы отбрасывали едва заметные голубые тени.

Эшер взял левее, огибая самые крупные мусорные кучи – лунный свет выхватывал жутковатые силуэты черепов и тазовых костей, – но под ногами захрустел лёд. Вода даже сквозь кожаные сапоги показалась ледяной, и Джеймс, с трудом удержав равновесие, шагнул обратно, поближе к грязи и тростнику.

Когда зима окончательно вступит в свои права, сюда наверняка сбегутся все окрестные ребятишки, чтобы покататься на льду…

Если, конечно, к тому времени напряжение между президентом и Гоминьданом не приведёт к перестрелкам.

Ветер, немилосердно щипавший его за щёки, слегка утих, и Эшер снова ощутил знакомый запашок – невзирая на холод, достаточно отчётливо.

Как минимум один из яо-куэй прятался под мостом.

Джеймс развернулся и пошёл обратно той же дорогой.

И замер, не смея вдохнуть. Весь бугристый тёмный склон, от самой водной кромки и до стен, тянущихся вдоль верхнего края, буквально кишел крысами.

Ужас ледяной рукой сдавил горло. Джеймс никогда в жизни не видел столько крыс разом. Серо-бурая масса мельтешила среди тростника, укрывая землю отвратительным бурлящим ковром. Стоило ему повернуться, крысы замерли – все до единой. Их многочисленные глаза блестели в темноте, и казалось, что холм затянут паутиной, покрытой каплями росы…

«Господи Иисусе».

Они смотрели прямо на Джеймса.

Запах Иных стал сильнее – он доносился откуда-то сзади. В лунном свете было трудно разглядеть наверняка, но, кажется, что-то двигалось вдоль берега в сотне шагов от того места, где стоял Джеймс.

Да, вот оно… нечто ростом с человека, чёрное пятно на фоне блестящей наледи… Эшер попятился назад, но тут крысы сорвались с места и устремились к нему. От мысли, что его сейчас захлестнёт эта мохнатая волна, Джеймсу стало дурно.

Но тут он вспомнил, что, получив рану – или ранив в схватке яо-куэй настолько сильно, что кровь твари попадёт в его жилы в достаточном количестве, – он и сам станет одним из Иных. «Нет. По крайней мере, до тех пор, пока в барабане револьвера есть хотя бы одна пуля».

Потому что существовали вещи и пострашнее смерти.

Джеймс поспешил к озеру – под ногами захрустел лёд, сменившийся жгучим холодом, – и прикинул, в какой стороне находится переулок Великого Тигра, уходивший на юг, к более оживлённым улицам. Яо-куэй в это время неуклюже хромал вниз по склону – он, судя по всему, прятался в другом хутуне, лежавшем дальше в темноте.

Эшер зашёл в воду поглубже – теперь та доставала ему почти до пояса. Под ногами скользил и ворочался мусор. Отчаянно стараясь не упасть, Джеймс отмахнулся от подступающих крыс посохом-алебардой.

В эту секунду яо-куэй широко распахнул пасть, полную острых зубов, бросился к нему в воду и забарахтался, размахивая когтистыми руками. Эшеру достаточно приходилось драться шестами и посохами, так что он знал, как ловчее взмахнуть алебардой, чтобы нанести как можно больший урон. Первый же удар срубил твари три четверти головы…

… но не до конца. Обрубок повис на лоскуте плоти, из артерий хлынула кровь, яо-куэй пошатнулся, продолжая размахивать когтями в попытках добраться до противника. Эшер подобрался поближе – настолько, насколько хватило духу, – и перерубил сухожилия на обеих ногах, а затем снова постарался отойти подальше, одновременно оглядывая берега.

Ему повезло: нечто – похоже, стая собак, хотя в темноте, разгоняемой лишь светом луны, нельзя было сказать наверняка, – учуяло необыкновенное скопище крыс на берегу и решило поохотиться. Во мраке с трудом удавалось разглядеть, как мелкие чёрные тени разбегаются в разные стороны, как поблёскивают крохотные красные глазки. Подняв заглушку фонаря, Джеймс швырнул его в самую гущу крысиной стаи, преграждающей путь к чёрному прямоугольнику в стене, молясь изо всех сил, чтобы тот оказался проходом в переулок Великого Тигра. Весь берег покрывала жидкая грязь, но скудный запас масла в жестяном корпусе фонаря вспыхнул от удара о землю. Крысы бросились врассыпную, и Эшер рванулся вверх так быстро, как не бегал никогда в жизни. Краем глаза он заметил вдалеке двух яо-куэй, бегущих вдоль берега, словно направляемых чьей-то невидимой рукой. Отметив эту странность, Джеймс нырнул в сизый сумрак переулка и побежал вперёд, спотыкаясь и постоянно касаясь рукой стены, чтобы не заблудиться.

Он бежал и бежал, пока не добрался до задних ворот Запретного города, окружённого стеной, превосходящей по высоте рядовой лондонский дом; Эшер обогнул его по широкой дуге с востока, чтобы ни в коем случае не приближаться к стенам Дворцовых озёр – те лежали на западной стороне.

Дворцовые озёра соединялись с «Остовами», равно как и рвы Запретного города, и канал, что протекал чуть восточнее. Промокший по пояс, окоченевший и трясущийся, Эшер наконец-то сумел отловить рикшу возле нового Университета, однако всё равно невольно вздрагивал всякий раз, когда повозка проезжала через очередной канал.

На улицах в это время не было ни души, и Эшер подумал о Лидии, устроившейся в безопасности среди кружевных подушек в гостинице «Вэгонс-Литс». Интересно, следит ли за ней кто-нибудь?

Наверняка. Возможно, семья Цзо, возможно, те, кто ей служат – и, может быть, сейчас крепко держат под уздцы Гранта Гобарта. А может, и не держат. Или же за Лидией приглядывает посольская полиция, которая всего лишь хочет выполнить свой долг и засадить предполагаемого изменника родины за решётку – где до него легко доберётся какой-нибудь подчинённый клана Цзо.

Растирая озябшие пальцы, Эшер гадал, сколько ещё сможет безопасно укрываться в переулке Дракона-Свиньи.

И не вляпается ли Карлебах в неприятности до того, как удастся безопасно передать ему весточку.

И не грозит ли опасность Лидии.

И куда запропастился Исидро…

Прошло три дня, прежде чем Лидия поняла, что Исидро куда-то пропал.

В воскресенье, на следующий же день после того, как она получила от Мизуками очередную стопку полицейских отчётов, граф пожаловал в «Вэгонс-Литс» собственной персоной, чтобы заверить миссис Эшер в том, что он непременно поможет ей всем, что будет в его силах, а также – к некоторому удивлению Лидии – предложил организовать путешествие домой.

– Благодарю вас, – Лидия протянула руку и коснулась пальцев японца, обтянутых белой перчаткой. Они устроились в той самой отдельной гостиной «Вэгонс-Литс», примыкающей к вестибюлю, где окна закрывали синие шторы. – Но я чувствую, что могу ещё принести некоторую пользу здесь. Дело, ради которого Джейми приехал сюда, ещё не закончено. – Она взглянула Мизуками в глаза, даже с расстояния в два фута казавшиеся слегка размытыми, и откинула с лица вуаль – изысканный аксессуар из чёрной шёлковой сеточки и перьев, чтобы та не мешала видеть собеседника. – И это дело не из тех, что можно взять и запросто бросить.

– Уважаю вашу решимость, мадам. Значит, вы намерены и дальше исследовать полицейские донесения? Так как я, в свою очередь, начинаю подозревать, что эти тенма – эти твари – обитают и в самом Пекине тоже.

– Спасибо. Да, я намерена продолжить работу, – ответила Лидия, – хотя весьма непросто отслеживать какие-либо схемы в незнакомой стране, где всё не так, как я привыкла. Вы не могли бы… если вам не сложно… – она замялась, – … скажите, по силам ли вам будет выхлопотать для меня доступ также и к банковским архивам?

– Нет ничего проще, – граф вытащил маленький планшет из кармана простого синего мундира и сделал в нём пометку. – Вы ведь понимаете, что китайцы – в особенности более консервативные семьи – используют другую систему?..

– Меня интересуют западные банки, – уточнила Лидия. – Франко-китайский, Гонконгский золотоналичный банк, Индокитайский…

– Почту за честь помочь вам, доктор Эшер.

Лидия поняла, что нечто из сказанного ею возбудило любопытство графа. Он слегка наклонил голову, и она чувствовала – хотя и не могла рассмотреть выражение его лица как следует, – как его глаза, скрытые за толстыми стёклами очков, внимательно изучают её.

После этой беседы Лидия отправилась к себе в номер – и в вестибюле столкнулась с одним из самых назойливых потенциальных ухажёров, мистером Эдмундом Вудривом – высоким, сутулым, пузатым и одетым в пальто, уже достаточно повидавшее на своём веку.

– Миссис Эшер, – начал мистер Вудрив, шагая ей наперерез так быстро, что Лидии, вздумай она уйти от разговора, пришлось бы бежать к лестнице бегом, – прошу вас, позвольте мне выразить вам мои наиглубочайшие соболезнования…

– Ох, прошу вас… – Лидия старательно изобразила одно из фирменных выражений лица «я-сейчас-упаду-в-обморок» тётушки Лавинии.

– Конечно, – Вудрив взял ее за руку, – я прекрасно всё понимаю. Я лишь хотел сказать, что искренне сочувствую тому положению, в котором вы оказались, поэтому знайте – я полностью к вашим услугам.

– Благодарю вас, – протянула Лидия самым тихим и жалобным тоном из всех возможных.

– Если пожелаете… – Вудрив стиснул её руку крепче. – Надеюсь, вы понимаете, что можете обратиться ко мне за любой помощью, в любое время. Конечно, мы с вами не так близко знакомы, но я хорошо знаю, что это такое – неожиданно остаться совершенно одному…

– Я вовсе не…

– … так что готов оказать вам любую возможную услугу, в любое время дня или ночи – вам стоит лишь прислать записку в мой дом в посольстве…

Только строгий наказ, полученный Лидией от няни, четырёх тёток и мачехи перед тем, как её начали выводить в свет ещё там, в Лондоне, запрещавший при любых, абсолютно любых обстоятельствах орать «оставьте меня в покое», даже если собеседник этого более чем заслуживал, а ещё понимание того, что отказ от общения с утешителями может навести кого-нибудь на подозрения, что миссис Эшер вовсе никакая не вдова, а Джейми просто где-то прячется, помогли ей молча выдержать последующие полчаса, пока мистер Вудрив распинался о том, как ужасно существование вдовы и как он будет рад ей помочь.

По возвращении в номер Лидии опять-таки пришлось принять поток сочувствующих, пришедших засвидетельствовать своё почтение. Первыми явились мадам Откёр и баронесса Дроздова – конечно же, именно та и вышвырнула наконец-то Вудрива из вестибюля гостиницы, – и возглавили собиравшуюся за чайным столиком компанию, взяв на себя обязанности поддерживать разговор, а рядом с миссис Эшер устроилась Паола Джаннини, преданная и, слава богу, молчаливая. При мысли о том, что сейчас ещё явится и леди Эддингтон, Лидии становилось жутко.

На самом деле, большая часть разговоров шла как раз об этой убитой скорбью женщине, готовящейся провести несколько жутких месяцев на борту «Принцесс Империал» – корабля, который должен был доставить обратно в Англию тело её дочери. И эти женщины, пришедшие поддержать Лидию в её вымышленной скорби, говорили о Холли с такой искренней печалью, что миссис Эшер попросту не хватало духу вмешиваться в их беседу.

В какой-то момент она сослалась на головную боль и до самого вечера не выходила из комнаты, читая сказки Миранде и просматривая полицейские отчёты, а затем и банковские сводки, переданные тем же вечером из японского посольства, в поисках хоть какого-нибудь из десятков имён, уже попадавшихся ей во время предыдущих расследований.

И на следующий день она всё-таки нашла одно.

Эстебан Сиерра из Рима – интересно, владел ли он каким-то жильём в Риме на самом деле? – заключил соглашение не только об открытии солидного счёта во Франко-китайском банке, но и арендовал помещение в его подземном хранилище. «Для антиквариата и произведений искусства», если верить документу, записанному ровным, вертикальным почерком с множеством затейливых петель и завитушек. На данный момент в помещении находился лишь один предмет: большой дорожный сундук.

Дон Симон как-то рассказывал Джейми, что вампиры чуют, когда живые выходят на их след. Они обращают внимание, как некоторые люди начинают слишком часто гулять по дорожкам напротив конкретного дома. Они замечают незнакомцев, появляющихся в округе – у вампиров невероятно острая память на лица, так что они мгновенно опознают чужака. Поэтому Лидия прекрасно понимала, что даже просто заинтересовавшись подземным хранилищем с «антиквариатом и произведениями искусства», она уже совершает непростительный грех, привлекая ненужное внимание к этому «Эстебану Сиерре». А ведь миссис Эшер, как и её супруг, до сих пор оставалась в живых лишь потому, что Исидро знал, как строго они оба соблюдают правила игры.

На ночь она снова не задёрнула одну из штор – точно так же, как вчера и позавчера, – а наутро отправила записку графу Мизуками.

Японский атташе лучше всех знал цену осторожности. Он достаточно насмотрелся на происходящее в Китае – и весьма неплохо знал его нынешнего «временного» президента, – чтобы понимать, к чему может привести малейшее опрометчивое слово, малейший несвоевременный шепоток, если те долетят до ушей власть имущих. Поэтому он с пониманием отнёсся к просьбе Лидии никому не говорить, что она собирается посетить банковское хранилище. Всё, что требовалось от графа – раздобыть ключи и разрешение, но разрешение только для самой миссис Эшер.

Мизуками исполнил её поручение так спокойно – точно так же спокойно, как выполнял и все предыдущие, что Лидия основательно задумалась, не получится ли заодно разузнать побольше об арендаторах и содержимом других отсеков хранилища…

В среду, шестого ноября, уже перед самым закрытием Лидия явилась в банк в сопровождении графа Мизуками и Эллен. Работник банка проводил всех троих к лестнице.

Шурша чёрными шёлковыми юбками, блестящими, как мушиное брюшко, и закрыв лицо вуалью, Лидия направилась по безлюдному подземному коридору, освещённому яркими электрическими лампами, к двери под номером двенадцать. Работник подробно объяснил, как проходит вскрытие камеры хранилища, и Лидия подозревала, что на выходе её со всеми полагающимися приличиями обыщет женщина – сотрудница банка. Сердце в груди неистово колотилось: Симон-«Эстебан» наверняка будет в ярости, когда узнает, что она нарушила ту паутину секретности, которой он старательно себя окутал.

Вероятно, это станет концом их дружбы; вернее, той странной тени дружбы, которая вовсе не могла возникнуть – но всё же возникла. И если сейчас он слышал её шаги или чуял её запах сквозь дрёму, то наверняка проклинал последними словами.

Однако ему прямо сейчас могла грозить опасность.

Той ночью, когда они виделись в последний раз, в глазах Исидро отражался страх.

Договор об аренде не солгал: в камере и впрямь обнаружился всего один предмет – огромный дорожный сундук с медными уголками, обитый коричневой кожей. Достаточно большой, чтобы внутри поместился человек. Значит, одежду и книги вампир хранил где-то ещё…

В общем-то вполне в его духе – обосноваться в банковской камере по соседству с их гостиницей, подумалось Лидии, пока она закрывала за собой дверь.

Вытащив из сумочки посеребрённый футляр, миссис Эшер откинула с лица вуаль и нацепила очки.

Сундук был закрыт – Лидия подозревала, что изнутри, а наружные замки выполняли сугубо декоративную функцию. Снаружи всё ещё светило солнце, хотя сюда, под землю, не проникал ни один лучик. Вампир наверняка сейчас спит.

После того как Лидия закрыла дверь, в камере повисла невыносимая тишина.

Она как-то спросила у Исидро, сколь многое слышат и чувствуют вампиры во время дневной спячки. Тот ответил просто – «сон вампиров не похож на сон людей».

«Простите меня…»

Глубоко вдохнув, Лидия ухватилась за крышку сундука и потянула вверх.

Та поддалась – легко и бесшумно.

А внутри не оказалось ничего.

Глава шестнадцатая

Разрушенная часовня возле старого французского кладбища – так сказал Исидро.

Нанятый Джеймсом рикша знал, как туда добраться. Этот район в своё время нещадно изрешетили пушки ихэтуаней, так что большая часть зданий была отстроена заново, уже по западному образцу. Оставив рикшу дожидаться возле ступеней нового собора и подкрепив свой наказ дополнительными пятнадцатью центами, Эшер направился к развалинам часовни, которые выглядели так, словно туда многие годы никто не заглядывал.

Луна постепенно убывала, а фонари в лавках на улице Шунчжимэнь в это время уже почти не горели. После заката хунтонги Пекина окутывала настолько густая тьма, что описать её смог бы лишь тот, кому хоть раз довелось там побывать.

Блёклого света жестяного фонаря едва хватало, чтобы разглядеть противоположную сторону улицы. Пока Джеймс шагал к часовне, ему подумалось, что он, конечно, немало рискует сейчас – но, с другой стороны, с тех самых пор, как он приехал в Китай, его жизнь в каком-то смысле напоминала комара, сидящего на руке Судьбы.

Добравшись до крыльца часовни, он остановился, чтобы нацепить на шею серебряное распятие, купленное уже давно, на заре его общения с вампирами. Эшер достаточно быстро уяснил, что мощь святого символа напрямую зависит от качества серебра, из которого тот отлит – по крайней мере, когда речь идёт о защите от кровососов, так что под шарфом и воротником постоянно носил серебряные цепочки. Однако сейчас крестик требовался вовсе не для защиты.

Помимо распятия Эшер вытащил из кармана небольшую жестяную коробочку, подаренную Карлебахом перед прибытием в Китай, в ней лежали перетёртые травы, липковатые, с горьким запахом, от которого у Джеймса мигом прояснялся ум и начинало быстрее колотиться сердце. Вампирам же запах путал мысли и вызывал сонливость – а в схватке даже доли секунды могут иметь решающее значение.

Внутри часовня оказалась сплошь завалена обломками. Всё мало-мальски деревянное уже давно растащили на дрова местные жители. Волну гнева, обрушившуюся на западных миссионеров, пережила только статуя Девы Марии, стоявшая в нише справа от центрального алтаря. Подняв фонарь повыше, Джеймс разглядел её лицо – когда-то его опалили, отрезали нос и выковыряли глаза, но недавно статую отреставрировали, покрыв свежей штукатуркой и аккуратной росписью.

Её губы по-прежнему растягивала улыбка.

Вынув из кармана свечу, Эшер подпалил её от огонька фонаря, водрузил на алтарь и опустился перед ним на колени, молитвенно сложив руки.

– In nomine patrii, et filii, et spiritu sanctii, amen. Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum[42]…

«Отец бы сейчас в гробу перевернулся» – подумалось Джеймсу.

С другой стороны, учитывая образ жизни сына, он уже наверняка привык к регулярным упражнениям…

Зато если отец Орсино Эспириту сейчас его слышит, молитва на латыни – как и обманное впечатление, что молящийся является католиком, может спасти Джеймсу жизнь.

Исидро утверждал, что отец Орсино – иезуит.

Когда его орден в шестнадцатом веке явился в Китай, все европейские страны страдали от последствий религиозной войны.

Чтобы расширить ряды потенциальной паствы, иезуиты завернули католицизм в обёртку буддизма, выучили язык – едва ли не единственные из европейских миссионеров, и нацепили одежды буддийских монахов. Позже, когда жадные западные торговцы пожелали воспользоваться богатствами Китая, иезуиты и все обращенные ими в католичество китайцы были объявлены предателями, прихвостнями Запада.

«Большую часть последних трёх столетий он скрывался…» – сказал тогда Исидро.

«Я слышу их голоса в своей голове…»

Эшер продолжал шептать все молитвы на латыни, какие только мог вспомнить, понимая, что любой вампир, оказавшийся в руинах, тут же уловит стук его сердца.

Пекинские вампиры наверняка присматривали за иезуитом. Интересно, как они отреагировали на появление второго вампира из Испании, если предположить, что они не стали с ходу делать вывод, что эти двое – сообщники? Может быть, именно поэтому Исидро уже целую неделю не давал о себе знать, с тех самых пор, как Эшер укрылся в Китайском городе? И что они теперь подумают о живом человеке, обрядившемся в китайское так же, как это делали в своё время иезуиты, да ещё и молящемся в темноте на латыни?

– At te levavi animam meam: Deus meus, in te confido…

«…на Тебя, Господи, уповаю…»

В этот момент на Эшера неожиданно накатила мутная сонливость, всё тело как будто стало ватным. Он успел отшатнуться от алтарной оградки за мгновение до того, как когтистая рука ухватила его за горло. Рука исчезла, послышалось ругательство на староиспанском, и Джеймс пригнулся, уворачиваясь от удара, нацеленного в лицо.

– Падре Орсино!

В свете огонька мелькнуло худое белое лицо, сверкнули, отражая сияние, чужие глаза. Кто-то ухватил Джеймса за руку и швырнул на каменный пол нефа с такой силой, что он не сразу сумел вздохнуть. Вампир напрыгнул на него, хватая за запястья, но тут же отдёрнул руки, визгливо зашипев от ярости и боли. Эшер перекатился вбок, кое-как подобрался и закричал:

– In nomine Patrii[43], Орсино! Меня прислал сюда Исидро!

Не успел он договорить, как вампир впечатал его в алтарную ограду, безжалостно сдавливая плечи когтистыми пальцами – и всё же на секунду замешкался, и Джеймс, улучив момент, повторил:

– Меня прислал Симон Исидро.

Он произнёс эти слова на латыни, подозревая, что падре Орсино вряд ли владеет современным испанским.

Вампир склонил голову, рассматривая Эшера – в свете тусклого огонька его глаза казались темнее кофе, и, судя по этому взгляду, здравый смысл покинул отца Орсино уже давным-давно. Падре взгромоздился на него верхом, прижимая, как котёнка, к полу и обломкам ограды, и коснулся ладонью щеки. Рука вампира оказалась тёплой, а от одежды несло кровью.

– Ты – его слуга?

– Именно так. Меня называют Эшером.

– Где он?

– Я пришёл справиться об этом у вас. Я ничего не слышал о нём уже семь дней.

– Он сгинул. – Отец Орсино поднялся, нависая над Джеймсом – невысокий человек, чьи волосы, как и глаза, казались неестественно тёмными на фоне бледной кожи, особенно здесь, во мраке часовни. Вампир был одет в длинное ципао маньчжурского покроя и штаны-ку, а волосы, наоборот, были зачёсаны в тугой пучок на затылке – так, как зачёсывали их китайцы до прихода маньчжуров.

– Идём, – велел Орсино и, оглянувшись по сторонам, протянул руку, помогая Джеймсу встать с пола – по резкой боли в боку Эшер заподозрил, что вампир всё-таки сломал ему пару рёбер.

– Они не услышат нас под землёй, – добавил Орсино заговорщическим шёпотом. – А если они не смогут слушать, то не смогут и найти меня.

Забрав фонарь, падре ухватил Джеймса за локоть и повёл мимо центрального алтаря к сломанной дверце, ведущей в разрушенную ризницу. Большая часть крыши обвалилась, как и кусок стены, но здесь не было ни следа крыс или других паразитов. Следующая дверь вывела их к лестнице в подземный склеп – два полных пролёта ступеней уходили в тёмные недра, где отчаянно пахло плесенью. Внизу их встретила ещё одна дверь – совершенно новая, укреплённая изнутри засовами и навесным замком. Каменные потолки склепа оказались такими низкими, что Эшер едва не задевал их макушкой. В тусклом свете фонаря он разглядел кучи выкопанной земли, плетёные корзины, в которых эту землю вытаскивали наверх, и толстые деревянные сваи. По всей видимости, падре сейчас занимался тем, что обустраивал себе логово понадёжнее – ещё глубже под землёй. Интересно, куда он собирался девать всю эту накопанную землю.

Заперев засовы, вампир обернулся к Эшеру. Убийство в пределах города непременно привлекло бы внимание других вампиров, однако слой земли блокировал их чутьё – и если Исидро осторожничал, то Орсино, пожалуй, может и рискнуть.

– Дон Симон сказал мне, что я смогу отыскать вас здесь, – проговорил Джеймс, чтобы напомнить своему собеседнику – на тот случай, если тот вдруг случайно позабыл, что он, Эшер, является добрым католиком и работает на самого Папу.

– Он сказал, что вы сможете отвезти меня обратно в Рим, – Орсино поставил лампу на край огромного старого сундука, торчащего из-за приземистых колонн в ближнем углу склепа, и сложил на груди крепкие, массивные руки. – Он сказал, что Его Святейшество простит мне мои грехи, ибо все эти годы я убивал лишь проклятых, да поможет мне Господь…

– Мне ничего не известно о том, что говорил Его Святейшество дону Симону. Я – всего лишь его слуга.

– Как, тебе ничего не известно? – в шипящем голосе засквозили визгливые нотки, поблёскивающие глаза прищурились. – Ты что же, лжёшь мне? Хочешь заманить в ловушку? – Орсино снова ухватил Эшера за плечо и вжал спиной в колонну. – Вот, значит, что случилось с доном Симоном? Ты предал его?..

– Я ничего не знаю, – ответил Эшер, изо всех сил стараясь говорить спокойно. – Честное слово. Вот почему я должен найти его.

Верхняя губа падре искривилась, обнажая клыки.

– Мне с большим трудом верится, что никто из вашей компании не знает, какие распоряжения дал Его Святейшество.

– У нас нет никакой компании. Только мой хозяин и я. Или дон Симон упоминал кого-то ещё?

Орсино неожиданно нахмурился, как будто у него резко разболелась голова, и прижал ладонь ко лбу.

– Они – боги, – проговорил вампир. – Ты не можешь… Человек не может противиться воле богов, – он моргнул, глядя на Эшера, и в его тёмных глазах заплескался страх. – Я сделал всё, что мог, но им молятся сотни, понимаешь, тысячи! Живые поклоняются им в своих языческих храмах, приносят им жертвы. И у них у всех, у каждого – тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч узников, мёртвых мужчин, мёртвых женщин, до сих пор не упокоившихся, хотя с их костей давно облезла всякая плоть… Они могут призвать всех этих мертвецов из Преисподней…

– А вы их видели?

– Я вижу их каждый день, – голос Орсино, хриплый от страха, стал ещё тише, – я сплю и вижу их, окружённых пламенем, в котором горят их освежёванные последователи…

«Что это? Правда? Сон? Безумие? Воспоминания о тех днях, когда Орсино пытался обращать китайцев в католичество?»

– А они доверяют своим последователям?

– Они – боги, – повторил вампир. – Конечно, последователи должны подчиняться их воле – в противном случае их самих утащат в Преисподнюю судебные приставы, Быкоголовый и Конеликий, и будут тащить тысячу, а затем десять тысяч, а затем сотню тысяч чугунных ступеней к вратам Первого Ада, что зовётся Цзинь-гуан. Живые должны подчиняться им, потому что их собственные предки находятся в Преисподней – там, куда попадают все неверующие. Они не посмеют не подчиниться – их семьи не позволят им.

Лицо падре страдальчески искривилось, и он крепче сжал плечо Эшера.

– Он послал тебя, чтобы ты заманил меня в ловушку? Мой отец… и Папа… монстр, первым явившийся в горы, был католиком! Это Папа послал его? Я слышал, как он молился…

– Папа не предавал вас, – несмотря на леденящий страх, Эшеру стало не по себе – он, кажется, сообразил, о ком говорил Орсино. – Дьявол владеет латынью не хуже Папы, падре. И это дьявол послал к вам чудовище из Ада, чтобы испытать крепость вашего духа и веры. Его Святейшество никогда не оставит вас.

Отец Орсино разжал пальцы, практически отталкивая Эшера прочь.

– Ты всё говоришь правильно, – взгляд вампира приобрёл нездоровый блеск. Теперь он, не отрываясь, смотрел на плечо Джеймса – туда, где набивную ткань ципао пропитала горячая кровь.

«Так, нужно срочно чем-то отвлечь его».

– Значит, вампиры здесь становятся главами своих живых семей? Ведь так это происходит? Некоторые из них – те самые предки, которым молятся последующие поколения?

– Нет. Да, – сбивчиво ответил вампир, не сразу сообразив, о чём его спрашивают. – Я… я никогда не видел их. Я не знаю. Ни одного не видел. Вообще ни разу за все эти долгие годы…

– А тот, кто обратил вас?..

Этот вопрос, судя по всему, сбил отца Орсино с толку. Он покачал головой.

– Они больше не создают себе подобных. И не позволяют друг другу так делать. Они никому не доверяют, понимаешь? Ни друг другу, ни собственным семьям.

Вновь шагнув ближе, Орсино взял Эшера за голову, привлёк к себе и заговорил – с каждым словом изо рта у него вырывался жуткий запах свежей крови:

– Они говорили мне, что это дети указывают возмездию дорогу к их дверям. Когда мы возвращаемся из Преисподней, мы беспомощны, как улитки, лишённые раковины – вот почему им всем пришлось стать богами, понимаешь? А мне они бы не позволили – потому как я запятнан грехом. Царь Яма, реорганизовывая Преисподнюю, позволил им самим выбирать, каким Адом править. Их было двенадцать тысяч – восемьсот Адов под землёй, восемь ледяных и восемь огненных, и восемьдесят четыре тысячи Адов, располагавшихся на самом краю света, хотя, мне думается, некоторые из них были совсем маленькими. Когда я был человеком, я изучал их… – Орсино умолк и уставился в глаза Эшеру как завороженный. – Когда я был человеком…

– Значит, именно поэтому тот вампир и обратил вас? – решительно спросил Джеймс. – Потому что вы не были членом его семьи?

– Он хотел… – Орсино моргнул, явственно напрягая память. – Я уже позабыл, что он хотел. Но тогда у него имелась причина, – падре крепче сжал ладонями череп Эшера, как будто о чём-то усиленно думая.

– И это был…?

– Ли. Ли Жун Шэнь. Сейчас он безумен. Его семья приносит ему добычу, чтобы он мог исполнять их указания. Однако… – Орсино снова умолк, сбившись с мысли, и слегка ослабил нажим – теперь его ладони отрешённо ерошили волосы Эшера, будто падре гладил собаку. Но затем блуждающий взгляд Орсино снова зацепился за пятно крови на его плече.

– Однако?.. – аккуратно подтолкнул Джеймс.

– Однако иногда, просыпаясь на закате, я слышу, как он кричит.

Вампир отступил на шаг назад, и Эшер, едва дыша от боли в боку, выскользнул из его рук, прикидывая расстояние до дверей, ведущих к лестнице. Инстинкты требовали поскорее убираться отсюда, но в этот момент Джеймса осенило чудовищной догадкой.

– А вы можете сказать, откуда доносится крик? – спросил он.

Орсино покачал головой – едва заметно, почти так же, как это делал Исидро.

– Неподалёку отсюда, – сказал он, – под землёй, на глубине в тысячу миль. В тысяче миль, а ещё через десять тысяч и ещё через сотню тысяч, под Третьим Адом, предназначенным для плохих мандаринов, фальшивомонетчиков и клеветников. Фальшивомонетчики обречены глотать расплавленное золото и серебро – столько, сколько переплавили его при жизни. А Пятый Ад – это Ад Четвертованных, где сластолюбцев, убийц и святотатцев разрывают на части, перетирают в кашу между жерновами, сбивают с ног раскалёнными, покрытыми шипами колёсами повозок. Князь этого Ада – Бао, Бао Чжэн, бывший воином эпохи династии Сун. Грозный человек, но при этом, если верить слухам, умевший слагать застольные и любовные песни. Ты ведь не святотатец, скажи мне? – Вампир снова поймал Эшера за руку и внимательно взглянул ему в лицо: – Твой отец молился за тебя. Он желал, чтобы ты пошёл путём священника. А ты ослушался его.

«Он что, читает мои мысли? Или бредит, говоря о собственном отце?»

– Мой отец действительно хотел, чтобы я стал служителем церкви, – ответил Эшер искренне, опуская неудобные подробности того, какой именно церкви. – Но я пошёл собственным путём, и в конце концов тот привёл меня на службу к дону Симону.

Орсино снова наморщил лоб.

– Мы все – заложники собственных семей, – проговорил он ещё тише, и его глаза, по-кошачьи желтевшие в свете фонаря, взглянули на Джеймса неожиданно осмысленно. – Они все – истинные Князья Ада. Даже когда мы избегаем их, они приходят к нам во сне. Моя мать… – Орсино на мгновение запнулся. – Моя мать и дяди желали, чтобы я присоединился к Обществу Иисуса, потому что Бог наградил меня даром к изучению языков. Мой отец погиб, сражаясь с еретиками в Голландии. Это было непросто, очень, очень непросто – сказать Кристиане, которую я любил или думал, что любил, – что между нами ничего не может быть. Мой дядя утверждал, что я научусь любить Бога сильнее всего, а тело Кристианы начну видеть таким, какое оно есть на самом деле – мешком с кровью и потрохами, как и тела всех прочих женщин. Но это было непросто.

Эшер бережно высвободил руку из его цепких пальцев.

– Когда я отыщу Исидро, то непременно расспрошу его, какие именно указания Его Святейшество дал, когда распорядился доставить вас обратно в Рим. Так как именно мне придётся заниматься этим делом, следует исполнить всё в точности, поэтому я навещу вас ещё раз, когда всё выясню.

– Указания?..

– О том, как доставить вас обратно в Рим.

– Ах да, конечно. – Орсино покачал головой – как человек, сообразивший, что не помнит, о чём они только что разговаривали. – А кто сейчас Папа? Я обустроил себе укрытие в шахтах, за серебряными решётками, за вратами, которых Князья не могли коснуться. Тысяча, затем десять тысяч, затем сотня тысяч чугунных ступеней, ведущих во тьму… Моя книга там. Исидро пообещал, что отправится туда и достанет её. Она посвящена Его Святейшеству, но я практически не получаю свежих новостей…

– Его Святейшество Пий Десятый, – ответил Эшер. – Человек в высшей степени решительный и набожный.

А ещё упрямый реакционер – инквизиторы шестнадцатого века наверняка окрестили бы его «мямлей» за то, что он просто объявил браки между католиками и протестантами «недействительными с точки зрения религии», а не потребовал казнить всех, кто осмеливался вступать в таковые.

– И вы замолвите за меня словечко?

– Безусловно, замолвлю. И Исидро, в свою очередь…

– Ох, да его уже чудовища в шахте сожрали, – отец Орсино неожиданно дружелюбно, как добрый пастор, приглашающий прихожанина на исповедь, поманил Эшера к лестнице. – Вот почему я и сказал, что в вашем отряде непременно должен быть ещё кто-то, кто получил указания от Папы.

– Сожрали? – Эшер на секунду замялся, раздумывая, не вернуться ли за лампой, оставшейся в дальнем углу склепа – в противном случае ему предстояло подниматься по этой длинной и узкой лестнице в кромешной темноте, да ещё под руку с вампиром. Но он тут же отмёл эту мысль – вернись он сейчас, и Орсино окажется между ним и дверью, отрезая путь к бегству.

– Я вроде бы уже говорил – Исидро обещал, что отправится в шахты. Он хотел забрать оставленную мной книгу, дело всей моей жизни, опровержение всех трудов этого еретика Лютера… Я рассказал ему, как открываются серебряные двери. Так что чудовища наверняка сожрали его.

Эшер коснулся ладонью стены лестницы, чтобы не сбиться с пути, а отец Орсино – видимо, в порыве внезапного дружелюбия – положил руку ему на спину.

– Я очень много размышлял о том, что могло произойти, и, полагаю, дело было так, – продолжил падре. – Первый Ад – Цзинь-гуан, тот самый, что ближе всех к земной поверхности, и чей Князь – Цзян Цзы-вэнь, бывший воином-монахом в эпоху династии Хань, – то самое место, где заслушиваются дела грешников и назначают наказания. Однако на самом деле именно во второй Ад, под названием Чуцзян, Ад Чудовищ, где Князь – тот самый Ли, попадают нечестивые праведники и доктора-шарлатаны. Там их гложут, пожирают, топчут и раздирают демоны в облике всевозможных зверей. И если всё и впрямь обстоит именно так, то, выходит, эти существа – шу-куэй, зверодемоны, проникли в Первый Ад по недосмотру Князя Цзинь-гуана, а затем смогли отыскать какую-нибудь дыру в стене Первого Ада и таким образом оказались в шахтах. По крайней мере, это объясняет, зачем он отправился на рудники…

– Кто, Исидро?

– Нет-нет, Князь Цзинь-гуан! Он побывал там. Я сперва подумал, что это, должно быть, Ли, Князь Чуцзяна, но тот, вероятнее всего, не посмел бы туда подняться. Я слышал его шаги в темноте, – вампир придержал Эшера за руку, протискиваясь вперёд. Послышался скрежет сломанной двери, и Джеймс снова очутился в полуразрушенной ризнице, куда сквозь дыры в крыше лился тусклый свет звёзд, показавшийся невероятно ярким после кромешной тьмы, царившей на лестнице.

– Шу-куэй уже, должно быть, сожрали дона Симона, – грустно продолжил падре. – Вот почему вы – и ты, и твоя семья – просто обязаны мне помочь добыть мою книгу и передать её Папе. Я могу на тебя положиться?

– Можете рассчитывать на меня, – сдавленно ответил Эшер. – На нас.

– Да хранит тебя Господь, – вампир осенил его крестным знамением, а затем взял за плечи и легонько поцеловал в обе щёки. Его губы оказались не холодными – в них ещё теплилась чья-то украденная жизнь. – И пусть Он поторопит тебя.

В тот миг часовня всё ещё утопала в синеватом сумраке ночи, разгоняемом лишь светом звёзд, – а в следующий Эшер как будто бы проснулся с судорожным вдохом и обнаружил, что по-прежнему стоит в ризнице перед лестницей склепа, уходящей в кромешную тьму, но снаружи уже потихоньку начинает светлеть. Рёбра болели так, словно он угодил под поезд, а с улицы доносился крик торговки, зазывающей угоститься горячими пельменями на пару.

Глава семнадцатая

В гостинице Лидию дожидалась пара свежих писем.

Одно из них – от сэра Гранта Гобарта – миссис Эшер, не раздумывая, отправила в камин, точно так же, как и предыдущие два, присланные этим человеком. Во-первых, как ей думалось, подобное поведение вполне пристало недавно овдовевшей женщине, во-вторых, она действительно злилась на Гобарта.

«Если бы Джейми и впрямь погиб, то это была бы вина сэра Гранта. Так что какие бы оправдания он теперь ни выдумывал, я не желаю их слушать».

Второе – вместе с роскошным букетом, наверняка доставленным поездом откуда-то с юга Китая за немаленькую сумму, было от Эдмунда Вудрива. Миссис Пилли смотрела на Лидию так укоризненно, что та не нашла сил отправить в камин и письмо, и букет так же запросто, как швырнула туда письмо Гобарта. К тому же ухаживания мистера Вудрива, несмотря на всю назойливость, казались Лидии даже забавными – тот, по всей видимости, и впрямь полагал, что подобные жесты впечатлят любую женщину, у которой неделю назад убили мужа. Ну или попросту настолько отчаялся продвинуться по карьерной лестнице, что был готов на любые ухищрения…

– Мистер Вудрив – такой приятный джентльмен, – заметила миссис Пилли, с нетерпением заглядывая Лидии в глаза, – и так искренне вам предан…

– Он меня едва знает, – сняв шляпку и перчатки, миссис Эшер взяла Миранду на руки. – Мы с ним виделись только один раз, до того, как я… – она прикусила язык, чтобы не сказать «превратилась в объект охоты», покачала головой и, как можно старательнее изображая скорбный тон тётушки Фэйт, продолжила:

– Такая настойчивость видится мне дурным тоном.

Миссис Пилли глубоко вздохнула. Выражение её лица явственно свидетельствовало, что молоденькая вдова сама, как это называли школьницы, «втюрилась» в мистера Вудрива, хотя и не могла рассчитывать на его внимание, так как не имела за душой ни гроша. Лидии с грустью подумалось о том, как жесток и несправедлив этот мир, где молодая мать вынуждена присматривать за чужим ребёнком – да ещё не где-нибудь, а в Китае! – чтобы наскрести денег на школу для своего собственного, оставшегося в Англии сына. И всё лишь потому, что ни один мужчина её положения не согласится взять в жёны женщину, если у неё нет хоть какого-то приданого.

Лидия забрала Миранду, чтобы та составила ей компанию, пока Эллен помогала ей переодеться и причесаться, а затем надела очки и принялась играть с дочкой в простенькие игры, как всегда радуясь её любознательности и ласковости. Но когда миссис Пилли пришла, чтобы отнести Миранду в кроватку, Лидия вновь ощутила тревогу и неловкость.

– Мы с профессором Карлебахом отправимся завтра с утра в Западные горы и, вероятнее всего, не вернёмся до самой темноты, – сообщила она.

Огромные голубые глаза няни воззрились на неё с недоумением и укоризной – мол, как вы вообще можете что-нибудь делать, когда бедный профессор Эшер погиб, да ещё такой страшной смертью?..

«Интересно, а если бы Джейми и правда погиб, мне бы и впрямь нельзя было ничего делать, кроме как торчать в комнате и рыдать?»

Этого Лидия не знала. Но, приподняв подбородок и подпустив в голос страдальческих ноток, добавила:

– Профессор Эшер непременно пожелал бы, чтобы я поступила таким образом.

Глаза няни мигом наполнились слезами. Эллен, в этот момент вошедшая с чашкой какао и дополнительной порцией угля, взглянула на хозяйку с такой жалостью и сочувствием, что Лидия внутренне поёжилась. И, когда обе преданные служанки вышли из комнаты, забрав с собой заснувшую Миранду, тоже расплакалась – но не от старательно вымучиваемой скорби, а от стыда.

«Джейми, я знаю, что всё это нужно для того, чтобы недруги не смогли выследить и убить тебя, – мысленно сказала она мужу, – но, обещаю, как только ты благополучно вернёшься домой, я задам тебе такую трёпку за то, что ты со мной делаешь!»

Остаток вечера и без того выдался достаточно утомительным – вернувшись из банковского хранилища, Лидия долго спорила с Карлебахом о том, насколько на самом деле можно доверять графу Мизуками, а затем о том, уверена ли миссис Эшер, что выдержит завтрашнюю разведывательную экспедицию в Западные горы, где им предстояло сосчитать все норы, ведущие в рудники Ши-лю. Перед этим граф отправил поездом в Мэньтуоко троих солдат, чтобы те подготовили лошадей для всего отряда.

И ещё неизвестно, что на эту тему скажут баронесса, мадам Откёр и старая злоязыкая карга мадам Шренк из австрийского посольства…

«Джейми, где бы ты ни был, надеюсь, ты доволен мной».

Но все эти мысли были не более чем детским плачем в темноте. Стоило Лидии устроиться за туалетным столиком, наслаждаясь благословенной ночной тишиной, она снова задумалась о том, что все дневные хлопоты, всё изучение банковских архивов, полицейских рапортов и карт Западных гор оказались напрасны. С тех пор, как Исидро сообщил ей, что Джейми благополучно скрылся, прошло шесть дней.

А шесть дней – это большой срок.

«Джейми…»

Лидия прижала ладони к щекам, пытаясь унять внезапно нахлынувшую дрожь. Её дыхание сбилось, а из глаз неожиданно хлынули слёзы – и хуже всего в них было то, что миссис Эшер не могла сказать наверняка, по ком сейчас тоскует сильнее.

По отцу её дочери, по его непоколебимой силе, язвительным шуткам и тёплым объятиям?

Или по равнодушному тихому голосу и ледяным жёлтым глазам того, кто умер ещё в тысяча пятьсот пятьдесят пятом?

Лидия снова вспомнила банковское хранилище, куда наведывалась днём, и прятавшийся там коричневый кожаный сундук с медными уголками и затейливыми замками.

Пустой.

«Продолжай идти вперёд».

Так говорила её подруга Энни, уравновешенная и прагматичная студентка Соммервильского колледжа, в те дни, когда отец Лидии отказался от неё, а Джейми пропадал где-то в дебрях Африки, и для того, чтобы оплачивать счета за пансион, семнадцатилетней Лидии пришлось обучать студентов-медиков.

«Продолжай идти вперёд. Иначе так и не узнаешь, что тебя ждёт за следующим холмом».

Той ночью Лидии приснилось, что она ищет переулок Дракона-Свиньи. Вокруг сгущались сумерки, и с рикшей, тащившим повозку, что-то явственно было не так, и миссис Эшер всё вытягивала шею, силясь разглядеть его лицо. На этом человеке не было ничего, кроме белой набедренной повязки вроде той, что закрывала бёдра телохранителя Ито, когда Лидия навещала его в доме графа Мизуками. А ещё, как и у Ито, левую руку и бок рикши стягивали бинты. В сумерках Лидии показалось, что редеющие волосы мужчины вылезают пучками – точно так же, как вылезали у Ито.

Она в ужасе выскочила из повозки и оказалась среди совершенно одинаковых переулков с их лавками шелков, бумажными фонариками и толпами китайцев, спешащих по своим делам. Лидия поинтересовалась у торговца сладостями, стоявшего на углу Шёлкового переулка, не видал ли тот Исидро, и услышала ответ на превосходном английском: «Он просит простить его за долгое отсутствие, мадам, и велел передать, что оставил для вас послание в храме Бесконечной Гармонии». С этими словами торговец дал ей пару конфет и указал куда-то сквозь толпу. Лидия направилась к храму, но по пути ей постоянно казалось, что среди бесчисленных прохожих то и дело мелькает чьё-то знакомое лицо. Но сколько бы миссис Эшер ни оборачивалась, она никак не могла отыскать его.

Но она чувствовала, что знает этого человека.

Джейми?

Симон?

Рикша, похожий на Ито?

В храме горела лишь одна лампа, и глаза статуй мерцали, отражая её свет, как глаза вампиров. Эти глаза неотрывно следили за Лидией, пока та шла через зал.

Кто бы ни преследовал её в толпе, он, судя по всему, теперь прятался где-то в храме. Лидия замечала мелькающую тень и подспудно понимала, что должна бояться этого человека до полусмерти – однако же не боялась.

Лидия проснулась с колотящимся сердцем, но всё ещё не чувствуя страха. В гостиной горничная разводила в камине огонь, а с улицы доносился громкий разговор двух американских солдат, возвращавшихся из патруля.

– Расскажи мне о Каменных остовах моря.

Ву Тан Шун низко поклонился и знаком велел Линь поставить бамбуковый поднос с димсамом – нарезанными на мелкие кусочки креветочными роллами, «когтями феникса» (подозрительно смахивающими на цыплячьи лапки), яичными тартами, пельменями большими и маленькими, жареными и на пару, на маленький столик на одном из углов циновки возле обустроенной Эшером жаровни. Там уже дожидались четыре маленьких чайничка с чаем. Так как все обитатели соседних двориков продолжали игнорировать Эшера – включая того доктора, который явился утром, чтобы перевязать его треснувшие рёбра, Линь взяла на себя обязанности кухарки и домработницы, порой привлекая к делу и свою трёхлетнюю дочку Мэй-Мэй.

Мэй-Мэй пришла и сегодня – малышка торжественно принесла маленький подносик с блюдцем, на котором лежал единственный баоцзы. Её чёрные глаза сияли – ведь ей выпала честь прислуживать сразу и дедушке Ву, и господину Инь Синь Жэню – «господину невидимке».

– В городе непременно должна быть вода, – начал Ву, когда Линь с дочерью вышли. – Эти озёра сами по себе очень древние, их выкопали ещё при первых императорах Китая. Там, где есть вода, не так сухо и меньше лютует ветер, к тому же вода создаёт непреодолимую преграду для демонов. А это, конечно же, имеет ключевое значение там, где обитает Сын Неба.

– Безусловно, – согласился Эшер. Как фольклорист, он немало наслушался легенд о том, что вампиры не могут пересекать проточную воду. А в прошлом году Исидро, пока они вместе ехали в вагоне первого класса по мосту через Эльбу, поведал о более сложной природе этого феномена.

– Полагаю, всё дело в некоем приливном магнетизме, – сообщил он привычным тихим шёпотом, пока его длинные пальцы тасовали колоду карт перед очередной игрой. – Влияние воды на наши способности ненадолго ослабевает в районе полуночи. Никто из моих сородичей не знает, в чём причина, но факт остаётся фактом.

Эшер подозревал, что ленивое течение воды из Нефритового фонтана за пределами города и в самих озёрах было не настолько сильным, чтобы оказать значимый эффект на вампира, но интересно, что даже здесь, в Китае, это поверье оставалось.

– А что сейчас такое Каменные остовы? – спросил он на ломаном китайском.

Тёмные глаза дедушки Ву, казавшиеся на полном лице ещё более узкими, задумчиво воззрились на Эшера.

– В наши дни это не лучшее место для прогулок, господин Невидимка. После заката там становится небезопасно.

– Когда началось? Люди… – Джеймс сбился, тщетно вспоминая, как будет по-китайски «пропадают». – Когда яо-куэй под мостами?

– А, – Ву продолжал методично пережёвывать яичные тарталетки и «бархатную курятину», умудряясь при этом выглядеть печальным и задумчивым. – Вы уже слышали эти байки? О яо-куэй начали болтать только в этом году, через несколько недель после бунтов. Возможно, всё дело в том, что во время правления императора ещё сохранялся какой-то порядок, и всякие куэй боялись приближаться к городу. Клан Цзо живёт на берегу Остовов, но если у них и есть какое-то мнение о происходящем, они держат его при себе. Впрочем, должен признать, мне и самому интересно узнать побольше. Что же до пропадающих людей…

Ву на секунду умолк, сжимая в пухлых пальцах чашечку ароматного хризантемового чая, и его поросячьи глазки неожиданно полыхнули гневом.

– Эта история началась лет двадцать назад. Все знают, что сутенёры и торговцы детьми из клана Цзо скупают больше девчонок и мальчишек, чем любая другая семья в этом городе. Поговаривают, что госпожа Цзо заключила нечто вроде договора с борделями в других городах – вот туда-то вся эта молодёжь и отправляется. Но зачем бы хозяйке в Шанхае понадобилось перегонять невольников из Пекина? На юге бедняков с дочерьми ничуть не меньше, чем на севере. К тому же большинство тех, кого скупают Цзо, не больно-то красивы – это дочери попрошаек и работяг, и ноги у них большие и уродливые. За таких много не выручишь, – дедушка Ву отхлебнул чая и педантично вытер пальцы о салфетку с монограммой Пекинского клуба.

– Расскажи о Цзо, – попросил Эшер.

– А, – Ву забрал с тарелки последний кунжутный шарик, – госпожа Цзо… – он обвёл взглядом сумрачную полуразрушенную комнату, где теперь, несмотря на дыры в крыше, царили чистота и порядок. – Цзо Шао Хуа. В наши дни говорят, что её отец зарабатывал тем, что по ночам убирал нечистоты, однако он занимался не только этим. Он служил Шуй Цячжу, известному куань-е – «дедушке всех денег» этой части города. Шао Хуа вышла за Чжэня, сына одного из самых кровожадных головорезов Шуя. Однако именно она являлась мозгом в этой семье, к тому же была прекрасна, как небо, полное звёзд. Так что их клан по-прежнему зовётся кланом Цзо, хотя все её сыновья на самом деле носят фамилию Чжэнь.

– А где делся головорез Чжэнь?

– Слухи утверждают, что однажды Шао Хуа съела его живьём на завтрак. – Ву рассмеялся. – Первый её сын – Чжэнь Цзи-юй. Он заправляет борделями и игорными домами, а также снабжает головорезов клана Цзо оружием, закупаемым для армии. Госпожа Цзо выгнала старого Шуя уже лет двадцать назад, и люди, которые вроде как должны были остаться ему верными, перешли под её начало. Из страха перед ней, как утверждают всё те же слухи. Никто в той части города не смеет ей и слова поперёк пикнуть. Её сыновья завладели домом Шуя, его рикшами, игорными притонами и «курятниками»… Они стали открывать специализированные дома и нанимать на службу таких людей, как Ан Лу-тань, но даже в самый разгар восстания ихэтуаней никто не посмел тронуть собственность семьи Цзо. А когда кто-то из её инь-мэй предлагает выкупить ту или иную девицу – как Ан тогда предложил купить несчастное дитя Шэнь Ми Цин, никто не смеет отказать, хотя все понимают, куда отправляются эти девушки. Таким образом Ан имеет бесспорное преимущество: говорят, что мерзкий англичанин увидел Ми Цин в лавке её отца и попросил, чтобы именно её в следующий раз привели к нему в дом Цзо. Шэнь был беден, да, но не настолько.

Ву снова замолк, и его пухлое лицо искривилось от боли и отвращения.

– Власть приходит быстро, – негромко заметил Эшер. – Шуй слаб? Нет сыновей?

– Всех его сыновей поубивали, – Ву налил ему ещё чашечку чая. – Да, в случае с Цзо власть и впрямь пришла невероятно быстро. И мне бы очень хотелось однажды услышать, каким именно образом. Люди шепчутся, что Шао Хуа – ведьма. – Старик пожал плечами. – Может быть, это и правда. Северной частью города в своё время заправляли Хао, и от территорий Шуя их отделяла улица Куоцзюшита – а затем в течение одного месяца все бойцы и сутенёры Хао перешли на сторону госпожи Цзо. Позже то же самое произошло и с районами к западу от Императорской цитадели. Ходит слух, что госпожу Цзо и её сыновей приглашали даже к Золотым озёрам, на встречу с самим президентом.

– Когда?

– Месяц назад, может, два? Учитывая предстоящие выборы, в этом нет ничего удивительного. Каждый раз одно и то же. – Ву скривился и осторожно пошарил палочками в опустевших тарелках, проверяя, не осталось ли там ещё кусочка чего-нибудь съедобного. – Это не та женщина, которую хотелось бы видеть у власти. И уж точно не хотелось бы, чтобы эта женщина обрела такую же власть над президентом Юань Шикаем, как над людьми Хао и прежней бандой Шуя – каким бы способом она её ни добилась.

Некоторое время Эшер сидел, вертя в руках чашечку и обдумывая услышанное.

Ему вспомнилась та красавица-китаянка, пришедшая на приём к сэру Эллину под ручку с Хуан Да-фэном, помощником президента Юаня. «Это посредник между Юанем и криминальными авторитетами города, – сказал тогда о них Гобарт. – А вот та дамочка заправляет половиной пекинских борделей…»

– Как выглядит? Всё ещё красива?

– Ищешь возможности огорчить отца твоей жены? – Тёмные глаза старика мрачно сверкнули. – Линь – более подходящий вариант, господин Невидимка, хотя у неё некрасивые крестьянские ноги и она может до смерти утомить болтовнёй о республике. Да, госпожа всё ещё красива, хотя и не молодеет. Немного поправилась, к тому же при дневном свете её морщины уже не скрыть, сколько бы сырой телятины и клубники она ни наносила на лицо. Я как-то слышал, что все те девицы, которых закупает для неё Ан, и пропавшие беспризорники на самом деле идут ей в пищу. Мне доводилось слышать рассказы о злодейках прошлого, что купались в чужой крови ради сохранения молодости – и я уж точно не удивился бы, узнав, что старая императрица не брезговала таким методом! Но госпожа Цзо печётся не о молодости и не о красоте – она печётся о силе. О власти.

А затем Ву наклонился через стол и тихо прошептал:

– Иногда я думаю, не выпивает ли она их ци – жизненную силу – так, как это делали цзян-ши в легендах.

– В самом деле? – так же тихо откликнулся Эшер.

Цзян-ши считались родственниками немёртвых – нечистью, которую на Западе называли вампирами.

Глава восемнадцатая

Прибыв на следующее утро в деревню Миньлянь, Лидия познакомилась с доктором Бауэр и сообщила, что Университет Токио поручил профессору Карлебаху продолжить начатое её супругом изучение атавистического племени, предположительно обитающего в Западных горах. Миссионерка поблагодарила её, и, несмотря на то что сочувствие, с которым она смотрела на Лидию, облачённую в шляпку с траурной вуалью и в чёрный костюм для верховой езды, – с юбкой, хотя сама миссис Эшер предпочла бы брюки-галифе, – было абсолютно искренним, в поведении фрау Бауэр ощущалась некоторая скованность, больше всего напоминающая страх.

Однако, когда Лидия на своём школьном немецком поинтересовалась, не сохранились ли на сегодняшний день какие-либо останки того существа – ей хотелось посмотреть, произошли ли клеточные изменения в костных тканях, доктор Бауэр ответила:

– Полагаю, какие-то изменения должны были произойти. Микроскоп, который есть у меня здесь, не особо мощный. Сомневаюсь, что на сегодняшний момент от костей что-то осталось, но вам стоит расспросить об этом доктора Чуна.

– Доктора Чуна?

– Из Пекинского университета, – равнодушно пояснила миссионерка. – Во вторник сюда заезжал человек из офиса президента – господин Хуан Да-фэн, и предложил мне триста фунтов за останки и мои записи, которые, как он заверил меня, будут переданы доктору Чуну из Пекинского университета.

– Что ещё за доктор Чун? – вмешался Карлебах. – И что он…

– В Пекинском университете нет никакого доктора Чуна, – откликнулась Лидия. – По крайней мере, на медицинском факультете, так ведь? – Она снова перевела взгляд на доктора Бауэр. – Я просматривала их каталоги, пока мы плыли в Китай.

– Мне о том неизвестно, – ответила доктор Бауэр всё тем же бесстрастным тоном. – Но, как вы понимаете, я не могла оскорбить президента Юаня отказом. Он мог запросто закрыть всю эту миссию и уничтожить всё, чего я смогла достичь за двадцать лет. К тому же нам отчаянно нужны деньги. Так как никто, кроме вашего несчастного мужа, не обращал ни малейшего внимания на заметку об обнаруженном в горах существе, я сочла, что…

– Я понимаю – у вас попросту не было выбора, – согласилась Лидия.

– Этот господин Хуан…

– Хуан Да-фэн никоим образом не связан с университетом, – ввернул Мизуками, до сих пор молча стоявший на пороге лечебницы. – Он занимает должность помощника президента, однако свою карьеру начинал в качестве вышибалы на побегушках у одной из криминальных банд Пекина. Полагаю, за прошедший год эта самая банда основательно пополнила президентскую казну.

Доктор Бауэр вздохнула, убирая с лица седеющие прядки, выбившиеся из пучка.

– Я прожила в Китае двадцать лет, – проговорила она. – И даже предположить не могла, что однажды у меня найдётся доброе слово в адрес маньчжурских императоров. Однако теперь мне кажется, что тот, кто пришёл им на смену – а все жители нашей деревни считают, что очень скоро президент Юань провозгласит себя как минимум императором, – оказались ничуть не лучше, а то и хуже. Стоит заметить, что сопровождавшие Хуана бойцы куда больше походили на головорезов, чем на солдат.

– А не заглядывали ли они заодно и на рудники после того, как забрали останки и ваши записи? – поинтересовалась Лидия.

– Заглядывали. Они наняли Ляо Хо в качестве проводника, но уехали, так и не заплатив ему, так что я уверена, что он с превеликим удовольствием проводит туда и вас. Хуана, судя по всему, также интересовало точное количество входов в шахту.

– Ляо говорит, что точную цифру не знает никто, – поднявшись на вершину небольшого холма, граф Мизуками придержал лошадь и окинул взглядом заболоченную территорию бывшего рудника и огромный кривой зев шахты. Даже при свете солнца тот напоминал вход в Преисподнюю. Кучи шлака, сломанные корзины, чудом уцелевшие остовы сараев – всё это лишь подкрепляло впечатление полного запустения. Китайские пони, залохматившиеся к зиме, как плюшевые мишки, и куда более крепкие, чем тонконогие западные кони, встряхивали головами, чуя долетавшие с рудника запахи.

Чан, большой рыжий пёс Ляо, прижался к хозяйским ногам, ощетинив шерсть на загривке, и утробно зарычал. Лидия услышала, как трое солдат-японцев за её спиной зашептались на родном языке. Телохранитель Мизуками, приехавший вместе с отрядом на моторном автомобиле из Пекина, молодой человек по фамилии Огата, придержал своего пони и положил руку на рукоять меча.

Невысокий проводник, указав рукой на рудник, что-то сказал графу, и тот перевёл:

– У Хуан Да-фэна тоже имелась карта, однако на ней не были указаны два входа, о которых известно Ляо.

Карлебах медленно, как загипнотизированный, спешился, вытащил из-за спины дробовик и направился вниз по склону. Лидия, поспешно выбравшись из седла, бросилась следом. Она коснулась его руки, и старик едва не вздрогнул.

– Это не ваша вина, – начала Лидия, и Карлебах положил вторую руку – практически бесполезную, непоправимо изувеченную артритом, поверх её пальцев.

– Пичужка, – негромко откликнулся профессор, – всё это – моя вина. Они оба были для меня как сыновья – и Матьяш, и Джейми.

– Вы и так сделали для них всё, что могли, – ответила Лидия, но Карлебах молча покачал головой.

Оставив Огату и Ляо присматривать за лошадьми, Мизуками со своими людьми отправились вниз по склону следом за Лидией и профессором – все трое солдат внимательно смотрели по сторонам, держа наготове винтовки. Предыдущая ночь выдалась жутко холодной, и болото с обеих сторон тропы наглухо промёрзло. Зацепившись подолом чёрной юбки за какую-то ветку, торчащую изо льда, Лидия помянула незлым тихим словом миссис Пилли и Эллен, которые так слёзно умоляли её «проявить уважение» и «выглядеть подобающим образом», нацепив этот дурацкий наряд.

С другой стороны, под вуаль можно было спокойно надеть очки, не опасаясь выглядеть нелепо, – поднимаясь по утрамбованной земляной насыпи ко входу в шахту, Лидия чувствовала, что здесь не помешает видеть как можно чётче.

Добравшись до самого верха, солдаты зажгли припасённые фонари.

Пол внешней пещеры – где-то футов шестьдесят на тридцать – был покрыт ледком, а дальше, в глубине, царил сизый полумрак, достаточно густой, чтобы Лидия с раздражением отбросила с лица вуаль, мешающую разглядеть два уходящих в недра горы проёма.

«И совершенно наплевать, что я похожа на лупоглазого голливога[44]», – подумала Лидия, вспоминая дразнилки кузин. Через все эти траурные тряпки совершенно не вышло бы разглядеть мелкие детали.

По углам пещеры валялись обломки тележек, давно лишившихся металлических шасси и колёс.

– Сколько взрывчатки нам понадобится, чтобы перекрыть эти тоннели? – Лидия вытащила из кармана жакета записную книжку. – Джейми всегда говорит… говорил, – торопливо поправилась она, – что лучше всего работает гелигнит[45], если его удаётся безопасно довезти. – Лидия оглянулась на широкий проём шахты, а затем перевела взгляд на два тоннеля и темневший справа провал в полу, наскоро подсчитывая в уме глубину и объём. – Полагаю, что здесь нужно использовать что-то вроде ядовитого газа – хлорина или фосгена, – они тяжелее воздуха, поэтому опустятся на дно.

– Хлорин раздобыть проще всего. – В глазах Мизуками, скрытых толстыми стёклами очков, мелькнула искорка веселья. – Раствор производят и в Шанхае, и в Гонконге – он используется для дезинфекции. Однако на воздухе он испаряется.

– Если баллоны удастся поместить глубоко в шахту – как можно ближе к тому месту, где эти существа пережидают день, а затем взорвать зарядом небольшой силы, аккурат перед тем, как запечатать все входы… – Лидия оглянулась на Карлебаха – тот смотрел на неё с глубоким состраданием и чем-то, похожим на благоговение, словно хотел сказать, какая она храбрая и сильная…

Как будто считал, что превозмогать мнимую скорбь ей помогает то же чувство, что придавало силы и ему самому, – жажда мести.

«Боже, да, всё это ничуть не похоже на слова вдовы, убитой горем… но как, ради всего святого, мне нужно излагать планы по подрыву рудника, кишащего чудовищами, чтобы они звучали достаточно скорбно?..»

Мизуками, стоявший рядом, в этот момент раздал несколько указаний солдатам, и двое из них отправились вперёд по рудничным тоннелям, освещая путь тусклыми фонарями.

– Нам придётся выдумать убедительную причину для заказа такого объёма хлорина, – добавила Лидия с некоторым беспокойством. – Не говоря уже о том, чтобы изыскать способ доставить его сюда. Если он попадёт в руки солдатам Юаня или ополченцам из Гоминьдана, последствия будут катастрофическими…

– Я не сомневаюсь, сударыня, что вы сумеете придумать достаточно убедительную причину для обеспечения внушительной охраны, – граф снова улыбнулся одними глазами. – А связанные с транспортировкой хлопоты оставьте мне. Куда больше меня сейчас волнует тот факт, что президент Юань заинтересовался рудником.

– Да… очевидно, кто-то что-то узнал. Вряд ли бы президент стал тратить время на разведку рудника и возню с останками яо-куэй, не предполагай он использовать их каким-либо образом.

– Использовать их, – мрачным эхом откликнулся Мизуками, – или одалживать соратникам. А если он может их контролировать – или как минимум думает, что может… или что сможет в обозримом будущем… Я боюсь, что президент из тех, кто непременно начнёт искать способ размножить их. Ябэ, – махнул он рукой третьему солдату, совсем молоденькому мальчишке, веля принести фонарь, а затем обернулся к Карлебаху. Профессор, отойдя на пару шагов, вглядывался в черноту ближайшего тоннеля.

– Скажите, сенсей, есть ли какой-то способ контролировать этих существ, хотя бы теоретический?

Тёмные глаза Карлебаха подозрительно заблестели, полускрытые маленькими стёклами очков. Лидия торопливо подошла поближе и шёпотом спросила:

– Не удалось ли вашему другу Матьяшу выяснить что-либо? Или, может быть, вампиры в Праге что-то рассказывали?

– Всё, что говорит вампир, – ложь. Или частичная правда, перекроенная под его нужды и подаваемая так, чтобы ты доверился ему и раскрыл сердце для лжи, ещё большей.

– Что именно они сказали?

Карлебах покачал головой.

– Со всем уважением, мадам, я не знаю ни одного способа, каким живые – те из нас, что всё ещё не утратили человечности, сохранили душу и разум, могли бы повлиять на этих… этих существ. Но даже если бы и существовал такой способ…

В этот миг из темноты тоннеля раздался истошный вопль, подхваченный гулким эхом, полный ужаса, изумления и боли. Лидия дёрнулась в ту сторону, но Карлебах поймал её за руку и толкнул к себе за спину. Мизуками бросился к тёмному проёму, а пёс Чан зашёлся громким лаем.

В следующую секунду из тьмы тоннеля в свет фонаря, что держал в руках рядовой Ябэ, вывалился один из ушедших солдат, неловко задевая стены, тщетно пытаясь стряхнуть крыс, облепивших его с ног до головы. Лидия отшатнулась – она с детства ненавидела крыс, а затем почувствовала, как что-то щекочет её лодыжку. Опустив глаза, она охнула и со всех ног бросилась к выходу из пещеры.

Крысы, хлынувшие из тоннеля, кишели у неё под ногами. Мизуками сорвал с пояса меч вместе с ножнами, но вместо того чтобы извлечь оружие, шагнул ближе и принялся лупить ножнами, как дубинкой, сбивая крыс с плеч и головы подчинённого. Остальные мужчины пинали грызунов и топтали их ногами – второй солдат, выскочивший из соседнего тоннеля, тут же присоединился к жуткой расправе.

– Осторожно! – крикнула Лидия, заметив, как из провала в восточном углу пещеры повалила ещё одна стая крыс.

Мизуками и Ябэ подхватили истекающего кровью солдата под руки буквально за секунду до того, как тот упал, и потащили к выходу из пещеры. Карлебах и третий солдат поспешили следом. Проводник Ляо бросился к Лидии и, схватив её за руку, поволок вниз по насыпи с криком «Сяо син!».

Отвалы шлака, голые кусты, почерневший тростник на замёрзшем болоте – всё буквально кишело грызунами. Но стоило Чану залаять снова, как крысы бросились врассыпную – как будто под светом солнца власть того, кто толкнул их в атаку, ослабевала. Они бестолково метались из стороны в сторону, разрываясь между собственными инстинктами и чьим-то беззвучным приказом, кто бы там его ни отдал.

Дрожа от пережитого ужаса, Лидия кое-как доковыляла до своего пони и отыскала в седельных сумках бинты и карболовый раствор. Раненого солдата аккуратно уложили на землю, и Лидия опустилась рядом с ним на колени.

Плотный воротник униформы защитил мужчине горло, однако крысы искусали его лицо, непоправимо изувечив один глаз и часть рта. Пришлось промакивать кровь, промывать и вытирать рану, промакивать и промывать снова, прервавшись лишь один раз, чтобы передать фляжку с бренди Карлебаху, осевшему без сил на ближайшую кучу шлака. Лицо профессора было практически зелёным от шока.

– Проверьте его пульс, – велела Лидия Мизуками, – посадите куда-нибудь, например на пенёк, и заставьте опустить голову ниже колен… пожалуйста, – добавила она, запоздало вспомнив, что японские мужчины ещё меньше английских любят, когда ими командуют женщины. Продолжая заниматься раненым солдатом, Лидия позвала, оглядываясь через плечо:

– Профессор, вы меня слышите? Слышите, что я говорю? Ответьте, пожалуйста…

– Слышу, пичужка… – слабо откликнулся Карлебах.

– Дышать можете? В груди не давит?

– Я в порядке, – голос старика звучал приглушённо, так как граф исполнил указания Лидии со всем тщанием и заставил его опустить голову. – Я… господи боже!

– Граф, велите кому-нибудь из ваших солдат доставить этого человека… как его зовут?

– Такахаси.

– Пожалуйста, распорядитесь, чтобы Такахаси-сана доставили в лечебницу к доктору Бауэр. Как только мы вернёмся в Пекин, его потребуется как можно скорее пролечить от возможного бешенства… Мистер Ляо… – она оглянулась, выискивая глазами проводника – тот помогал Огате удержать перепуганных пони. – Граф Мизуками, спросите, пожалуйста, у мистера Ляо, не сможет ли он отвести нас к тем входам в рудник, о которых знает только он? Я понимаю, что это бесчеловечная просьба…

– Нет, достопочтенная госпожа, – негромко ответил Мизуками, – она вовсе не бесчеловечная. По крайней мере, не более бесчеловечная, чем, скажем, война. А это – та война, к которой в прежние времена женщины в моей стране готовились так же старательно, как и мужчины.

Он посторонился, пропуская Лидию к Карлебаху.

– Вам не полегчало, сэр? – ласково спросила миссис Эшер, опустившись возле старика на колени. – Полагаю, вам следует вернуться в деревню вместе с Такахаси-саном.

– Нет, – вяло отмахнулся Карлебах, нащупывая дробовик, – нет, чем больше будет тех, кто знает местность, кто понимает, куда стоит закладывать тару с газом и взрывчаткой, тем лучше. С каждым из нас может случиться что угодно… В древних легендах и народных сказках говорилось, что эти существа могут подчинять крыс собственной воле. В катакомбах под Пражским Градом, в колодцах, тоннелях и залах, соединённых промеж собой… Матьяшу порой не удавалось попасть в то или иное место из-за крыс, но их никогда не было так много…

«В тех случаях, о которых вам известно», – подумала Лидия, оглядываясь на вход в шахту.

«Или это как раз одна из тех вещей, о которых хозяин Праги вам рассказывал, а вы ему не поверили?»

Со своего места она могла разглядеть, как в темноте верхней пещеры по-прежнему кишат сотни крыс, носятся прямо по растоптанным тушкам своих сородичей. Ледяной ветерок, долетавший от шахты, приносил с собой сладковатый, терпкий смрад крысиного мускуса. Одна из крыс метнулась вверх по склону совсем рядом, и Лидия едва не подпрыгнула.

И только сейчас поняла, что вся дрожит – от пережитого ужаса и холода, пробиравшего до самых костей.

Мизуками протянул ей фляжку с бренди.

– По крайней мере, теперь, – негромко заметил он, – у нас есть веская, логично обоснованная причина заказать сотни баллонов хлорина и достаточное количество взрывчатки, чтобы обрушить вход в рудник. Более того – и вы, и я теперь точно знаем, над чем именно президент Юань сможет обрести контроль, если ему удастся подчинить себе этих демонов. Ябэ?..

Лицо юного солдата – Лидии подумалось, что он, пожалуй, выглядит моложе, чем большая часть студентов Джейми, – от шока побледнело до прозелени, однако он держался прямо и выслушал приказ командира со всем вниманием.

– Хай[46], – он козырнул и помог своему оглушённому, истекающему кровью товарищу взобраться на пони. Поскольку китайские пони ничуть не отличались характером от своих английских собратьев, юноша не стал рисковать и повёл его в деревню под уздцы вместо того, чтобы просто ехать рядом.

Карлебах поднялся с места – медленно, как после удара по голове, и огляделся в поисках фонаря; тот остался лежать у самого выхода из пещеры, и Лидия, внутренне содрогнувшись от омерзения, поднялась обратно по насыпи. Из темноты проёма слышался писк и шелест, и от этих звуков по спине миссис Эшер пробежали мурашки.

«Хлориновый газ, – подумала она. – Запечатаем шахту, взорвём баллоны…»

Газ должен разъесть большую часть живых тканей.

В этот миг её разума коснулась чья-то чужая мысль – легонько, как налетевший ветерок.

Шёпот, звучавший как будто из темноты, откликнувшийся не в ушах, а где-то гораздо глубже – словно кто-то выдохнул её имя.

Вот только это было не имя – единственное слово, промелькнувшее где-то на краю сознания, ошарашевшее, изумившее, обжёгшее ледяным ужасом.

«Госпожа…»

Промелькнувшее – и тут же сгинувшее.

Глава девятнадцатая

Несмотря на лютый холод и пронизывающий ветер, заставлявший всякого, кто оказался в этот час на улицах Пекина, закутываться разом во все шарфы, какие только удавалось достать, Эшеру казалось, будто он привлекает взгляды прохожих точно так же, как если бы разгуливал по улицам Татарского города в твидовом костюме и фетровой шляпе-хомбурге. Даже в ранних осенних сумерках он рефлекторно выбирал самые узкие хутуны, избегая толп и ярко освещённых лавок. Хотя на улицах хватало китайцев-ханьцев в шесть футов ростом, особенно тех, кто приезжал с севера, так что Джеймс, замотавший половину лица и руки обрезками тряпья, привлекал внимания не больше, чем любой другой прохожий в полинявшем, штопаном ципао и потрёпанных штанах, заправленных в войлочные сапоги.

Однако ещё много лет назад дон Симон Исидро сказал ему: «Мы обычно предупреждаем их подозрения», когда Эшер спросил о друзьях, возлюбленных и безутешных родных тех жертв вампиров, кто может и догадаться о причине смерти их близкого человека. «У большинства из нас отличная память на лица, имена и мелкие детали…»

Даже скованный неодолимой дремотой, накатывающей в дневные часы, вампир продолжал частично осознавать происходящее вокруг.

Так что Джеймс понимал, что сможет лишь один раз взглянуть на внешние стены жилища семьи Цзо, чтобы запомнить все двери и ворота. Явись он сюда второй раз, даже при свете солнца, и тот, кто спит в этом доме, может встрепенуться и подумать: «Я уже слышал эту незнакомую поступь раньше и чувствовал запах этой плоти…»

Теперь Эшер ничуть не сомневался в том, что находится за стенами дома Цзо и каким образом семья обрела такую огромную власть за столь короткие сроки.

И чувствовал себя полным идиотом – почему он не догадался об этом раньше?

«В этом – наша сила, – как-то сказал Исидро. – Никто не верит в наше существование, тем самым позволяя нам существовать».

Однако сейчас Джеймс шёл по улицам города, где девяносто девять человек из каждой сотни не только верили в существование нежити, но и были вполне способны открыть на неё охоту и уничтожить…

…или использовать в собственных целях.

…или позволить ей использовать их – к взаимной выгоде.

«То есть теперь ты им служишь? – спросил Карлебах тогда, полтора года назад. – Исполняешь периодические поручения, как тот шабес-гой, которого моя внучка подряжает разжигать огонь в наших печах на Седьмой день?..»

«Они убивают тех, кто им служит…» – говорил он.

«А что, если всё-таки не убивают?» – подумалось сейчас Эшеру.

Что, если они точно так же принимают кого-то на службу, и не одного условного шабес-гоя, а – как утверждал отец Орсино – целые семьи до седьмого колена: дедушек, дядь, дочерей, кузенов? Что, если они помогают этим семьям разбогатеть и обеспечивают защиту, а те, в свою очередь, защищают своих покровителей в дневное время… и регулярно приводят жертв – слабых, обманутых или просто очень юных? «Они правят миром» – так сказал отец Орсино…

Призрак, запертый в подвале, самая сокровенная тайна семьи, глава анклава – Князь Ада…

Эта мысль казалась Эшеру чудовищной – но всё же не настолько чудовищной, как пулемёты, фосген или ошеломительная, душераздирающая тупость генералов, до последнего убеждённых, что «патриотический настрой» и «боевой дух» помогут в штыковой атаке против батареи «Виккерсов».

Свернув с улицы Тэ Цзиньмэн, Джеймс направился на восток мимо католического университета, то и дело сверяясь с картой, нарисованной для него Линь и её братьями. Навстречу ему попался караван верблюдов, гружённых углем, затем едва не сбил рикша, волочивший повозку с двумя роскошно разодетыми проститутками. Весь этот район, начиная от западных стен Татарского города и вплоть до старых зернохранилищ на восточной окраине, принадлежал клану Цзо – на них трудились рикши, у них арендовали точки на уличных перекрёстках продавцы горячей похлёбки и жареных арбузных семечек, владельцы мелких лавок приплачивали им за «покровительство», а игорные дома отстёгивали процент от прибыли.

И всякий передавал им информацию.

Никто не желал лишаться их милости. Впрочем, такая картина была характерна не только для Пекина – и не только для Китая в целом.

Эшер считал повороты, высматривая подходящие ориентиры. В зябких сумерках, между серых стен узких хутунов, глазу иностранца многое казалось одинаковым. Однако чуть погодя он приметил ворота, отличавшиеся от остальных формой и цветом колонн – зелёных с золотом вместо привычных красных. На этом перекрёстке у ворот очередной едальни – нескольких этажей открытых галерей вокруг декоративного сада – висела огромная пафосная вывеска «Сад императрицы». «Интересно, – подумалось Эшеру, – что об этом думают местные республиканцы?..»

Дальше пролегал хутун, делавший десять поворотов общей протяжённостью в двести футов, а затем ещё один, почти такой же длины, но прямой, как рельсы, – мозг Эшера, привыкший запоминать даже мельчайшие детали, отмечал все важные точки так же тщательно, как примечал бы все доступные выходы из дома, в котором готовился встречать врага.

Ему доводилось слышать рассказы вампиров о собратьях-немёртвых, чья осторожность со временем превращалась в робость и замкнутость. Такие вампиры боялись покидать дом, боялись всего незнакомого, боялись, что какая-нибудь неожиданная помеха не позволит им вовремя скрыться от смертоносных лучей солнца… Иногда им приходилось просить сородичей-вампиров поохотиться вместо них и принести какую-нибудь добычу… Впрочем, Исидро неоднократно подчёркивал, что искренняя дружба между вампирами – явление редкое.

Зато живых они вполне могли использовать – с помощью иллюзий, снов, страха…

Или верности – как в случае с Исидро и Джеймсом.

Сыхэюань семьи Цзо занимал площадь в несколько тысяч квадратных футов и лежал на полуострове между двумя северо-западными озёрами. Крыши, возвышавшиеся над серыми стенами, в сумерках напоминали массив грозовых облаков. Эшер примечал, в каких местах сквозь черепицу, склеенную илом, проросли сорняки, где располагаются ворота и двери, кое-где украшенные ярко расписанными колоннами или затейливыми скульптурами львов, драконов и птиц, запоминал, в каких местах давно не подновляли краску, где дверные петли покрылись ржавчиной и желтовато-серой пылью, скопившейся за много зим.

В Пекине хватало жилых построек, где некоторые уголки – как и тот, что служил временным пристанищем Эшеру, пустовали целыми десятилетиями и где спокойно могли обустраивать логова хорьки, лисы, гекконы, бродячие кошки, а то и шпионы-янькуэйцзе. Стены имения Цзо смотрели на длинный северный рукав Остовов, тянущийся вдоль прогулочных площадок древних храмов и роскошных чайных домов. Оглянувшись назад, туда, где вдалеке над гладью заиндевевшего озера возвышался мост, Эшер содрогнулся – он ещё не забыл, как позапрошлой ночью чудом избежал гибели.

«Их семьи поклоняются им, – говорил отец Орсино. – Они – боги…»

А чуть позже он сказал совсем другое: «Они никому не доверяют. И уже сотни лет никто из них не обращал кого-либо в вампира. Они боятся даже собственных детей».

Так что же из сказанного правда?

Эшер направился прочь от озёр теми же хутунами, что и пришёл сюда. На улочке, которую местные звали переулком Процветания, его чуть не размазал по стене очень длинный чёрный «Мерседес», ехавший по изрытой дороге, едва не задевая боками стены переулка. Через заднее стекло Эшер разглядел женщину, которую уже видел на приёме у Эддингтонов. Автомобиль, как и следовало ожидать, остановился возле главных ворот в имение Цзо – ажурных решёток, покрытых алым лаком и позолотой, вполне уместно смотревшихся бы в каком-нибудь дворце. Эшер притаился за углом, наблюдая. Первым из машины выбрался Хуан Да-фэн, атташе президента, а затем со всей любезностью помог выйти женщине. Как и многие другие работники администрации президента, Хуан был одет в европейский костюм и добротное бежевое пальто английского покроя, а вот госпожа Цзо, напротив, являла собой истинный образец китайской женщины – одетая в громоздкое прямоугольное платье-ципао из синего шёлка с затейливой вышивкой, угольно-чёрные волосы умаслены и уложены в характерную причёску, украшенную свежими цветами гардении – невероятная, демонстративная роскошь в это время года. Госпожа Цзо выглядела ровесницей самого Эшера, на те же сорок семь лет – круглолицая, с той лёгкой, уютной полнотой, которая заставила бы любого китайца сравнить её красоту с «небом, полным звёзд». Она изящно семенила перемотанными ногами, а обе её туфли из синего шёлка – длиной не больше пальца школьника – были так густо расшиты золотой нитью и жемчугом, что хватило бы на покупку целой фермы.

«То есть теперь ты им служишь?..»

Эшер задумался, как госпожа Цзо познакомилась с тем вампиром – кем бы он там ни был – и что такого смогла предложить ему, чтобы тот согласился стать божеством её семьи. Исидро говорил, что вампиры крайне редко интересуются делами собственных родственников – если только те тоже не станут вампирами. Подавляющее большинство кровососов занимала одна только охота.

Возможно, эта женщина нашла способ охотиться проще и интереснее?

А может, тот вампир, не важно, кто он там, попросту привязался к ней? Как Исидро, на словах отрицавший любую привязанность, всё-таки питал к Лидии некие тёплые чувства – и эта теплота Эшера немало беспокоила. Отнюдь не из ревности и не из-за страха за чистоту бессмертной души супруги: Лидия была довольно приземлённой особой, верящей лишь в то, что можно разобрать в прозекторской, и мысль сбежать однажды с вампиром вызвала бы у неё разве что смех и вопрос о том, как они будут спать – в одном гробу или же по отдельности.

И всё-таки он боялся за неё.

Привратники захлопнули ворота, а чёрный «Мерседес» так и остался стоять поперёк улицы. Эшер протиснулся мимо, и водитель зыркнул на него так, словно непременно убил бы, оставь пуговицы старенького ципао хоть одну царапинку на лакированных дверцах машины.

«Почему я снова оказалась в храме Бесконечной Гармонии?..»

Лидия окинула взглядом захламлённый, запущенный двор. Она прекрасно понимала, что видит сон, но гадала, почему ей снится именно храм, а не очередное нашествие крыс?

Экспедиция вернулась в Пекин вскоре после того, как солнце окончательно скрылось за горизонтом.

Измотанная и дрожащая, Лидия тем не менее настояла на том, чтобы сопроводить Такахаси в больницу при Пекинском университете, где ему должны были обработать все жуткие раны, а затем начать долгий болезненный курс лечения от бешенства. Перед этим Ляо Хо долго водил её, Карлебаха, Мизуками и двоих оставшихся солдат по крутым скальным тропам, и Лидия снова и снова отгоняла мысли о произошедшем в шахте. Она делала пометки, соотносила на карте подходящие тоннели с теми дополнительными лазейками, на которые указал Ляо. Пока рядовой Нисихару и телохранитель Огата охраняли подступы с винтовками в руках, Лидия спускалась по старым ходам, ныне заросшим лавром и сорняками, в места, откуда в прежние времена корзинами вытаскивали уголь.

К каждому из этих ходов – некоторые из них больше напоминали норы, вырытые в склоне горы, и только груды шлака указывали, что это дело человеческих рук, – Лидия подходила так близко, насколько хватало духу, и замирала, прислушиваясь. Так как Карлебах тоже был здесь, Лидия не могла ни заговорить с тем, кто мог прятаться во тьме, ни окликнуть его по имени. Но всякий раз, когда она подбиралась к очередной зияющей дыре, карабкалась на очередной отвал, давно заросший быльём, внутри разливался панический страх, леденящий ужас…

Симон…

К тому времени отряд преодолел пешком и верхом около двенадцати миль, и Лидия не сомневалась, что придётся наведаться сюда ещё раз, чтобы отыскать оставшиеся входы. За весь этот день она ни разу не услышала ни одного таинственного шепотка, не нашла ни одного подтверждения, что и первый шёпот ей не померещился. Зато всё это время в кустах, растущих по оврагам, в бурой жухлой траве на облысевших горных склонах не смолкал мерзкий шелест – туда-сюда сновали неугомонные крысы.

Измученная стыдом за напускной траур, по возвращении в гостиницу Лидия согласилась поужинать вместе с Карлебахом, чтобы убедиться, что со стариком всё в порядке. Однако она почти не притронулась к еде и пропустила мимо ушей рассказы Карлебаха обо всех тех многовековых злодействах пражских вампиров, о которых ему удалось узнать.

Лишь Миранда смогла утешить её. За тот час, что Лидия просидела, прижимая дочь к себе, читая ей вслух и наблюдая за тем, как в карих глазках мелькают первые искорки понимания, она наконец-то смогла расслабиться.

Но, уже укладываясь в постель, маясь дурнотой от пережитого испуга и усталости, Лидия внутренне приготовилась к тому, что во сне снова увидит крыс.

Или – что ещё хуже – услышит тихий голос, шепчущий единственное слово: «Госпожа…»

А вместо этого оказалась во внутреннем дворике храма Бесконечной Гармонии, куда из Шёлкового переулка долетали отголоски разговоров и сухой да негромкий цокот копыт осликов, проходивших по грязной дороге мимо ворот.

Было холодно, так что Лидия порадовалась, что на ней пальто. («Слава богу, это то пальто из розового мериноса с шиншилловым воротником! Правда, мне казалось, что я оставила его в Оксфорде, да и в любом случае не стоит надевать розовое пальто поверх траурного платья…»)

Каменные водоёмы, где всего неделю назад плавали золотые рыбки, покрылись коркой льда. Ветер, весь день с воем носившийся над горами, теперь стонал среди остроконечных крыш храма, в воздухе пахло пылью.

Из темноты зала поблёскивали жуткие глаза, похожие на глаза драконов, – там на прежних местах дожидались статуи десяти Князей, окружённые мучимыми грешниками. Что-то промелькнуло в темноте – мутная тень в глубине длинного прохода, где открытая дверь выводила в маленький сад. Лидия перешагнула порог, хотя каждая клеточка её тела кричала «не надо!».

Однако она не боялась.

– Симон?

Ответа не последовало – лишь ветер по-прежнему завывал под стропилами.

Здесь всё оставалось в точности таким, каким было во время экскурсии, устроенной Паолой и баронессой, даже тот рыжий пёс всё так же дремал, свернувшись в углу возле алтаря бога войны, и потрёпанные молитвенные флаги, нарезанные из бумаги, колыхались над головой, легонько задевали её, как руки призраков. Лидия направилась вперёд по разбитой плитке, угодила каблуком в какую-то трещинку – «проклятие, здесь точно не помешал бы фонарь!» – а затем, как это частенько случалось с ней во сне, сказала себе: «Возле алтаря Пятого Князя, который управляет машиной для перемалывания людей, должен быть фонарь…»

Тот, конечно же, обнаружился именно там. А рядом с ним – коробок спичек.

Лидия подожгла фитиль и захлопнула стеклянную крышечку, с невероятным наслаждением чувствуя, как тепло огонька касается заледеневших пальцев.

Обернувшись, она подняла повыше фонарь, вглядываясь в темноту храма.

Но так никого и не увидела. А ведь она готова была поклясться, что буквально мгновение назад кто-то стоял там, справа от алтаря бога войны, в тенях бумажных флагов, колышущихся на ветру, кто-то худой, старый, терпеливо наблюдающий за ней – и знающий её имя.

Однако сейчас там никого не было. Лидия, твёрдо вознамерившись не упустить его на этот раз, обыскала храм, заглядывая с фонарём в каждый уголок, распугивая пауков и сверчков.

Но так ничего и не нашла. Храм Бесконечной Гармонии оказался так же пуст, как окованный медью дорожный сундук Исидро, спрятанный в арендованном хранилище соседнего банка.

Глава двадцатая

На следующий день, в пятницу, присутствие японского военного атташе требовалось на очередном регулярном собрании членов посольского совета, поэтому Лидии пришлось принять приглашение баронессы на второй завтрак и чашечку кофе. Госпоже Дроздовой, несмотря на всю её невыносимую авторитарность – слухи утверждали, что она гоняет своих слуг хлыстом, – тем не менее были свойственны и доброта, и деликатность, поэтому единственной гостьей, составившей Лидии компанию, стала Паола Джаннини. Окажись в зимнем саду русского министра мадам Шренк, Лидия непременно изобразила бы внезапную мигрень.

Разговоры в основном шли об опере, а на столе уже ждали приторные мармеладные пирожные и жирные блины. Госпожа Дроздова получала газеты из всех европейских столиц, так что могла со знанием дела обсуждать репертуар как Парижской оперы, так и театра Ла Скала. Ещё больше обсуждали убийство дочери Эддингтонов – на следующей неделе Ричарду Гобарту должны были официально предъявить обвинение.

– Что же, им так и не удалось выяснить ничего нового? – спросила Паола. – Бедный сэр Грант, наверное, сейчас места себе не находит.

– Бедный, как же! – Баронесса отряхнула пальцы от сахарной пудры. – Я то и дело слышу, как он бегает к сэру Джону, орёт, рыдает и рвёт на голове волосы, но, судя по всему, это не мешает ему, как и прежде, регулярно наведываться в тот дом свиданий в историческом квартале.

– Да разве бы он стал… – начала было Паола.

– Ma chère[47], – перебила баронесса, – чистота вашей души заставляет меня от всего сердца восхититься характером вашего мужа… или его чувством такта. Однако прямо вчера, когда сэру Гранту Гобарту полагалось думать лишь о том, что сказать посольскому правозаступнику, хотя в любом деле этого пронырливого ирландского canaille[48] интересует лишь размер гонорара! – он нанял рикшу и отправился прочь из Посольского квартала, весь закутанный в меха и шарфы. Как будто кто-то в нашем квартале способен не узнать эти его чудовищные жёлтые ботинки! А вернулся уже под самое утро, в доску пьяный, и начал орать на караульных у ворот, требуя его пропустить. Мне об этом рассказал Ханс Эрлих. Гобарт всё ещё посылает вам записки, моя дорогая? – Баронесса повернулась, глядя на Лидию через стёкла лорнета. – Учитывая всё, в чём этому человеку следует себя винить… Да, что это за странные речи мне довелось слышать от той драной кошки Хильды Шренк? Якобы вы поехали кататься не с кем иным, как с графом Мизуками?

– Я так понимаю, мадам Шренк и не подумала уточнить, что помимо графа меня сопровождал профессор Карлебах и где-то с полполка японских солдат в качестве дополнительных свидетелей? Полагаю, что нет. – Лидия, спохватившись, отложила маленький, прожаренный до каменного состояния сухарик, по которому уже добрых минут пять задумчиво размазывала икру, и добавила, подпустив в голос страдальческих ноток: – Я надеюсь, госпоже Шренк никогда не доведётся испытать это ужасное чувство… когда ты заперт, словно в клетке, отрезан от всего мира и радуешься любому, абсолютно любому поводу выйти из гостиницы…

Нечто похожее как-то сказала Мэри Тисборо, школьная подруга Лидии, вскоре после того, как потеряла брата. Миссис Эшер надеялась, что сейчас данная метафора тоже сгодится. Однако следом неожиданно резко нахлынули воспоминания о руднике, кишащем крысами, и единственном слове, прошелестевшем где-то на краю сознания: «Госпожа…» Руки задрожали, и Лидия спешно отодвинула сухарик ещё дальше.

Что ж, по крайней мере, свежее вдовство – отличный способ избежать стряпни дроздовского повара…

– Дорогая, – Паола взяла её за руку, – вы ведь в любой момент могли позвать меня или госпожу баронессу.

Лидия кивнула, не сразу сумев прогнать из памяти тихий шёпот.

– Дело в том, – начала она негромко, надеясь, что её тон звучит достаточно убедительно, – что Токийский университет поручил профессору Карлебаху продолжить исследования, начатые… начатые Джейми на Востоке, и потому профессор весьма любезно предложил мне присоединиться. Мне показалось, что так будет лучше…

– Вот оно что! – Баронесса наклонилась вперёд и взяла Лидию за вторую руку. – Хильда Шренк – просто злобная старая кошка, особенно после того, как вы отказались отправиться на прогулку с тем имбецилом, Алоизом Блюхером – он же её племянник, к тому же отчаянно нуждается в богатой невесте. А мистер Вудрив только вчера говорил мне…

– Ещё одно слово о мистере Вудриве, – перебила её Лидия, – и я начну кричать. Однако, продолжая тему прогулок, – да, сейчас мне уже гораздо лучше, спасибо, не могли бы мы сегодня ещё раз посетить тот храм Бесконечной Гармонии в Шёлковом переулке? Он мне сегодня приснился, – пояснила она, заметив, что госпожа Дроздова уже открыла рот, готовая возразить, что Храм Небес с его девятью террасами и забавной круглой формой гораздо интереснее с точки зрения архитектуры, чем какое-то полузаброшенное святилище в лабиринте хутунов.

– А что вам приснилось? – полюбопытствовала Паола.

– Сны – это чушь, – встряла баронесса, не давая Лидии ответить. – Мне постоянно приходится обыскивать комнаты горничных, избавляясь от бесконечных идиотских сонников и сборников с гороскопами. Они зачитываются ими так, будто в этом мире не существует более одухотворённой литературы! Я всё пытаюсь их образовывать, но твердолобость низших сословий поистине непреодолима.

Однако, несмотря на всё сказанное, госпожа Дроздова позвонила в колокольчик и приказала явившемуся слуге послать за рикшами, Меншиковым и Корсиковым, и занялась приготовлениями к прогулке.

Лидия и сама не знала, что именно ожидала или надеялась отыскать в храме, но чем дальше, тем сильнее её терзало беспокойство – и за дона Симона, и за Джеймса. Будучи женщиной приземлённой, она, однако, не была лишена определённой доли воображения. И ей не составляло труда представить, каким образом Исидро мог оказаться запертым в шахте Ши-лю, где плотный слой земли не позволял ему выйти на связь привычным образом, явившись Лидии во сне.

Конечно, она прекрасно знала, что собой представляет Исидро, однако ей точно так же доводилось видеть, как действует на человеческие ткани хлорин. И при мысли, что Исидро останется запертым в той самой шахте, куда будут сброшены сотни литров хлорина, чтобы отравить каждый уголок, Лидии становилось дурно. Даже без особого воображения миссис Эшер легко могла представить себе последствия взрыва, и потому, недолго думая, самостоятельно отправилась в то место, которое и не чаяла увидеть во сне – и уж тем более два раза!

Впрочем, когда Лидия вместе со своей компанией добралась до храма, там всё оказалось так же, как и во сне – разве что вместо жуткого мрака царила будничная дневная хмарь, а в тенях не мелькали ничьи посторонние тени. Лишь полный немолодой жрец тщетно пытался смести с пола пыль, нанесённую ночным ветром, да знакомый светло-рыжий пёс чесался возле алтаря бога войны. За мзду в десять центов жрец проводил Лидию по всему храму, показав и дальний садик, заставленный голубятнями, и погреб, и подвал, заваленный сломанными птичьими клетками, мешками с картошкой, непонятными ящиками, ворохом рваных молитвенных флагов и облезлыми обломками фестивальных кукол.

Она поблагодарила священника, сунула ему пару монет и ушла – баронесса как раз в это время на весь двор разглагольствовала о стропилах, штыревом креплении кровли и об истории черепичных крыш в Китае. Лидию не оставляло ощущение, что она что-то упустила. Нечто, что было под самым носом, но она почему-то в упор его не видела. Уже направляясь к воротам, она оглянулась, но разглядела в тёмном проёме храма лишь ряд чудовищных рыл Князей Ада – древних местечковых богов, павших воинов из забытых династий, персонифицированных вариаций буддийских святых, топчущихся по телам педантично классифицируемых грешников.

Чиновников на службе Короля Проклятых.

«И ведь наверняка им приходится сдавать государственный экзамен для получения этой должности…»

В гостинице на стойке администратора Лидию дожидалось письмо от графа Мизуками. В нём сообщалось, что Такахаси-сан уже чувствует себя гораздо лучше. Ему пришлось ампутировать четыре пальца, однако удалось спасти один глаз. Предполагалось, что он вернётся в Японию сразу же, как только пройдёт курс лечения от бешенства.

«Прошу вас, не вините себя за то, что во время нашей экспедиции произошла такая ужасная вещь», – писал граф. «И как он только догадался», – подумала Лидия, опустившись в кресло возле камина.

«Как я уже говорил вчера, это война, а на войне людям доводится получать ранения, и порой гораздо более тяжёлые. Такова солдатская участь, и Такахаси-сан будет носить свои шрамы точно с такой же честью, как однажды и мне придётся носить свои. Я уже сообщил ответственным лицам о наводнивших рудник полчищах агрессивных крыс, заражённых бешенством, и распорядился доставить в Пекин тысячу литров хлорина. Полагаю, в ближайшие дни я добьюсь разрешения использовать взрывчатку для того, чтобы запечатать шахту.

В понедельник я вернусь в Западные горы, чтобы закончить обследование оставшихся входов. Если вы с профессором Карлебахом пожелаете составить мне компанию, то я буду рад вас видеть. Однако я прошу вас не воспринимать мои слова как руководство к действию – не будет ничего страшного, если вы, и в особенности наш славный профессор, не захотите повторять жуткий вчерашний опыт и вновь отправляться в тяжёлый путь через горы. Заверяю вас, что интересы человеческой расы в надёжных руках.

С наилучшими пожеланиями, Мизуками».

Когда Карлебах – заметно измотанный «жутким вчерашним опытом и тяжёлой дорогой через горы» – прочитал письмо графа несколькими часами позже, он лишь тяжко вздохнул и кивнул:

– Конечно же я поеду с ним.

Лидия задумалась, насколько эта его решимость продиктована желанием приглядеть за Мизуками. Старый профессор, как доложила ей Эллен, большую часть дня провёл в постели; Эллен трижды или четырежды заглядывала к нему, чтобы справиться о его самочувствии. Сейчас, разодетый в потрясающе старомодный синий сюртук и галстук, который можно было охарактеризовать лишь одним словом – «допотопный», Карлебах, безусловно, выглядел чуть лучше, чем вчера вечером, но его лицо по-прежнему оставалось болезненно бледным, и Лидии это совсем не нравилось.

Она коснулась его руки и мягко заметила:

– Вы же понимаете, что ваш… ваш друг… если он всё ещё жив… уже больше не тот человек, которого вы знали. Это если… если они вообще умирают?

К обеду она переоделась, но очередной траурный костюм, судя по всему, только усугубил и без того унылый настрой старика.

– То есть я хочу сказать – умирают ли они… сами по себе? Если не брать в расчёт тех, кого загрызли собаки господина Ляо, и тех, кого обезглавил бедный Ито-сан.

– Полагаю, умирают. Рано или поздно. – Карлебах потёр лицо рукой, обтянутой перчаткой. – Иначе они бы уже давно распространились далеко за пределы Праги. А вы уж мне поверьте, мадам, с тех самых пор, как я впервые узнал об их существовании, я просматривал все доступные газеты, изучал все статьи и рассказы путешественников о том, что происходит в Европе. Я прекрасно понимаю, – добавил он, – что Матьяш, даже если его тело всё ещё живо, уже не узнает меня. И ни одно из этих снадобий, – он похлопал по карманам, как всегда, набитым пузырьками со всевозможными травяными настоями, – не поможет вернуть его обратно.

«Не поможет, – грустно подумала Лидия. – Однако вы всё равно вчера прихватили их с собой в экспедицию.

И это его вы неотступно продолжаете искать, несмотря ни на что…

И прошлой ночью вам снился кошмар о том, как запечатанную шахту заволакивают пары хлорина, и именно тот Матьяш Урей, которого вы знали – бузотёр с сердцем рыцаря, названый сын, – задыхается там насмерть, а не какой-то очередной безмозглый Иной в его оболочке.

Точно такой же кошмар, как те, что преследуют меня о Симоне – даже наяву».

Они спустились в холл гостиницы. Лидия, прикрыв лицо вуалью, крепко держала старика под руку. Здесь было шумно – как и всегда в преддверии ужина нарядный зал со всеми его деревянными панелями, уилтоновскими коврами и величественной роскошью венецианских люстр наводняли не только постояльцы отеля, но и всевозможные министры, атташе, старшие чиновники и переводчики из посольств, успевшие оценить таланты местного шеф-повара и уютную, гостеприимную атмосферу обеденного зала.

Карлебах направился через вестибюль к стойке администратора, чтобы узнать, не пришли ли на его имя новые письма. Лидия, оставшись в одиночестве, повертела головой, выхватывая в общем гуле знакомые голоса. В мужчине с роскошной полуседой шевелюрой она опознала господина Откёра, французского министра торговли, а рядом, судя по всему, стояла его жена Аннет, при всей своей кошачьей мягкости и деликатности отличающаяся немалым ростом и размахом плеч, так что не узнать её было невозможно… не говоря уже о том, что её вечно окружала толпа восхищённых поклонников. А вот то сине-зелёное пятно, скорее всего, было низенькой мадам Боннифой из бельгийского посольства и её двумя дочерьми. Мужчин без очков распознать было куда сложнее – приходилось внимательно прислушиваться к речи и анализировать походку…

– …а я вам вот что ска’ажу, полковник Моррис, – послышался голос с сочным итонским акцентом, а следом – ну разумеется! – невероятно раздражающее хихиканье. – Как па мне – так никакой разницы нет, кто сядет в президентское кресло – Юань или ещё кто…

Лидия похолодела. Она узнала этот голос.

Эдмунд Вудрив.

Его сутулая фигура виднелась возле дверей – мистер Вудрив как раз передавал пальто и тёплый пиджак портье-китайцу. А Карлебах основательно заболтался с кем-то у стойки…

– Вы же знаете, что нам всё равно придётся выбивать немцев с Шаньдуня, не сейчас – так потом…

Ещё минута – и он повернётся. Лидия понимала, что её чёрное траурное платье выбивается из общей толпы так, что даже столь невнимательный человек, как Эдмунд Вудрив, просто не сможет её не заметить. Миссис Эшер поспешно юркнула в ближайшую открытую дверь, ведущую в одну из отдельных гостиных, и захлопнула её за собой. И тут же воскликнула:

– Ох, простите, пожалуйста! Туй-бу-ци, – старательно выговорила она, надеясь, что сказанное ею прозвучало как «Прошу прощения», а не как нечто жутко грубое.

– Ничего, – джентльмен-китаец поклонился, и когда Лидия собралась улизнуть обратно в холл (молясь про себя, чтобы не угодить прямо в руки Эдмунду Вудриву), жестом попросил её остаться.

– Мис-сус Эшу?

От удивления Лидия замерла на месте, сумев лишь кивнуть в ответ:

– Да.

И тут же задумалась, как этот человек здесь оказался. Работники «Вэгонс-Литс» обычно допускали в вестибюль и гостиные только самых обеспеченных и хорошо одетых китайцев, обладающих немалым весом в обществе, да и тех норовили спровадить поскорее, пусть и со всеми возможными почестями.

А этот пожилой человек, хотя, конечно, и не похожий на рабочего, был одет бедно, почти в лохмотья…

Вот почему он показался ей знакомым, сообразила Лидия. На нём было не практически универсальное маньчжурское ципао, а простая свободная одежда из коричневой ткани, больше напоминающая японское кимоно – такое же, как на жрецах в храме Бесконечной Гармонии. Как и у толстого священнослужителя, который сегодня днём водил Лидию по всему храму, длинные седые волосы этого худосочного пожилого господина были уложены на стародавний манер – подобные причёски носили в Китае за несколько веков до маньчжурского вторжения (по крайней мере, по словам баронессы Дроздовой). Он вытянул руку – в его тонких пальцах, похожих на сломанные палочки, обнаружилась сложенная записка.

– Сон, – китаец коснулся своего высокого круглого лба. – Прошлой ночью, другой ночью. Очень извиняюсь, не говорю, не пишу. Сон. Эта гостиница, рыжие волосы… – он обвёл руками собственные седые пряди, рассыпавшиеся по плечам. Ногти у старика оказались длинными, как у мандаринов прошлых эпох. – Чёрное платье. Он сказал – «Эшу». И никто другой.

Чувствуя себя словно бы она снова очутилась во сне, Лидия осторожно взяла бумажку.

Слова были записаны кистью – вернее, перерисованы, как будто кто-то старательно скопировал их, с пугающей дотошностью воспроизводя все вертикальные и горизонтальные штрихи, причудливые завитушки и хвостики.

«Госпожа, я оказался заперт в шахте. Они не могут до меня добраться, но и я не могу пройти мимо них. По моим подсчётам их здесь сорок. Они спят всей стаей в центральной пещере исходного рудника, на дне ствола первой шахты, на глубине в семьдесят футов.

Я дважды слышал здесь голоса живых: двух мужчин как минимум и одной женщины, китайцев. Я не понимаю, о чём они говорят, но они приходят и уходят днём.

Вспоминайте меня добрым словом, если нам больше не доведётся встретиться.

Навеки ваш, Исидро».

Глава двадцать первая

«ВПраге водится нечто странное…» – говорил Исидро в прошлом году, во время их совместной поездки по Восточной Европе.

Аккуратно пробираясь через дворики владений дедушки Ву, Эшер и сам ощущал себя каким-то привидением. Его сердце стучало чуть быстрее – тонизирующий порошок, составленный Карлебахом, ещё действовал, а повреждённые ребра на каждом шагу откликались болью.

В соседних двориках, куда более обитаемых, уже почти не горели фонари. Эшер проходил мимо домов, видел, как припозднившиеся на работе мужчины захлопывают ставни, слышал, как женщины, уже уложившие детей спать, болтают на пороге с соседками.

Но при виде «господина Невидимки» они все отводили взгляд.

Скрывшись за перегородкой, Джеймс практически незамеченным добрался до одного из боковых выходов из комплекса и оказался в переулке храма великого бога огня.

Ночь уже полностью вступила в свои права.

А значит, если всё пойдёт хорошо, к тому времени, когда Джеймс доберётся до Каменных остовов моря, ручной вампир клана Цзо отправится на охоту, а сами Цзо будут досматривать третий сон.

«Нужно пробраться в дом – и выбраться оттуда, – сказал себе Эшер. – В серьёзном деле одним наружным осмотром не обойтись».

Во время вчерашней разведки Эшер сумел приметить в сумерках три места в поместье Цзо, куда, судя по состоянию крыш, уже давненько никто не заглядывал. В одном из таких мест имелись ворота, запертые на старомодный бронзовый замок, который, вероятнее всего, получится вскрыть. Джеймс прихватил с собой потайной фонарь, а в карман потрёпанного ципао положил револьвер; впрочем, стрельба будет чистым самоубийством, так как грохот выстрелов перебудит всех обитателей поместья.

Включая скорее всего обитавшего там вампира.

А может быть – от этой мысли Эшер содрогнулся, – даже целого вампирского гнезда.

А ещё там вполне могли обнаружиться яо-куэй. Карлебах рассказывал о вражде между вампирами и Иными в Праге. Вампиры боялись своих немёртвых врагов якобы даже больше, чем живых. «Порой они даже убивают вампиров: вскрывают склепы и призывают полчища крыс, чтобы те сожрали спящих там кровососов», – говорил профессор.

Но в Китае царили совсем иные правила. И Джеймс мог лишь гадать, что ждёт его за этими высокими серыми стенами.

Впрочем, что бы там ни пряталось, ему совершенно точно не стоило попадать в руки президента Юань Шикая – тот уже наглядно доказал, что готов пойти на любые средства и заключить союз с кем угодно, лишь бы удержать власть.

Эшер не знал, что приключилось с Исидро, но ясно понимал, что теперь помощи ждать неоткуда.

На улице Шуньцзинь Мэнт-та он поймал рикшу – единственный товар народного потребления, доступный практически в любое время суток, порой даже проституток отыскать было сложнее, чем свободного возничего. Предъявив пропуск охранникам возле городских ворот, Эшер добрался почти до самого старого дворца принца Цин. Там он пересёк по пешеходному мосту канал Нефритовых фонтанов и направился в обратную сторону через тёмные хутуны, внимательно оглядываясь и прислушиваясь в поисках того, чего, как он знал, всё равно не сумеет ни увидеть, ни услышать. Даже в этот час винные лавочки на крупных улицах оставались открытыми, а из распахнутых ворот внутренних двориков лился мягкий оранжевый свет и доносились грубые, хриплые мужские голоса. Эшер уловил перестук фишек пай-гоу[49] и нежные гнусавые напевы «певичек». Проходя мимо «Сада императрицы», он заметил, что внутренний дворик и окружающие его галереи полны солдат – русских, немецких, японских…

Перейдя на другую сторону хутуна, где было потемнее, Джеймс ещё разок сверился с картой. Оставалось совсем чуть-чуть.

Молодой месяц был ещё совсем тонким, и в переулках царила кромешная тьма.

И в этой тьме могло скрываться что угодно, наблюдать за ним, прислушиваясь к его дыханию…

В переулке Великого Тигра Эшеру встретился очередной запыхавшийся рикша, тянущий свою повозку. Тусклый золотой свет фонарей, лившийся из ворот, в темноте казался отблесками огромного костра. Из повозки выбрался высокий мужчина, закутанный в чёрное пальто европейского покроя. Эшер прижался спиной к стене.

Спустя мгновение из ворот вышел китаец.

– Ваши достопочтенные ноги оказывают честь моему дому, ступив на порог, сэр.

– Ты хотел сказать – мои достопочтенные деньги оказывают честь твоему денежному поясу! – рыкнул в ответ гость, в котором Джеймс безошибочно узнал Гранта Гобарта. – Называй вещи своими именами, чёртов сводник!

Китаец – невысокий, седой, в тёмном ципао – поклонился:

– Как будет угодно уважаемому гостю.

Судя по всему, это был Ан Лу-тань.

– Пронырливый ублюдок, – раздражённо буркнул Горарт по-английски и вернулся к рикше. – Да не туда, идиот! – добавил он уже по-китайски, когда возничий дёрнулся с места.

– Вам лучше отправиться через мраморный мост мимо Башни Барабанов, достопочтенный сэр, – Ан Лу-тань снова поклонился. – В «Саду императрицы» полно западных солдат, так что в переулок Лотоса сегодня вечером лучше не соваться.

Гобарт выругался, и рикша принялся неловко разворачивать повозку в узком переулке. Эшер поспешно отвернулся к стене, дожидаясь, пока Гобарт проедет мимо, хотя и не сомневался, что после яркого света, льющегося из ворот, тот вряд ли разглядит, кто там стоит в тёмном закоулке.

«Проклятье, – подумал он, – выходит, из-за бунтов Цзо усилили охрану дома? Ведь наверняка в округе сейчас полно мародёров…»

Нет, возле задней стены поместья никого быть не должно, решил он. Даже если и произойдёт какая-то стычка с солдатами, все, кто сейчас не спит, сбегутся к главным воротам сыхэюаня…

Размышляя так, Эшер добрался до переулка Процветания и, несколько раз свернув, оказался на берегу озера. Тьма здесь царила такая густая, что пришлось считать шаги, ведя рукой по оштукатуренной кирпичной стене, чтобы не пропустить дверь, примеченную ранее. Приподняв заслонку фонаря ровно настолько, чтобы разглядеть замок, Джеймс принялся ковыряться в нём проржавевшими старомодными отмычками, то и дело прерываясь, чтобы погреть коченеющие пальцы о горячий корпус, и постоянно напоминая себе, что Иные практически никогда не вылезают на свет и не приближаются к людям. В Праге они обитали в низовьях реки, на отмелях, рассекающих поток. «Так что если ты не сунешься к ним сам, они тебя не тронут», – говорил Карлебах.

Однако сердце у Джеймса всё равно колотилось.

Если вдруг окажется, что именно в эту ночь вампир клана Цзо выбрался на охоту…

И тут грянул выстрел – совсем близко, ярдах в шестидесяти. Эшер резко обернулся, пытаясь определить, откуда донёсся звук.

Вдалеке послышались крики, приглушённые многочисленными стенами, пронзительный визг женщин.

Сад императрицы.

Солдаты.

Эшер тихо возблагодарил Бога. Теперь вся охрана поместья Цзо сбежится к главному входу, туда, где, судя по шуму, назревали уличные беспорядки.

Он распахнул ворота. Если повезёт, шумиха продлится достаточно долго, чтобы он успел как следует осмотреться – если, конечно, не наткнётся на вампира, которому избыточная осторожность не позволяет отходить от логова слишком далеко. Но встреча с вампиром всё равно казалась Эшеру более предпочтительной, чем стычка с отрядом головорезов госпожи Цзо в самый разгар дня.

Притаившись за стеной-ширмой, Джеймс внимательно оглядел внутренний дворик, освещаемый тусклым светом звёзд. Повсюду виднелись горы пыли, оставшиеся после недавней бури. Ближайшие здания окружали заросли иссохших сорняков. Было совершенно ясно, что никто не заходил сюда уже несколько месяцев.

Выскользнув из-за ширмы, Джеймс осторожно просочился в ближайшую дверь: таочуофан, «самая северная из построек», куда почти не доставал свет солнца, самое неблагоприятное для жизни место, как правило, служившее кухней или прачечной…

Он снова приподнял заслонку фонаря, разглядывая помещение: высокие пустые шкафы с распахнутыми дверцами, сплошь покрытая пылью посуда на деревянных стойках, обшитых досками, несколько рваных мешков… В одном углу темнел распахнутый люк – там обнаружилась лестница, спускающаяся в крохотный погреб. Внизу было адски холодно и сыро – сказывалась близость Остовов. Погреб оказался забит рассохшимися коробками, корзинами, изъеденными крысами, стопками дешёвых мисок – из таких обычно ели слуги.

Эшер выбрался наверх и обошёл остальные здания, окружавшие дворик. Под чэньфанем – основным зданием, большим, выходящим окнами на юг, где, как правило, официально принимали гостей, а также располагались покои хозяина и хозяйки дома, – нашёлся ещё один подвал, побольше, на этот раз облицованный кирпичом. Вниз вела узкая лестница – по всей видимости, это была кладовая для более ценных вещей, вырытая в более ранние годы. Там нашлись давно забытые ценности – бронзовые курильницы старинного образца, небольшой сундук, доверху забитый потемневшими от времени шёлковыми свитками с официальными изображениями чьих-то предков, изящная пипа, инкрустированная перламутром.

Покинув кладовую, Джеймс отправился дальше, но у «заднего дома», лежавшего за чэньфанем, никаких подземных ходов не нашлось, так что он поспешил по крытому переходу туда, где, по его подсчётам, располагался второй заброшенный дворик.

Здесь клубилась пыль, зияли высохшие водоёмы, когда-то полные золотых рыбок, торчали пустые кадушки из-под декоративных деревьев…

А в воздухе висел гнилостный, назойливый рыбный запах Иных, от которого у Эшера по спине побежали мурашки.

Сильнее всего воняло рядом с чэньфанем. Возле запертых дверей здания сновали крысы. Зато замок оказался совсем новеньким и ярко блестел, отражая свет фонаря. Эшер вскрыл его и аккуратно толкнул двери – и в этот момент откуда-то из глубин дома, как будто бы из подпола, раздался тихий голос, повторяющий «Ма-ма…»

В китайском языке, как ни странно, этот набор звуков означал то же самое, что в английском.

«Мама».

Эшер прикрыл глаза, сообразив, что собиралась сделать госпожа Цзо и что делала уже не раз.

От этой мысли ему стало дурно.

«Истинные Князья Ада – наши собственные семьи», – сказал тогда отец Орсино.

Судил ли он по собственному опыту?

В бывшей спальне, примыкавшей к центральному залу чэньфаня, нашёлся ещё один люк – судя по всему, прежде там стояла кровать. Рядом с чёрным проёмом находился маленький столик, наполовину заставленный пустыми фарфоровыми чашечками и бутылочками, источавшими мерзкий металлический запах. Эшеру подумалось об экспериментах Карлебаха и о тех составах, которые он давал своему ученику Матьяшу в попытке остановить процесс превращения в нежить. Или, наверное, в данном случае хотя бы замедлить этот процесс настолько, насколько возможно?

Края столика и пол вокруг люка покрывали тёмные кляксы, похожие на пятна застарелой крови.

Джеймс наклонился над проёмом, и оттуда послышался чей-то тихий голос:

– Это вы, тётушка?

И тут же следом – жалобный плач, похожий на козлиное блеянье: «Мама…»

Эшер ненадолго прижался лбом к стене. Из темноты проёма донёсся металлический лязг – то ли цепи, то ли решётки… Запах человеческих экскрементов смешивался с гнилостной вонью яо-куэй. По всей видимости, в поместье было не так уж много желающих прибираться там, внизу, где в тёмных камерах томилось двое людей – возможно, уже бывших людей. Эшер на цыпочках вернулся обратно к двери, ведущей из спальни в центральный зал…

… и тут же метнулся в сторону, уходя от меча, промелькнувшего в свете фонаря в считаных дюймах от его лица.

Лезвие замерло на середине замаха. Сверкнули круглые стёклышки очков.

– Эшу-сенсей…

Граф Мизуками поднял руку, показывая, что не ждёт ответа.

Джеймс ухватил его за локоть и потащил через зал на улицу, под свет звёзд. Меч графа с хищным шелестом вернулся обратно в ножны. Судя по лицу Мизуками, он едва ли удивился, увидев Эшера живым и здоровым.

– Они там, внизу?

– Заперты в камере, – шёпотом откликнулся Джеймс. – За ними явно ухаживают, и они всё ещё не разучились мыслить и говорить. Один из них – сын госпожи Цзо, второй – племянник.

Мизуками шумно выдохнул. А затем, помолчав, сообщил:

– Они могли столкнуться с тенма на побережье Остовов. Возможно, именно те их и заразили. Ваша невероятная супруга нашла доказательства пропажи людей в этом районе, которые нельзя списать ни на бунты, бушевавшие этой весной, ни даже на стычки между криминальными группировками. А вчера, когда мы ездили в горы, чтобы выяснить, каким способом лучше запечатать все ходы в рудник, доктор Бауэр сообщила, что президент Юань выкупил у неё все имеющиеся улики, доказывающие существование странных тварей в этих самых горах.

– Я дважды видел госпожу Цзо в компании Хуан Да-фэна, – поддакнул Эшер мрачно. – Да, можно предположить, что её сын, даже вместе с племянником, натолкнулись на яо-куэй, когда однажды ночью возвращались домой по мраморному мосту, и случайно заразились, защищая свои жизни. Но я не думаю, что всё было именно так. Миссис Эшер в порядке? А доктор Карлебах?

– У них всё хорошо. Вы взяли в жёны самурая, Эшу-сенсей, к тому же этот самурай превосходно умеет хранить тайны. Она носит глубокий траур по вашей мнимой смерти, и за ней ухаживают все холостые дипломаты Посольского квартала.

Джеймс, не выдержав, улыбнулся.

– Если мы выберемся из этой передряги живыми, она меня сама убьёт…

Мизуками улыбнулся в ответ:

– Я нагляделся на то, как вы любите эту женщину, Эшу-сенсей, и как она любит вас. Она закуталась в чёрный покров и плачет там, где люди могут её видеть, но её глаза не красные. И это не глаза женщины, потерявшей самое дорогое сокровище. А ещё она сказала, что вы бы весьма одобрили использование гелигнита для взрыва рудничных тоннелей.

Эшер закатил глаза.

– Так что с ней всё в порядке, – продолжил Мизуками. – А вот скорбь вашего друга, Ка-ру-ба-ку-сенсея, искренна и совершенно ужасна. Его душа и сердце ныне целиком отданы делу мести. – Он указал глазами на тёмную громаду чэньфаня. – Значит, вы полагаете, что эта чудовищная женщина ради какой-то собственной выгоды умышленно позволила заразиться бесовским недугом и собственному сыну, и собственному племяннику? Но зачем? Что она рассчитывала получить таким образом, что можно было бы продать президенту Юаню? Она же не могла всерьёз ожидать, что её родственники смогут контролировать остальных тенма, а вместе с ними и полчища крыс?

– Её сын и племянник здесь ни при чём, – откликнулся Эшер. – Нам нужно отыскать кое-что другое.

Глава двадцать вторая

Сквозь вой ночного ветра снова донеслись выстрелы и женские крики – всё там же, на юго-западе, со стороны «Сада императрицы».

– Нам стоит поторопиться, – выдохнул Эшер, – одному богу известно, как быстро сюда приедет полиция.

Мизуками взглянул на часы.

– Я заплатил капитану районного отделения за два часа, – сообщил он. – Огата проследит, чтобы все эти два часа беспорядки не утихали. Он справится – особенно если учесть, что там полно русских.

– Напомните мне попозже порекомендовать вас на работу в департамент, – Эшер одобрительно усмехнулся. – Конечно, не то чтобы я имел к ним какое-то отношение…

– Конечно, нет, – согласно кивнул граф и, помолчав, добавил: – Ге-раа-сенсей.

– Ни разу в жизни не встречался с профессором Гелларом.

Эшер торопливо направился по крытой дорожке, загромождённой коробками, двумя повозками-рикшами и велосипедом, пересёк узкий дворик, ориентируясь по двойной крыше двухэтажного «заднего дома», темнеющей на фоне звёздного неба. Сквозь решётчатые окна павильона он разглядел пустую спальню, освещённую светом ламп и обставленную частично на западный манер: наверное, это место служило тем самым местом свиданий, чьи ворота выходили в переулок Великого Тигра и куда Ан Лу-тань приводил девушек для специфических развлечений Гранта Гобарта? Кровать была разобрана, а стены украшали две картины, написанные маслом в европейской манере, детально изображавшие сцены с самыми жестокими любовными эпизодами из мифов о греческих богах. Китайская порнография, насколько знал Эшер, считалась во всём мире одной из самых неэротичных.

Следующий дворик выглядел таким же заброшенным. Здесь не было ворот на улицу, но боковое здание, смотрящее на восток – китайцы называли его «сяньфань», оказалось, вопреки традициям, двухэтажным. Ставни на верхнем этаже были плотно закрыты – Джеймс уже выяснил во время своей дневной разведки, что за ними располагалось нечто вроде террасы, откуда открывался вид на узенький перешеек, соединяющий две части Остовов.

Этот дворик, как и предыдущие, был завален мусором и пылью, однако ни того, ни другого не было возле наглухо закрытого чэньфаня. Несмотря на то что здесь уже несколько десятилетий никто не подметал, в зарослях сорняков явственно виднелась утоптанная тропинка, ведущая к дверям. А на дверях обнаружился американский дверной замок образца двадцатилетней давности.

Эшер передал фонарь Мизуками, велев светить точно на замок.

– Вы верите в цзян-ши, Мизуками-сан? – спросил он негромко. – «Кёнси» по-вашему.

Занятый отмычками, он не видел лица своего напарника, но услышал, как тот шумно выдохнул.

– Две недели назад, – откликнулся граф после долгой паузы, – а то и месяц… я бы, пожалуй, не нашёл что ответить на подобный вопрос… Но тенма, которых мы видели в горах, – те жуткие твари, что свели в могилу бедного Ито…

– Это были не цзян-ши, – Эшер задержал дыхание, аккуратно поворачивая тонкие язычки в запорном механизме до тех пор, пока замок наконец-то не щёлкнул, а затем легонько нажал на ручку. Если внутри их поджидал вампир, он наверняка успел услышать их дыхание и лязг вскрываемого замка, пока Джеймс возился с отмычками. Так что терять было нечего – сейчас Джеймс мог хоть распевать во всю глотку «Правь, Британия», и его громогласные вопли застали бы врасплох разве что тех немногих обитателей поместья, кто сейчас не был занят ни подготовкой к обороне дома от бунтовщиков, ни, наоборот, мародёрствами в соседних домах.

Он толкнул дверь, забрал у Мизуками фонарь и осторожно направил узкий луч света в гостевой зал.

– Цзян-ши существуют на самом деле, – продолжил он. – Я говорил с ними, путешествовал в их компании, я убивал их и видел, как убивают они.

Жёлтый луч света медленно перемещался по комнате, выхватывая одну дверь за другой: первую – справа, распахнутую настежь, вторую – слева, запертую на такой же западный замок, поблёскивающий в свете фонаря.

– В Европе – в западной её части – они не доверяют живым, хотя порой им требуется наша помощь. Я полагаю, что именно такую ситуацию мы здесь и наблюдаем: один из них – а может, даже и не один – поручил всей семье Цзо обеспечивать ему безопасность в обмен на помощь в их незаконных делишках. И, похоже, где-то под этим зданием и спрятано его логово.

Они подошли к запертой двери, и Эшер, снова передав Мизуками фонарь, опустился на колени, доставая отмычки.

– Такое и впрямь возможно? – Атташе обвёл взглядом зал, утопающий во тьме.

– А возможны ли прочие вещи, которые вы уже повидали? Может быть, подождёте здесь, прикрывая тылы? Тут вам, пожалуй, будет безопаснее, чем внизу.

– Я – самурай, – так же тихо откликнулся Мизуками, сжав пальцами рукоять катаны, – но не дурак. Сами-то как считаете, где мне стоит остаться? Вы разбираетесь в повадках этих тварей. Я – нет.

– Тогда давайте искать вход в подвал. Однако держите ухо востро и глядите в оба. Случись что, и у вас будет не больше секунды, чтобы успеть среагировать. А может и того не оказаться – скорее всего, цзян-ши постарается затуманить вам разум перед тем, как напасть.

Люк в подвал, как и подозревал Эшер, нашёлся за запертой дверью слева. Как и предыдущий, он оказался весьма широким и находился ровно в том месте, где в прежние времена стояла бы кровать или большой шкаф. Из проёма тянуло той же ледяной сыростью.

– Вы точно не хотите подождать наверху? – осторожно уточнил Эшер. – В такое время цзян-ши обычно выходят поохотиться, но никто не знает, когда он вернётся.

Мизуками молча вытащил из ножен катану.

Эшер первым направился вниз, подняв фонарь повыше. Подземелье оказалось глубоким, похожим на катакомбы той часовни возле французского кладбища. Кирпичная лестница из тридцати ступеней дважды сделала полный поворот. В воздухе витал гнилостный душок застарелой крови. Смерть была здесь частым гостем, но желающих после прибраться как следует, по всей видимости, не находилось.

Джеймс приоткрыл раздвижную дверь – и меньше чем в трёх ярдах от его лица сверкнули, отражая свет фонаря, чужие глаза.

Из темноты послышался весёлый мужской смех.

У Эшера пересохло во рту. Он отвёл дверь в сторону до упора – и увидел вампира, восседавшего на горе подушек. Тот оставался неподвижным – разве что мышцы живота сокращались от смеха, да лицо искажала весёлая гримаса. Длинные волосы – даже длиннее, чем у Лидии, – чёрным потоком струились по плечам, подчёркивая мертвенную белизну кожи. Чёрные глаза, блестящие в свете фонаря, смотрели прямо на Джеймса – и взгляд их был совершенно безумным.

«И в самом деле, есть от чего спятить», – подумал Эшер. Потому что от зрелища, представшего его глазам, перехватывало дух.

Вампир – мужчина в расцвете лет – был полностью обнажён, лишь кусок голубого шёлка прикрывал его чресла. Руки же были отрезаны чуть пониже плеч, а ноги, судя по тому, как лежали складки ткани, отсечены почти что по самые бёдра. Плоть вампиров исцелялась совсем не так, как человеческая, поэтому нельзя было сказать, как давно его изувечили. Но в запёкшемся, маслянисто поблёскивающем месиве, над самыми подмышками, виднелись маленькие комочки свежей плоти – это отрастали новые руки, пока ещё совсем крохотные, как у новорождённого младенца, беспомощно сжатые кулачки… которые было так легко отхватить снова одним взмахом бритвы.

«Двадцать лет, – с ужасом подумал Эшер. При мысли о том, что творилось здесь все эти годы, ему стало дурно. – А может быть, и дольше…»

На шёлковой простыне и на подушках возле головы вампира виднелись пятнышки засохшей крови.

«Они должны носить ему добычу…»

Несколько мгновений Джеймс как зачарованный смотрел на вампира, который, оскалив клыки, заходился хохотом. С его дёсен сочилась кровь, черты лица болезненно заострились, на белоснежной коже проступила нездоровая синева – точно так же, как в своё время у Ито-сана.

«Его заразили кровью Иных. А он никак не мог этому воспрепятствовать, даже если в тот момент бодрствовал.

А значит, теперь он, скорее всего, может призывать их».

Эшер устремился обратно по лестнице. Позади по-прежнему раздавался заливистый хохот вампира. Мизуками дожидался наверху, прижавшись спиной к стене, – он внимательно вглядывался в темноту зала, едва разгоняемую светом фонаря, и лишь коротко оглянулся на выскочившего из подвала Джеймса.

– Бежим!

Не задавая лишних вопросов, Мизуками бесшумно подхватил фонарь и поспешил следом за Эшером через боковую комнату в центральный зал. Они выскочили во дворик – и в этот момент снова раздались выстрелы, но теперь уже совсем рядом. Стреляли с противоположного края двора – пули едва не угодили Джеймсу в лицо, расколов деревянный косяк двери.

Он заметил, как к чэньфаню бегут трое мужчин, и глаза одного из них по-кошачьи отражают свет фонаря. Метнувшись влево, Эшер выхватил револьвер и выстрелил в ответ. В это время Мизуками ногой выбил иссохшую деревянную дверь бокового здания и первым бросился внутрь. Эшер заскочил следом, и они вдвоём поспешили вверх по лестнице на закрытую террасу.

Ставни на втором этаже оказались закрыты изнутри, но не заперты. Эшер рывком распахнул одну из них, бросил оба фонаря на пол рядом и уволок Мизуками в дальний угол комнаты, к груде ширм и стульев, накрытых покрывалами от вездесущей зимней пыли.

Они едва успели добраться до укрытия, как с лестницы донёсся топот чужих ног. Спустя пару секунд преследователи достигли террасы и торопливо устремились к открытому окну. Эшер помнил, что оно выходило на узкий отрезок земли между стеной поместья и проливом, соединяющим Шичахай – длинную северную часть Остовов – с её южным соседом. Отсюда оставалось всего несколько сотен ярдов до того места, где яо-куэй – и полчища крыс – едва не прикончили Эшера, соответственно, он знал наверняка, как далеко отсюда вход в ближайший хутун.

– Гоу пи[50]! – выругался один из преследователей.

– Ты их видишь?

– Отыщите их, – холодно велел третий голос. – Отправляйтесь следом за ними.

– Мы не увидели, в какую сторону они побежали, Цзи Туань…

– Так спуститесь туда и выясните.

Преследователи направились обратно к лестнице. Когда один из них, тот самый Цзи Туань, оглянулся, Эшер заметил, как сверкнули его глаза, отражая свет луны. Вампир? Или такой же заражённый, как и те двое бедолаг, запертых в подвале, в чьи жилы влили кровь Иных с расчётом, что ими получится мысленно управлять и использовать в качестве непобедимых солдат, которые никогда не предадут и не потребуют никакого жалованья, кроме живой пищи… кто не отступит в безнадёжном бою и кого очень, очень сложно убить.

А что, если и то и другое?

Когда шаги на лестнице стихли, Эшер и Мизуками выбрались из укрытия и подошли к распахнутому окну, откуда лился мертвенный свет луны и задувал ледяной ветер, достаточно сильный, чтобы у Джеймса мигом защипало щёки, а кончик носа потерял всякую чувствительность.

Взглянув с террасы вниз, он увидел, как из переулка Великого Тигра на галечный берег озера выскочила группка мужчин. Там они разделились – кто-то устремился на север, кто-то – на юг. Под ногами у них громко хрустел лёд. Преследователи старались держаться вместе, с тревогой оглядываясь по сторонам.

Судя по всему, тот факт, что сын и племянник госпожи Цзо стали яо-куэй, ещё не означал, что остальных тварей удавалось контролировать хотя бы настолько, чтобы они не трогали головорезов клана.

Откуда-то снизу, с другого края двора, послышался гневный женский голос. Эшер на цыпочках пересёк комнату, чуть-чуть приоткрыл вторую ставню – и увидел, как госпожа Цзо, всё в том же расшитом платье-ципао из синего шёлка, отвешивает Цзи Туаню звонкую оплеуху.

– Кусок собачьего мяса!

– Мы поймаем их, тётушка.

– С твоим братом и моим сыном всё в порядке?

– Я как раз собирался спуститься и проверить.

– А с Ли?

– Тётушка, я… – Чжэнь Цзи Туань коснулся пальцами виска. Насколько сумел разглядеть Эшер, этот человек отличался довольно высоким для китайца ростом и был пострижен и одет на западный манер, в дорогое двубортное пальто американского образца.

– Я не всегда могу его услышать, – сознался Цзи Туань гораздо тише и куда менее уверенным тоном.

Ответом ему стала ещё одна оплеуха.

– Значит, старайся лучше, неблагодарный мальчишка!

– Я стараюсь.

– Сейчас это должно даваться проще.

– Однако же не даётся! Тётушка, я не думаю, что это была хорошая идея – заразить его кровью куэй. Что, если от этого он лишится разума так же, как в своё время Цзи-эр?..

– Мой сын всю жизнь не отличался умом, и ему не хватило воли сопротивляться безумию. К тому же тогда мы ещё не составили нужную смесь трав, позволяющую сохранять разум в целости. Цзи Фу вполне здоров…

– Цзи Фу вовсе не здоров! Цзи Фу тоже превращается в одну из этих тварей, сколько бы трав и лекарств мы ему ни давали! Когда я пытаюсь заглянуть в разум моего брата, я чувствую себя так, словно собираю воедино сгнивший труп, развалившийся на части…

– Ты дурак и трус. С Цзи Фу всё будет в порядке. Он выздоравливает. А что до Ли, то он – цзян-ши. Его тело – как алмаз, и оно сильнее крови куэй. Если он отказывается обращать тебя в цзян-ши, что нам ещё остаётся? Не будь ребёнком и дай мне руку.

Цзи Туань подал своей грозной тётушке руку и повёл к дверям основного павильона, подстраиваясь под её семенящую походку, туда, где под землёй таилась обитель их узника, где в темноте и безопасности вампир Ли мог жить вечно.

Эшер и Мизуками спустились с террасы и устремились через дворик. От жгучего холода их дыхание вырывалось изо рта облачками белёсого пара.

Добравшись по крытой дорожке до того дворика, где располагался павильон свиданий Ан Лу-таня, они выскользнули в переулок Великого Тигра.

Снаружи оказалось тихо – беспорядки в «Саду императрицы» уже прекратились, но представить их масштабы было нетрудно; переулок Лотоса встретил беглецов разорёнными витринами лавочек, разбитыми ставнями, землю усеивали обломки мебели и осколки бутылок. Повсюду виднелись фонари – хозяева магазинов пересчитывали уцелевшие ящики и проверяли, сколько товара исчезло. На крепких стенах хватало выбоин от пуль, а в воздухе кисло пахло рвотой и разлитой выпивкой.

Остановившись возле самой винной лавки, Мизуками поинтересовался у полицейского в синей униформе:

– Кто-нибудь серьёзно пострадал?

В ответ пекинский страж порядка добрых несколько минут распинался о «длинноносых чужеземных бесах, вонючих сыновьях рабынь», выражал надежду, что их командование будет пороть их ржавыми цепями до тех пор, пока шкура со спины не слезет, но добавил, что нет, обошлось без убитых.

Мизуками сунул ему несколько монет и помахал рукой паре рикш. Дождавшись, пока Эшер заберётся в одну из повозок, граф скомандовал вознице:

– В японское посольство.

А спустя полтора часа – к тому времени на дворе было уже почти три утра, Эшер, меривший шагами скудно обставленную комнатку в задней части коттеджа Мизуками, шириной всего в четыре циновки, услышал скрип входной двери и чьи-то торопливые шаги по татами. А ещё через мгновение дверь в комнатку распахнулась – и Лидия бросилась в его объятия.

Глава двадцать третья

– Сорок… – Джеймс повертел в руках записку Исидро.

Несмотря на то что в коттедже имелась современная электропроводка, Мизуками явно предпочитал мягкий свет парафиновых ламп. На китайском столике в углу стоял масляный светильник – нелепый шар в розовый цветочек, – и в его оранжевом сиянии странные буквы, выведенные кистью для каллиграфии так, будто это рисунки, резко выделялись на плотной жёлтой бумаге.

Не считая столика с лампой, остальная комната, как и все прочие в этом доме, была обставлена на японский манер – то есть, по западным меркам, оставалась наполовину пустой. Когда Эшер и Мизуками вернулись в посольство, слуги притащили туда одеяла, чтобы Джеймс мог поспать, плотный квадрат ткани сразу закрыл две трети пола.

Однако сейчас Эшер сидел на татами, скрестив ноги, возле низенького столика. Лидия пристроилась на подушке рядом с ним.

Слуга принёс им чай и вышел, оставив супругов наедине.

За окном потихоньку занимался рассвет.

– Сорок – это не так уж и много, – откликнулась Лидия тем равнодушным тоном, каким разговаривала всегда, когда была чем-то серьёзно обеспокоена.

И Эшер знал, что беспокоит её сейчас отнюдь не численность стаи.

– Когда в вашем отряде всего человек пять или шесть, сорок – это много, – заметил он. – Особенно если учесть, что любая рана, если в неё попадёт достаточно крови яо-куэй, приведёт к тому, что через пару дней ты и сам пополнишь их ряды.

Лидия опустила глаза на собственные руки. «Мы должны вытащить его оттуда» – эти слова так и остались несказанными – ей не хватало духу произнести их хотя бы мысленно – и продолжали висеть в воздухе всё то время, пока супруги обсуждали, как лучше использовать взрывчатку и хлорин и каким образом отгонять крыс, чтобы те не мешали закладывать заряды гелигнита. («Интересно, найдётся ли у немецких солдат лишний фламменверфер[51] и не согласятся ли они одолжить его нам?..»)

Джеймс всё понимал. Легко было повторять себе – «он такой, какой есть, и никогда не станет другим», точно так же, как оправдывал своё поведение Грант Гобарт. Карлебах как-то раз заметил в разговоре об Исидро: «Отныне всякое убийство, которое он совершит, будет на твоей совести». И Джеймс понимал, что профессор абсолютно прав.

Тот факт, что дон Симон Исидро отправился в шахты в первую очередь ради того, чтобы помочь Эшеру в поисках Иных, чтобы не дать этой заразе распространиться дальше, значения не имел. Как и тот факт, что он уже спасал жизнь и Эшеру, и Лидии и тем самым позволил родиться Миранде.

Да, за почти двадцать лет службы в департаменте Эшеру и самому неоднократно доводилось убивать – но он-то в конечном итоге сменил образ жизни. А Исидро не смог бы – да и не стал бы этого делать.

Впрочем, стоило заметить, что вампир наверняка и не рассчитывал, что его спасут. Однако Джеймс всё равно ощущал себя Иудой, и мысль о том, что он предал товарища, бросил его погибать, терзала, как застрявшая в груди ядовитая стрела.

– Эта женщина в самом деле умышленно заразила своего сына, а затем племянника – даже двух! – кровью Иных, ради… ради власти? – Услышав рассказ о том, что Эшеру довелось услышать и увидеть в поместье семьи Цзо, Лидия неверяще покачала головой. – Да как она могла? Как вообще кто-то мог бы решиться на такое?

Джеймс догадывался, что супруга сейчас думает об их дочери – маленькой и прекрасной, как бело-красный цветочек…

– Этой женщине самой едва минуло шесть, когда родная мать искалечила ей ноги, чтобы дочь выросла достаточно «красивой» и её можно было бы продать кому-то влиятельному, способному продвинуть их семью повыше.

Лидия открыла было рот, но, так и не найдя слов, покачала головой.

– Женщина с перебинтованными ногами мучается от ежедневной боли всю оставшуюся жизнь, Лидия. Не скажу, что именно поэтому мадам Цзо воспылала ненавистью к собственной семье, но, как ты понимаешь, подобные практики способны воспитать в человеке весьма специфические понятия о том, что может потребоваться этой самой семье от каждого её члена.

– А я-то ещё считала злой тётю Луизу…

– Не знаю, каким образом госпоже Цзо удалось искалечить вампира Ли и сделать его пленником, – негромко продолжил Эшер. – Случайно ли ей выдалась подобная возможность или же он доверял ей достаточно, чтобы раскрыть место своей дневной спячки…

– Ну, надо сказать, это весьма доходчиво объясняет, почему пекинские вампиры не доверяют живым.

– Или вообще кому бы то ни было. Я подозреваю, что госпожа Цзо, заполучив Ли в свои руки, начала морить его голодом…

– Я бы на её месте поступила точно так же, – рассудительно кивнула Лидия. – Конечно, если бы я была… ммм… способна на подобные вещи…

Эшер поймал её за руку и запечатлел на ней поцелуй.

– Я насмотрелся на тебя в прозекторской, любимая, да, ты действительно способна. Другой вопрос, что у тебя нет подобных мотивов. Но я уверен, окажись Миранда в опасности – и ты не остановишься ни перед чем.

– Так и есть. – Лидия взглянула на него через стёклышки очков с таким видом, будто Джеймс изрёк нечто абсолютно очевидное.

– Позже она начала приводить к нему жертв в обмен на то, чтобы Ли использовал вампирскую способность читать чужие сны – и изменять их, – так её супруг и его громилы получили преимущество над всеми прочими преступными кланами Пекина.

– А читая чужие сны, – подхватила Лидия, – и умея… влиять на чужие разумы, как и все достаточно древние вампиры, Ли сумел дотянуться и до разума Иных. Хотя бы до коллективного – у них, судя по всему, есть нечто подобное, – она на мгновение нахмурилась. – Представляю, какие замечательные сны все эти двадцать лет видела сама госпожа Цзо…

– Да уж. Но даже если её уже двадцать лет каждую ночь душат кошмары, она, судя по всему, согласна платить подобную цену. Она согласна заплатить любую цену за каждый глоток власти для себя и своей семьи, даже если это жизни её сыновей и племянников. Полагаю, она попыталась принудить Ли превратить её отпрысков в вампиров, и, когда он не согласился, заразила его – а вместе с ним и их тоже – кровью Иных, в надежде, что Ли поможет ей контролировать этих тварей. Похоже, о его существовании в принципе известно далеко не всей семье.

– Я бы некоторым своим родственникам тоже не доверила подобные тайны, – с чувством ответила Лидия, устраиваясь на подушке поудобнее. В посольство она явилась, к немалому веселью Эшера, разодетая в роскошный траурный костюм из чёрного шёлка, расшитый гагатовыми бусинами. Её рыжие волосы, прежде стянутые в тугой пучок, сейчас были распущены и струились по чёрной ткани, как поток лавы. – А разум заражённой жертвы и впрямь можно сохранить с помощью тех зелий, которые нашлись в поместье Цзо?

– Матьяш Урей смог – по крайней мере, до тех пор, пока имел к ним доступ, – от этой мысли Эшер поёжился. – Но тот племянник, которого я видел, Чжэнь Цзи Туань, судя по всему, оказался достаточно сильным, чтобы контролировать вампира Ли, а это уже совсем другое дело.

– Замысел госпожи Цзо вполне может обернуться против неё самой, – задумчиво проговорила Лидия, – если Ли сумеет хоть в какой-то степени контролировать яо-куэй. Хотелось бы знать, насколько именно он сможет подчинить их себе… если, конечно, не спятит раньше. Однако, честно говоря, – добавила она, помолчав, – так им всем и надо.

Эшер улыбнулся уголком рта, но тут же посерьёзнел.

– Да, они-то своё получат, – согласился он. – Однако остальные жители Пекина ни в чём не виноваты. Как не виноваты и простые жители всех прочих стран мира, которым придётся несладко, если президент Юань надумает продать эту тайну наиболее выгодным, с его точки зрения, союзникам. Ведь именно простые люди пострадают. Человек, который принёс тебе записку, – Джеймс снова коснулся бумажки, лежащей на столике, – тот монах…

– Цзян – так он, кажется, представился. Он – один из жрецов храма Бесконечной Гармонии. По крайней мере, на нём были такие же одежды.

– Они называются «и», – ввернул Эшер. – Подобную одежду китайцы носили до того, как их завоевали маньчжуры и заставили всех носить ципао и заплетать волосы в косичку. В прежнюю эпоху подобную моду переняли и японцы, однако сейчас и можно увидеть разве что на храмовых служителях. Значит, Цзян утверждает, что текст письма ему приснился?

– Да, он перерисовал буквы по памяти, – Лидия повертела бумажку в руках, в очередной раз разглядывая написанное. Цзян умудрился передать все личные особенности почерка Исидро – характерные завитушки шестнадцатого века, украшавшие буквы «я» и «у», цветочные «хвостики» у каждой буквы «д».

– Должно быть, он обладает высокой психической чувствительностью, – задумчиво протянул Эшер, – учитывая, что Исидро заперт под землёй. Как ты думаешь, не согласится ли этот Цзян на сеанс гипноза?

– Можно спросить его, однако он не очень хорошо говорит по-английски. А ты умеешь гипнотизировать людей, Джейми?

– Нет, – признал тот. – Но, возможно, Цзян согласится погрузиться в медитацию достаточно глубоко, чтобы нам удалось достучаться до Исидро в шахте.

Лидия снова взглянула на мужа, открыла рот – но закрыла его обратно, и её глаза за толстыми стёклами очков наполнились слезами.

«И что дальше? – наверняка хотелось ей спросить. – Мы всё равно попросим Исидро помочь нам, притом что собираемся бросить его там? Запечатать в могиле – в могиле, полной ядовитого газа, с разъеденными глазами, сожжённой кожей, слепого, но остающегося в сознании, без всякой надежды когда-нибудь выбраться оттуда… на всю оставшуюся вечность?»

«Да, – ответил бы ей Эшер. – И на первый вопрос… и на второй».

«Это похоже на игру в шахматы, – подумал он устало. – Или даже проще – на раскладывание пасьянса, когда ты знаешь, что осталось всего пять ходов, и понимаешь, что уже не выиграешь, но сделать с этим ничего нельзя».

«Вспоминайте меня добрым словом…» – написал в своём письме Исидро.

Эшер сгрёб супругу в объятия. Лидия стащила очки, положила их на столик рядом с письмом вампира и, уткнувшись в плечо Джеймса лицом, задрожала, как будто от лютого холода.

– Голос во сне, – жрец Цзян провёл ладонью над лысеющим теменем, и его седые брови страдальчески изогнулись.

Лидия оставалась в домике Мизуками почти до зари; и Эшер проспал до самого полудня.

Жилище Мизуками располагалось в конце заросшей травой аллеи, в самом углу японского посольства, неподалёку от небольших служебных ворот – те выводили в переулок, примыкавший к улице Лагрене. Слуги военного атташе – и, неожиданно, его любовница (Эшер слышал её голос сквозь тонкие стены, но так ни разу и не увидел её саму) – оказались верными и не болтливыми. Они обращались с гостем так, словно он был одновременно невероятно уважаемым и абсолютно невидимым.

Так что потихоньку улизнуть из Посольского квартала, чтобы в два часа пополудни встретиться с Лидией в Шёлковом переулке, не составило никакого труда.

– Полагаю, нам следует как можно скорее восстановить твоё доброе имя, – заявила миссис Эшер, пока они с мужем торопливо шагали в сторону храма Бесконечной Гармонии. – Уверена, что кто-нибудь наверняка увидел, как я тайком покидала гостиницу в три часа ночи, и, конечно же, уже пошла молва о том, что у меня появился любовник – держу пари, Аннет Откёр приплачивает персоналу гостиницы за свежие сплетни… В общем, если кто-то увидит нас вместе, пока ты одет вот в это, люди точно решат, что мой любовник – китаец. После такого мне останется разве что переехать навеки в Париж или другое подобное место. Хотя китайский любовник – это даже по парижским меркам перебор…

– Я не осмелюсь приблизиться к вам ближе чем на три шага, сударыня, – елейно откликнулся Эшер и поплотнее замотал шарфы, закрывая лицо по самый нос. У Мизуками он наконец-то помылся – в полуразрушенном домишке в переулке Дракона-Свиньи было попросту слишком холодно для подобных процедур, к тому же граф снабдил его новеньким ципао, штанами и шапкой. – А ты разве не могла одолжить у миссис Пилли пальто? А у Эллен – юбку и шляпку?

– Разумеется, но этот трюк стар как мир – мадам Откёр и сама наверняка проворачивала его уже тысячу раз. Конечно, я могла бы всем рассказать, что ты провожал меня в опиумный притон, – добавила Лидия неожиданно весело, – и вот такой вариант общество сочло бы вполне приемлемым…

– Да разве кто-то считает такое приемлемым?!

– Ладно, может, не приемлемым, но, по крайней мере, куда более объяснимым, чем любовник-китаец, и меня наверняка бы начали расспрашивать о впечатлениях… Так что мне пришлось бы ознакомиться с предметом лично, чтобы никто не уличил меня во лжи…

Когда они добрались до храма, толстый священнослужитель сообщил, что Цзян отправился собирать подаяние – как полагалось всякому доброму жрецу – и не вернётся до самых сумерек. Таким образом, эксперимент с гипнозом удалось начать, лишь когда на дворе окончательно стемнело.

– Голос во снах, – повторил Цзян, проводя пальцами по лбу так же, как водил, разговаривая с Лидией в гостиной «Вэгонс-Литс».

Старомодные фонари в здании за Храмом покачивались от сквозняка – из пустыни в город снова налетел ветер, наполняя воздух пылью. Повсюду плясали тени, порой такие же огромные, как демоны-куэй в старых сказках, от сломанной кровати, от стойки со свитками, от груд книг, возвышавшихся в каждом углу. Тысячи бутылочек и пузырьков, корни женьшеня и пиона, панцирь черепахи, рог носорога, узловатый корень имбиря, кости и зубы мышей… Ряд ступок разного объёма, набор акупунктурных игл, похожий на какой-то странный, тонкий музыкальный инструмент…

А в углу поблёскивало лезвие алебарды-цзи.

– Вы говорите с «голосом»? – уточнил Эшер по-китайски.

Чёрные глаза жреца, блестящие как у белки, уставились на него.

– Иногда мне это удаётся, – ответил старик также на китайском. – Понимаете, я всю свою жизнь беседовал с духами, – он указал на свитки и на ряд планшетов – изрезанных письменами бамбуковых досок, которые висели на закопчённой стене. – Точно таким же даром обладала моя мать. Когда у семьи беда или ей нужен совет, мне порой удаётся дотянуться за грань миров и спросить у их предка, как лучше поступить. Или бывает, что приходит человек, преследуемый голодным призраком, не сумевшим обрести покой и потому вернувшимся, чтобы терзать живых. С такими духами часто удаётся разобраться, дать то, чего им не хватает, чтобы окончательно покинуть этот мир. Но это… это ледяное существо, являвшееся ко мне в часы сна… Это был не дух.

– Нет, – покачал головой Эшер. – Не дух.

– И при этом он – не живой человек.

Джеймс снова покачал головой.

Жрец задумчиво нахмурился, а затем встал и положил пару кусков угля в кирпичную печь, занимавшую один из углов комнатки. На вид этому человеку было за семьдесят, но на самом деле он мог оказаться гораздо старше. Его желтовато-белые волосы свисали ниже бёдер – обычно заплетённые в косичку, сейчас они были по-простому перехвачены шнуром. А узенькая бородка и усы доставали до самой груди. Остальные двое служителей храма – тот низкорослый толстяк и второй, повыше и помоложе, как будто слегка побаивались его, и эта боязнь заставляла Эшера улыбаться про себя.

Абсолютно все ученики ребе Соломона Карлебаха – и сам Джеймс в том числе – до ужаса боялись старого профессора.

– Возможно, он – бодхисаттва? – предположил Цзян. – Святой, достигший в своём просветлении уровня Будды, освободившийся из круга перерождений, но отчего-то задержавшийся в этом мире, чтобы помогать другим? Однако я никогда раньше не ощущал подобного холода. Когда душа человека разделяется в момент смерти, верхняя её часть уносится в небеса духом – Драконом мудрости, а нижняя часть остаётся… но я так понимаю, что обычно она рассеивается. Хотя, если заглянуть в сочинения Ван Би, посвящённые этой теме… Ох, да, десять тысяч извинений, вы ведь говорили, что желаете поговорить с ним…

Старик вернулся на свою табуретку рядом с лавочкой, на которой восседал Эшер, и закрыл глаза.

В комнате воцарилась тишина, лишь ветер всё так же завывал где-то под сводами храма.

– Под горой… – неожиданно прошептал Цзян.

– Вы говорите с ним?

Цзян едва заметно качнул головой, как бы говоря «нет», а затем снова замер.

А затем, после долгого молчания, пробормотал по-английски: «Госпожа…»

– Вы в порядке? – спросила Лидия и тут же, спохватившись, прикрыла губы рукой, сообразив, что спрашивать бесполезно. Но и не спросить она не могла.

– Со мной всё хорошо, – ответил старик знакомым бесстрастным тоном – даже тембр его голоса изменился.

– Мы собираемся запечатать шахту, – начал Эшер, стараясь говорить как можно непринуждённее, – после того, как заполним её хлорином. Это убьёт их?

– Безусловно. Они не бессмертны, Джеймс. В руднике двенадцать выходов. Самые дальние – вентиляционные шахты на северо-восточном склоне горы.

– Мы уже обнаружили все двенадцать.

– Есть и тринадцатый, самый неудобный, и его также необходимо заблокировать. Ниже уровня рудничных тоннелей располагается сеть естественных пещер. Старый вход в шахту лежит на дальнем склоне горы – отправляйтесь по тоннелю до большого штрека по левой стороне, где полно шлака и обломков камня. Оттуда ход резко уходит вниз и ведёт прямо в нижние пещеры. Этот тоннель непременно нужно заблокировать. Они туда пока не суются, но непременно сунутся, если не останется других выходов. А я понятия не имею, как далеко простираются эти пещеры.

– Будет сделано.

– Спасибо вам… – прошептала Лидия.

– Уверяю вас, госпожа, если бы я знал, во что мне обойдётся эта информация, вы бы никогда её не получили.

– А вампир может контролировать этих существ? – уточнил Эшер.

– Конкретно этот вампир – не может. Поверьте, я пытался. А вампиры Праги пытаются уже не первый год.

– А сможет ли вампир, заражённый их кровью?

Последовала долгая пауза. Лидия нарушила её первой:

– Джейми обнаружил одного из них. Похоже, это один из древних. Его удерживает в плену криминальный клан, пытающийся обрести контроль над Иными.

– В плену?

– Цзо…

Тут Цзян вздрогнул, снова коснувшись рукой лба, и открыл глаза.

– Звук, – объяснил он по-китайски, обращаясь к Эшеру. – Там что-то двигается в темноте. Где это? Где он?

– В Западных горах.

– И вы понимали слова, которые я говорил? Невероятно, – лицо старика озарил восторг. – Го Сян пишет, что человек в состоянии отрешиться от физического и полностью соединиться разумом с Путём. Это абсолютно восхитительное ощущение. Однако он напуган, – добавил Цзян, – этот ваш друг. Существа, которых он боится, обитающие в тёмных подземельях… Мне доводилось о них слышать. А ныне – с начала лета, когда я выхожу за подаянием, я то и дело слышу, что эти существа встречаются и в городе. Их видят по ночам на берегах Остовов…

– Вы пытались, – спросил Эшер, – договориться с этими существами, прогнать их? Слушать их мысли так, как речи духов?

Цзян склонил голову набок. В его глазах промелькнуло нечто такое, что Джеймс понял – старик попытался.

– Нет, – ответил тот, помолчав. – Там ничего нет. Только безумие и голод, который не утолить ничем.

– Завтра, следующий день, – продолжил Эшер, – идём с нами в горы? Мы уничтожаем этих существ, яо-куэй, в руднике Ши-лю. Нам нужна любая возможная помощь.

Старик снова умолк, разглядывая лицо Джеймса.

– Да, – медленно протянул он. – Я пойду с вами.

Глава двадцать четвёртая

Впонедельник, одиннадцатого ноября, Эшер, Мизуками и профессор Карлебах сели на дневной поезд в Мэньтуоко. Вместе с ними отправились телохранитель Огата и четверо солдат японского гарнизона, которые были вооружены не только винтовками, но и фламменверферами – новейшими немецкими огнемётами, и охраняли баллоны с тысячей литров чистого хлорина. Ещё двое солдат – реквизированных, как сказал Мизуками, по причине увеличения в руднике Ши-лю поголовья крыс, заражённых бешенством, дожидались прибытия основного отряда уже в городке, с лошадьми, осликами и оружием. До деревни Миньлянь удалось добраться незадолго до наступления темноты.

– Когда взойдёт луна, новости о нашем появлении уже облетят весь хребет, – заметил Эшер, проверяя состояние одолженного карабина «Арисака» – ему первому выпала очередь караулить. – Так что сюда слетятся и ополченцы Гоминьдана, и все разбойники на этом берегу Жёлтой реки. К тому же – если только удача не будет полностью на нашей стороне – кто-нибудь наверняка доедет до самого Пекина и доложит Хуану и клану Цзо о том, что здесь творится что-то неладное.

Лидия тайком вынесла Джеймсу из гостиницы его собственную одежду и ботинки, так что теперь он уже не выглядел так, будто сбежал из хора «Турандот». Помимо того что удалось подрядить местных жителей перетащить баллоны с хлорином в шахту, доктор Бауэр предложила им развернуть штаб в своей лечебнице. Однако сама миссионерка большую часть времени обеспокоенно молчала, догадываясь, что за рассказами о «бешеных крысах» прячется нечто иное, куда более страшное.

– Этому мы помешать не в силах, – граф Мизуками захлопнул металлическую дверцу в пустотелой платформе – китайцы называли их «канг», занимавшей треть комнаты; в большинстве сельских домов канги служили одновременно и кроватью, и печью.

Карлебах, сидевший за столом, ничего не ответил. Однако старик раз за разом отвлекался от полировки дробовика, всякий раз глядя на Эшера с таким болезненным удивлением, будто до сих пор не мог поверить, что хотя бы один из его приёмных сыновей сумел вернуться из мёртвых.

Эшер знал, что его старый учитель не в состоянии скрыть ни скорби, ни радости, и потому не показывался Карлебаху на глаза вплоть до того момента, пока отряд не сел на поезд и не выехал из Пекина. На всякий случай Джеймс попросил Мизуками сначала сообщить Карлебаху о том, что его ученик жив, а затем уже вошёл в купе, но старик всё равно вцепился в него, расплакавшись, и далеко не сразу сумел взять себя в руки. Когда он наконец-то обрёл способность говорить, первым его вопросом было: «А супруга знает?», на что Эшер с улыбкой ответил:

– Вы уж меня простите, но да, знает. У неё актёрского таланта куда побольше, чем у вас.

Тогда они оба расхохотались, и скорбь как будто вовсе оставила старика; но теперь всё отчётливее становилось видно, что на самом деле она вовсе не ушла – напротив, воссоединение с учеником только подогрело энтузиазм Карлебаха.

Так что, обустроившись в лечебнице в ожидании ночи, профессор принялся увлечённо полировать дробовик, а затем по одному перебрал блестящие медные патроны, набитые таким количеством серебряной дроби, что одного выстрела хватило бы, чтобы живого человека разорвало на мелкие клочки.

– Вести, безусловно, могли разлететься, – рассудительно продолжил Мизуками, – и дойти и до ушей Хуана, и до гоминьданских ополченцев ещё вчера, когда сержант Тамайо прибыл в Мэньтуоко, чтобы организовать нам лошадей и грузчиков. – Он снял очки и отложил их в сторону, однако катану пристроил рядом с собой под одеяло. – Но если мы поставим охрану в открытую, то хотя бы всякая мелкая местная шушера не рискнёт сунуться в деревню ночью.

Эшер не мог с этим не согласиться. И в самом деле, ночь прошла спокойно. Он прокараулил до полуночи, а вернувшись, застал своего старого учителя за разглядыванием карты, нарисованной Цзяном во время их последнего визита в храм.

– Ты уверен, что сведениям, полученным от этого человека, можно доверять? – Услышав шаги, Карлебах поднял глаза и кивком показал на карту. – Ты говоришь, что он знает здешние горы. Но, если вдуматься, он ведь не видел Иных, откуда же он тогда знает, где именно они спят?

– Я уверен, что у него нет причин нас обманывать, – откликнулся Джеймс шёпотом: сейчас столик был передвинут поближе к разогретому кангу, на котором под грудой покрывал и овечьих шкур спал Мизуками. Стащив перчатки, Эшер протянул замёрзшие пальцы поближе к металлической дверце. – Да, безусловно, он вполне может оказаться на содержании у клана Цзо, и тогда все предоставленные им сведения – это часть замысловатой ловушки, расставленной, чтобы не дать мне рассказать о грязных делишках Цзо британским властям. Это Китай, здесь ни в чём нельзя быть уверенным наверняка. Однако…

Старик усмехнулся сквозь густую седую бороду и отмахнулся, не давая ему договорить. Эшеру вовсе не хотелось сознаваться, что Цзян попросту пересказывал мысли Исидро, как медиум, сидящий над спиритической доской, сейчас было неподходящее время для очередных дебатов о том, все ли вампиры лгут. Вместо этого Джеймс вытащил другую карту – ту, что вместе с посольским работником Пэем составил по многочисленным графикам горнодобывающей компании – и, повернув под нужным углом, положил рядом с картой Цзяна.

– Тоннели совпадают, – сказал Джеймс, – взгляните сюда. Вот здесь – то самое место, где должен располагаться указанный штрек. В этих горах хватает пещерных святилищ, а Лидия рассказывала, что развалины одного из них лежат как раз неподалёку от того дальнего входа. Я думаю, что Цзян служил в одном из подобных храмов в прежние времена, а в выходные дни отправлялся погулять по окрестностям.

«… если, конечно, у даосских монахов бывают выходные», – мысленно закончил он, забираясь под собственную груду одеял на канге. Сломанные рёбра заныли под тугой перевязкой, сделанной доктором японского посольства. Старика Цзяна немало обеспокоила необходимость поездки на «Железном драконе» – так он называл поезд, так что поутру на станцию прибыл другой служитель храма, тот, что был моложе и выше ростом. Он передал письмо от Цзяна – тот сообщал, что поезд перемещается слишком быстро, и это может настолько сильно сказаться на гармонизации потоков ци в его теле с потоками ци в земле, что он не сумеет выполнить отведённую ему задачу. «Поэтому мне придётся отправиться к шахте пешком, – писал Цзян. – Надеюсь, это не доставит вам лишних проблем».

«Выходит, у нас в итоге так и не будет никого, чей разум смог бы пробиться в недра рудника», – понял Эшер. Впрочем, Исидро в любом случае будет в это время спать.

Лежа в темноте, Джеймс слушал, как в вентиляционных отверстиях канга завывает сквозняк, и размышлял о вампире, запертом за серебряными решётками убежища падре Орсино. Том самом вампире, которого полтора года назад мог с лёгкостью убить в Санкт-Петербурге. Возможно, Исидро был бы ему даже благодарен.

Если яо-куэй просыпались вечером раньше, чем вампиры, а утром засыпали позже, то укрытие, обустроенное иезуитом, по сути – чуть более просторная версия гроба, тюрьма, из которой нет выхода. А вскоре и её заполнит один из самых едких газов, известных человечеству. После того как яо-куэй вымрут, а шахта будет запечатана, Исидро лишится последних способов умереть – сожрать его будет некому, а на солнце выбраться он не сможет. Так что его ждёт вечная тьма – и вечная жгучая боль.

Даже Данте не смог бы выдумать более подходящей казни за грехи вампира. Эшер закрыл глаза, не желая более об этом думать. Где-то снаружи фыркнула лошадь. По стене плясали рыжие блики отражённого света.

«А где-то там, на небе, смеётся всемогущий Господь – над тем, кто согласился убивать ради того, чтобы жить вечно».

Если бы Исидро не остался рядом с Лидией в ту ночь в Санкт-Петербурге, когда местный вампирский ковен напал на дом, в котором она остановилась, её сейчас не было бы в живых. И у Эшера не было бы дочери.

Да, он знал, что Лидия не стала бы в подражание героиням некоторых романов очертя голову кидаться в подземелья, чтобы отыскать вампира…

И всё же он был рад, что она осталась в Пекине.

«Сорок», – мысленно повторил Джеймс. Составление плана конкретных действий отвлекало от грустных дум.

«Это не так уж и много. Первый же большой штрек на нижнем уровне в новой части шахты. Сто семьдесят футов – слишком большая глубина, чтобы спустить туда баллоны с газом или протянуть шнур детонатора, однако, когда баллоны взорвутся, газ пойдёт вниз…»

С учётом того, что на дворе поздняя осень, даже если они поедут верхом, им едва ли хватит светового дня, чтобы успеть запечатать все выходы, а затем спуститься к дальнему пролому между шахтой и сетью подземных пещер, чтобы заблокировать и его тоже.

За двадцать лет службы в департаменте Эшер отлично уяснил, сколь многое может пойти не так, когда приходится действовать в жёстких временных рамках.

Наконец он забылся беспокойным сном, и Иные привиделись ему – лежащие в темноте, как форель, дремавшая в тенях вдоль берегов реки Стаур, где прошло его детство; но они не спали – они вглядывались в зыбкий сумрак, затаившись в ожидании добычи.

Едва рассвело, как Эшер и его отряд покинули деревню и отправились закладывать взрывчатку в пещеру, служащую основным входом в рудник. К ним присоединилась дюжина крестьян, возглавляемых доктором Бауэр. Джеймс вместе с японцами не успели зайти в пещеру, как из обоих тоннелей и земляного колодца хлынули потоки крыс, словно где-то в недрах горы чья-то рука открыла огромный кран. Но, как и ожидалось, немецкие «фламменверферы» оказались прекрасным средством от грызунов. Конечно, оружие и впрямь было адским, даже если использовалось против крыс – они так отчаянно верещали, попадая под струи горящего масла, что Эшеру начало казаться, что этот визг будет звенеть у него в ушах до скончания веков. От мысли о том, что подобные огнемёты изначально разрабатывались, чтобы уничтожать людей на войне, которая, как все понимали, грозила вот-вот начаться, в животе начинал ворочаться ледяной ком.

К тому же он понимал, что крысы бросались на вошедших отнюдь не по своей воле и вовсе не заслуживали мучительной смерти…

…и всё же Джеймс был чертовски рад, что сжатый азот направлял пламя на добрых пятьдесят футов в глубь тоннеля. Грызуны продолжали упрямо переть вперёд сквозь стену огня, пока не сгорали окончательно. Поэтому в тоннелях стояла несусветная вонь жжёного мяса, палёной шерсти и раскалённого масла, а дым висел такой густой, что от фонарей почти не было толку. Отряд спустился вниз, к штреку, откуда, если верить обеим картам и инструкциям Исидро, стволы шахты вели прямо в ту подземную пещеру, где спали яо-куэй.

– Скажите носильщикам сложить контейнеры здесь, – негромко велел Эшер доктору Бауэр. – Я протяну провод у основания стопки, но не стану подключать его к ящику детонатора до тех пор, пока все крестьяне не покинут шахту. Так что всё будет максимально безопасно. Когда мы запечатаем остальные входы, то уже тогда взорвём сначала баллоны с хлорином, а сразу же следом за ними – заряды, установленные у главного выхода.

– Неужели это и впрямь единственное, что можно с ними сделать? – Миссионерка подняла голову. В её голубых глазах плескались жалость и сожаление. – Просто поубивать всех, как стаю взбесившихся собак?

– Уверяю вас, это единственный способ совладать с ними, – откликнулся Джеймс. – И необходимо сделать это как можно быстрее.

Доктор Бауэр смерила его долгим взглядом, а затем кивнула, едва заметно вздохнув.

– Да, вижу, вы правы. Значит, так и поступим.

Пока Эшер устанавливал заряды, Карлебах дожидался в штреке возле первой из растущих куч серо-зелёных баллонов. Попасть из этого длинного тёмного зала на нижние уровни можно было лишь по двум ветхим лесенкам – японские солдаты вытащили их, разломали на куски и сбросили обратно в разлом. Когда настало время уходить, Карлебах отвернулся от рудничного колодца с такой неохотой, словно никак не мог решиться оставить его. Морщинистое лицо старика закаменело, и Эшер поймал себя на мысли, что они с Лидией – не единственные, кого угнетает мысль о том, что кто-то так и останется запертым в этом отравленном подземелье.

По его подсчётам, крестьяне должны были управиться с транспортировкой баллонов по узким коридорам где-то к середине дня. Джеймс показал сержанту Тамайо, как подсоединить концы шнура детонатора к коробке. Мизуками служил переводчиком, объясняя подчинённому по-японски, что баллоны следует взорвать в четыре тридцать, а основные заряды, предназначенные для обвала тоннелей – сразу после. Затем, когда крестьяне уйдут, рядом с сержантом должны были оставаться двое вооружённых солдат, чтобы ни разбойники, ни кто-либо другой не смогли помешать ему.

– А на тот случай, если сам президент отправит сюда людей, чтобы задержать нас, – добавил Мизуками, пока остальной отряд гуськом ехал на лохматых китайских пони по заросшей тропе к остальным входам, – я приказал Тамайо не подпускать их и взорвать заряды немедленно.

– Сомневаюсь, что Юань направит сюда солдат, – Эшер всматривался в заросшее кустами ущелье, тянущееся внизу, разглядывал причудливые извилистые скалы, возвышавшиеся со всех сторон. Повреждённые рёбра по-прежнему ныли, а солнце после темноты рудника казалось непривычно ярким. – Он слишком беспокоится о том, как будет выглядеть в глазах Запада. Если возникнут неприятности, ему вряд ли удастся выдумать подходящие оправдания своим действиям. А вот клана Цзо я бы и впрямь опасался. Впрочем, не исключено, – добавил он мрачно, – что мы наткнёмся на полковника фон Мерена и кого-то из его молодцов – всё зависит от того, кому госпожа Цзо предпочитает продавать информацию.

Отряд постепенно объехал вокруг горы, останавливаясь возле каждого вспомогательного хода в рудник и возле каждой вентиляционной шахты – большая их часть выглядела скорее как дыры в земле, порой многовековой давности, и взрывая все до единой, за считаные секунды уничтожив плоды многих лет тяжкого труда.

«Слышит ли он взрывы во время спячки? – гадал Джеймс, чувствуя, как вздрагивает под ногами земля и как из узких ям вырываются густые клубы жёлтой пыли. – Лежа в темноте, в тысяче, затем в десяти тысячах, а потом в сотне тысяч железных ступеней под землёй… Считает ли он их сквозь сон? Вот осталось двенадцать, вот одиннадцать, а теперь десять… и так до конца, где ждёт лишь тьма и вечность наедине с болью?..»

А потом Джеймс скатывал остаток провода, навьючивал детонатор обратно на спину лохматого конька, забирался в седло, морщась от боли в рёбрах, и, оглядываясь на лицо Карлебаха, всё такое же каменное, гадал, не думает ли старик о том же самом.

Но так и не находил сил спросить.

В прежние дни, когда запасы угля в руднике ещё не иссякли, вход в шахту на дальнем склоне горы Ши-лю был самостоятельной выработкой. Эшер разглядел остатки фундаментов хижин и сараев, маленькие квадраты из кирпича и камня, темнеющие на склоне возле зева пещеры; ступенчатая тропа вела оттуда вниз, туда, где раньше располагался шахтёрский посёлок, растянувшийся вдоль тонкой речушки. Теперь же здесь не осталось ничего, кроме нескольких обломков стены. В этой стране ни один кирпич, ни один обтёсанный камень не оставались бесхозными надолго. Как и из других двух пещер, навстречу отряду ринулись крысы – Эшер и Огата уничтожили их пламенем огнемётов. Сверившись с часами, Джеймс установил брикеты гелигнита на гнилых деревянных балках, всё ещё подпиравших вход в пещеру.

«Всё строго по расписанию, если не предполагать, что президент Юань прислал армию, чтобы помешать крестьянам».

Он спрятал детонатор в куче чего-то, похожего на обломки сарая; в это время Мизуками и Нисихару, один из троих солдат, прошли на несколько шагов вперёд по тоннелю, топчась по тлеющему ковру из мёртвых и умирающих крыс. Карлебах прихватил с собой дробовик и запасные канистры с маслом и сжиженным азотом, на случай, если грызуны попрут снова. А четвёртый солдат, Секи, нёс мешок со взрывчаткой, провода и ящик детонатора.

Эшер жестом велел Огате и третьему солдату, Хирато, подождать снаружи и покараулить пони, а сам взял мешок и фонарь и направился в темноту тоннеля, туда, где впереди маячил тусклый свет фонаря Мизуками.

На тот момент не было ещё и трёх часов пополудни.

Глава двадцать пятая

Крысы так и сновали между камней. Эшер слышал цокот коготков и непрекращающийся писк; сладковатая мускусная вонь смешивалась с запахом воды и земли. В сумраке перекрёстков зловеще поблёскивали алым крохотные глазки. Джеймс считал повороты, постоянно сверяясь с обеими картами, подсвечивая себе фонарём – он молился, чтобы в наблюдения Исидро не закралась ошибка, а ленивые ублюдки из горнодобывающей конторы «Си Фань-тэ» не пошли путём наименьшего сопротивления, положившись на чьи-нибудь россказни о расположении пещер. Или, что ещё хуже, попросту выдумали всю карту из головы – мол, да кто там проверять-то будет!

Чтоб вам всем в аду гореть…

Потолок здесь был низкий – японцы едва не задевали его головой, а Эшеру с Карлебахом и вовсе приходилось наклоняться.

– Ией! – шёпотом окликнул остальных Мизуками. Свет его фонаря выхватил знак «Х» – две глубокие царапины на левой стене каменного тоннеля, сделанные, судя по всему, совсем недавно. – Что это такое, Эшу-сенсей?

Джеймс сверился с картой. Тоннель рядом с меткой вел аккурат туда, откуда, по идее, должен был уходить вниз, в искомый штрек.

– Кто-то побывал здесь, внизу? – хрипло спросил Карлебах.

– Тот жрец, Цзян, – соврал Эшер, – говорил, что вроде как видел нечто подобное. Дайте-ка я проверю.

Он поднял фонарь повыше и снова направился вперёд. Тропа резко пошла вниз, следуя вдоль древнего угольного пласта. Джеймс потрогал стены – те оказались сырыми. Спустя некоторое время тоннель стал шире, потолок – выше, и свет фонарей озарил несколько каменных столбов, оставшихся после того, как вокруг них вырубили весь уголь. Крышу подпирали деревянные балки, посеревшие и потрескавшиеся от времени.

«И всё это обвалится, когда мы взорвём тоннель…»

Затем штрек снова сузился, и Эшеру пришлось повернуться боком, чтобы не соскользнуть вниз, – настолько резким стал спуск. Опустившись на колени, он аккуратно пополз вперёд, держа фонарь перед собой.

Перед ним разверзся тёмный провал, у края которого виднелся конец лестницы, но Эшер не рискнул проверять её на прочность и лишь посветил в яму фонарём. Далеко в глубине он разглядел смутные силуэты колонн – поблёскивающих от сырости и соли сталактитов, свисавших с потолка почти над самой головой, и похожие на кораллы наросты известняка и сталагмиты не так уж глубоко на дне.

– Эй, есть здесь кто-нибудь? – позвал Эшер в темноту, и его голос гулким множественным эхом разлетелся по всему подземелью.

Исидро был прав. Эти каверны способны поглотить любое количество хлорина, и тот попросту рассеется до практически безвредной концентрации в миллионах кубометров воздуха.

А яо-куэй спокойно смогут выбраться по ним в другом месте, где-нибудь во многих милях от рудника.

Эшер аккуратно отполз от края и кое-как вскарабкался наверх, где его дожидались остальные.

– Всё верно – там, внизу, действительно вход в пещеры, – сообщил Джеймс, забирая провода и гелигнит у молодого господина Секи. – Судя по состоянию потолка, – он поднял фонарь, позволяя своим спутникам разглядеть камни, опасно висящие над их головами, и сгнившие от времени балки, – от взрыва обвалится весь штрек, так что я хочу, чтобы вы все вернулись обратно в тоннель.

Проводу детонатора, протянутому через штрек до узкого перешейка, откуда начинался спуск к пещерам, недоставало каких-то двадцати футов, чтобы дотянуться до входа в тоннель. Эшер пристроил заряды гелигнита так близко к перешейку, как только смог, отметив про себя, что у него в запасе осталось всего несколько брикетов на тот случай, если вдруг обнаружится какой-нибудь неучтённый лаз или вентиляционная скважина, не отмеченные ни на одной из карт.

– Отойдите, – велел он, подсоединяя провода к ящику. – Очень вас прошу.

Мизуками аккуратно коснулся локтя Карлебаха, намереваясь увести подальше, но старик отдёрнул руку. Он как загипнотизированный таращился на ещё один «Х», нацарапанный на стене штрека.

– Это он там, внизу? – прошептал Карлебах по-чешски, присев рядом с Эшером. Его глаза в свете фонаря казались пылающими угольями. – Не тот монах, а… ты понимаешь, о ком я.

– Не понимаю, – Джеймс спокойно выдержал взгляд наставника. – Цзян упоминал о том, что видел подобные метки…

– А могли ли Иные нанести их? Или пекинские вампиры, рассчитывающие заманить нас в ловушку?..

Только любовь и бесконечное уважение к старику не позволили Эшеру рявкнуть «да хватит уже задавать идиотские вопросы!».

– Цзян утверждал, что этим меткам уже не один год.

– А ему можно верить на слово? – голос Карлебаха дрожал от плохо сдерживаемых эмоций. – Джейми, мы охотимся на тварь, у которой нет души. На тварь бесконечно хитрую, способную затуманивать разум и чувства даже самым добродетельным и сильным людям!

Эшер вытащил из кармана ватные шарики и протянул два из них профессору:

– Заткните уши. А эти, – он вытащил из голубой бумажной упаковки ещё несколько, – раздайте Мизуками и его солдатам и не забудьте прикрыть рот и нос как следует.

Джеймс и сам не замедлил принять все необходимые меры защиты: вытащив из кармана платок, он завязал его так, чтобы ткань закрывала нижнюю часть лица, на манер грабителей Дикого Запада.

– А теперь уходите. Одному Богу известно, насколько сильно может обрушиться этот потолок.

«Симон, – мысленно добавил Джеймс, глядя на то, как удаляются в темноту фонари японских солдат. – Простите меня…»

Нажав на рычаг, он подскочил на ноги и побежал по тоннелю так быстро, будто за ним по пятам гнался Дьявол из самых жутких отцовских проповедей. До выхода из тоннеля оставался буквально один шаг, когда земля под его ногами содрогнулась и по пещере прокатился рокот, усиленный подземным эхом. Могучая волна раскалённой пыли накрыла Эшера, оглушила, едва не сбив с ног. Он пошатнулся, с трудом удержав равновесие, сосредоточился на том, чтобы не сбавлять шага, и на далёких фонарях, – всё вокруг стремительно окутывала тьма. А позади слышался грохот падающих камней, целыми тоннами – это обваливался потолок штрека…

Должно быть, он всё-таки выскочил в нужную сторону, угодив в мутное пятно желтоватого света. Какие-то люди, неразличимые в клубах пыли – Джеймс сумел разглядеть разве что очки и меч Мизуками да узнать Карлебаха по росту и бороде, – ухватили его за руки. В ушах звенело, и тишина, нахлынувшая сразу же, стоило упасть последнему камню, казалась оглушительной. Взяв фонарь, Джеймс вернулся по тоннелю обратно, сквозь плотную завесу пыли, всё ещё висящей в воздухе, – ближний край потолка штрека осыпался полностью, буквально в одном шаге от ящика детонатора. Голова кружилась от взрыва, измученные рёбра болели так, будто в Эшера выстрелили из мушкета, однако он всё-таки нашёл в себе силы вытащить из груды обломков провода и намотать их на руку.

Когда Эшер выбрался обратно к товарищам, ему пришлось едва ли не прижимать часы вплотную к фонарю, чтобы разглядеть, который час.

«Три сорок. Мы всё ещё будем на этой стороне горы, когда сержант Тамайо взорвёт баллоны с хлорином и запечатает шахту».

Лицо Карлебаха в тусклом свете фонаря казалось постаревшим ещё больше. Эшер услышал, как профессор едва слышно прошептал: «Как родной сын…»

После затхлой сырости пещер воздух снаружи показался сладким, невзирая на всю пыль и холод. Свет солнца, падающий в зев тоннеля, уже приобрёл золотой оттенок – день поворачивал к вечеру. Звон в ушах утих, но голова Джеймса по-прежнему болела, а Секи – у которого от шока пошла носом кровь – и вовсе походил на какое-то сказочное чудовище, только что кем-то отобедавшее.

Исидро наверняка услышал сквозь сон отголоски этого тринадцатого взрыва, обвалившего потолок в старом штреке, и подумал нечто вроде «следующий станет последним».

Не думай об этом. За годы службы в департаменте Джеймс научился отгонять прочь подобные мысли.

Это и стало одной из причин, по которым он уволился оттуда.

К тому же стоило Джеймсу в очередной раз закашляться, как рёбра, а вместе с ними и все остальные кости и мышцы откликнулись такой резкой болью, что думать о чём-либо не получалось вовсе.

И тут впереди, в пятне дневного света, промелькнул чей-то силуэт.

По тоннелю бежали какие-то люди.

Их было слишком много. И в руках у них виднелись винтовки.

– Назад! – рявкнул Эшер, и по стенам застучали первые пули.

Карлебах не обладал рефлексами военного, и рядовой Нисихару, ухватив старика за руку, потащил его обратно в тоннель. Позади в тридцати шагах находился перекрёсток – укрывшись за поворотом, Эшер натянул ранец огнемёта и, снова выскочив в тоннель, выпустил струю пламени. Пятеро мужчин, оказавшихся совсем рядом, едва успели отпрянуть; Джеймс разглядел на них ципао, штаны-ку и сапоги западного образца. А те, кто держался за спинами первой пятёрки, и вовсе носили серую форму китайской армии. Мужчина в европейском костюме – в знакомом двубортном американском пальто – шагнул вперёд, поднимая руки.

– Эшер!

«Туань, – понял Джеймс. – Чжэнь Цзи Туань, племянник госпожи Цзо».

Даже в полумраке он мог разглядеть синяки на лице молодого человека, припухлости в тех местах, где начиналась деформация тканей.

– Брось оружие и выходи! – крикнул ему Туань. – У нас твоя жена!

«Лжёшь». У Эшера перехватило дыхание.

Он осторожно подобрался поближе к выходу из бокового тоннеля, служившего ему укрытием, и крикнул в ответ:

– Что вам нужно? – и тут же повторил свой вопрос по-китайски, хотя Туань явно владел английским.

– Нам нужен ты, – английский Туаня был простым, как у школьника. – Мы не хотим никаких неприятностей. Ни убивать тебя, ни убивать друзей, ни кого-то ещё. Честное слово. Клянусь святой Библией.

«То есть, по твоей логике, раз ты сказал волшебное слово «клянусь», я должен выйти из укрытия прямиком в руки к десятку вооружённых мужчин? Дружище, да с таким подходом тебе в правительство баллотироваться надо».

– У нас твоя жена, Эшер, – повторил Туань. – Она в безопасном месте. Ты выходишь, японец выходит, и никто не страдает. Этот рудник – наша собственность. Мы…

За спиной Туаня раздался грохот стрельбы. Один из толпящихся у выхода головорезов вскинул руки и ничком рухнул вперёд. Китайские солдаты бросились врассыпную; пули взрыхлили грязь прямо у них под ногами.

А затем они всем скопом, вместе с головорезами Туаня, устремились вперёд, намереваясь укрыться в тоннеле, и оказались прямо под тем местом, где к балкам, удерживающим крышу, были примотаны брикеты гелигнита.

«Огата, – успел подумать Эшер за долю секунды до взрыва. – Он загнал их прямиком в зону поражения…»

Поспешно нырнув за угол, Джеймс зажал уши руками. Послышался грохот, вокруг резко потемнело, земля под ногами содрогнулась, а лёгкие тут же забились пылью. Если кто-то из китайских солдат или силовиков Туаня и успел закричать, их крик утонул в оглушительном грохоте взрыва, прогремевшего прямо у них над головами. Эшер отвернулся к стене, уткнувшись лицом в сгиб локтя, закрывая нос и рот.

Кругом повисла тишина. Глубокая, жуткая. А вместе с ней – темнота, непроницаемая, как в самом глубоком аду. Сквозь звон в ушах Эшер расслышал, как кто-то из японских солдат о чём-то спросил – и, кажется, кто-то ответил ему: «Огата…»

Эшеру подумалось, что Огата, со своей стороны, придумал максимально эффективный для данной ситуации план – двое оставшихся снаружи солдат мало что могли противопоставить одиннадцати хорошо вооружённым противникам. Телохранитель знал, что у тех, кто ушёл в рудник, есть карта, так что они вполне смогут добраться до главного выхода по внутренним тоннелям. Так что прямо сейчас, скорее всего, Огата и Хирато на всех парах неслись по заросшим тропкам к главному выходу из шахты. Они должны предупредить сержанта Тамайо, что нельзя взрывать заряды, пока не выберется остальной отряд…

«Однако во всём этом был бы смысл, – добавил Эшер мысленно, – если бы у нас не было причин заканчивать взрывные работы непременно до наступления темноты.

И если бы крысы были самой большой неприятностью, поджидающей в этой шахте».

Позади в темноте замерцал желтоватый свет. Где-то надрывно закашлялся Карлебах.

– Со всеми всё в порядке? – окликнул Эшер. – Ребе?

– Это зависит от того, – хрипло откликнулся старый профессор, – что подразумевать под «в порядке».

– Мы живы, – сообщил Мизуками. – Эшу-сенсей, этот человек не может знать, где находится госпожа Эшу.

– Может, – Джеймс прокашлялся, сплёвывая пыль. – У нас есть сорок минут запаса, чтобы успеть добраться до основного выхода, если Огата успеет обогнуть гору за столь малый срок. И если на Тамайо и его товарищей никто не на…

Из темноты неожиданно рявкнул чей-то пистолет, пуля врезалась в камень прямо у Джеймса над головой. В плотной завесе пыли смутно промелькнули глаза, по-кошачьи отражавшие свет.

Туань может видеть в темноте…

Эта тварь может видеть в темноте.

Тварь, когда-то бывшая Туанем.

Конечно же, она выжила под обвалом.

Эшер выпустил в ответ заряд из огнемёта, а затем, повернувшись, подтолкнул Карлебаха и Мизуками в боковой коридор.

– Бегите, живо! Там впереди должен быть штрек…

Раздался ещё один выстрел.

Чем дальше они уходили по длинной пещере, лежавшей перед древним угольным забоем, тем меньше в воздухе оставалось пыли. Эшер снова поднял заслонку фонаря и похромал туда, где сиял ещё один жёлтый огонёк и виднелся чей-то смутный силуэт; только по росту Джеймс сумел понять, что это Карлебах. Старик ковылял, держась рукой за стену, и Эшер ухватил его за локоть и увлёк вперёд.

– Не гасите фонари, он может видеть в темноте!

Бледный луч света озарил груды отработанной породы, сваленные вдоль стен пещеры, и беглецы укрылись за ближайшей кучей камней. Эшер наскоро пересчитал всех спутников, а затем жестом велел им взяться за руки и погасить фонари.

В пещере воцарилась абсолютно непроницаемая тьма, и тишина начала давить на уши.

К висящей в воздухе пыли примешивался крысиный душок – Джеймс слышал, как грызуны снуют среди рыхлых отвалов шлака.

Со стороны тоннеля не доносилось ни звука.

Под ногами чавкала влага. Сможет ли Туань – или кто-то ещё из его людей, переживших взрыв, добраться сюда, не издав ни звука? Или задурманить головы своим жертвам, заставив их не обратить внимание на приближающиеся шаги?..

Эшер почувствовал, как стоящий рядом Мизуками наклонился к ближайшей луже – судя по всему, намереваясь ополоснуть очки. После взрыва низкорослый граф передвигался едва ли не на ощупь.

«Насколько острый слух у этих тварей?» Яо-куэй приходились прямыми родичами вампирам, а те даже в переполненной комнате могли отличить одного человека от другого по одному лишь дыханию. Эшер прижал ладонь к боку, тщетно пытаясь не обращать внимания на боль.

Как далеко зашёл Туань по пути превращения в яо-куэй?

И насколько те «травяные сборы» повлияли на этот процесс? Какую часть собственного разума ему удалось сберечь – и, главное, как надолго?

А может быть, эти лекарства и впрямь позволяют молодому китайцу сохранять достаточно человеческого мышления, чтобы управлять яо-куэй, словно фигурами на шахматной доске?

«У нас твоя жена…»

«Такого быть не может!» – кричало сердце Эшера, а вот опытный разведчик внутри него думал: «Как её поймали и куда могли отвезти?»

Тут один из солдат охнул и дёрнулся. Запищала сброшенная на землю крыса.

И снова стало тихо.

Наконец Эшер буквально на волосок приоткрыл заслонку фонаря и скомандовал:

– Идём.

Глава двадцать шестая

«Британское посольство, Пекин

Вторник, 12 ноября 1912

Миссис Эшер,

Могу ли я смиренно попросить вас уделить мне пять минут Вашего времени? Клянусь, я бы ни за что в жизни не осмелился побеспокоить Вас, не будь это дело чрезвычайно важным и не терпящим отлагательств.

Навеки преданный вам,

Эдмунд Вудрив»

– Прошу вас, сударыня, – миссис Пилли поспешно сжала пальцы Лидии, не давая ей разорвать записку на клочки, – этот несчастный человек выглядел таким отчаявшимся, когда перехватил меня сейчас в холле гостиницы. Уверена, что он не стал бы торчать здесь с самого утра, дожидаясь вас, ради какой-то незначительной ерунды.

– В самом деле? – Лидия повертела записку в руках, обтянутых чёрными перчатками. Она-то как раз была уверена, что с её самого назойливого ухажёра вполне сталось бы нечто подобное. Ей показалось, что она заметила его высокую, дородную тушу, неуклюже выбирающуюся из кресла ровно в тот момент, когда сама Лидия вместе с Эллен, миссис Пилли и Мирандой возвращались через холл с прогулки по стене Татарского города в компании мадам Откёр. Разглядев мистера Вудрива, Лидия зашагала к лестнице ещё быстрее.

Постоянные попытки не думать о том, что должно сейчас твориться в Западных горах, о том, как Джейми сражается с Иными, которые могли спать, а могли и не спать, о том, что Симон так и останется запертым в шахте вместе с ними, измотали Лидию донельзя. Аннет Откёр, при всей своей любви покопаться в чужом грязном белье, ни на секунду не прерывала поток расслабляющей светской болтовни обо всём на свете, пока они вместе любовались устрашающе-бесконечным морем серых, зелёных и алых крыш, и ни разу не заострила внимание на молчаливости и отрешённости Лидии.

Новоиспечённой вдове, как оказалось, прощалось довольно многое.

Впрочем, от Эдмунда Вудрива точно не стоило ожидать подобных деликатности и понимания.

– Пожалуйста, – голос молоденькой няни зазвучал совсем умоляюще. – Он ведь так предан вам, сударыня, и так искренне влюблён…

– Он задолжал порядка полтысячи фунтов своему клубу, портному, торговцу вином и магазину «Гобис» в Лондоне, откуда заказывает себе ботинки, – сухо поправила Лидия. – И он искренне влюблён в мысль о независимом источнике дохода, который поможет ему продвинуться по карьерной лестнице.

Миссис Пилли едва заметно поморщилась, будто готовая заплакать, а в её глазах плескалась отчаянная мольба. Она знала, что её собственные чувства к этому клерку так и останутся безответными – без убедительной суммы в качестве приданого ни он, ни кто-либо другой даже не взглянет на неё…

«Если только Вудрив не решил слегка приударить за ней, чтобы убедить передать мне записку», – неожиданно подумала Лидия, терзаясь одновременно подозрением и жалостью… и, взглянув в лицо няни ещё раз, поняла, что не ошиблась.

Именно так он и поступил.

Миссис Эшер вздохнула, ощущая неожиданную слабость, и повернулась к зеркалу гостиной, чтобы оценить свой наряд. Удалившись в спальню, она исправила урон, нанесённый неспешной часовой прогулкой под прикрытием такого количества вуалей, что можно было накрыть все лужайки Нового колледжа – кое-где добавила рисовой пудры, чуть освежила тушь на ресницах («Пускай у меня и траур, но это не повод превращаться в страшилище!»), пригладила и выровняла причёску… А затем сунула очки в серебряный футляр, натянула обратно перчатки и направилась вниз, в холл гостиницы, вся такая убитая горем и безупречно-вежливая.

«Симон…

Он обязательно найдёт способ выбраться…»

Вудрив обнаружился неподалёку от дверей, ведущих в самую маленькую из отдельных гостиных, нетерпеливо расхаживающий туда-сюда. Спустившись по лестнице, Лидия прошла мимо стойки, где какой-то китайский работяга отчаянно спорил с менеджером и тремя чернорабочими, стоявшими рядом со стопкой свёрнутых ковров. Заметив миссис Эшер, Вудрив шагнул ей навстречу и взял под руку с почтительностью, сквозь которую угадывалось тщательно скрываемое беспокойство.

– Сударыня… миссис Эшер… спасибо, что пришли! Честное слово, я… мне жаль, что пришлось потревожить вас подобным образом, но у меня действительно не было выбора…

Он проводил её в ту самую отдельную гостиную с синими шторами и закрыл за собой дверь.

– Миссис Эшер… – из кресла возле камина поднялся Грант Гобарт.

Лидия резко обернулась к Вудриву.

– Пожалуйста, миссис Эшер, простите меня, ради всего святого! – лицо толстяка искривила гримаса стыда и раскаяния. – Мистеру Гобарту отчаянно требуется поговорить с вами. Он сказал, что вы бы не ответили на его письмо…

– Я бы не ответила на его письмо, – перебила Лидия, охваченная гневом, – потому что не желаю с ним разговаривать. О чём мне беседовать с человеком, оболгавшим моего мужа, и чьими стараниями мой муж оказался в ситуации, приведшей к его гибели – всё ради того, чтобы не вскрылась правда о крови на его собственных руках!

– Крови? – Вудрив жалобно оглянулся на Гобарта. Тот в два шага пересёк гостиную, подойдя к Лидии вплотную. Сэр Грант выглядел донельзя скверно, отметила про себя миссис Эшер, стараясь не щуриться и скрыть свою близорукость. Вид у него был болезненный и осунувшийся – неужели так переживает за Ричарда? И это при том, что сэр Грант прекрасно знает, почему была убита Холли Эддингтон…

– Спросите его, – холодно продолжила Лидия. – Или он предложил вам некую сумму за то, чтобы вы не задавали лишних вопросов?

Она была так зла, что не сразу распознала запах, исходивший от одежды Гобарта – странный гнилостный душок, похожий на вонь дохлой рыбы, старательно прикрытый удушливым французским одеколоном… и к нему примешивался ещё один – уже какой-то химический…

Хлороформ…

Лидия поспешно развернулась к двери, но выскочить уже не успела.

Гобарт схватил её за руку с такой силой, что едва не переломил кости, и прижал мокрую тряпку к носу и рту. Лидия задержала дыхание, изо всех сил пнув его в колено…

В этот же миг какой-то китаец, разодетый в дорогой западный костюм, выскочил из-за штор, наполовину закрывающих нишу возле двери, зажал Вудриву рот и всадил ему в горло под углом длинный стальной стилет. Лидия сообразила, что таким умелым ударом китаец пронзил толстяку и продолговатый мозг, и мозжечок. Она ещё успела отметить, что удар и впрямь вышел восхитительно ловкий, учитывая, что прицеливаться было некогда, а затем весь окружающий мир канул во тьму.

Эшер ощутил в темноте запах яо-куэй минут за пятнадцать до того, как его вместе с остальным отрядом загнали в угол. В неверном свете двух фонарей приходилось изо всех сил смотреть по сторонам, чтобы не пропустить очередной поворот или редкий ориентир, отмеченный на карте. Каждая следующая «яма с камнями» (или «с мусором»?) могла оказаться заброшенной пещерой, заполненной застывшими «харчками», как это называли уэльские работяги, а могла означать нечто совсем иное, располагавшееся дальше по тоннелю. А вот этот вздыбившийся кусок земли под ногами – свидетельствовал ли он о том, что они свернули не в тот тоннель или просто порода просела за двадцать (или сколько там?) лет, прошедших с тех пор, как была нарисована их карта? Несмотря на царящий в шахте холод, Эшер весь взмок, к тому же его не оставляли мысли о том, как близко они подобрались к месту закладки хлорина и как быстро разойдётся по шахте газ после взрыва.

И насколько высоко сейчас в небе солнце.

Рядовой Секи, шагавший впереди, прошептал:

– Нани-ка ниои десу-ка?[52]

Спустя мгновение Джеймс и сам ощутил странный запах. Гнилостная рыбная вонь, немытая человеческая плоть…

«Их сорок», – сказал Исидро.

Джеймс сверился с картой.

– Вернёмся вот этим путём. Тут колодец, ведущий в штрек, лежащий ниже этой пещеры, а затем ещё один…

«Если мы вообще идём правильным тоннелем».

Шахта и впрямь нашлась – в нескольких ярдах дальше по перекрёстку, находящемуся вовсе не там, где утверждала карта; вниз вела лестница с гнилыми перекладинами, скрипевшими и трещавшими под человеческим весом. Спустившись на сорок футов в темноту, они оказались в ещё одной пещере, где потолок просел так, что до пола оставалось футов пять, и то и дело встречались лужи по щиколотку глубиной, заполненные мерзкой скользкой жижей.

А затем, как порыв ветерка, возвещающий о приближении бури, сперва донёсся цокот коготков по камням, а затем – крысиный запах.

Эшер разглядел за пределами круга света мелькающие тени и множество блестящих глазок-бусинок. Он поспешно высвободил сопло огнемёта и подпалил зажигатель («осталось всего шесть спичек…»), но к тому моменту, когда он направил поток пламени на грызунов, первая волна уже была в двух шагах от его собственных ботинок. Крысы завизжали, наступавшие сзади продолжали толкать полыхающих сородичей вперёд, и вся стая попыталась рассредоточиться вокруг отряда. Мизуками и Нисихару запалили собственные огнемёты, уничтожая наступающего с флангов противника, – после долгих часов, проведённых во тьме, пламя казалось ослепительно-ярким.

«Господи, пожалуйста, пусть эта волна будет единственной…»

Так и оказалось. Грызуны с писком разбежались, обугленные, подрагивающие тушки тлели под ногами, смердя гарью. Они мягко проседали под подошвами, пока Эшер шёл вперёд, молясь, чтобы необходимый колодец и впрямь нашёлся в конце штрека и чтобы оставленная в нём лестница по-прежнему смогла выдержать человеческий вес.

Позади них из темноты слышался цокот коготков, что-то маленькое с плеском угодило в лужу.

– Вон там! – выдохнул Карлебах.

Как только блёклый свет фонаря выхватил из темноты колодец, ведущий вверх, оттуда тут же вывалилась крыса. Затем ещё две.

«Вот же дерьмо…»

– Давайте-ка я поднимусь первым, – Эшер поправил ранец огнемёта, висящий за спиной. Слишком лёгкий. Сколько же топлива там осталось?

Он уже знал, что увидит наверху.

Крысы поджидали его у самой верхней перекладины ветхой лестницы, и их глаза в темноте походили на сияющее кольцо угольков. Выпустив заряд пламени, Джеймс взобрался на пару перекладин повыше – фонарь, подвешенный на пояс, неприятно бился о бедро при каждом движении, – а затем, собравшись с духом, выстрелил ещё раз, очищая края колодца. И тут же рванулся вверх – и, едва высунувшись из колодца настолько, чтобы можно было опереться локтями на твёрдую землю, снова нажал на спусковой крючок огнемёта. Раскалённый язык пламени слизнул всех грызунов на несколько ярдов вперёд, и Джеймс, выбравшись, закричал:

– Поднимайтесь, живо! – и тут же выпустил следующий заряд огня, отгоняя напирающих крыс. Топливо иссякло спустя несколько секунд, так что следующую волну грызунов отгонял уже Мизуками, пока Эшер, стащив опустевший ранец, помогал Карлебаху забраться наверх. Старик задыхался, силясь покрепче ухватиться за перекладины артритными пальцами. В темноте внизу маячил рядовой Секи и подталкивал старика вперёд, помогая ему залезть повыше.

– Из этой пещеры идут два тоннеля, – Эшер, кряхтя от натуги, вытащил из колодца сначала Карлебаха, а следом рядового Секи. – Нам нужен тот, что заворачивает влево.

Яркое сияние пламени огнемётов не позволяло разглядеть остальную часть пещеры. Когда крысы отступили, Джеймс направился вперёд, прямиком к стене, которая, по идее, находилась совсем рядом – согласно карте, пещера была совсем небольшой. Кучи шлака и «харчков» возвышались по всему периметру – эта часть рудника была заброшена уже давно и с тех пор служила свалкой. В грудах обломков кишели крысы.

Отряд двинулся вдоль стены, но первый попавшийся тоннель уходил вправо; в этот момент фонарь Эшера погас окончательно, и Нисихару зажёг ему на замену свой – и жёлтый огонёк спички отразился во множестве глаз, уставившихся на беглецов из темноты.

И это таращились вовсе не крысы.

Джеймс выругался и повёл отряд вдоль стены, туда, где, как он рассчитывал, должен был находиться второй тоннель; Мизуками, шагавший следом, тихим шёпотом принялся раздавать указания своим солдатам. У каждого из них наверняка по двенадцать пуль в магазине, и этого вполне хватило бы, чтобы разделаться с обычными бандитами…

Эшер успел сделать два шага по левому тоннелю, как навстречу ему выскочило четверо яо-куэй.

Он наконец-то разглядел их при свете более ярком, чем лунный, – сутулые фигуры, двигавшиеся как животные. Они приближались с устрашающей быстротой, оскалив зубастые пасти. Джеймс практически в упор выстрелил в ближайшего яо-куэй, кто-то из японских солдат пальнул из винтовки. Одна из тварей пошатнулась, но удержалась на ногах, вторая – выстрел снёс ей половину головы – продолжала ползти вперёд, пока Мизуками не поджарил её, истратив последние запасы топлива. Из правого тоннеля, оставшегося в другом углу пещеры, выскочило ещё несколько упырей. Они бросились вперёд, и их глаза светились в темноте. Ребе Карлебах, старательно прицелившись, разрядил дробовик в ближайшую тварь, оказавшуюся в десяти шагах.

Результат оказался потрясающий – яо-куэй завизжал, пошатнувшись, и принялся рвать собственное тело длинными когтями. Кровоточащие раны шипели, покрываясь по краям волдырями. Остальные твари отпрянули, и старик в ту же минуту развернулся и выпустил второй заряд в одного из немёртвых, преграждавших путь в левый тоннель. Яо-куэй рухнул на пол, вереща и терзая когтями собственную плоть вокруг дымящихся ран.

Мизуками сбросил опустевший огнемёт и шагнул навстречу вражеской стае, обнажив меч, и ровно в этот же миг самый высокий из яо-куэй – даже ссутуленный, он тянул на добрых шесть футов роста – бросился на Карлебаха, ухватившись за дуло дробовика, словно собираясь вырвать оружие из скрюченных пальцев…

И застыл, уставившись на профессора в свете фонаря.

На секунду застыл и Карлебах, лихорадочно перезаряжавший двустволку.

В деформированной, вытянувшейся морде яо-куэй уже не осталось ничего человеческого, но, когда Джеймс вскинул револьвер и в упор выстрелил в голову твари, он рефлекторно отметил, что несколько прядей – всё, что осталось от изъеденной заражением шевелюры, казавшейся на первый взгляд такой же тёмной, как и у всех остальных упырей, – как будто бы сильнее кучерявятся и слегка отливают медно-рыжим.

Выстрел Эшера сбил тварь с ног. Схватив Карлебаха за плечо, Джеймс подтолкнул его вперёд, в левый тоннель. Нисихару выпустил очередь, прикрывая отход остальных. Эшер бросился по тоннелю, молясь, чтобы впереди всё оказалось именно так, как на карте, составленной работниками «Си Фань-тэ», и что дальше коридор пойдёт вниз.

Потолок, провисший под могучим весом горы, пол, усеянный обломками подпорок, затем ещё один спуск…

И следующий штрек, на этот раз – с высоким сводом, с остатками строительных лесов вдоль ближайшей стены. Эшер высвободил несколько перекладин из гнилых верёвок, пошарил в поисках карты – и в ужасе развернулся, когда совсем рядом сверкнули чьи-то глаза…

Бледная рука, цепкая и ледяная, как у покойника, не дала ему вытащить револьвер.

– Сюда, – позвал Исидро.

– Мы взорвали этот тоннель ещё утром, – охнул Эшер.

– Безмозглые вы протестанты!

Карлебах, громко выругавшись, развернулся, вскидывая дробовик…

Но Исидро уже исчез.

– Они тоже здесь, внизу! – Карлебах пошатнулся и провёл рукой по глазам, будто отгоняя наваждение. – Я так и знал! Я сразу понял, что это ловушка! Я чувствовал их присутствие…

В этот момент раздался оглушительный грохот, словно кто-то ударил в огромный барабан. Земля под ногами содрогнулась. Далёкий взрыв оказался столь сильным, что кучи шлака в дальнем краю пещеры осели, а все уцелевшие леса с треском зашатались. С потолка посыпалась пыль.

А затем, где-то ещё дальше, раздался другой взрыв – ещё более мощный.

– Вот и всё, – заключил Эшер. – Они пустили газ и запечатали рудник.

Повисла тишина – ни у кого не нашлось других слов.

«Лидия… – подумал Джеймс. – Миранда…»

В дальнем краю пещеры мелькнул огонёк.

– На ши шей? – позвал дрожащий старческий голос. «Кто здесь?»

– Цзян? – крикнул в ответ Эшер, не веря своим ушам.

На глазах отряда белёсое пятно, маячившее в углу, торопливо приблизилось – неожиданно ловко, учитывая, каким скользким и неровным был пол пещеры. Это и впрямь оказался старый монах; в одной руке он сжимал привычный посох, а в другой – дешёвенький жестяной фонарь, в неверном свете которого длинные белые волосы Цзяна напоминали клубы тумана.

– Спасибо Царю Яме и всем Князьям Ада, что они указали мне путь в это жуткое место, – проговорил старик, подходя ближе. – Все ходы в шахту оказались запечатаны…

– Как вы попали сюда?

– Так есть же ещё один тайный проход, ведущий в подземелья под храмом Тайного Будды. Я некоторое время обучался там после того, как умерла моя жена. Он был построен во времена династии Сун, когда император, обеспокоенный тем, что Союз Земли и Неба набирает силу, издал указ… – старик взглянул каждому из беглецов в лицо. – А те существа, которых я видел…

– Ведите нас туда, – скомандовал Эшер. – Ядовитый газ, скоро, быстрее, живо…

Мизуками отошёл на самый край круга света, прислушиваясь. Карлебах и двое солдат, ни слова не понимавшие по-китайски, по-прежнему таращились на седовласого жреца так, словно он только что спустился с потолка на огненной колеснице.

– Ядовитый газ? – белые брови Цзяна сурово сошлись на переносице. – Какая ужасная вещь! Мо Цзы в своём «Периоде Вёсен и Осеней» упоминал использование горчицы для создания ядовитого дыма, чтобы напускать его на врагов, однако постыдно использовать силы и мудрость человеческие ради того, чтобы…

– Постыдно будет, если наши силы и мудрость сгинут впустую, – тактично перебил его Эшер, – когда мы умрём вместе с яо-куэй…

– Ах, ну конечно же, конечно же! – Старый жрец кивнул и направился обратно в ту сторону, откуда пришёл, увлекая отряд за собой. – Совершенно правильное замечание. Да, яо-куэй… но, без сомнения, у яо-куэй есть собственный путь и собственное место в этом мире. Будда учил, что даже самые зловредные насекомые являются необходимой частью окружающего мира…

– А вот и они, – заметил Мизуками.

За их спинами во тьме засверкали чьи-то глаза. Мизуками отдал приказ Секи, указав на Карлебаха; молодой солдат передал свой фонарь Эшеру и закинул руку старика себе на плечо. Пол под ногами неожиданно заполонили крысы – они лезли со всех сторон, спрыгивали с лесов… Мизуками что-то отрывисто скомандовал, и Нисихару выпустил ещё один заряд из огнемёта.

– Поразительно, – пробормотал Цзян. – В «Периоде Вёсен и Осеней» Сун-цзы описывал подобные устройства…

Эшер бесцеремонно подтолкнул его вперёд:

– Бегите!

И они бросились бежать. Запас топлива в огнемёте Нисихару иссяк; скинув на бегу ранец, солдат развернулся, собираясь выстрелить по тёмным силуэтам яо-куэй из винтовки. Сквозь рыбную вонь Джеймс уловил неявный запашок хлорина, становившийся всё сильнее. Между тем яо-куэй двигались ловко и слаженно, как косяк рыб, – Эшер уже видел такую слаженность на берегу пекинских озёр. Твари рассеялись по всей пещере, некоторые с ужасающей стремительностью карабкались по гнилым лесам. Сбейся они в кучу, можно было бы стрелять, не прицеливаясь, но сейчас для того, чтобы попасть в кого-то из них, требовалось задержаться на месте – а любая задержка означала смерть.

– Сюда! – Цзян подбадривающе махнул посохом. Пещера вывела беглецов к крутому тоннелю, где на стенах виднелись крупные метки, совсем недавно сделанные мелом, – очевидно, Цзян наносил их, чтобы не сбиться с пути.

Два яо-куэй спрыгнули с лесов перед самым входом, оскалив жуткие зубы. Не успел Эшер и глазом моргнуть, как за спинами тварей из темноты тоннеля возник Исидро – худой и весьма потрёпанный, в свете фонаря он напоминал скелет. Ухватив одного из яо-куэй обеими руками за голову, Исидро свернул ему шею. Послышался хруст костей, но, когда вампир отбросил тварь в сторону, та снова поднялась на ноги и вслепую замахала руками, всё ещё силясь дотянуться до беглецов. Второй яо-куэй бросился на Исидро, широко раскрыв пасть, но Мизуками одним ударом катаны отсёк твари обе руки, а затем, когда вампир ловко увернулся, вторым ударом снёс ей голову.

С лесов посыпались новые твари; основная часть стаи – как минимум в двадцать голов – наступала со стороны пещеры.

Карлебах выстрелил в самую гущу напиравших врагов, и в этот момент один из яо-куэй напал на него сзади. Его когти пробили плотный воротник пальто раввина и ухватились за седую шевелюру – но в следующий миг тварь отбросил в сторону могучий удар того самого высокого яо-куэй. Глубокую дыру, оставленную в его черепе пулей Эшера, уже закрыло коркой свернувшейся крови. Здоровяк отшвырнул более мелкого сородича прочь, подхватил винтовку, обронённую рядовым Секи в горячке боя, и замахнулся ею на остальных яо-куэй, как дубиной.

Остальные твари попятились. На мгновение обернувшись, яо-куэй взглянул на Эшера, затем на Карлебаха, а затем на их спутников, сгрудившихся в свете фонаря около входа в тоннель.

– Матьяш… – прошептал старый профессор.

Тварь по-обезьяньи распахнула пасть и завизжала в ответ. А затем снова повернулась спиной и направилась навстречу остальной стае, преграждая ей путь.

– Идём! – велел Эшер. – Бегите же! – ухватив Карлебаха за локоть, он потащил старика вперёд, спотыкаясь на неровной земле, следом за Цзяном, освещающим путь фонарём. На противоположном краю тоннеля их встретила ещё одна белая отметка.

– Вверх, скорее! – поторопил их Цзян. И в самом деле, в колодце всё отчаяннее пахло хлорином. Эшер закашлялся. Лёгкие горели огнём, рёбра ныли, глаза нещадно слезились.

– Идите, – он стащил с плеча мешок, где оставалась последняя пара брикетов гелигнита. – Я сейчас поднимусь…

– Какой же вы дурак, – раздался голос Исидро над самым ухом, когда остальной отряд, вскарабкавшись по лестнице, скрылся в темноте. Ответить Эшер не смог – его по-прежнему душил кашель, а от боли в боку кружилась голова.

– Как эти штуки устанавливаются?

– Детонатор… посередине…

Холодные пальцы вытащили провода из его рук. «Конечно, тебе легко говорить – вампирам-то дышать не надо…»

– Забирайтесь на лестницу.

– Лидия… – кое-как выдохнул Эшер. – Один из Цзо… сказал, что она у них…

Исидро заковыристо выругался по-испански.

– Лезьте. И прикройте меня от того чокнутого еврея, пока я не взорву заряды.

Перед глазами всё плавало. Джеймс из последних сил полез вверх по лестнице, в темноте казавшейся бесконечной. Наверху смутно удавалось различить пятно света от фонаря – Эшер чувствовал себя так, словно пытается всплыть из тёмного колодца.

Кто-то ухватил его за руки, помогая выбраться. Джеймс увидел Мизуками, сидящего возле ящика детонатора, успел выдохнуть «Погодите!..», пошатнулся, неловко вскидывая руку как будто бы в попытке удержать равновесие, и упал, оттолкнув и фонарь, и детонатор куда-то в темноту.

Свет погас – и Эшеру показалось, что он ослеп. Откуда-то зазвучали голоса – в темноте нельзя было понять, откуда именно. Джеймс лежал на каменном полу, судорожно дыша и смутно догадываясь, что Исидро, должно быть, услышал в шахте голоса беглецов, выбрался из-за серебряной решётки и отправился за ними следом, воспользовавшись тем, что Иные нашли себе другую добычу…

Чьи-то ледяные пальцы с длинными острыми ногтями коснулись его руки, а затем ладонь обдало теплом нагревшегося металла. Эшер сумел крикнуть: «Я нашёл фонарь!» – и снова закашлялся, едва ли не до тошноты, судорожно нащупывая в кармане спички.

Как только пещеру снова озарил свет, Мизуками отыскал детонатор и до упора вдавил рычаг.

Где-то далеко-далеко внизу земля содрогнулась. Из колодца взметнулся густой столб пыли, и свет на секунду померк; однако Эшер успел разглядеть, что они выбрались в небольшую рукотворную пещеру, чьи каменные стены сплошь покрывали столбцы буддийских текстов.

Грохот вдалеке смолк, и повисла тишина. Карлебах подобрался поближе к краю колодца, опустился на колени, глядя вниз, переплетая скрюченные пальцы в безмолвной молитве. Старый Цзян, стоявший за его спиной с фонарём, судя по всему, догадался о том, что произошло в пещере, – он положил одну из тощих рук на плечо старика, а затем сотворил над колодцем благословляющий жест.

А Исидро так и сгинул безо всякого следа.

Глава двадцать седьмая

«Похоже, я опять уснула прямо в лечебнице».

Ноги замёрзли даже в плотных подержанных ботинках, которые Лидии прислала подруга Энн и которые оказались так широки, что их приходилось набивать тряпками, после того, как она ушла из отчего дома. Корсет болезненно упирался в живот, а от больничного запаха хлороформа раскалывалась голова.

Когда в лечебнице Редклиффа дежурил доктор Партон, у Лидии не возникало особых проблем – доктор относился к ней так же, как и к санитарам мужского пола, к тому же он понимал, что в свободное от учёбы, посещения лекций и медицинской практики время Лидия помогает студентам из других колледжей осваивать естественные науки.

Все прочие медики упорно считали, что эту назойливую «холостячку» – так они её прозвали – можно вытравить из таких сугубо мужских вотчин, как лечебное дело, сваливая на неё всю самую отвратительную работу.

Так что не было ничего удивительного в том, что периодически Лидия задрёмывала в самых неподходящих уголках больницы.

Ей приснилось, что она вышла замуж за Эдмунда Вудрива, что теперь они связаны навеки.

Что ей приходится торчать дома, устраивать чаепития и навещать родственников, утопая в бесконечной лицемерной болтовне о погоде…

В этом сне она отчаянно желала ему смерти.

В этом сне она отчаянно желала увидеть, как округлятся его глаза, когда кто-нибудь прирежет его прямо…

Господи, да его ведь и впрямь зарезали!

Лидия распахнула глаза. В последних отблесках угасающего солнца, проникающих сквозь закрытые ставни, она разглядела над головой расписной потолок китайского дома. И поняла, что лежит на ковре.

Оглядевшись, она обнаружила, что ковёр, в свою очередь, находится на большой китайской кровати, похожей на маленькую деревянную комнатку, едва уловимо пахнущую кедром и пылью. Ковёр попросту набросили поверх, не удосужившись добавить что-то ещё. Вся комната пропахла затхлостью, откуда-то явственно тянуло гнилью.

«Ковёр, – отрешённо подумала Лидия. – Там, в холле, стояли какие-то рабочие со стопкой свёрнутых ковров. Похоже, именно так они меня и вынесли из гостиницы – завернули в ковёр, как Клеопатру…»

Точно так же они избавились и от тела бедного мистера Вудрива, сообразила она и поёжилась, вспомнив его глаза.

«Эллен и миссис Пилли даже не поймут, что я пропала. Они наверняка решат, что я куда-то ушла вместе с ним».

Она пошевелилась, и откуда-то из углов донеслись шорохи и цокот коготков. Крысы.

Лидия тут же подскочила и пошарила в поисках сумочки, где лежали очки, но тут же с отчаянием осознала всю тщетность этих поисков. А ещё в этой сумочке лежали её деньги, так что старший из носильщиков ковров наверняка счёл их естественной наградой за свои труды. Лидия обшарила себя – серебряные цепочки, защищавшие её горло и запястья, пропали, а вместе с ними и камея, серьги и ожерелье из гагатовых бусин, подходящие для образа вдовы. Задрав юбки, Лидия обнаружила, что маленький набор отмычек, завёрнутых в ткань, остался на прежнем месте – приколотый к нижнему краю её корсета, – и тихо поблагодарила Джейми, приучившего её никогда не выходить из дома без них, даже на простую прогулку с Мирандой.

«Однако, если снаружи дверь заперта на засов, мне не помогут никакие отмычки».

В комнате – где бы та ни находилась – постепенно сгущалась тьма. Совсем рядом послышался скрежет маленьких коготков – это крохотные мерзкие розовые лапки цеплялись за старые доски… Лидия с трудом подавила приступ ужаса, который вызывал у неё этот звук, – учитывая царившее в комнате зловоние, неудивительно, что здесь водятся крысы.

«Видимо, где-то совсем рядом кухонная яма или помойка…

Нет.

Я в доме госпожи Цзо».

Вся картинка окончательно сложилась – и Лидия похолодела.

«Гобарт притащил меня сюда. Он работает на них. Памятуя о том, сколько всего Цзо о нём знают, неудивительно, что они его шантажируют.

А это, по всей видимости, тот самый павильон, о котором рассказывал Джейми: павильон, где держат двух несчастных юношей – вернее, тех, кто ими когда-то был».

Лидия поспешно вскочила на ноги. Близорукость не позволяла ей разглядеть, есть ли в тенях вдоль стены крысы, но даже если они там и были, они не двигались. Подняв юбки выше колен, миссис Эшер на ощупь добралась до окна. Ставни оказались заперты на засов изнутри, но, когда Лидия вытащила его и попыталась открыть окно, с наружной стороны раздался тихий лязг навесного замка.

Проклятье.

«Джейми, только не вздумай сделать какую-нибудь глупость ради меня!»

Дверь точно так же можно было отпереть изнутри – а вот снаружи никаких засовов не обнаружилось.

Комната, как выяснилось, служила обычной спальней; дверь вывела Лидию в зал побольше, где окна были точно так же накрепко закрыты, однако здесь кишели крысы. На чердаке в поместье Уиллоуби в своё время им было настоящее раздолье, так как ни мать, ни мачеха Лидии на дух не переносили кошек, так что одной из любимых угроз нянюшки было обещание запереть девочку на чердаке. И вонь в этой комнате ощущалась сильнее – та самая, хорошо знакомая миссис Эшер ещё по годам работы в Лондонской благотворительной лечебнице. Разлагающаяся плоть и человеческие экскременты.

Дверь в южной стене большого зала, вероятнее всего, вела во двор, судя по тому, что стена спальни, возле которой стояла кровать, была лишена всяких окон и смотрела на север. Но эта дверь точно так же оказалась заперта на засов. В другой спальне – западной – вонь оказалась ещё хуже, а длинный столик и люк в полу возле левой стены лишь подтвердил опасения Лидии. Здесь всё было так, как описывал Джейми, – с одного края столешницу покрывали пятна, словно на ней раньше валялись куски свежего мяса; вместе с ними на светлом дереве темнели брызги и кляксы, оставленные какими-то другими жидкостями. А вот пузырьки и бутылочки исчезли, осталось лишь нечто вроде жаровни и пара глиняных чашечек с тёмным осадком на донышках.

«Похоже, после того как Джейми побывал здесь, они хорошенько прибрались».

Лидия забрала с жаровни свечу и пошарила в ящике стола. Отыскав коробок спичек, она шёпотом поблагодарила Бога – закрытые ставни не позволяли толком определить, как скоро солнце окончательно скроется, а при мысли о том, чтобы остаться запертой в этом павильоне после наступления темноты – да ещё абсолютно слепой, Лидии становилось дурно. Со слов Джеймса она знала, что бедолаги в подвале были так или иначе заперты, однако за прошедшие два дня многое могло измениться. Она зажгла свечу и спустилась по лестнице – такой же незапертой и даже лишённой всяких замков.

«Госпожа Цзо вряд ли планировала использовать их слишком долго. Стало быть, она полагалась на замки на дверях и окнах самого павильона».

Судя по тому, что Лидии довелось услышать о госпоже Цзо, вряд ли кто-то из домашних осмелился бы сунуть нос куда не надо, не получив дозволения хозяйки.

Вонь внизу была ужасная, но всё же она не могла потягаться с запахом, стоявшим на заднем дворе хирургического отделения благотворительной лечебницы в жаркий день после ряда ампутаций. Лидия подняла свечу повыше, разгоняя мрак в маленьком кирпичном погребе, и близоруко прищурилась, не осмеливаясь подойти ближе к двум спящим людям, чьи силуэты смутно виднелись возле стен.

Оба узника были прикованы цепями в противоположных углах. Рядом стояли вёдра – для питьевой воды и для нечистот, но было совершенно очевидно, что пленники уже начали забывать основы цивилизованного поведения. Точно так же было очевидно – насколько Лидии удалось разглядеть, – что в помещении регулярно убирались.

У пленников имелись матрасы и покрывала. В густых тенях сновали крысы, доедая полуобглоданные куски, валявшиеся рядом на полу – нечто, напоминавшее кусок курицы и обкусанную козлиную ногу.

«Это она сделала их такими». Лидия аккуратно попятилась обратно к лестнице, дрожа и с трудом удерживаясь от того, чтобы не упасть в обморок. «Госпожа Цзо сознательно заразила их, рассчитывая подчинить остальную стаю».

Лидия вспомнила о Миранде, о том, что это такое – держать на руках собственное дитя.

«Какая же женщина смогла бы поступить так с плотью от собственной плоти?

Точно не та, в чьей власти мне хотелось бы находиться».

Она повернулась и торопливо направилась вверх по ступеням.

А там её уже дожидался Грант Гобарт.

Охнув от неожиданности, Лидия едва не рухнула вниз, но когда он потянулся, чтобы помочь ей удержать равновесие, резко отшатнулась.

– Не прикасайтесь ко мне!

Лицо Гобарта исказилось от гнева, как будто он собирался сердито рявкнуть, а рука дёрнулась, словно для удара. Но он тут же спохватился и затих, тяжело дыша. В свете огонька Лидия видела, как лихорадочно блестят его глаза.

«Да и куда мне бежать отсюда – обратно в подземелье?»

– Не вините меня, миссис Эшер, – выдохнул сэр Грант. – Умоляю вас, не подумайте обо мне дурного.

– Не думать о вас дурного? – Лидия понимала, что лучше всего будет изобразить покорность, но не нашла на это сил.

– Я ничего не мог поделать! Они вынудили меня поступить…

– В первую очередь вас никто не принуждал с ними спутываться!

Гобарт отвернулся. Изо рта у него несло кровью и гнилой плотью; Лидия заметила, что кое-где его зубы уже начали удлиняться и заостряться, – ещё сегодня утром, когда он забирал её из отеля, это не так бросалось в глаза. Характерные синюшные припухлости на его лице свидетельствовали, что лобные мышцы уже начали вытягиваться, а череп – принимать характерную для яо-куэй форму.

– Вы не понимаете, – он посторонился, выпуская Лидию с лестницы в комнату.

– Я понимаю, – говорить спокойно было непросто, – что вы притащили меня сюда для того, чтобы госпожа Цзо и её прихвостни смогли шантажировать моего мужа, чтобы он не помешал госпоже Цзо обрести власть над засевшими в шахте тварями и продать их президенту Юаню.

– Да ему ничего не угрожает! Боже правый, женщина, ты всерьёз полагаешь, что я бы позволил китайцам навредить белому человеку?! Они просто хотят, чтобы твой муж покинул страну!

– Они поджидали его в ту ночь, когда ему пришлось бежать, – напомнила Лидия. – К тому же, если бы он и впрямь вернулся в Англию, как бы, интересно, отреагировали британские власти на ваши обвинения в предательстве? Сказали бы: «Что ж, ничего страшного, то, что произошло где-то там в Китае, не считается»?

– Послушайте, они… они нашли человека, согласившегося признаться в убийстве дочери Эддингтонов. – Гобарт провёл рукой по лицу так, словно пытался отогнать сонливость, накопившуюся за несколько дней без отдыха. – Пятьсот фунтов… Это какой-то китаец, он болен и скоро умрёт, и ему нужны деньги для семьи.

– И вы в это верите? – Лидия изумлённо округлила глаза.

– Я… – начал Гобарт и осёкся. – Ан сказал мне…

– О, ну уж Ан-то, конечно, врать не будет! Наверняка на самом деле они нашли какого-то бедолагу, согласившегося сознаться в убийстве Холли ради того, чтобы не убили его собственную жену – или ещё кого-то из членов семьи. А эти пятьсот фунтов отправятся прямиком в карман госпожи Цзо. А ещё господин Ан, должно быть, утверждал, что девушки, которых он поставлял вам, любят, когда их избивают?

Опухшее лицо сэра Гранта болезненно скривилось, и он снова отвёл взгляд.

– Вы не понимаете… – он снова потёр лицо. Его опухшие посиневшие пальцы изменялись буквально на глазах, а ногти на них становились длиннее и толще. «Ему, должно быть, чертовски больно сейчас…»

– Вообще-то я не единственный во всем Посольском квартале, кто пользуется услугами Ана.

«Разве это хоть как-то вас оправдывает?!» – хотелось рявкнуть Лидии, но она сдержалась.

– Что с вами случилось? – спросила она уже спокойнее.

– Я приехал сюда в четверг вечером, чтобы передать Ану деньги. Ваш муж сбежал, и я молился, чтобы такой исход их устроил. Ан задерживался, так что я остался ждать его в… в одном из внутренних двориков… – добавил Гобарт после небольшой запинки. Он явно о чём-то не договаривал – близорукость вкупе с необходимостью проводить светские сезоны[53] в лондонском обществе научили Лидию превосходно разбираться в интонациях собеседника. «Он ждал не во дворике… а где? В том павильоне, о котором упоминал Джейми, с порнографическими картинами? Где люди вообще умудряются заказывать порнографические картины здесь, в Китае? Аннет Откёр, наверное, точно знает…»

– Я услышал какой-то шум, – продолжил Гобарт, – и вышел во двор. Это… существо, эта жуткая тварь набросилась на меня из темноты. У меня есть меч-трость, я ранил её – тут прибежал один из племянников госпожи Цзо, и, боже милосердный, я так и не понял, что с ними такое! Я ведь не видел лица этого человека… этого монстра!.. пока тот не оказался совсем рядом. А потом явились Туань и Юй – это старший сын госпожи Цзо – со своими громилами, и те утащили прочь обоих, а Юй велел мне никому не рассказывать о том, что я видел, о том, что здесь случилось… «Если мне дорога жизнь моего сына и моя собственная» – так они сказали… Понимаете, они легко могут подослать кого-нибудь в казематы посольства, чтобы убить заключённого… Но я разглядел, что лицо Туаня тоже потихоньку начинает изменяться…

– А потом вы и сами почувствовали себя скверно, – негромко закончила Лидия, – и потому пришли сюда ещё раз.

– А что мне оставалось делать? Понимаете, я же видел, что с Туанем всё в порядке… Ну то есть выглядел он жутко, но с головой у него как будто бы всё было нормально. У него не было этих… жутких провалов в памяти, чудовищных желаний, накатывавших на меня… Когда я приехал сюда в пятницу вечером – как раз в этот день в «Саду императрицы» вспыхнули беспорядки, – госпожа Цзо сказала, что да, у них есть китайские лекарства, китайские травы, которые помогают сдерживать недуг. И что они дадут мне эти травы, если я привезу вас сюда. Госпожа Цзо утверждала, что они просто хотят поговорить с вами, и поклялась, что никакого вреда вам не причинят…

– И на чём же она поклялась? – уточнила Лидия с искренним любопытством.

– На Библии? Не знаю, может, она христианка? А может, у них тут на сочинениях Конфуция клянутся? Полагаю, кто-нибудь вполне… – Гобарт неожиданно мотнул головой и распахнул рот – как будто собирался не только наброситься, но ещё и укусить. – Да не дёргайся ты, сука трусливая! – рявкнул он, когда Лидия отскочила прочь, сделав так, чтобы их с Грантом разделял угол стола. – Говорю же, никто не собирается тебе вредить…

– Мистеру Вудриву они навредили, – негромко заметила Лидия.

Гобарт мотнул головой вбок – как лошадь, отгоняющая докучливую муху.

– Что?

– Мистер Вудрив. Тот человек, которому вы, я полагаю, заплатили, чтобы он заставил меня спуститься в холл, потому что знали, что на его просьбу, в отличие от вашей, я откликнусь.

– Я… ему не стоило… – в свете огонька было видно, как сэра Гранта начинает трясти, и он помахал рукой возле уха.

– Что, простите?

Гобарт моргнул, уставившись на Лидию так, словно сам только что проснулся.

Судя по всему, разум постепенно покидал его. Миссис Эшер охватила паника. Как долго вообще длится процесс превращения в подобную тварь? И сколько ещё осталось времени, прежде чем Гобарт набросится на неё?

Лидия глубоко вдохнула и медленно выдохнула, представляя себе, что она просто проводит медицинскую процедуру, которую необходимо успеть завершить надлежащим образом до того, как пациент перестанет дышать или впадёт в шоковое состояние. То есть времени впереди достаточно, но и расслабляться особо не следует…

– Зачем вы вернулись сюда? – спросила она. – И каким образом попали в здание?

Гобарт на мгновение вытаращился на неё, словно опять забыл, о чём только что шёл разговор. А затем снова вернулся в тот угол, где в полу темнел люк. Всё это время Лидия не сводила с него глаз. Сэр Грант подобрал нечто, оставленное возле стены, и миссис Эшер отступила на шаг от стола. И в этот момент из кромешной тьмы, царившей в зале, повеяло холодком.

Сквозняк.

Где-то открыта дверь. Или окно.

– Я не знаю. – Гобарт поднял нечто чёрное и длинное – судя по тому, как напряглись его пальцы, это был гаечный ключ или лом. – Нечто… я должен был прийти. Я должен был прийти именно сюда. Оно зовёт меня.

– Кто вас зовёт?

«Если я сейчас брошусь бежать, кинется ли он следом, как собака бросается за любым, кто пробегает мимо?»

– Правитель… Владыка Преисподней… один из Владык Преисподней. Этой части Преисподней. Он требует, чтобы я… что? – Голова сэра Гранта снова дёрнулась. В темноте смутно удавалось разглядеть, как его поза изменилась, ссутуленные плечи обмякли ещё больше. – Я… простите… Этим днём мне приснилось… я спал, и мне приснился сон, что я должен непременно вернуться сюда. Когда я проснулся, то не мог уже думать ни о чём другом. Я не собирался этого делать, но… но потом как будто опять задремал ненадолго, а очнулся уже на этом самом месте, – он взвесил лом в руке.

«Он ведь мужчина немаленький, – подумала Лидия. – И запросто может размозжить мне голову одним ударом».

– Вы просто взломали замок и вломились в ворота? – спросила она вслух тем же самым тоном, каким уточнила бы у леди Коттесмур, где та покупает креветки для шведского стола. Спасибо тётушке Лавинии, в своё время надрессировавшей Лидию разговаривать спокойно и вежливо в любых обстоятельствах…

– Да. Понимаете, в этой части поместья никто не бывает.

Гобарт произнёс эти слова абсолютно обычным голосом, а затем снова задёргал головой, словно вдруг перестав понимать, где находится, а изо рта вырвалось несколько слов на китайском. Огонёк свечи в руках Лидии заплясал; рискнув на секунду опустить глаза, миссис Эшер обнаружила, что на маленьком фарфоровом блюдце остался уже совсем крохотный огарочек.

Охнув, Гобарт выронил лом – послышался звонкий лязг металла о плитку пола – и схватился за голову. Из распахнутой дверцы люка послышались голоса – один что-то закричал по-китайски, а второй просто заблеял, как бессловесное животное, и от этого звука у Лидии скрутило желудок.

Без лишних слов Гобарт отшатнулся прочь и бросился вниз, в темноту. Лидия тут же развернулась и оглядела зал, выискивая источник сквозняка.

Вот оно. Светлый прямоугольник во мраке. Гобарт, судя по всему, вскрыл окно.

Стараясь двигаться как можно тише, Лидия поспешила к окну и выбралась наружу.

Глава двадцать восьмая

«Чёрт бы побрал этих безмозглых бандитов, стащивших мои очки!»

Лидия прошла вдоль здания до самого угла, держась одной рукой за стену и отчаянно пытаясь вспомнить, не говорил ли Джейми что-нибудь о том, в какой стороне находился выход из этого конкретного дворика. И Джейми, и баронесса Дроздова неоднократно упоминали, что в больших домах, где есть внутренние дворики, ворота или двери, ведущие в хутуны, есть только в нескольких. Логично предположить, что госпожа Цзо не стала бы держать своих сына и племянника в том дворике, откуда есть прямой выход на улицу…

Тогда каким образом Грант Гобарт отыскал сюда дорогу?

Или его что-то влекло – например, тот самый стайный разум Иных?

Впрочем, что бы тут ни происходило, Лидия абсолютно не желала в этом участвовать – особенно во всей этой заварухе с её похищением для того, чтобы шантажировать Джейми.

«В этой части поместья никто не бывает», – сказал Гобарт.

Лунный свет обрисовывал затейливые контуры черепичных крыш, однако дворик по-прежнему утопал в темноте. От угла павильона дорожка сворачивала налево, где тёмные пятна сливались с другими, ещё более тёмными. Может быть, из этого дворика имелись и другие выходы, но Лидия не собиралась тратить время на поиски остальных – вооружённый ломом, Гобарт достаточно быстро справится с кандалами, удерживающими яо-куэй в подвале.

Тропинка ещё дважды свернула за угол, а затем разделилась. С одной стороны донёсся женский голос, затем детские, повеяло маслом, разогретым на сковороде. Направившись в другую сторону, Лидия попала в ещё один заброшенный дворик. Она аккуратно обошла его по периметру в поисках чего-нибудь, похожего на дверь.

Но нашла ещё две тропинки. Миссис Эшер чувствовала себя так, будто заблудилась в одном из этих самых хутунов, лежащих где-то за пределами бесконечных стен.

Одна из дорожек вела во дворик, в котором совершенно точно обитали люди – из окон лился тусклый свет масляных ламп, позволяя разглядеть водоёмы с золотыми рыбками и развешанное бельё. Вторая привела Лидию к другой дорожке, ещё более длинной. Увидев, как кто-то с фонарём идёт ей навстречу, миссис Эшер развернулась и пошла прочь, делая вид, что она просто одна из домочадцев, но уловка не сработала. Мужской голос окликнул её по-китайски, и Лидия бросилась бежать. Завернув за угол, она поспешила по ещё одному переходу – или это был тот самый, откуда она пришла?

Она пересекла двор; из одной комнатки выскочили две женщины, что-то закричали ей (а может, и не ей – с таким же успехом они могли раскричаться и из-за пятен на хорошей скатерти, как её мачеха в своё время).

Она попыталась отыскать другой выход, но из дальнего угла дворика с криками «Тин[54]!» выскочили ещё какие-то люди с фонарями. Один из них выстрелил из пистолета – пуля ударила в кирпичную стену в нескольких ярдах от Лидии. Обе китаянки мигом развернулись к охранникам и заверещали уже на них.

Лидия попыталась проскочить мимо, но один из мужчин поймал её за руку и грубо вывернул, а второй ударил по лицу с такой силой, что у неё на миг перехватило дыхание. Китаянки продолжали кричать; охранники утащили Лидию в ближайшую комнатушку – пустую, но явно обитаемую, так как здесь кровать-канг была застелена покрывалами, а в темноте на стене угадывалась чья-то висящая одежда. Один из мужчин что-то рявкнул дожидавшимся снаружи женщинам. В ответ послышались недовольные визгливые крики («И откуда только пошёл слух, что китаянок приучают к покорности?» – недоумённо подумала Лидия), а затем – топот убегающих ног. «Детских», – успела сообразить миссис Эшер перед тем, как её швырнули на старое бамбуковое кресло. Судя по тому, как двигались женщины, ноги у них обеих были изувечены.

Она замерла в кресле. Голова всё ещё гудела после удара. Возможно, более решительная героиня набросилась бы на стражей, оглушив их обоих этим же самым креслом – сделанное из бамбука, оно должно быть достаточно лёгким, чтобы поднять его. Но один из охранников держал Лидию на мушке пистолета, да и избиение до потери сознания вряд ли прибавит ей сил для последующего побега. Не говоря уже о том, что даже выбравшись из этой комнаты – и из этого дворика, Лидия понятия не имела бы, в какой стороне поместья находятся те единственные открытые ворота – если они в принципе ещё открыты…

«Я нужна им в качестве заложницы. Они не могут меня убить, потому что я нужна им в качестве заложницы… только до тех пор, пока они не поймают Джейми».

Дверь в комнату распахнулась.

Госпожу Цзо сопровождал всего один человек – невысокий толстый китаец, одетый по западной моде, с короткой стрижкой, от которой едва уловимо пахло помадой для волос. Лидия не могла разглядеть его лицо во всех подробностях, но она совершенно точно не заметила в нём ни следа тех жутких преобразований, что исказили лицо Гобарта, а до этого – бедолаги-самурая Ито.

«Это её старший сын?..»

Госпожа Цзо просеменила вперёд на своих крохотных изуродованных ножках, отвесила Лидии размашистую оплеуху и разразилась гневной тирадой на китайском.

Толстяк смущённо обратился к госпоже – нет, судя по всему, она точно его мать! – и та обернулась, выдала ему такую же пощёчину, а затем снова перевела взгляд на Лидию. Её чёрные глаза пылали злобой.

– Моя мать говорить – вы глупая девушка, – сказал толстяк на ломаном английском. – Вы подвергнуть себя опасности, пытаться отсюда сбежать. Никакого вреда вам не будет, если вы ждать и вести себя тихо.

«Ага, конечно, а муж моей тётушки Гарриет на самом деле прямой потомок сына Генриха Восьмого, родившегося в его тайном браке с Бесс Блаунт, и имеет право на британский престол».

Лидия кротко опустила глаза и, глядя на ботинки толстяка, спросила самым елейным голоском, какой только сумела изобразить:

– Честное слово?

Снаружи послышался топот. Дверь распахнулась. Комнату озарил свет множества фонарей, а затем ещё один охранник что-то затараторил на китайском.

«Видимо, кто-то обнаружил, что дверь узилища открыта, а двое юнцов сбежали. Или же где-то там всё-таки нашлись открытые ворота, выходящие на улицу…»

Госпожа Цзо изумлённо застыла, а затем устроила охраннику настоящий допрос, длившийся несколько минут. После этого она снова повернулась к Лидии и замахнулась для очередной пощёчины. Миссис Эшер съёжилась, закрываясь. Маленькие, но сильные руки вцепились в её запястье, заставляя убрать руку от лица. Госпожа Цзо ухватила её за волосы и встряхнула, сыпля гневными вопросами.

Младший Цзо оглянулся на мать и спросил:

– Как вы выбраться?

– Я услышала, как кто-то ходит в соседней комнате, – Лидия округлила глаза и изобразила ужас – впрочем, в нынешних условиях это было не так уж и сложно. – Что-то скрежетало и гремело, как будто из двери вырывают замок. Я спряталась и дождалась, пока шум смолкнет, а потом выглянула наружу. В соседней комнате никого не было, но одно из окон оказалось распахнутым. Я вылезла и побежала.

– Вы не ходить в другую комнату? – Толстяк подошёл достаточно близко, так что Лидия смогла разглядеть его лицо: молодое, суровое, с жестоким взглядом и тонкими усиками. – Не ходить вниз лестница?

– Нет, – Лидия покачала головой, старательно выжимая слезу. После того как её оттаскали за волосы, слёзы и так подступили к глазам, однако любая девица, проведшая в Лондоне хотя бы один светский сезон, овладевала искусством плакать в нужный момент либо в целях самозащиты, либо ради шантажа. – Я очень боялась и не знала, что тут происходит…

Младший Цзо (Лидия вспомнила, что на самом деле фамилия у этой семьи звучит иначе – кажется, Чжэнь?) перевёл её ответ матушке. «Точно, Чжэнь», – подумала миссис Эшер, сравнивая лица матери и отпрыска. Как у его отца, которого, судя по всему, госпожа Цзо сожрала живьём точно так же, как пожирают своих самцов паучихи. «Несомненно, они обнаружили, что мальчишек кто-то выпустил…»

Госпожа Цзо отступила и выразительно провела себе под подбородком ребром ладони.

Сын взял Лидию под локоть, скорее помогая, чем заставляя подняться.

– Пожалуйста, не делать ничего глупого, – посоветовал он абсолютно нейтральным тоном, увлекая миссис Эшер прочь из комнаты, и повёл через дворик по дорожке, освещённой покачивающимися фонарями. – Моя матушка… – он оглянулся на женщину, идущую рядом – та цеплялась за вторую его руку, но никак не показывала боль, которую, как знала Лидия, причинял ей каждый сделанный шаг.

Госпожа закатила глаза и что-то быстро затараторила, будто указывая, что передать, и толстяк смиренно повторил:

– Двор охраняется собаками, большими собаками. Волками. Набрасываться и убивать. А ещё тиграми.

«Забавно, а Джейми почему-то ни слова не сказал о тиграх во дворе…»

Лидия ахнула и старательно изобразила ужас.

– Если вы сбежать, мы не сможем вас спасти. Оставайтесь на месте, всё будет хорошо.

Они дошли до соседнего дворика, пыльного и заброшенного, и Лидия, разглядев его в свете фонарей, ахнула уже по-настоящему. Здесь всё было так, как и описывал Джейми: дорожки, протоптанные в сорняках к ветхим ступеням главного павильона, заколоченные наглухо ставни, западный замок на двери. Лидию приволокли в главный зал, а оттуда – в восточную комнату, где не было замка. Госпожа Цзо вытащила из кармана ципао шёлковый шарф и бросила его сыну, что-то сухо скомандовав.

– Не надо бояться, – передал тот Лидии, когда единственный сопровождавший их охранник («что-то у них сегодня совсем народу не хватает – почему, интересно?») схватил её и поволок в дальний угол комнаты, где накрепко стянул ей руки за спиной и привязал к колонне.

– Нет! – Миссис Эшер отчаянно задёргалась. – Прошу вас, не связывайте меня!..

– Всё будет хорошо, – с запинкой повторил толстяк, а затем взял один из фонарей и повесил его возле двери. – Всё будет хорошо.

Судя по тому, как на выходе из павильона Чжэнь покосился на матушку, он и сам не верил в собственные слова.

У входа в развалины храма Тайного Будды обнаружилось полдесятка лошадей, осёдланных и взнузданных.

– Я нашёл их в овраге, неподалёку от дальнего входа в шахту, – сообщил Цзян. Сбруи на лошадях были немецкие, а попоны – в пяти цветах флага новой республики[55]. – Я не езжу верхом, – добавил он, пока Эшер и его товарищи забирались в седла. – Ещё философ Чжуан-цзы в эпоху Сражающихся Царств сказал, что порабощение животного подобным образом искажает не только его Путь, но и твой собственный…

– Мы вас не оставим.

Луна едва показалась, однако ночь, несмотря на мороз, выдалась ясной. За полосой деревьев, окружавших святилище, виднелась узкая тропа, ведущая обратно в ущелье Миньлянь, где располагался основной вход в рудник. Эшер сообразил, что они уже проезжали мимо этого храма, пока обследовали горный склон, даже не догадываясь, что отсюда можно попасть в шахты. Этот тайный ход не обнаружили ни Исидро, ни инженеры компании «Си Фань-тэ», ни, судя по всему, китайские императоры, пытавшиеся запретить буддийские секты.

– Но Гоминьдан, да и бандиты…

– Сын мой, – монах улыбнулся, и от этой улыбки – и лунного света – его лицо показалось удивительно молодым. – Ну что такого бандиты смогут у меня отнять? Мой посох? Так я вырежу себе новый. Скорее отправляйтесь в путь и не позволяйте предрассудкам одного старика вас задерживать. Я знаю, как добраться отсюда до столицы. Я ходил этим путём сотни раз.

Эшер не стал настаивать. Крепко сжав поводья, он пустил лошадь лёгким галопом вниз по тропе – так быстро, насколько позволял тусклый свет луны; остальные, растянувшись цепочкой, поехали следом.

«Не стоит верить тому, что Туань говорил насчёт Лидии, – убеждал себя Эшер. – Он мог сказать что угодно, зная, что я не смогу проверить его слова».

И всё же по спине бегали мурашки. Лидия, разумеется, будет держаться подальше от Гранта Гобарта, но в посольстве наверняка хватало и других людей – достаточно глупых, беспечных или попросту невезучих, чтобы стать жертвами шантажа со стороны клана Цзо. А от воспоминаний о том, что эти самые Цзо скрывали у себя в поместье, в желудке у Джеймса начинал ворочаться ледяной ком.

Потребуется два часа, чтобы добраться верхом от деревни Миньлянь до Мэньтуоко, где Мизуками оставил свой автомобиль – это если они в очередной раз не столкнутся с гоминьданскими ополченцами. Вампиры могут перемещаться очень быстро – и пешком, и на чужом транспорте, обманом или чарами заставив кого-нибудь живого их подвезти. Но даже если Исидро и доберётся до Пекина, ещё неизвестно, сумеет ли он отыскать поместье Цзо, и не доберутся ли до него ещё раньше пекинские вампиры.

«Они никому не доверяют», – сказал тогда отец Орсино.

И уж точно не станут доверять вампиру-«чанби куэй», в открытую сотрудничающему с живыми. Может быть, они говорят о нём то же самое, что и Карлебах – что верить ему нельзя, что необходимо убить его при первой же встрече…

Когда отряд достиг края оврага и крутая тропа стала более пологой, Эшер рискнул обернуться. Храм Тайного Будды по-прежнему виднелся в лунном свете на полысевшем склоне горы, однако Цзян бесследно исчез.

По подсчётам Лидии, фонарь прогорел около часа, прежде чем погаснуть. Сам факт того, что кто-то может увидеть его свет – пусть даже совсем тусклый и через узкие щели в ставнях, – вызывал у миссис Эшер ужас; однако, когда фонарь наконец-то погас, кромешная тьма показалась ей в десять раз хуже.

А что, если Гобарт – а вместе с ним и те двое Цзо-Иных, коим он стал теперь верным товарищем, – смогут выследить её в этой темноте по запаху живой плоти и горячей крови?

Кто знает…

Впрочем, здесь хотя бы не было крыс. Несмотря на то что вампир Ли, заключённый в подземном узилище, совершенно не мог двигаться – в этом Джейми клялся со всей уверенностью, – животные всё равно испытывали к нему ту же антипатию, что и ко всем прочим хищникам-немёртвым. Даже кошки, жившие у Симона в Лондоне, обходили его по широкой дуге как минимум до тех пор, пока он, как подозревала Лидия, не покормится досыта.

Однако при мысли о том высоком узком здании, таившемся в безымянном переулке – по странному совпадению, он перестал упоминаться на всех картах Лондона начиная с шестнадцатого века, – к горлу Лидии подступил комок, а глаза защипало от подступающих слёз. Ей вспомнился кабинет, заставленный книжными шкафами, где на полках изящные резные работы столяров восемнадцатого века теснились рядом с простыми ящиками, доверху забитыми хламом… Стол из чёрного дерева с инкрустацией, диковинный немецкий вычислительный аппарат старинного образца с клавишами, вырезанными из слоновой кости…

«…Они не могут до меня добраться, но и я не могу пройти мимо них…»

Лидия вспомнила, как были холодны его пальцы, касавшиеся её руки; их совместное путешествие из Парижа в Константинополь и долгие вечера в покачивающемся купе, которые они коротали за игрой в пикет («… наглядное изображение в миниатюре всех дел человеческих» – так он охарактеризовал эту игру, в очередной раз обыграв Лидию с разгромным счётом). Небольшая стопка его сонетов до сих пор лежала в дальнем ящичке её комода в оксфордском доме – об этом не знали ни сам Симон, ни Джейми.

«… Вспоминайте меня добрым словом, если нам больше не доведётся встретиться…»

Лидия прислонилась затылком к колонне. Колени ныли от долгого напряжения, но она не решалась сползти вниз и присесть. Шёлковые путы давили на руки так, что пальцы потихоньку немели, несмотря на то, что Лидия постоянно разминала их и вращала запястьями, насколько это удавалось.

«Вы не понимаете», – прошептал тогда Гобарт. Убийца, искавший себе оправдание.

Симон никогда не искал никаких оправданий и никогда не пытался сделать вид, что он – не то, что он есть.

Но разве от этого он меньше заслуживал погребения заживо в шахте, заполненной газом?

Нет. Нет.

«Так отчего же мне так хочется плакать?..»

После того как погас фонарь, в павильоне словно стало ещё тише.

А затем в этой тишине послышался голос – далёкий и приглушённый.

Он что-то кричал. Явно какие-то слова, хотя сквозь толщу земли практически невозможно было разобрать отдельные звуки…

«Он кричит так каждую ночь? Или только с тех пор, как его заразили кровью яо-куэй?»

«Двадцать лет, – сказал Джейми. – Может быть, больше».

Двадцать лет Ли пролежал на крохотной кушетке, облачённый лишь в собственные длинные волосы, не способный пошевелиться. Насколько же он доверился госпоже Цзо, «прекрасной, как небо, полное звёзд»? Неужели он сам рассказал ей, где спит днём? Полагался ли он на неё в некоторых делах так же, как дон Симон Исидро полагался на Лидию и Джеймса? Миссис Эшер дважды довелось увидеть Исидро спящим, погружённым в ту спячку, одолевавшую вампиров в дневные часы, от которой их ничто не могло пробудить. Во второй раз, тогда, в Санкт-Петербурге, Джейми вполне мог («… и должен был!» – сказал бы Карлебах, узнай он об этом) убить Симона на том самом месте, спасая жизнь бог знает скольким людям в будущем.

«И Карлебах был бы абсолютно прав!» – в отчаянии подумалось Лидии.

Но никому из них ни разу не приходило – и никогда не пришло бы – в голову отрубить Исидро руки и ноги, но при этом сохранить жизнь, чтобы использовать его власть над чужими мыслями в собственных интересах.

«Видимо, поэтому я и не всемогущий матриарх криминального клана».

«Нет, всё-таки я не вполне справедлива», – подумалось Лидии. Она-то, единственная дочь богача, в детстве нужды не знала. Одному Богу известно, из какой семьи вышла госпожа Цзо и что с ней всё это время делали – помимо того, что изувечили ноги, чтобы сделать «красивее» и тем самым набить ей цену на рынке невест, – чтобы она превратилась в женщину, способную на такие злодейства. Женщину, которая использует собственного сына, а затем и племянников, как разменные монеты, лишь бы никогда больше не оказаться в зависимом положении.

Глубоко из-под земли по-прежнему раздавались крики вампира Ли.

Он просто кричал? Или звал кого-то?

… но кого он мог звать?

Глава двадцать девятая

Неожиданно в темноте грянул выстрел.

Совсем рядом. Сердце Лидии болезненно сжалось. «Через пару двориков отсюда…»

В этой части Татарского города перестрелки могли возникать абсолютно независимо от обстановки, царившей сегодня в поместье Цзо. С того дня, как императора свергли, Пекин захлестнула волна насилия: банды, контролировавшие бордели, игорные дома, парки рикш и опиумные притоны, грызлись за власть постоянно, а солдаты президента и ополченцы из Гоминьдана регулярно устраивали в харчевнях кровавые драки. Грабители, тунеядцы и наёмные убийцы скрывались под мостами и в опустевших храмах на берегах Остовов – и их было куда больше, чем недавно реорганизованных полицейских.

Однако грохот выстрела всё равно вызвал у Лидии панику.

Крики, доносившиеся из подземелья, смолкли.

В тысячный раз Лидия попыталась высвободить руки из шёлковых пут или хотя бы подцепить ногтями узлы.

Тщетно.

А затем послышался другой звук – такой тихий, что миссис Эшер даже не поняла толком, откуда он раздаётся: из подземелья или у неё в голове. Ли запел – и в этой жуткой песне слова переплетались с горловыми звуками.

«Господи, – лихорадочно подумала Лидия и снова задёргалась, хотя и понимала всю бессмысленность этих попыток. – Господи…»

Нечто – некто – постучался в дверь павильона.

«Куда подевались эти чёртовы охранники? Три часа назад они торчали здесь на каждом углу…»

Хотя на самом деле их, похоже, было куда меньше. «Здесь никого нет», – сказал Гобарт и, судя по всему, не солгал; Лидия помнила, что госпожа Цзо явилась в сопровождении одного-единственного сына. Видимо, они прознали, что Джейми этим вечером собирался в Западные горы, так что отправили кого-то туда, чтобы не дать взорвать шахту?

Знал ли об этом Ли, интересно?..

По ставням забарабанили чьи-то кулаки – в ярде от её головы. Лидия с трудом удержалась, чтобы не вскрикнуть. Несмотря на охвативший её ужас, она сумела разобрать по звукам, что барабанивших было двое – они колотили по деревянным доскам с механической методичностью. Перед мысленным взором миссис Эшер встало лицо Гобарта – клыкастое, искажённое… Окровавленный рот самурая Ито, полный острых зубов, жуткие длинные ногти тварей, прикованных к стенам подземелья…

Грохот послышался снова – теперь барабанили по ставням основного зала, и в непроглядной тьме казалось, будто весь павильон вот-вот развалится…

«Джейми, Джейми, вытащи меня отсюда!»

Снова послышались выстрелы – совсем рядом с домом. Удары по передним окнам прекратились, но тот, кто колотил по ставням рядом с Лидией, прямо перед её носом, даже не подумал остановиться, и сквозь ритмичный грохот послышался чей-то крик. Затем кто-то торопливо выстрелил трижды, будто охваченный паникой, и следом раздался оглушительный грохот проломленных досок. В комнату хлынул лунный свет.

Лидия разглядела два тёмных сгорбленных силуэта. Один проковылял через комнату к двери, будто бы вовсе не заметив привязанную женщину; но вот второй направился прямо к ней. Его жёлтые глаза светились, как у кошки. После кромешной темноты блёклый голубой свет луны казался ярким, так что Лидия подняла ногу и изо всей силы лягнула тварь в живот, едва та подобралась поближе.

Существо отшатнулось и сердито залаяло, как лисица, а потом набросилось снова. Лидия пнула его ещё раз, слыша, как трещит юбка, сжатая когтистой лапой, лягнула в третий раз, в четвёртый – тварь просто снова и снова набрасывалась на пленницу, словно чувствуя, что Лидия скоро выдохнется и больше не сможет сопротивляться. И когда тварь вновь навалилась на неё всем весом, раскинув руки, Лидия лишь отчаянно отпихнула её уже из последних сил. Но тут, отчаянно завыв, существо развернулось и направилось следом за своим сородичем в основной зал.

По звукам, доносившимся из-за дверей, Лидия поняла, что похожие твари уже пробрались и туда. Грохот ударов смолк, а вместе с ним смолкли крики и выстрелы. Нос щекотал запах свежей крови и нитроглицеринового пороха.

Существа принялись выламывать дверь западной комнаты, влекомые монотонным пением Ли, доносившимся из подземелья.

«Неужели он и впрямь сможет контролировать этих тварей, когда они доберутся до его узилища?

Станут ли они выполнять его приказы?

Или увидят в нём лишь очередную добычу, которая даже не сможет за себя постоять?..»

На полу вокруг не обнаружилось ничего подходящего – или же Лидия попросту не смогла разглядеть ничего в тусклом свете, да ещё без очков, – ни осколков стекла, ни острой щепки. «Но ведь должно же найтись хоть что-нибудь…»

Помедлив, она всё-таки поджала уставшие ноги, сползла вниз спиной по колонне и прищурилась, старательно разглядывая пол. Издалека донёсся приглушённый голос Ли – вампир выкрикивал что-то, похожее на команды… снова и снова, всё громче и громче…

И вдруг он закричал.

В лунном свете показался ещё один силуэт, намного крупнее. Он кое-как протиснулся в дверь, и Лидия попыталась подняться на ноги, но не успела. В нос ударил запах крови – на одежде существа, на огромной руке, ухватившей её под локоть и поднявшей с пола.

Изо рта Гобарта тоже несло кровью.

– Вытащить тебя отсюда… Вытащить тебя отсюда… – бормотал он. – О боже, эта тварь внизу!

Должно быть, у него в кармане отыскался перочинный нож. Лидия старательно отвела руки в сторону, пока Гобарт перерезал шёлковую ленту.

«Только не порежь меня, только не порежь…»

Гобарт продолжал держать её за руку, глядя сверху вниз – и его глаза по-звериному светились, отражая лунный свет.

– Отпустите меня, я могу идти сама, – проговорила Лидия таким спокойным голосом, что даже сама удивилась – как будто вместо Гобарта беседовала с мистером Вудривом, вознамерившимся помочь ей перебраться через лужу.

Не сработало. Он только крепче сжал пальцы.

– Ты убежишь, – проговорил Гобарт невнятно – мешали удлинившиеся зубы и кровь, сочащаяся из опухших дёсен. – Ты нужна. Я заставлю её дать мне лекарство.

Проклятье…

Пока Гобарт тащил Лидию через центральный зал павильона, из подземелья слышались крики Ли – жуткие, истошные… «Господи боже, они его там, наверное, на части рвут, пожирают заживо, пользуясь его беспомощностью…»

Возле порога Лидия запнулась о чьи-то трупы. Под ногами обнаружились два окровавленных тела – кто-то из слуг госпожи Цзо.

– Умирают у меня в голове… – прошептал сэр Грант. – Я чувствую, как… Господи, я чувствую их всех, они умирают! Я схожу с ума, а мне нельзя сходить с ума… Я заставлю её дать мне лекарство…

В центре дворика нашлось ещё одно тело – женское, в шёлковом ципао. Из-под подола торчали перебинтованные ножки в крохотных башмачках, а рядом с рукой валялся обронённый пистолет.

«Сказать ему, кем была убитая женщина, или нет?» – подумала Лидия. Гобарт почти не обращал на неё внимания.

– С тобой всё будет хорошо. Клянусь в этом. Честное слово… – Гобарт неожиданно рассмеялся и взглянул Лидии в лицо. – Просто… спрячу тебя в безопасном месте ненадолго. Тут есть уголки под мостами, под дворцовыми…

– В этом нет никакой необходимости, – постаралась ответить Лидия как можно спокойнее. – Я могу договориться о…

– Никаких договорённостей, – Гобарт потащил её к крытой дорожке. – Я уже сыт по горло этими чёртовыми договорённостями. Нельзя, чтобы кто-то увидел меня таким. Она даст мне лекарство. Я её заставлю. Они все умирают, я чувствую…

Во дворе послышались чьи-то голоса, ненадолго заглушившие лай яо-куэй. Гобарт остановился, и Лидия, обернувшись, разглядела в лунном свете силуэты каких-то людей, вбежавших в ворота аккурат в тот момент, когда из павильона высыпали Иные. Рявкнул дробовик. Лидии показалось, что она успела разглядеть седую бороду одного из новоприбывших, отблеск выстрела отразился от стёклышек круглых очков и лезвия самурайского меча.

– Джейми! – закричала она, но Гобарт ухватил её поперёк живота и оторвал от земли, зажимая рот вонючей ладонью.

И бросился наутёк. Быстрее, чем, пожалуй, смог бы бегать обычный яо-куэй, он пересёк крытую галерею, а затем и двор. Лидия брыкалась и вырывалась, задыхаясь под ладонью, зажимавшей ей нос и рот, но Гобарт сжимал руки лишь крепче. Она слышала, как он тяжело дышит над самым ухом – хрипло, как перепуганное животное.

«Ещё чуть-чуть, и он окончательно спятит – и что тогда?..»

Гобарт выскочил сквозь сломанные ворота и понёсся по пологому берегу обмелевшего озера, покрывшегося коркой грязного, поблёскивающего в лунном свете льда. Добравшись до мраморного моста над перешейком, который соединял северное и южное озёра, где сломанные ступени уходили вниз, в темноту, сэр Грант остановился, опустил Лидию на землю и оглянулся по сторонам.

– Помню это место… – произнёс он, тяжело дыша. – Невероятно… Никогда в жизни здесь не был, но помню… – его голос зазвучал спокойнее, как будто у спящего. – Они были здесь, тут дыра, по которой они спускаются вниз, в подвалы… а в этих подвалах ещё подвалы… Я как будто видел их во сне…

Гобарт вздрогнул и схватился рукой за голову, поморщившись от боли:

– Они умирают. Я слышу их предсмертные крики у себя в голове. Как будто кто-то отрывает куски живого мяса от моего мозга. Я оставлю тебя здесь, в безопасности, и вернусь, поговорю с ней… заставлю её дать мне лекарство. Оно помогло её мальчишкам, вернее, помогло бы, если бы их не убили…

– Она не сможет дать тебе лекарство, – выдохнула Лидия. – Она мертва. Я видела её там. Она мертва.

Гобарт дёрнул её к себе и вкатил пощёчину. Почти оглушённая, Лидия едва не рухнула на колени, но он рывком поднял её на ноги, не давая отстраниться. Лунный свет отражался в его глазах, будто в зеркале.

– Ты лжёшь, – прошептал он. – Но тебе это не поможет. Хитрая сучка…

Гобарт вдруг улыбнулся, оскалив окровавленные зубы, и коснулся ладонью её щеки.

– … но хорошенькая…

За его плечом сверкнули чьи-то глаза, точно так же отражающие лунный свет, а затем длинные бледные пальцы ухватили его за подбородок, а вторая рука – за плечо… Гобарт взревел и, отшвырнув Лидию на осыпавшиеся ступени, развернулся – быстрее, чем это сделал бы живой человек, – замахнувшись когтистой рукой на Исидро – странно худого, похожего на привидение, такого, каким он бывал обычно, когда долго не питался, ослабевшего, не скрытого иллюзиями. Вампир отшатнулся, но Гобарт успел перехватить его за запястья…

…и в этот момент Лидия так ловко, словно уже десятки раз репетировала этот жест для какой-нибудь пантомимы, лягнула Гобарта между ног.

Тот рухнул как подкошенный, придавив её могучим весом. Сдавленно выругавшись, Исидро быстрым умелым движением сломал ему шею.

– Dios, – вампир стащил жуткий труп в сторону и протянул Лидии руку, чтобы помочь подняться. Его пальцы напоминали промёрзшие кости, а длинные волосы спадали на лицо. – Госпожа, я…

И в эту же секунду в нескольких шагах от них послышался крик Джеймса:

– Нет!

А следом рявкнул дробовик.

Заряд угодил в тело вампира с такой силой, что Исидро согнулся. Его белая сорочка неожиданно расцвела кровавыми пятнами. На мгновение его пальцы конвульсивно сжали руку Лидии, он взглянул ей в глаза, словно собираясь что-то сказать… Миссис Эшер услышала торопливо приближающиеся шаги – к ним бежали профессор Карлебах и Джейми, на ходу вырывающий из рук старика дробовик…

А затем глаза Исидро закрылись. Его пальцы разжались, а лицо приобрело выражение неземной умиротворённости. Вампир отступил на шаг и беззвучно рухнул в чёрную стылую воду.

Глава тридцатая

– Он был вампиром, – только и сказал Карлебах. – Убийцей, на чьей совести тысячи душ. Как ты вообще можешь оплакивать такую тварь? Что ты за женщина такая?

Эшер понимал, что любые объяснения будут бессмысленны. Опустившись на колени и обняв Лидию – та отчаянно дрожала, но не издала ни звука, – он негромко ответил:

– Она – женщина, которой только что спасли жизнь, а затем убили её спасителя прямо у неё на глазах.

На лице Карлебаха не дрогнул ни один мускул – старик по-прежнему выглядел как ветхозаветный пророк, оглашающий приговор божий.

– Он был вампиром, – повторил Карлебах, как будто забыл сейчас всё, что знал, в том числе и об Эшерах.

Над крышами поместья Цзо взметнулись языки пламени, и в их свете Джеймс разглядел невысокий коренастый силуэт – из разбитых ворот показался граф Мизуками.

– Мадам Эшу… – начал он, подходя ближе.

– С ней всё в порядке, – Джеймс поднялся на ноги, по-прежнему прижимая к себе Лидию так крепко, насколько позволяли усталость и боль в боку. Лидия уткнулась лицом ему в плечо, судорожно цепляясь за рваные рукава: у неё не было сил ни говорить, ни смотреть людям в глаза. – Но я отвезу её обратно в гостиницу. Вы приберётесь здесь? – Он оглянулся на охваченные пламенем крыши поместья.

– Всё уже сделано, – Мизуками, похоже, потратил запасную канистру бензина, припасённую в багажнике автомобиля, а может быть, отыскал где-то в комнатах рядом с узилищем вампира Ли запасы масла для ламп. – Я даже успел отправить человека за пожарными.

– Спасибо вам, – Эшер чувствовал себя полностью опустошённым. Внутри не осталось ни чувств, ни мыслей, кроме одной: Лидия жива и невредима.

А Исидро наконец-то почил с миром.

Юный рядовой Секи, бледный до прозелени, подогнал автомобиль туда, где переулок Великого Тигра выходил на берег озера.

Пока Эшер медленно поднимался по пологому склону, под ногами у него хрустел заледенелый песок; бережно уложив Лидию на заднее сиденье, Джеймс накрыл её автомобильным ковриком. Карлебах, всё такой же суровый и молчаливый, устроился на переднем сиденье рядом с водителем, сжимая в руках дробовик.

«А ведь Карлебах имеет полное право горевать, – устало подумалось Джеймсу. – Он поступил совершенно правильно и по человеческим законам, и по Божьим, но не получил за это никакой благодарности. Никто даже не поддержал его после смерти юноши, которого старик любил как родного сына. Вместо этого его предал человек, попавший под власть вампирских чар, падающий в бездну буквально на его глазах.

Неудивительно, что Карлебах нажал на спусковой крючок, хотя Исидро спас Лидии жизнь».

Этот выстрел стал актом очищения, освободившим и Лидию, и самого Джеймса от действия вампирских чар.

«Он поступил правильно».

Эшер облокотился на кожаную спинку сиденья, поглаживая по волосам Лидию, пристроившую голову ему на колени. Рыжие пряди скользили между его пальцев, как мокрый шёлк. Лидия жива. Лидия невредима.

«Он поступил правильно».

Эшер прикрыл глаза, и перед его мысленным взором снова встала картина, как Исидро сгибается, получив в спину заряд серебряной дроби. Пятна крови на белой сорочке, бесцветные волосы, похожие на клочья паутины, измождённое, покрытое шрамами лицо лишено всяких эмоций – ни боли, ни радости, ни гнева, ни сожаления, как у диковинной статуи, выточенной из слоновой кости ветром и временем.

А затем он рухнул спиной вперёд в ледяную чёрную воду.

В покой. В смерть. В Преисподнюю, лежащую внизу, в тысяче, затем в десятке тысяч, а затем в сотне тысяч железных ступеней…

На следующий день Карлебах сообщил, что поменял обратный билет на другую дату, так что вместо того, чтобы отправиться в Англию вместе с Эшерами на борту «Равенны» в конце месяца, он покинет Китай сам, на «Лилибуро», отходящем из Шанхая на следующей неделе.

А в ночь на двадцатое ноября Эшеру приснился дон Симон Исидро.

Он отправился вместе с Эллен и Мирандой на железнодорожный вокзал, проводить ребе Карлебаха перед отъездом в Шанхай. Лидия предпочла остаться в гостинице. Джеймс предлагал составить пожилому наставнику компанию, так как до Шанхая предстояло ехать целый день, однако Карлебах отказался.

– Миссис Эшер необходимо, чтобы её муж был рядом, – сказал он.

Поэтому Джеймс подрядил посольского работника Пэй Чэнь-каня, чтобы тот сопроводил старика в порт и убедился, что тот благополучно поднялся на борт. На платформе Карлебах обнял Эшера, и тот, обнимая старика в ответ, почувствовал, как хрупок на самом деле этот суровый, жёсткий и непреклонный человек. Карлебах тихонько прошептал его имя, и Эшер шепнул в ответ:

– Спасибо вам, друг мой.

Он не стал уточнять, за что именно.

Они оба понимали – Джеймс кожей это чувствовал, – что их дружба уже никогда не станет такой, как прежде.

А между тем в Посольском квартале целую неделю разлетались новости одна удивительнее другой. Сначала стало известно о том, что труп сэра Гранта Гобарта обнаружили на пепелище поместья скандально известной госпожи Цзо («Не могу сказать, что сильно удивлена», – заметила по этому поводу Аннет Откёр), затем грянула весть о воскрешении Джеймса Эшера («Нет, нет, понятия не имею, что это такое было…»), а затем мистер Тиммс нехотя принёс извинения от лица посольской полиции («Из Лондона пришла телеграмма, в которой все обвинения назывались «чепухой». Нет, больше в ней ничего не говорилось…»).

– Ну надо же, кто бы мог подумать! – сказал на это Эшер, изо всех сил изображая искреннее удивление.

Однако все эти события померкли, когда в отделение посольской полиции явилось пятеро китайцев – по всей видимости, родичи многочисленной посольской обслуги, хотя проверить это, конечно же, было невозможно, – а вместе с ними дряхлый американский художник по фамилии Джонс. Все эти люди независимо друг от друга поклялись, что в разное время видели Ричарда Гобарта вечером двадцать третьего октября, и на нём был галстук, ничуть не напоминающий орудие убийства.

Более того, отыскался и рикша по фамилии Кун, подвозивший младшего Гобарта в тот злополучный вечер к Эддингтонам. На безупречном английском – до падения императорской династии господин Кун был профессором английского языка в Имперском железнодорожном колледже в Шанхайкуане – он сообщил, что, когда он привёз молодого человека, абсолютно пьяного, к воротам, Холли Эддингтон уже была мертва. Ричард, увидев лежащее на траве тело, жалобно всхлипнул: «Ох, Холли, кто же мог сотворить такое ужасное злодейство?!» – и потерял сознание. Господин Кун пытался привести его в чувство, но, когда в сад начали сбегаться люди, предпочёл ретироваться.

Оставалось только гадать, где кузены покойной Ми Цин умудрились отыскать для оправдания Ричарда англоговорящего рикшу, не говоря уже о разорившемся американском художнике. Но, как заметила тем же вечером за чаем Лидия, это было очень мило с их стороны.

В целом Лидия почти ничего не говорила о произошедшем. А потом Эшеру приснился храм Бесконечной Гармонии.

Лидия была вместе с ним – вооружившись путеводителем, она рассказывала ему про жуткие статуи, выстроившиеся вдоль западной стены:

– Это Лу, Князь Ада У-Куан, кажется, это тот самый Ад, где грешников поджаривают в котлах с кипящим маслом, правда, бедолаги под его ногами выглядят скорее так, будто их не жарят, а готовят на пару…

– Возможно, им разрешают выбрать, – предположил Эшер.

– Как пельменям в ресторане местной кухни? – Лидия выглядела уже гораздо лучше, чем всю прошлую неделю. Как будто весь ужас, пережитый ею в поместье Цзо, и скорбь о смерти Исидро наконец-то начали отпускать её. На лице миссис Эшер по-прежнему виднелись синяки от оплеух Гобарта, и очки она носила всю неделю, не снимая, – запасную пару со стёклами без оправы. А у самого Джеймса под сорочкой, жилетом, пиджаком и плащом – ночь выдалась морозной – ощущалась тугая перевязка, сдавливающая пострадавшие рёбра.

– А это Бао Чжэн, – продолжила Лидия, – бывший судьёй в эпоху династии Сун, прежде чем его повысили – если это можно так назвать – до должности Князя… – она сверилась с путеводителем, – Яма-ада. Это тот, где грешникам надо взобраться на металлический цилиндр, внутри которого горит огонь? О, а вот Цзян Цзы-вэнь…

Они добрались до конца зала, и в дверях за нишей, где в окружении бумажных флагов возвышалась фигура бога войны, обнаружился Исидро – облачённый в тускло-коричневые одежды служителя храма, с блёклыми волосами, собранными в такой же пучок, какой носили монахи. Он обхватил себя руками так, словно продрог – впрочем, на улице и впрямь было зябко, а днём и вовсе шёл снег. За спиной Исидро виднелся опустевший сад, припорошенный инеем, мягко поблёскивающим в ярком свете луны. Клетки для голубей исчезли, как и весь мусор, захламлявший дворик.

– Госпожа, – позвал вампир. – Джеймс.

Лидия охнула и инстинктивно подалась вперёд, но затем осеклась и неуверенно оглянулась на мужа. Эшер забрал у неё путеводитель, освобождая руки, – и Лидия бросилась в объятия Исидро.

Она крепко обняла его и замерла, не говоря ни слова, лишь плечи слегка подрагивали. Лидия уткнулась лицом вампиру в плечо, и он коснулся пальцами её волос – как будто безжизненно-белые костяные иглы вплелись в огненные ленты.

– Рад видеть вас целым и невредимым, – сказал Эшер.

– Должен заметить, что в моём возрасте какие-то полдюжины серебряных дробин в плече ещё не мешают спрятаться в стоячей воде, пережидая опасность, – вампир погладил Лидию по спине и мягко, спокойно добавил:

– Тише, госпожа, тише. Ну что вы? Ваш супруг меня такими темпами на дуэль вызовет. А тот чокнутый охотник на вампиров уже отчалил обратно в Прагу?

– Сегодня днём. – Эшер не раз и не два задавался вопросом, увидятся ли они с Карлебахом когда-нибудь ещё.

– Надеюсь, его корабль благополучно пойдёт на дно. – Дон Симон, как и тогда, в шахтах, выглядел измождённым, осунувшимся и совершенно не походил на человека. Шрамы на его лице и горле, обычно скрытые от глаз смертных психическими чарами, сейчас отчаянно бросались в глаза. Джеймс гадал, отчего так – то ли от того, что во сне чары не действовали, то ли всему виной было серебро, обжёгшее плоть вампира.

– Интересно, приходила ли ему хоть раз в голову мысль, что если бы он сам следовал собственным указаниям и просто уничтожил этого своего ненаглядного ученика, когда тот только заразился, вместо того чтобы отпустить его на все четыре стороны распространять заразу дальше, то всех этих невзгод удалось бы избежать?

– Мне кажется, наоборот, – откликнулся Эшер, – эта самая мысль не давала ему покоя. Поэтому он и отправился в Китай – ради покаяния и искупления.

– Чужими руками, – фыркнул Исидро, – и не потрудившись спросить у тех, кому он собирался «помогать», нуждаются ли они вообще в его помощи. Как и все прочие охотники на вампиров, одержимые своим делом. Всем им приходится быть в некотором смысле сумасшедшими – иначе бы они не гонялись на полном серьёзе за легендами вроде нас. В итоге их одержимость нами уничтожает их, как нас самих уничтожает одержимость собственной безопасностью. Остаётся лишь порадоваться, – добавил он, когда Лидия отстранилась, – что всё кончилось не так плохо, как могло бы. С вами всё в порядке, госпожа?

Лидия слабо улыбнулась, поправляя очки.

– Спасибо вам, – негромко ответила она.

– Да, – кивнул Эшер. – Спасибо вам. У меня не хватает слов, чтобы выразить свою благодарность.

Вампир взглянул ему в глаза, по-джентльменски испрашивая разрешения, и, когда Джеймс кивнул, взял Лидию за руку и аккуратно коснулся ледяными губами её пальцев, испачканных чернилами. Он тут же отпустил её, и Джеймс протянул ему руку сам. Исидро аккуратно сжал её костлявыми пальцами.

За спиной дона Симона, в тени статуи Гуань Юя, Эшер заметил жреца Цзяна, удивительно молодо выглядевшего в лунном свете. Его глаза по-кошачьи отражали свет.

Даже сквозь глубокий сон Джеймс задумался, как он умудрился за всё это время не заметить, что старый даос – такой же вампир.

«Он всегда так выглядел?» Раньше старик не казался Эшеру настолько бледным. Он не помнил, замечал ли уже, что Цзян не дышит, что ногти у него на руках длиннее, чем у обычного человека, что они такие же прочные и блестящие, как когти Исидро. Джеймс в упор не понимал, как сумел не разглядеть всего этого раньше. Более того, он смутно помнил, что вроде бы встречался как-то раз со стариком при свете солнца… Но то ли психическое воздействие ослабевало во сне, то ли сейчас Цзян попросту решил предстать перед Эшером в своём истинном облике.

– Цзян Цзы-вэнь. Один из десяти Князей Ада. Вы были чиновником в эпоху династии Хань, а затем почитались как божество в префектуре Молянь…

Во сне Эшер говорил по-китайски куда лучше, чем в реальной жизни.

– Давным-давно, – ответил старый вампир на латыни, слегка поклонившись. – У каждого из нас, профессор Геллар, хватает жизней, которыми мы жили в то или иное время.

Цзян положил руку на плечо Исидро – чёрные когти, оказавшиеся возле бледного горла дона Симона, напоминали драконью лапу.

– Должен сказать, что немало удивился – и ничуть не обрадовался, узнав, что один из тех, кого я призвал сюда, чтобы разобраться с Погаными, оказался вампиром. У нас с моими собратьями и так достаточно хлопот, чтобы переживать ещё и о новичке, заключающем союзы, способные пошатнуть порядок вещей в этом городе.

– Без его помощи мы не смогли бы покончить с ними, – заметил Эшер. – Если с ними и впрямь покончено.

– С ними покончено. Я, как и мои собратья, наведывался в шахту и обходил ночью мосты и святилища на берегах пяти Морей Пекина. Этих тварей там нет. Ли призвал к себе всех, кто обитал в городе – их было немного, – и все вместе они бесследно сгинули в пламени. Мы были на пепелище – там ничего не осталось.

Сквозь раскрытую дверь за спиной вампира виднелся сад, залитый лунным светом. Эшер видел, что среди облетевших глициний и древних камней мелькают другие тени: женщина, похожая на заклинательницу с распущенными волосами, огромный крепкий мужчина с выправкой воина, мандарин с бесстрастным лицом, облачённый в платье времён давно сгинувшей династии…

Тени держались поодаль друг от друга, а их глаза светились, как болотные огоньки; эти осторожные, древние, невероятно чужеродные сущности больше напоминали духов драконов, чем человеческие души.

В этот момент Лидия, изо всех сил прислушивавшаяся к разговору – её познания в латыни ограничивались медицинскими справочниками, – шагнула вперёд и коснулась обтрёпанного рукава Цзяна.

– Он рискнул собственной жизнью, чтобы выведать нужные сведения о нечистых, – сказала она. – А ведь вовсе не обязан был приезжать сюда.

Старый вампир посмотрел на неё, и в его взгляде было много нечеловеческого, словно у древнего дракона.

– Всё именно так, сударыня, – ответил он. – И, как я уже говорил, это немало удивило меня. Не так часто бывает, чтобы цзян-ши, – слово «цзян» вампир произнёс совсем не так, как звучала его собственная фамилия, – выказывал интерес к чему-либо, кроме охоты и собственной безопасности, – сам Цзян казался таким же спокойным, каким большую часть времени бывал Исидро, однако Эшер заметил, что огоньки глаз вампиров, скрывающихся в саду, насмешливо блеснули. – Мы все должны поблагодарить вас.

Дожидавшиеся во дворике Князья – Джеймс с интересом отметил, что отца Орсино среди них не было, судя по всему, абсолютно не считали, что они что-то там должны «этим ян-куэй-цзе», живым или мёртвым, однако никто из них не стал открыто перечить Цзян Цзы-вэню. Помедлив, они поклонились по очереди, а затем отступили, растворяясь в лунном свете, и лишь светящиеся глаза ещё пару мгновений мерцали из теней.

– Как бы мне ни хотелось сказать, что мы были рады помочь вам, – заметил Исидро, – но увы, милостивый государь, никакой радости нам это не доставило.

– Пусть так, – Цзян аккуратно сжал его здоровое плечо, а затем убрал руку. – И тем не менее вы помогли нам. Эту Цзо давно пора было убрать, как и бедолагу Ли. Как вы могли заметить, живые, вмешивающиеся в дела мёртвых, далеко не так опасны для человечества, как мёртвые, вмешивающиеся в дела живых. Остаётся лишь надеяться, что этот урок усвоили все без исключения, – он оглянулся в сторону опустевшего дворика, – и что в будущем подобные неприятности уже не возникнут.

Как будто услышав его, болотные огоньки глаз в тенях погасли окончательно.

Цзян собрался уйти, и Лидия, никогда не упускавшая возможности узнать что-нибудь новое, подняла руку, безмолвно прося его задержаться.

– Сэр, – робко спросила миссис Эшер, неуверенно подбирая латинские слова, – а когда Ли призывал Иных, в смысле яо-куэй, он рассчитывал, что они вытащат его? Или понимал, что не сможет контролировать их полностью и что они вполне могут его сожрать… но осознанно пошёл на этот шаг, чтобы покончить с собой единственно доступным способом?

Цзян на мгновение задумался, но почти сразу же улыбнулся уголком рта.

– Этого я знать не могу, сударыня. Возможно, этого не знал и сам Ли. Но, без сомнения, он отправился в Ад. – Старик отошёл в тень ниши, где возвышалась статуя бога войны, и теперь от него, как от Чеширского кота, осталась лишь пара светящихся глаз и эхо голоса, раздающегося не пойми откуда. – Не в качестве Князя, но в роли обычного грешника – точно так же, как и мы все отправимся туда однажды.

– Domine salvet me[56], – прошептал Исидро, и голос Цзяна откликнулся из темноты:

– Несомненно, Он позаботится о вас, когда у Него возникнет нужда в ваших услугах.

Проснувшись, Эшер протянул руку к соседней подушке. Лидия обнаружилась возле окна, выходящего на улицу Мэйдзи, закутанная в плотное покрывало. Однако она смотрела не в окно, а на собственную руку, и, поднимаясь с кровати, Джеймс заметил, как она провела пальцем по тыльной стороне ладони – там, где её коснулись губы Исидро.

Уловив краем глаза движение, миссис Эшер оглянулась, и на мгновение их с мужем взгляды встретились.

Лидия выглядела абсолютно успокоившейся.

Джеймс подошёл к окну и, когда жена распахнула покрывало, приглашая сесть рядом, спросил:

– Ты видела его во сне?

– В храме Бесконечной Гармонии. А ты разговаривал с мистером Цзяном по-китайски… Мне ещё никогда не снились сны на китайском! А потом на латыни – из всех возможных языков… А Цзян…

– Цзян – вампир, – негромко сообщил Эшер. – И, судя по тому, как он держался, подозреваю, что хозяин Пекина.

– Ну, раз так, то у него нет никакого морального права презирать мёртвых, вмешивающихся в дела живых, – откликнулась Лидия. – Если уж он сам перекладывает собственные дела на плечи остальных служителей храма, – она поправила сползшие с носа очки. – Подозреваю, его гроб спрятан в одном из тех ящиков в кладовой под храмом… Да, а почему же он сказал, что «вызвал» нас сюда? Мы ведь приехали, потому что…

Она осеклась, перебирая в уме причины, по которым они вообще отправились в Китай.

– Выходит, это Цзян убил то существо в деревне Миньлянь, позже переданное доктору Бауэр, так ведь?

– Полагаю, именно так, – согласился Эшер. – Учитывая, что вампиров в Пекине меньше дюжины, к тому же один из них двадцать лет назад пропал, и ещё неизвестно, сколько из них сошли с ума, как отец Орсино. Хозяин Пекина мог решить, что в этом деле не помешает помощь кого-нибудь с Запада. Пражскому ковену так и не удалось найти эффективный способ борьбы с Иными, а ведь те обитают в городе с четырнадцатого века. Видимо, Цзян Цзы-вэнь поджидал свою добычу возле шахт и, сумев наконец убить одного из яо-куэй, оставил труп в таком месте, чтобы его точно обнаружила доктор с Запада. Цзян знал, что она наверняка напишет об этом статью в какой-нибудь журнал. Он знал, что кто-нибудь обязательно явится. Видимо, ему уже доводилось иметь дело с охотниками на нечисть.

– «Вампироборцы со всего мира…» – процитировала Лидия. – Цзян сказал, что Исидро, будучи запертым в шахте, приснился ему…

– Вероятнее всего, Цзян просто наведался в шахту лично. Не сомневаюсь, что именно Цзян помог мне вырваться от яо-куэй и крыс, когда те окружили меня на берегу озера. Уже тогда подобная удача показалась мне… не совсем естественной. Это лишь подтвердило, что я был ему нужен.

Лидия крепко сжала его пальцы.

– А в твоём сне Исидро не говорил, когда намеревается уехать из Пекина? – спросила она после долгого молчания. – В моём он ничего об этом не сказал.

Эшер покачал головой. А затем взглянул жене в глаза, скрытые за толстыми стёклами очков, и увидел в них страх – страх за их странного друга, с которым им обоим было нечего обсуждать, не говоря уже о том, чтобы когда-либо вновь услужить ему каким бы то ни было образом. А в своём сне, подумалось Эшеру, Лидия точно так же бросилась Исидро на шею? И что в её сне Исидро сказал ей на это?

«Что ты за женщина такая?» – спросил тогда Карлебах, цедя каждое слово.

«А что я сам за человек?..»

Лидия осторожно, стараясь не тревожить рёбра, обняла мужа и пристроила голову на плечо.

«На этот вопрос, пожалуй, где-нибудь да есть ответ. Но одному лишь Богу известно, где именно».

После этого дон Симон Исидро не снился никому из них – ни до тех пор, пока они не покинули Китай, ни в последующие месяцы.

Но спустя неделю после той ночи, когда чета Эшеров поднималась по сходням на борт «Равенны», стоявшей в порту Тяньцзина, Джеймс приметил среди ящиков, дожидавшихся погрузки в трюм, массивный дорожный сундук с медными уголками, обитый коричневой кожей.

Примечание от автора

Стех пор, как в 1970-х годах отношения коммунистического Китая со странами Запада начали улучшаться, система «пиньинь», использующаяся для транслитерации разговорного китайского языка на западный, «романский» алфавит, постепенно вытеснила другую, более раннюю – так называемый метод Уэйда-Джайлза, принятый в середине девятнадцатого века. В 1982 году система «пиньинь» получила статус официальной, так что теперь именно она используется в западных книгах о Китае.

Из-за этого мне пришлось поломать голову, выбирая между двумя системами, ведь действие романа происходит в Китае, но в конце 1912 года.

В конце концов я решила использовать метод Уэйда-Джайлза для передачи китайской речи, а также личных имён и географических понятий. Причин тому было две: во-первых, именно такая система транслитерации использовалась в те времена, когда разворачивается действие «Князей Ада». Англичане называли бы столицу Поднебесной Пекином, а не Бэйцзином, а девятнадцатилетний студент, занимающийся в Первой провинциальной средней школе в Хунане, звался бы Мао Тзедун, а не Мао Цзэ Дун (хотя сам Председатель в этом романе не появляется).

Второй причиной, подтолкнувшей меня использовать метод Уэйда, стали книги, которые я читала в поисках нужной информации, – большая их часть вышла задолго до 1982 года (а то и 1958-го, когда правительство коммунистического Китая в принципе ввело в использование пиньинь). В общем, мне пришлось бы перегонять половину транслитераций или в одну систему, или в другую – к тому же, насколько я понимаю, они обе не передают мандаринский диалект как следует.

Так что выбор мне предстоял чисто технический, и я совершенно не закладывала в него никакого политического подтекста. Заранее прошу прощения, если моё решение оскорбит тех, кого затронули все те ужасы и конфликты, произошедшие за последние шестьдесят лет и без того беспокойной истории Китая. Я исходила исключительно из соображений эстетики и исторической достоверности, и эта книга, как и всегда, не преследует никаких целей, кроме развлекательных.

Примечание переводчика

Упомянутые Барбарой системы актуальны для транслитерации китайского языка на английский (или в более широком смысле на латиницу), на кириллицу китайский транскрибируют в основном по системе Палладия. При грамотном использовании этой системы – например, имея перед глазами качественно транскрибированный пиньинь, а ещё лучше – оригинальные иероглифы, можно передать произношение довольно точно. Местами даже чуть точнее, чем на английский – в русском языке есть мягкий и твёрдый знаки и буква Ё, в английском передача таких звуков сложнее, тогда как в китайском мягкость согласных звуков – важный нюанс.

Есть и ещё одна проблема, озвученная Барбарой в примечании. Столица Китая, «Пекин» по методу Уэйда, действительно более точно передаётся через пиньинь – «Бэйцзин» (кит. 北京 (Běijīng, Бэйцзин) буквально «Северная столица»), однако в русском языке «Пекин» традиционно называется «Пекином», и современный русский читатель попросту не поймёт, в чём проблема и почему «Пекин» не должен так называться. Точно так же местами теряется нюанс написания личных имён. Председатель Мао, знакомый русскому уху как Мао Цзедун (или Мао Цзе Дун, как его чаще писали в советские времена), для нас остаётся Мао Цзедуном и никаких расхождений в его написании нет, в то время как между методом Уэйда и системой «пиньинь» разница ощутимая: Mao Tse-tung (или Mao Tse Tung) по методу Уэйда, Mao Zedong по пиньинь.

Поэтому при переводе на русский эти лингвистические тонкости неминуемо теряются.

Переводчик заверяет, что постарается сохранить авторские изыскания по максимуму, при необходимости добавляя сноски или сохраняя написание, но в тех случаях, когда уместнее оставить привычное русское название – например, «Пекин», – таковое будет оставлено.

Примечания

1

Юань Шикай – китайский военный лидер и политический деятель эпохи заката династии Цин и первых лет Китайской Республики, провозгласивший себя пожизненным президентом, а впоследствии избранный императором на непродолжительный срок.

2

Имеются в виду Чансань – куртизанки служащие для развлечения гостей культурными беседами, песнями и стихами. В первую очередь выполняют именно светскую функцию (по аналогии с японскими гейшами).

3

Боже мой (итал.).

4

Карточная игра, популярная в Англии.

5

Горы Сишань – они же Западные горы, местность на северо-западе Пекина.

6

Мамзер (идиш) – незаконнорождённый ребёнок, в разговорном смысле «дармоед», «прихлебатель».

7

Тяньдихуэй – «Общество земли и неба» (кит.), религиозная организация и предтеча знаменитых азиатских «триад», организованных преступных группировок.

8

Букв. «горячее вино», традиционный китайский крепкий алкогольный напиток.

9

Боксёрское восстание – оно же Ихэтуаньское, народное движение против иностранного вмешательства в экономику, внутреннюю политику и религиозную жизнь Китая, 1989–1901 гг.

10

Здесь: «быстро, как ветер», «в мгновение ока» (кит.).

11

Одна из разновидностей пельменных изделий с начинкой из мяса и овощей.

12

Юпитер Тонанс – ипостась древнеримского бога, отвечающая за гром и молнии.

13

Хутун – обозначение узких улочек старого Пекина, где располагаются лавочки, палатки с едой и всякие увеселительные заведения, могут считаться злачным местом.

14

Сакс Ромер, он же Артур Уорд – американский автор остросюжетных детективов с азиатским колоритом, в частности, прославился серией о коварном докторе Фу Манчу, преступном гении.

15

Кули – чернорабочие у некоторых азиатских народов. В том числе носильщики грузов на палке, которые часто изображались на гравюрах.

16

Венгерский кризис 1905–1906 гг. – острое внутриполитическое противостояние между австро-венгерской монархией и оппозиционной партией, пытавшейся восстановить автономию Венгрии.

17

Валер – австралийская порода лошадей.

18

«Уважаемая хозяйка», «милостивая госпожа», «сударыня» (нем.). Уважительное обращение, подчёркивающее, что Кристина – глава лютеранской миссии, занятая научной работой.

19

«Хозяйка дома» (нем.), здесь просто «домохозяйка».

20

Господь всемилостивый (нем.).

21

Здесь: «Проклятье!» (нем.).

22

Небесный мандат – понятие, означающее «доверие небесных властей», которым пользуется китайский император, получая право зваться Сыном Неба.

23

Энфилд – винтовка.577 калибра, принятая на вооружение у британской армии в конце XIX века.

24

Гибридный язык, состоящий из двух и более языков, чаще всего – смесь английского с местным.

25

Ivan Skavinsky Scavar (англ.) – сатирическое произведение, посвящённое распрям между Турцией и Россией.

26

Гуань Юй – военачальник эпохи Троецарствия, позже обожествлённый как Гуань-ди.

27

Здесь: «Конечно же» (итал.).

28

Кто вы такие? Что вам нужно? (кит.)

29

Моя вина (лат.).

30

Акума и тенма – злые духи в японской мифологии.

31

Здесь: «вот как», «ясно» (яп.).

32

Здесь: «Боже» (исп.).

33

Амок – состояние помутнённого сознания, выражающееся в агрессивном бешенстве.

34

Фосген – чрезвычайно ядовитый газ, синтезированный химиками из Франции, использовался в Первую мировую войну как боевое отравляющее вещество.

35

Древняя китайская мера длины, которая варьируется от эпохи к эпохе и даже от местности к местности.

36

Тонг – американское сленговое название тайных китайских группировок, чаще всего преступных.

37

Персонаж британской сатирической поэмы 1858 года, совершивший в сюжете множество бессмысленных убийств..

38

Длиннорукие демоны (кит.) – в данном контексте некто излишне любопытный. Также, возможно, отсылка на мифологическое королевство из «Книги гор и морей».

39

«Дядя Том Кобли и все остальные» (англ. Uncle Tom Cobley and all) – шутливая британская идиома, означающая в данном контексте «слишком много людей».

40

Я не хочу, спасибо (кит.).

41

P’o lai, более известен как Pu’er – пуэр, чёрный ферментированный чай.

42

«Во имя Отца, Сына и Святого Духа, аминь», далее «Отче наш» (лат.).

43

Здесь: «Именем Господа» (лат).

44

Голливог – лохматая тряпичная кукла с большими глазами, широко распространённая в конце XIX – начале XX века на территории британских колоний.

45

Гелигнит – взрывчатое вещество на основе нитроглицерина.

46

Есть! (яп.)

47

Милая моя (фр.).

48

Каналья – мерзавец, отребье (фр.).

49

Древняя китайская азартная игра, широко распространена в азиатских казино.

50

Китайское ругательство, аналогично восклицанию формата «Вот дерьмо!».

51

Flammenwerfer – немецкий переносной ранцевый огнемёт.

52

Что это за запах? (яп.)

53

Светский сезон – период с мая по сентябрь, на который приходится наибольшая часть общественных мероприятий под открытым небом в Великобритании.

54

Стой! (кит.)

55

В период, когда происходит действие романа, флаг Китайской Республики состоял из пяти горизонтальных полос: красной, жёлтой, синей, белой и чёрной, символизировавших основные китайские народности.

56

Убереги меня господь (лат.).

Content

Барбара Хэмбли
Князья Ада

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвёртая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Примечание от автора

Примечание переводчика

Примечания