Роб Уилкинс

Терри Пратчетт. Жизнь со сносками: официальная биография

Rob Wilkins

TERRY PRATCHETT: A LIFE WITH FOOTNOTES

Copyright © Rob Wilkins, 2021 First published as Terry Pratchett, A Life in Footnotes in 2021 by Bantam Press, an imprint of Transworld. Transworld is part of the Penguin Random House group of companies

© С. Карпов, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Введение

За пять месяцев до смерти Терри Пратчетт написал пять писем, запечатал в конверты и запер в сейфе в своем кабинете, чтобы их открыли после его смерти. Это письмо он адресовал мне:

Уилтшир 4 октября 2014 года

Дорогой Роб!

Итак. Я умер. Уже бывали дни, когда я думал, что умер, поэтому теперь мечтаю только о прохладной тихой комнате и покое, чтобы собрать разбежавшиеся мысли. Думаю, я был хорош, хотя мог быть лучше, но Терри Пратчетт мертв – и довольно об этом.

Пожалуйста, позаботься о Лин. Закажи ей украшения по моим эскизам и подари вместе с моей любовью. Покупай ей подарки на каждое Рождество и день рождения. Присылай цветы. Устраивайте большой ужин каждый год – чаще, если понадобится или будет повод, – и поднимайте рюмочку бренди за меня и за счастливые времена.

Присмотри за делами – и они присмотрят за тобой. За всё, что ты сделал, за всё малое, за всё очень-очень большое и за все закопанные тела… благодарю тебя.

Научись летать. Не откладывай.

И береги себя.

Дерзай!

Терри

Сразу проясню: за все годы работы с Терри Пратчеттом мне не пришлось закапывать ни одного тела. Иногда Терри срывался на людей и уж точно не терпел дураков (как людям часто приходилось признавать). Но все-таки не настолько. Так что, фанаты эксгумаций и расследований глухарей, – моя книга не об этом.

Но все-таки не поспорить, что в жизни Терри хватало того, что я в своем уникальном положении видел и в чем участвовал – «всё малое и всё очень-очень большое», цитируя его письмо, – и по задумке книга как раз об этом.

И проясню еще кое-что: на этих страницах я стараюсь охватить всю историю жизни Терри, а не только ту часть, где я присутствовал лично. И точно не собираюсь рассказывать историю своей жизни. Но, наверное, для начала все-таки придется объяснить, кто я, как познакомился с Терри и почему вообще написал его биографию.

Итак, предыстория: меня зовут Роб Уилкинс, и я должен был быть старушкой из деревни. По крайней мере, кого-то в этом роде представлял себе Терри, когда решил, что ему пришло время обзавестись личным помощником.

Она была бы из тех, кто ответит на объявление в витрине деревенского магазина, – скорее всего, дама на пенсии, которая сможет приезжать несколько раз в неделю, чтобы помогать с ведением дел, документооборотом и заполнением налоговой декларации, а если повезет, то заодно проследит, чтобы в офисном холодильнике всегда хватало молока для чая и вечно забывающему об этой мелочи Терри не приходилось вставать из-за стола и идти за ним в дом.

Она не была бы (и это важно) читательницей Терри Пратчетта, чтобы не подкидывать вопросов или того хуже – предложений. Или еще хуже – мнений. Ему бы не хотелось показаться неблагодарным, но это может отвлекать, а помощника берут для полностью противоположного.

Почему Терри вообще задумался о личном помощнике… Ну, пожалуй, можно смело предположить, что в первую очередь в этом виновата Джилли Купер. Эти два звездных британских писателя, Джилли и Терри, встретились как-то раз за канапе на издательском мероприятии в Лондоне, как это порой случается со звездными писателями. И во время беседы Терри навострил уши, когда Джилли походя упомянула «свою помощницу» – кажется, некую Аманду, которую Джилли с любовью назвала «ангельской» и «невероятно доброй» и без сомнений провозгласила «лучшей в своем деле».

А у Терри – человека, по большей части к мирскому безразличного, – все-таки, как и у большинства писателей, имелась незаметная, но железная соревновательная жилка, натянутая, как струна пианино; и порой ее нет-нет да задевали. Похоже, это как раз был один из таких случаев. Раз уж автору таких бестселлеров, как Riders, Rivals и Score! официально нужна помощь, то чем хуже Терри, на тот момент продавший около 50 миллионов книг на 29 языках?1

Так или иначе, восхваления Аманды срезонировали с Терри – и продолжали резонировать, когда тем вечером он поехал домой в Уилтшир безо всякой личной помощи.

Шел 2000 год. Терри было 52. Он жил, как он это называл, в «особнячке Судного дня» под Солсбери. Уже десять лет он считался самым продающимся писателем в Британии – и только недавно нехотя уступил это звание некой Джоан Роулинг. Цикл «Плоский мир» уже насчитывал двадцать пять романов, на всех парах мчась к сорока одному, и еще Терри написал ряд книг вне его, в том числе потрясающе успешные вещи для читателей младшего возраста. Этот выдающийся писатель, как будто ни разу не испытавший и двухминутного творческого кризиса (и довольно презрительно относившийся к самой его идее и к тем, кто на него жаловался), выпускал по две книги в год, а иногда находил время втиснуть и третью. Популярность его творчества была неизмерима, а вездесущесть – легендарна: частенько говорили, что в Британии ни одному поезду не давали отойти от платформы, пока не убеждались, что хотя бы один пассажир читает Терри Пратчетта^2.

Столь головокружительный успех неизбежно требовал от него времени на дела помимо написания новых романов. В первую очередь из-за того, что, как саркастически говорил Терри, он стал «антивтором». Антивторы, объяснял Терри, очень отличаются от авторов. Антивторство – это, по сути, все те обязанности, которые не дают писателю писать: в случае Терри – два длинных и феноменально успешных книжных тура в год в Британии и еще несколько – за границей, для чего он всегда облачался в черную федору, черную кожаную куртку «Левайс» и черные джинсы «Хуго Босс» («поехал турить с альбомом», называл это он), а также выступления при аншлагах – в том же костюме – на лекциях, конвентах и фестивалях, – и это пожирало все больше его времени и сил.

Но бремя антивторства не оставляло Терри и дома. Здесь оно обретало вид писем – целых мешков писем. Читатели книг Терри отличались не только многочисленностью, но и силой привязанности к его творчеству, и многих из них тянуло ему написать. Вдобавок были и более формальные просьбы – совета, денег или, в случае самых дерзких корреспондентов, и совета, и денег. Дошло до того, что само чтение почты и ответы в том объеме, в котором Терри чувствовал себя обязанным отвечать, превратились в отдельную работу, не оставив в рабочем дне часов на что бы то ни было еще – например, на собственно написание книги. Или, в случае Терри, сразу нескольких. Он любил работать одновременно над двумя, а то и тремя, и частенько где-то на заднем плане уже обретала форму четвертая.

Затем без конца трезвонящий телефон – звонили в связи с книгами, гастролями, фестивалями, интервью или комментариями, просили написать для газетных приложений тексты в жанре, который Терри называл «Моя любимая ложка». А он, сам бывший журналист – сперва работавший в газетах, а потом по другую сторону колючей проволоки, пресс-секретарем, – был физически неспособен не взять трубку. Ведь пропустишь звонок – пропустишь сюжет. (Как мы еще увидим, опыт, полученный Терри в газетах, во многом сформировал его подход к творчеству.)

А вдобавок ко всему этому – еще и мерчандайзинг. Он уже стал значительным бизнесом, но Терри настаивал на праве последнего слова относительно любого продукта по Плоскому миру, от фигурок до свечей, от полотенец до дверных табличек, от открыток до кулонов. Терри смотрел на это так: все эти вещи – продолжение мира, который он создал в книгах, и ему не хотелось, чтобы кто-то что-то перевирал или искажал этот мир недопустимыми вольностями, тем самым разочаровывая или, того хуже, обманывая читателей. Благородная точка зрения, особенно если знать, какими деньгами – «умопомрачительно большими суммами», по выражению Терри, – потрясали различные компании, чтобы убедить его разжать железную хватку на франшизе. Но те же высокие принципы неизбежно требовали серьезного внимания к делам. Как сказал Терри в интервью 1996 года для Science Fiction Book Club: «Если у вашего Микки-Мауса отвалятся уши, доброго мистера Диснея никто не потревожит. Если кто-то купит футболку Плоского мира и она полиняет после стирки, то письма посыплются на меня»3.

И вот мало-помалу Терри достиг той переломной точки, где дела Терри Пратчетта грозили помешать тому, что, собственно, и сделало его Терри Пратчеттом. А то, что начиналось буквально с домашнего производства – в боковой комнате маленького дома Терри и Лин в Сомерсете, где он устроил кабинет и ежевечерне после работы решительно набивал по 400 слов на компьютере Amstrad CPC 464, – разрослось в многомиллионный международный бизнес, о чем его основатель не смел и мечтать. Причем многомиллионный международный бизнес, где по-прежнему царил слегка сумбурный дух домашнего производства.

Например, у Терри в те дни была привычка записывать файлы на дискеты, а в конце рабочего дня, перед тем как вернуться домой на ужин, извлекать их из компьютера и класть в карман рубашки для сохранности. Но, как оно и бывает, рубашка затем могла оказаться в бельевой корзине. А из бельевой корзины вполне естественным образом попасть в стиральную машину. Соответственно, не было чем-то неслыханным, чтобы незаконченный роман на миллион фунтов рискованно проходил полный цикл стирки и отжима при 60 градусах.

А однажды по почте пришел чек на роялти чуть меньше четверти миллиона фунтов, куда-то задевался и растворился без следа раньше, чем его успели обналичить. Но до этой истории мы еще дойдем в свое время.

Пока достаточно будет сказать, что Терри знал, что ему нужно. Старушка из деревни.

А достался ему я. Я не был из деревни (я тогда жил в Челтнеме, милях в семидесяти от Солсбери) и не определял себя как женщину. Я даже ни разу не заполнял налоговую декларацию – не приходилось на прошлых работах. И к тому же не был на пенсии – мне было 29. А главное, вдобавок ко всем прочим нарушениям ключевых критериев – и это уж точно должно было его насторожить, – я совершенно точно был читателем Терри Пратчетта. Вообще-то, даже обожателем – из тех, чье постоянное присутствие в очередях за автографами Пратчетта с 1993 года (магазин WHSmith, Оксфорд, «Джонни и мертвецы») стало настолько заметным, что у него на полке все еще стоит роман «Патриот» 1997 года, подписанный «одному из несчастных».

Также я уже работал, можно сказать, на внешних внутренних краях пратчеттовского бизнеса. Я познакомился с Колином Смайтом – агентом Терри и тем самым человеком, которому он в 1968 году впервые вручил рукопись в надежде на реакцию. (Реакцией Колина стала публикация, о чем он с тех пор ни разу не пожалел.) Из-за моего технического бэкграунда Колин пригласил меня в 1998 году на должность технического директора в Colin Smythe Publishing, где моей главной работой стала оцифровка до сих пор категорически аналогового бизнеса, который Колин вел из своего дома в Джеррардс-Кроссе.

На этой должности мне иногда приходилось отвечать на звонки самого успешного клиента Колина. А когда Терри приобрел свой первый дисковод и не смог его запустить, старшего – и, собственно, единственного – технаря организации отправили в командировку.

Я припарковался, спустился по склону к особняку и нашел на кухонной двери записку: «Роб – в Часовню». Я последовал по любезно приложенной нарисованной карте, тихо постучался и так оказался впервые допущен в святая святых, эпицентр Плоского мира в нашем Круглом: специально обустроенный для писательства кабинет – с большим окном с каменным переплетом, с большой дровяной печью, длинной стеной книжных шкафов и мощным ароматом воскового лака, – где за широким столом с кожаной столешницей, почти невидимый за горой книг, журналов, листочков и в целом всякого, восседал автор.

Я был на двадцать лет моложе Терри. А еще из-за любви к романам о Плоском мире испытывал перед ним трепет – что, как я заметил, ему даже нравилось. Но у нас все-таки оказалось много общего. Мы оба в подростковые времена познали радость катания на скутерах; нам обоим повезло иметь отцов, с готовностью учивших нас по вечерам и выходным эти скутеры чинить. Мы оба увлекались любительской электроникой – читали одни и те же журналы, покупали одни и те же детали у одних и тех же почтовых поставщиков, корпели над одними и теми же самоделками.

– А, – сказал Терри. – Так, значит, ты знаешь и уникальную боль от раскаленного припоя, капающего на нейлоновые носки.

Я знал.

Более того, мы оба были из тех людей, которые, получив новое электронное устройство, первым делом выбрасывают инструкцию, срывают боковую панель, вглядываются во внутренности машины и думают, какие бы внести модификации, которых, скорее всего, не хотел бы производитель. В восьмидесятых мы оба научили свои первые компьютеры Sinclair ZX81 говорить – правда, Терри научил свой желать доброго утра и сообщать самую низкую и высокую температуру в теплице, а я научил свой ругаться на потеху моим друзьям. Но, что ни говори, связь есть связь. На Терри явно произвело впечатление то, что я знаю, что такое интегральная микросхема SPO256 от «Дженерал Инструмент»4. И не меньше – то, как легко и быстро я разобрался с его новым дисководом. Теперь я удостоился прозвища Капитан Конденсатор – первого из целой череды тех, которыми Терри меня еще наградит. Последовали новые технические командировки в Уилтшир. В декабре 2000 года, узнав, что я собираюсь уходить из Colin Smythe Publishing, Терри позвонил и спросил, не хочу ли я пойти к нему в личные помощники.

Я подумал, что это может быть интересно в качестве временной работы, тем более учитывая мою любовь к его книгам. Но долгосрочную карьеру я представлял себе совершенно иначе. Решил, задержусь там на годик, чтобы было о чем рассказать внукам. «Знаете такого Терри Пратчетта? Так вот…»

Я все еще работал на него полтора десятилетия спустя, в 2015 году, когда он скончался, и все еще работаю на него сейчас.

Я и не представлял, насколько будет интересно. К примеру, не воображал, что в какой-либо мере стану свидетелем творческого процесса Терри. Думал, работа над книгами будет проходить в тишине и уединении за закрытыми дверями, пока я сижу где-нибудь в другом месте и занимаюсь всем остальным – почтой, налогами, молоком. И да, всем этим я занимался. Но этим планы Терри на меня не ограничивались, что стало ясно, когда однажды, после утреннего писательства, он встал из-за стола и надел куртку.

– Мне надо ненадолго выскочить, – сказал он. – Подчисть тут пока, ладно?

Первый черновик Терри Пратчетта – как я обнаружил, нервно опускаясь на его кресло, – был документом весьма и весьма эксцентричным, со случайным образом меняющимся размером шрифта и даже случайным образом меняющимся цветом. Но только представьте себе восторг от этого задания для того, кто нетерпеливо барабанил пальцами по столу между публикациями в ожидании новых слов от Терри Пратчетта. Я проглатывал его книжки, и оказаться теперь в комнате – даже за клавиатурой, – где эти книжки обретали форму, причем не просто выравнивать в них шрифт, но и со временем читать их вслух автору, чтобы он оценил их свежим взглядом, а в конце концов и записывать под диктовку напрямую из его мозга (Терри эта тактика пришлась по душе еще до последних лет, когда он уже не мог работать за клавиатурой)… что ж, это редкая честь.

А Терри, думаю, очень быстро свыкся с тем, что теперь он человек с «личным штатом», хоть сам бы он никогда этого не признал. Однажды он говорил по телефону с газетой – в тот раз им нужна была не статья «Моя любимая ложка», но близкий родственник этого жанра, блицопрос. И вдруг он опустил трубку и окликнул меня:

– Роб, какое мое самое большое излишество?

Не успел я задуматься и на секунду, как Терри ответил сам:

– Не отвлекайся. Это ты.

В мои первые робкие недели на работе довольно часто поминались Джилли Купер и ее «лучшая в своем деле» помощница. Не раз звучали угрозы (уверен, что риторические, – или все-таки нет?) сослать меня на недельку в Глостершир, на практику под началом Джилли и Аманды. Еще меня то и дело увольняли, хотя я быстро усвоил, что Терри как писателю присущ экспериментаторский интерес произнести что-нибудь вслух, только чтобы понять, как оно звучит, и если самому применить тот же экспериментаторский подход и просто рискнуть прийти на рабочее место на следующий день, то, скорее всего, окажется, что ты вовсе и не уволен.

В своем предисловии к «Опечаткам» (A Slip of the Keyboard)5 Нил Гейман, возможно, навсегда изменил пратчеттологию, возмутившись из-за того, что публика воспринимала Терри как «старого веселого эльфа» – наверное, в основном из-за его бороды и роста. (Пять футов восемь дюймов в удачный день.) Такая благодушная сентиментализация, заметил Нил, среди многого прочего упускает его гнев. «Гнев – это его топливо»[1], – писал Нил.

Что ж, как мы еще увидим, я узнал этот гнев во всех его 57 обличиях. Но еще я узнал (как и Нил), каким Терри бывал великодушным, каким он бывал сногсшибательно веселым, каким бывал блестящим собеседником. За среднюю рабочую неделю в Часовне писались огромные объемы текста, но удивительным образом, пока в голове у Терри продолжала идти работа, времени хватало и на занятия, которые можно занести только под литеру «Д» – «Дуракаваляние». Например, он целые дни тратил на изобретение все более хитроумных и избыточных способов автоматизации офиса. Целыми часами кормил черепашек или приценивался в местном садовом центре. Иногда мы уходили на обед к реке, в пастушью кибитку, которую отреставрировал Терри, и оставались работать там до конца дня^6. Были вечера, когда мы сидели в обсерватории с медной крышей, которую построил себе Терри, пили пиво и смотрели на звезды, после чего он частенько возвращался через лужок в Часовню и дописывал последние слова за день.

Первые недели миновали, угрозы муштры у Джилли Купер сошли на нет. Я даже помню последний раз, когда поднималась эта тема. После какого-то моего греха упущения, подробности которого уже изгладились из памяти, снова начался разговор о ссылке на потеху Джилли. Усердно поработав пару дней, чтобы искупить свои грехи, и отчаянно нуждаясь в подтверждении, что теперь-то его все устраивает, я поинтересовался вслух, не пора ли мне собирать вещи в Глостершир.

Терри даже не оторвался от экрана.

– Теперь тебе туда не надо, – бросил он походя. – У нее только второй лучший в своем деле помощник.

Стоило заслужить доверие Терри, как мое рабочее время стало увеличиваться. Звонок мог раздаться хоть вечером, хоть на выходных: «Не хочешь заехать и немножко поработать?» Я присоединялся к нему в турах и следовал за ним всюду, куда его заносила работа. Наши отношения укреплялись и росли, и скоро это, очевидно, была уже не просто работа, а дружба.

Когда в 2007 году Терри в прискорбно раннем возрасте 59 лет поставили диагноз «задняя кортикальная атрофия» – редкая форма болезни Альцгеймера, – обязанности личного помощника неизбежно расширились вновь. Болезнь день ото дня бесчувственно разъедала его способности, теперь ему требовалась такая помощь, какой до того ни он, ни я предвидеть не могли. Я сопровождал его на общественных выступлениях, читал за него вслух, когда он не мог читать сам, помогал во время публичных интервью, исполняя роль «хранителя историй». Из необходимости мы стали чем-то вроде дуэта. Старски и Хатч? Лорел и Харди? Это решать вам. Но если целью моей работы всегда было освобождать пространство вокруг него, чтобы он мог без помех заниматься тем, что делает его Терри Пратчеттом, то теперь, с началом обратного отсчета, это требовалось как никогда.

В те годы мы неизбежно сталкивались с тяжелыми испытаниями, и мне иногда было трудно возвращаться к ним ради этой книги. Оглядываясь назад, теперь я осознаю, что долгое время отказывался признавать всю тяжесть происходящего, – для меня это был самый простой (и самый английский) способ справиться. Ну а Терри, разумеется, делал ровно противоположное: он ответил на известие о своей скорой кончине отвагой, безжалостным самоанализом, решимостью встретиться с болезнью лицом к лицу, не прячась от публики, новой смелой миссией – поднять тему эвтаназии в национальном дискурсе, а самое главное (это же все-таки был Терри) – своим творчеством: тремя документальными телефильмами и еще семью бестселлерами.

И конечно же юмором – и юмором неизменно пратчеттовским. Ближе к концу он мне сказал:

– Похоже, теперь у нас один мозг на двоих.

Я был очень польщен. Но, конечно, у Терри почти никогда не обходилось без глубинной бомбы замедленного действия.

– И если сложить нас с тобой вместе, – продолжил он, – может получиться хотя бы половина приличного человека.

* * *

Терри часто заговаривал о том, чтобы «написать» автобиографию. В годы до болезни – практически только для того, чтобы отмахнуться от этой затеи. Что может быть интересного для читателя, заявлял он, в истории о человеке, который проснулся, позавтракал, написал пару слов, пообедал, написал еще пару слов, поужинал, посмотрел с женой кино или телик и лег спать (возможно, чуть-чуть засидевшись, чтобы написать еще пару слов?).

Его было не убедить, что найдется хоть что-то особенное в пути, который прошел мальчишка из соцжилья в Беконсфилде до рыцарского звания и собственного особняка под Солсбери благодаря одной только силе воображения; или в истории о том, как паренек с, по выражению Терри, «полным ртом речевых дефектов» стал одним из самых популярных мастеров слова своего поколения; или о том, как человек, окончивший школу с оценкой «удовлетворительно» по пяти экзаменам, стал почетным профессором дублинского Тринити-колледжа и потерял счет своим почетным докторским степеням.

К тому же ему всегда было что написать – истории помасштабнее, где свободно происходили и куда более невероятные и захватывающие события.

В начале 2007‐го Жаклин Уилсон – писательница, которую Терри очень уважал, – выпустила мемуары «Джекки-Мечта» (Jacky Daydream) о своем детстве, и это решение заинтриговало Терри. Жаклин на тот момент было 62 – на пару лет больше, чем Терри. Почему сейчас, спросил он у нее, и почему именно об этом периоде жизни? Жаклин лукаво ответила: «Потому что все, кто мог что-то опровергнуть, уже умерли». Тогда Терри тоже сделал вывод, что сможет комфортно писать мемуары тогда, и только тогда, когда ни одного их участника не останется в живых. А это, разумеется, очередной повод отложить проект в настолько долгий ящик, что потом поди его еще найди.

Но теперь, когда память Терри оказалась под открытой угрозой, идея мемуаров предстала в ином свете. Уже в машине по дороге из больницы Адденбрука в Кембридже в тот жуткий декабрьский день, когда ему объявили опустошительный диагноз, Терри заговорил об автобиографии – о том, что пора к ней приступать, что часики тикают.

И все же мы не знали наверняка, сколько у нас осталось времени. Год? Два? Как этим распорядиться? На чем сосредоточиться? В действительности времени оказалось больше, чем мы думали; до последнего рабочего дня Терри в Часовне пройдет еще семь лет. И все же приоритет всегда отдавался романам – сперва «Народу» (Nation, 2008), над которым Терри уже работал в то время, когда поставили диагноз, а затем пошли «Незримые академики» (Unseen Academicals, 2009), «Платье цвета полуночи» (I Shall Wear Midnight, 2010), «Дело табак» (Snuff, 2011), «Финт» (Dodger, 2012), «Поддай пару!» (Raising Steam, 2013), «Пастушья корона» (The Shepherd’s Crown, 2015)… Все то время он старался закончить эти истории.

Однако бывали дни, когда находило настроение, когда Терри говорил мне закрыть файл романа, над которым мы работали, и открыть файл мемуаров, и вторую половину дня мы писали автобиографию: он – диктовал, я – печатал. Начал он традиционно, с воспоминаний о детстве, и пошел дальше, и иногда ему было просто, а иногда – нет. Наше время вышло на 1979‐м – Терри как раз надевал костюм (редкое событие в его жизни) на собеседование в Бристоле в государственной компании «Централ Электрисити Борд», юго-западный филиал. Файл разросся на более чем 24 тысячи слов – неотесанных, разрозненных, дожидающихся критической доработки, которую Терри уже не сможет провести. Он намеревался назвать книгу «Жизнь со сносками» (Life with Footnotes)7.

Само собой разумеется, эти слова стали неоценимым источником для следующих глав, и вы увидите обильные цитаты из них. Конечно, встает вопрос: был ли Терри образца 2014 года надежным хроникером собственной жизни? Наверное нет. А в любом другом возрасте? Хоть Терри твердо держался честности и открытости в повседневной жизни, еще он верил, что правда не должна мешать хорошей истории – и особенно хорошей веселой истории. Здесь можно заметить влияние его матери – она, говорил Терри, «была склонна подчистить факт, чтобы тот сиял ярче». Еще он приписывал привычку подчищать истории своему дедушке со стороны отца. А один его дядя выдумал целый рассказ в стиле журнала Boy’s Own о своем неколебимом героизме во время Второй мировой войны, которую на самом деле провел за упаковкой фруктов в Кенте. Из-за этого Терри им бесконечно восхищался.

И если так подумать, подчистка историй – наследственная это склонность или нет – и составляла суть его работы. Более того, все три его профессии – журналистика, связи с общественностью, художественная литература – это сферы, в которых правда, скажем так, явление как минимум зыбкое. По крайней мере, для Терри точно существовала категория историй под названием «слишком хорошо, чтобы проверять». И, конечно, всегда возможно, что история, которая слишком хороша, чтобы ее проверять, в итоге куда лучше выражает жизненную истину, чем история не такая хорошая, зато проверенная.

Но подобный подход все же бросает некий вызов биографу, формально обязанному подкреплять факты какими-никакими доказательствами того, что это и в самом деле факты. А еще больше все усложняется тем, что иногда лично для меня фактическая правдивость случившегося не так интересна, как заявление самого Терри о том, что это случилось. Достаточно сказать, что на нижеследующих страницах я в любых спорных моментах придерживался доказуемой правды как мог, в то же время стараясь не портить удовольствие читателю и (что важнее) не терять неоспоримую развлекательную ценность хорошенько подчищенного факта^8.

Самый простой – и печальный – факт, разумеется, в том, что автобиография угодила в длинный список книг Терри Пратчетта, шанса прочитать которые нас жестоко лишило его безжалостное дегенеративное заболевание мозга. Это утрата для всех, кто любил Терри, вдобавок к утрате самого Терри, и ни ту ни другую утрату, увы, уже никак не восполнить. Но все же я со всей скромностью предлагаю свой портрет этого человека, основанный на моих воспоминаниях, воспоминаниях Лин и Рианны, воспоминаниях Дэйва Басби, Колина Смайта и столь многих других, так хорошо его знавших, – и на воспоминаниях самого Терри, которые он записал или рассказал.

И лично я постараюсь представить, что Терри, стоящий у меня за спиной, пока я вношу свою лепту в его историю, не всегда твердит: «Чушь! Все было совсем не так!» – а хоть иногда говорит: «Хм-м. Ну, пожалуй, как-то так оно и было…»

СНОСКИ

1 На момент написания этой книги в 2021 году общий объем продаж дошел до 100 миллионов книг.

2 Еще частенько говорили, что Терри принадлежит честь быть «самым воруемым писателем в Британии» – эта шутка выросла всего из одного случая, но с тех пор преследовала его до конца жизни. Достоверной статистики в этой области нет, но Терри в любом случае не возражал. Ко времени, когда люди начали воровать его книги, он считал, что уже получил за них достаточно.

3 Или, как он выразился в 1999 году в интервью Дэвиду Лэнгфорду для Ansible: «Когда у вашего светового меча из “Звездных войн” отвалится лазер, Джордж Лукас об этом не узнает. Но если у свечки окажется не тот цвет, то чертовы письма посыплются на меня». Франшиза другая, суть та же, хоть и с лишним красным словцом.

4 Проще говоря, начинка рудиментарного синтезатора речи. Хотя вы, наверное, и так знаете.

5 Сборник эссеистики Терри, 2014 год.

6 Настоящую пастушью кибитку, прошу заметить, – и это задолго до того, как Дэвид Кэмерон, бывший премьер-министр от тори, навсегда испортил образ литературной деятельности в кибитке.

7 Терри любил сноски.

8 В этом отношении нашим первым другом будут сноски – место, где можно выдвигать поправки и альтернативные толкования, не замарав лоск оригинальной истории.

Часть первая

1. Опасная черепица, крот в одежде и побег от вынужденного козловства

Он не просто фантазировал. Порой, говорил Терри, плоды его детского воображения представали такими яркими, такими реальными, что больше напоминали галлюцинации, чем фантазии, – они были для него не менее материальными, чем родители, или дом, или деревня его раннего детства.

Например, как в тот раз, когда он, проходя через заброшенный меловой карьер недалеко от дома, увидел, что в земле под ногами плавают скелеты рыбок, – предположительно, просто ассоциация с микроископаемыми, о которых он недавно узнал в школе или, скорее, вычитал в библиотечной книжке, но теперь ожившая и в самом деле юркающая в меловой пыли.

Или в тот раз, когда его пятилетнего повели посмотреть на Санта-Клауса в лондонском универмаге «Гемеджес», а он, витая в облаках, убрел от матери, и она искала его, пока он катался на эскалаторах и в одиночку странствовал средь праздничных украшений, запрокинув голову в полном благоговении, нисколько не замечая поднятой им же паники.

Та встреча с Санта-Клаусом тоже, конечно, стала важной и запоминающейся, хотя Терри признавался, что так и не набрался смелости посмотреть ему в глаза – ведь, как он рассказывал, «нельзя видеть лик бога». Но и полет на Северный полюс на деревянном самолете, за иллюминаторами которого пискляво поскрипывали нарисованные на полотне облака, и встреча с эльфами – все это отпечаталось в воображении Терри. Просто не так сильно, как вся мерцающая вселенная под крышей универмага, украшенного к Рождеству^1.

А поезд, что в тот день привез их в город? Эти поезда еще казались дружелюбными, если ехать в них или просто находиться внутри, но снаружи, с платформы, их рев, грохот, клубящийся черный дым, и то, как они словно пытаются утянуть тебя за собой, врываясь на вокзал на всех парах… ведь эти штуковины явно были живыми, да к тому же – самыми настоящими демонами, правда? Пятилетний Терри думал, что да.

Так что это была не совсем метафора, когда много лет спустя он сказал в интервью, что «зарабатывает на жизнь умеренными галлюцинациями». Похоже, он очень быстро узнал, что есть вещи внутри вещей, миры внутри миров – совершенно зримые, практически ощутимые и уж точно созревшие для рассказов, если только постараться и уделить им время.

* * *

Первым его домом была маленькая, неказистая – проедешь и не заметишь – деревенька Фоти-Грин, находившаяся в лощине у Чилтернских холмов в Бакингемшире, – «что-то вроде Ларк-Райза, если Беконсфилд – это Кэндлфорд[2], – описывал ее Терри в своих заметках для автобиографии. – Не столько населенный пункт, сколько местечко в лесах и полях, где всего-то и есть что 36 человек и одна телефонная будка»2.

А еще, надо отметить, деревенский магазин, паб «Королевский стандарт Англии» и – по крайней мере, некоторое время, согласно воспоминаниям Терри, – лавка сладостей. «Я точно знаю, что лавка сладостей была, – настаивал он, – потому что покупал там анисовые шарики, и “Блэк-Джеки”, и “Шербет-Фаунтейнс”, и “сладких креветок”, причем иногда всего за фартинг. Один Бог знает, на что они выживали».

И в самом деле, непохоже, что в Фоти-Грине хватало детей, чтобы работала, пусть и недолго, целая лавка сладостей; из времен, когда он еще носил шорты, Терри припоминает ватагу всего в полдесятка его ровесников – «зыбкое облако из ребятишек, которые ссорились, исследовали, дрались», бродили по меловым карьерам, лесам да полям и в целом насмехались над нынешними переживаниями о безопасности детей. «Мы падали с деревьев, – писал Терри, – и залезали обратно, чтобы упасть поинтересней».

Фоти-Грин был таким маленьким и сплоченным обществом, что если одна мать звала ребенка домой на чай, то по домам бежали сразу все. Что важнее, кроме детей, в число тех самых тридцати шести человек входили, по воспоминаниям Терри, «пожилые и высушенные профессиональные огородники в плоских кепках и с курительными трубками, каждое утро безмятежно катившие на черных велосипедах в процветающую деревню Нотти-Грин, где-то в миле от нас», и затем по вечерам «столь же безмятежно катившие обратно, нередко – с чем-нибудь привязанным к рулю, например свертком саженцев капусты».

Одним словом, тихая сельская местность. Здесь Пратчетты и жили в маленьком съемном коттедже с такими примитивными удобствами, что Терри не мог о них рассказывать, не скатываясь в пародию на скетч о четырех йоркширцах^3. («Коридор? Да я мечтал жить в коридоре. Для нас это был бы дворец…» – и так далее.)

Например, в шато Пратчеттов не было водопровода: каждое утро отец Терри подтягивал шланг к водокачке на соседнем участке и наполнял металлический бак в судомойне на весь день. Не было, следовательно, и туалета со смывом – была «комнатка» в пристройке на задах, которую окуривала дезинфицирующими средствами мама Терри и где находился биотуалет «Элсан» – его приходилось периодически опустошать в свежевырытую яму в огороде. (И это официально считалось худшей обязанностью недели – зато хотя бы помидоры шли в рост.)

На стене снаружи «комнатки» висел на крюке жестяной душ – в банный вечер его переносили внутрь. Газ для плиты привозил грузовик – в больших сменных баллонах «Кэлор», которые надо было закатывать в гостиную, – а радио (тогда еще никакого телевизора) работало на заемном аккумуляторе размером и весом с кирпич, который каждый месяц приходилось возить на самодельной металлической тележке в беконсфилдский филиал «Радио Ренталс» и обратно. Любишь слушать музыкальные передачи Down Your Way и Family Favourites – а Пратчетты явно любили, – изволь и тележку возить. В доме имелась судомойня, что, конечно, звучит роскошно, вот только кухни к ней уже не прилагалось, из-за чего судомойня, как выразился Терри, смахивала на «телегу без лошади». Эта тесная, темная и сыроватая каморка служила им и мойкой, и кухней одновременно.

Но, как ни крути (и тут снова нельзя не почувствовать настроение «Четырех йоркширцев»), этот дом хотя бы обеспечивал Пратчеттов крышей над головой – а британские крыши немало пострадали в период с 1939‐го по 1945‐й, так что и это не пустяк. Даже если крыша не самая прочная и от малейшего ветерка линяет черепицей, создавая эффект бомбардировки для тех, кто входит и выходит. «Если слышишь на крыше шорох, – писал Терри, – ты не бежишь, а просто прижимаешься к стене и смотришь, как шальная черепица слетает с карниза и разбивается перед тобой вдребезги. На это даже внимания не обращали, настолько вошло в привычку».

Прибавим все еще сохранявшуюся карточную систему (по карточкам выдавали масло, мясо, сыр, чай, джем), длинные нагруженные бельевые веревки по четвергам и полное отсутствие тинейджеров, которых тогда еще даже не придумали, – и Фоти-Грин будет хрестоматийным примером аскетичной жизни сельского рабочего класса Британии в послевоенные годы. И в этот скромный, а в чем-то и откровенно опасный мир Дэвид и Айлин Пратчетты привели новорожденного сына Теренса Дэвида Джона, появившегося на свет в беконсфилдском роддоме «Магеллан» 28 апреля 1948 года. («Я Телец, но на самой грани, – заметил насчет своей даты рождения Терри, – видимо, поэтому никак не могу подобрать себе штаны по размеру».)

Ребенок задержался на три дня и появился после долгих и тяжелых родов, венчавших, судя по всему, осложненную беременность. Поэтому, наверное, нет ничего удивительного в том, что Айлин в родильной палате, получив в руки отпрыска, приветствовала его в нашем мире словами «дождались-таки» и позже заявляла, что не сходя с места решила никогда больше не подвергать себя ничему подобному^4. И она сдержала слово. В разные периоды Терри делил семейный дом с почти безмозглым спаниелем, с черепашкой Фидиппидом, нареченной в честь самого первого бегуна-марафонца, и с волнистым попугайчиком Чхотой, но с другими маленькими Пратчеттами – никогда.

«Вскоре после этого, – писал Терри о своих первых мгновениях после затянувшихся родов, – меня представили отцу, хотя я той первой встречи не помню». В свое время и в куда более благоприятных для них обоих обстоятельствах Терри узнает об отце больше, в том числе ту важную подробность, что тот работает механиком в «Олд-Таун Гэрейдж» в Беконсфилде. Дэвид Пратчетт был невысоким, худым, совершенно лысым мужчиной с тонкими усиками – и, по словам его сына, «гением починки машин». Вторая мировая только что предоставила ему возможность отточить свое мастерство в Королевских военно-воздушных силах. Дэвид служил в Индии и – по крайней мере, как он рассказывал Терри, – наслаждался сравнительно бестревожной войной и грелся на теплом солнышке, по ходу дела коллекционируя хорошие клички для волнистых попугайчиков^5 и совершая такие впечатляющие подвиги, как починка машины командира авиакрыла в чистом поле заведением стартера вручную. Затем он привез свои таланты обратно в Беконсфилд, где они пришлись ко двору.

«Клянусь, если бывают заклинатели лошадей, – писал Терри, – то мой отец умел слушать машины. Один конец большого гаечного ключа он прикладывал к виску, а второй – к двигателю, и металлический зверь раскрывал ему свою душу. Хозяева довольно дорогих машин хороших английских марок вроде “Бентли” и “Ягуара” ехали в “Олд-Таун Гэрейдж”, чтобы их послушал он». Во времена безденежья его репутация была семье на руку. Терри помнил, как отец возвращался домой по вечерам и отмачивал руки от смазки и масла в тазу с мыльной водой, рассказывая Айлин, какие получил чаевые от зажиточных завсегдатаев.

Дэвид мог вернуть из мертвых и полную рухлядь, поэтому, что необычно для семьи их статуса, у Пратчеттов всегда имелась своя машина – однажды даже «довольно стильный аэродинамичный “Ровер P4” – “Роллс-Ройс” для бедных», с прикуривателем и кожаным салоном. В конце концов Дэвид продал его коллекционеру, но Терри, несмотря на всю стильность машины, об этом нисколько не жалел. «Я всегда скользил на заднем сиденье из стороны в сторону, а во время долгих поездок на море в салоне воняло, как от дохлой коровы».

Еще одно неизгладимое воспоминание Терри из тех долгих летних поездок на (неизменно) побережье Корнуолла: как машина двигалась через «тучи дыма и всполохи пламени» во время августовского выжигания стерни.

Мать Терри, Айлин Пратчетт, в девичестве Кирнс, была ирландкой по происхождению, а выросла в лондонском Ист-Энде. Она работала секретаршей в «Истон энд Ролл» – беконсфилдском универмаге – и была отличной бухгалтершей, умевшей, по словам Терри, вверх ногами сложить цифры в столбик быстрее, чем большинство людей складывают в обычном положении. В те дни ее характер был энергичным, слегка озорным: она любила потанцевать и выпить и была местной светской львицей. Когда под конец жизни инсульт лишил ее способности говорить, Дэйв Басби – близкий друг Терри, хорошо знавший Айлин и Дэвида, – сказал, что «будто злой бог отнял у нее самое драгоценное».

Но при этом она была внушительной, властной супругой и матерью и – совершенно очевидно – главой семьи. Дэвид, которого она поймала в семнадцать лет, был у нее под каблуком, что он и сам с удовольствием признавал и чего как будто совершенно не стеснялся. А Терри, как часто бывает с единственными детьми, испытал на себе как привилегии безраздельного материнского внимания, так и его недостатки – и давление, оттого что стал единственным воплощением ее послевоенных надежд и устремлений.

«Мои родители оба надеялись на лучший мир, – писал Терри. – Но мать явно считала, что преуспевать надо уже в этом – и, хотя я этого тогда не знал, подозреваю, что для нее мерилом успеха был я. Космическая гонка еще не началась, а она уже готовилась запустить меня на самую высокую орбиту – за уши, если придется».

Наверное, первым свидетельством этих далеко идущих амбиций стало то, что в три года Терри записали в очень хороший детский сад под управлением двух пожилых светских дам в одном из зеленых районов Беконсфилда. В своих воспоминаниях Терри сравнивал его с дамскими школами из тридцатых – то есть это было место, где ребенку из высшего класса прививали социальные навыки и прежде всего манеры. Делая скидку на возраст их группы, в основном детей учили поднимать руку, чтобы отпроситься в туалет; но кроме этого в учебном плане карапузов присутствовали калистеника и (тут Терри передергивало) народные танцы.

А также нюханье цветов – уж что-что, а это Терри горячо приветствовал.

«Как-то раз одна из тех дам принесла из сада великолепные розы и дала каждому по одной, чтобы мы наслаждались их ароматом, пока она читала:

Ах, кто же ответит, кто мне намекнет, Что в сердце у бархатной розы живет? Может быть, пикси? А может быть, эльф? А может, сама королева фей?

Понятия не имею, под чем она была, но я унюхался до умопомрачения. Бог весть, как это на меня повлияло, но у меня есть пара догадок».

Кто знает, как бы все обернулось, продолжай Терри обучение в том же утонченном духе. Быть может, он стал великой потерей для ботаники – а то и для народных танцев. Но скоро Терри исполнилось четыре – и его автоматически вырвали из благоуханной гостиной и запустили в куда более традиционную казенную среду Холтспурской начальной школы на Черри-Три-роуд – в полутора милях от дома, на западной окраине Беконсфилда.

Он опоздал к учебе на день. Родители планировали провести летний семейный отпуск в Корнуолле и не собирались сокращать его ради такой мелочи, как первый день сына в новом образовательном учреждении. Позже Терри говорил, что из-за этого беспечного решения стал отставать от сверстников с первого же дня – то есть со второго же, с точки зрения всех остальных. Как минимум это не позволило ему поучаствовать в битве за вешалки. У всех его одноклассников над вешалками были картинки, чтобы их было проще опознавать. Вместо того чтобы в равном бою застолбить ковбойскую шляпу, слона или танк, Терри пришлось мириться с последним оставшимся деревянным крючком, чахнущим под кривоватым изображением двух вишенок^6. «А ведь у меня были неплохие шансы…» – горестно писал Терри.

Даже под очевидно заботливой опекой миссис Смит, их классной руководительницы, Терри в школе пришлось тяжело. Ему все давалось с трудом. Он начинал писать левой рукой, а на середине страницы переходил на правую^7. Не сразу начал читать. Ему было интересней искать способы залезть на парту, чем просто за ней сидеть. И в целом он будто не мог сосредоточиться – по крайней мере, на том, на чем и когда требовали сосредоточиться учителя. «Я мог часами напролет висеть вверх тормашками на лещине в нашем саду», – говорил Терри слегка уязвленным тоном человека, чьи таланты не ценили по достоинству. Но в школе требовали большего, чем умения висеть вверх тормашками, и он еще не придумал, что с этим делать.

Впрочем, этот ребенок – «вечно слегка испуганный обладатель расцарапанных коленок», как описывал себя Терри, – явно был смышлен. В каких-то отношениях – не по годам. Очевидно, он о многом задумывался. Почему, спросил он однажды мать, легендарный маршрут Фидиппида называется марафонским? Ведь, очевидно, по тому же принципу, по которому спереди на автобусе указывается пункт назначения, а не отправления, технически он должен называться афинским. Мать не нашлась, что на это ответить.

И он определенно много знал. Кажется, довольно рано и сильно его задело, что, когда класс спросили, откуда берется дождь, а Терри немедля вскинул руку и ответил «из моря», он заслужил только насмешливый хохот от сверстников и аккуратную поправку от учителя, ожидавшего ответа «из облаков». Но ведь Терри знал, что прав. Это круговорот воды в природе. Что ж это за место такое, где людей вознаграждают не за правильные ответы, а за те, что хочет слышать учитель?

Директором Холтспура был некий Генри Уильям Тейм. Этот человек в очках с толстой оправой, с усами и аккуратно зализанными волосами был заметным явлением в своей школе – автором и постановщиком ежегодных пантомим, в которых и сам любил поучаствовать, часто – в роли великана. Он посвятил этой школе тридцать один год жизни. Еще он во многом считался революционером и предметом восхищения. Тейм был влиятельным защитником скандальной идеи введения полового просвещения в школах, в том числе – в последнем классе начальной^8.

К сожалению, он заслужил неизмеримое презрение Пратчеттов, но не своими передовыми взглядами на половое просвещение, а решением разбить учеников на два потока: тех, кто считался способным сдать экзамены для одиннадцатилетних в выпускной год и попасть в лучшие средние школы округи, – и всех остальных. По одну сторону водораздела, как это видел Терри, находились овцы, а по другую – козлища. По словам Терри, холтспурское стадо делили уже в шестилетнем возрасте. И, к его смятению, – а главное, к смятению Айлин, – Терри оказался среди козлищ. Думаю, не будет преувеличением сказать, что такая ранняя оценка его будущих способностей, воспринятая как личная «ожесточенная неприязнь» Тейма, зародила у Терри горькую обиду длиною в жизнь. Это словно подтверждало его худшие подозрения, что школа не столько поощряет тебя развиваться, сколько следит, чтобы ты не вышел за назначенные тебе рамки, – и эти подозрения обоснованно разделял отец Терри, который в свое время на экзамене для одиннадцатилетних столкнулся с вопросами по темам, которых ему никогда не преподавали.

Когда в 2011 году Терри попросили написать пару слов на шестидесятилетие школы, он лукаво согласился, но решил не ограничиваться полунамеками. «Честно говоря, я вспоминаю Холтспурскую школу не слишком тепло, – написал он. А потом так же лукаво взял вину на себя: – Но, возможно, дело в том, что я был идеальным воплощением раздолбая и мечтателя»[3]. Впрочем, не думаю, что он хоть на миг в это верил. Его многолетняя точка зрения – школы были бы куда лучше, если бы старались искать и лелеять раздолбаев и мечтателей.

Когда ее сына зачислили в группу отстающих, Айлин не смолчала. Если школа может предложить ее единственному отпрыску только узкие рамки, уж она проследит, чтобы он за них вышел. Полторы мили пути на учебу по утрам стали их личной продленкой и ее возможностью передать Терри то, что она знала, и подтолкнуть его в том направлении, в котором школа, очевидно, толкать не собиралась.

«Она сыпала фактами так, словно у них был срок годности, – писал Терри. – Рассказывала о королях, рыцарях, Робине Гуде и верблюдах. Рассказывала, что монахи живут в монастырях, а макаки – на деревьях, и главное – не путать. Рассказывала, что Америка далеко и добраться до нее стоит тысячу фунтов. А еще пела песни и пересказывала сказки, которые слышала от своего ирландского дедушки, а среди них – откровение, что пчелы на самом деле фейри, в чем лично я сомневался. Знал ли я тогда, что вообще значит это слово? С моей мамой и не угадаешь».

Что важнее, Айлин, чтобы сын больше читал, предложила уговор: пенни за каждую внимательно прочитанную страницу. Терри, знавший, что пенни можно обменять на «Блэк-Джеки», согласился. «Я был не дурак, – писал он. – Я умел пробежаться по тексту и запомнить достаточно, чтобы ко мне не придирались. Но большой любви к чтению не испытывал. Я справлялся. Разве этого мало? Мама считала, что да».

С приближением экзамена Айлин стала давать ему по вечерам образцы заданий прошлых лет. Увидев, как плохо у него получается, она заплатила одному учителю на пенсии, чтобы тот каждую неделю дополнительно занимался с Терри у себя дома. Терри сдаст экзамен, что бы там ни решила система. Уж Айлин за этим проследит.

* * *

Возможно, вопреки современному мнению, после войны Британия была не самым религиозным местом. В 1948 году только 15 процентов респондентов сообщили «Гэллапу», что ходили на церковную службу в прошлое воскресенье. Только один из десяти участников опроса «Масс-Обзервейшен», проведенного примерно в то же время в Лондоне, сказал, что посещает церковь «довольно регулярно», а Совет архиепископов сообщал, что «90 процентов людей не посещают или почти не посещают церковь»9. А значит, Дэвид и Айлин Пратчетты находились среди большинства, когда решили, что институциональная религия не имеет к их жизни никакого отношения. Поэтому Терри смог сказать о них в 2010 году на первой лекции в качестве профессора Тринити-колледжа: «Меня растили в любви, при необходимости в строгости (это были короткие и эффективные периоды) и – да будут они благословлены за это решение – без религиозных убеждений»[4].

Айлин выросла католичкой, но к моменту рождения Терри давно уже не ходила в церковь, а брак с англиканцем в англиканской церкви, по всей видимости, отрезал ее от большей части семьи. Свидетельство этого раскола – множество тетушек и дядюшек со стороны Кирнсов, о которых Терри никогда даже не слышал. Не присутствовало христианство и в домашних разговорах. В шесть лет невинный Терри наткнулся на то единственное, что осталось у Айлин католического, – маленькое и дешевое деревянное распятие на комоде в родительской спальне, – и принес ей с бессмертными словами: «Мам! Я нашел палку с акробатом».

Даже тогда, похоже, объяснение Айлин было таким уклончивым, что Терри больше не вспоминал об этой странной страдальческой фигурке в набедренной повязке. Так или иначе в будущем этому распятию находилось место в неприметном, но надежном уголке каждого дома, где жила Айлин, в том числе в доме престарелых в Солсбери, где она провела свои последние дни. После ее смерти мы с Терри всюду его искали, и он пришел в отчаяние, когда распятие не нашлось. После того как я наконец обнаружил его под какими-то другими вещицами, облегчению Терри не было предела. Распятие отправилось в Часовню – и с ним в руке он диктовал некоторые строки об этом периоде своей жизни.

«Не знаю, чем ее утешало это крошечное перекошенное лицо, – говорил Терри, – но сейчас я вижу лицо скромного плотника, который всего-то хотел сказать людям, чтобы они были добрее друг к другу, – золотое правило столь многих мудрецов, – а его за все старания замучил до смерти тиран с подначки фанатиков. Возможно, мораль здесь – не слушать тиранов и свергать фанатиков».

Еще Терри любил отмечать, что послание Христа не так уж сильно отличается от послания Билла и Теда из фильма «Невероятные приключения Билла и Теда»: будьте невероятны друг к другу. И, говорил Терри, кому придет в голову спорить с таким советом?

Впрочем, в церковь Терри не ходил, да и местный священник – преподобный Оскар Маспратт, англиканец из церкви Святой Троицы в Пенне – семью не впечатлил. Высокий и тощий, из-за детского недопонимания он навсегда запомнился Терри как преподобный Маскрат («мускусная крыса»), а Дэвида и Айлин с ходу возмутил своей привычкой обращаться к прихожанам – «по крайней мере, если они из рабочего класса», мрачно предположил Терри, – по фамилиям.

Викарий лишился остатков уважения семьи, когда, зайдя однажды на чай, назвал маленькую медную статуэтку Будды в гостиной (ее привез из Индии отец Терри) «языческим идолом». Судя по всему, из-за такого оскорбления Айлин тут же показала преподобному Маспратту на дверь – даже «скинула его с крыльца»[5] в более красочных версиях этой истории. Насколько именно невежливо выставили викария, мы уже не узнаем, но новых чаепитий точно не последовало. Когда тем вечером с работы вернулся отец и узнал о подробностях встречи, он лихо окрестил викария «вонючим старым ханжой». «Я тогда не знал слова “ханжа”, – сказал Терри, – и запомнил его на будущее».

Наверное, жаль, что все так кончилось. Терри и его родители с их врожденным подозрением к институциональной власти, похоже, несколько недооценили преподобного Оскара Маспратта. Во всяком случае, газета Bucks Free Press, где в свое время будет работать Терри, нашла в его жизни достаточно удивительного, чтобы в 1988 году посвятить ему трехчастную статью из серии «Примечательные викарии Пенна». Будучи военным капелланом, он участвовал в боях при Эль-Аламейне, в обороне Мальты и высадке в Нормандии в день «Д»; в 1962 году его пригласили в Вашингтон провести англиканскую службу во время Карибского кризиса; в 1983 году он провел тайные похороны шпиона Дональда Маклейна. В общем и целом, создается впечатление, что с таким викарием Терри было бы интересно поболтать. Увы, он называл Дэвида Пратчетта «Пратчеттом», а не «Дэйвом» и (предположительно) некорректно отозвался об их буддистской статуэтке, поэтому не срослось.

В 1957 году, когда Терри было девять, семья перебралась из съемного коттеджа на милю южнее – в дом 25 по Аппер-Райдинг в Холтспуре, в новой террасе[6] на девять домов на западной окраине Беконсфилда, недалеко от начальной школы Терри. Что важно, теперь у Пратчеттов появилась роскошь в виде водопровода (и с холодной, и с горячей водой), настоящая кухня вместо судомойни, крыша с прочной черепицей и (чудо из чудес) ванная комната с унитазом.

Находясь на краю застройки, дом предлагал и открытый вид на сельскую местность. Терри мог выглянуть из кухни и увидеть не только всю дорогу до школы, но и все, что лежало за ней, до самого Пенна. Был в этой панораме и дом презренного преподобного Маспратта, на который в светлый день падали солнечные лучи, давая отцу Терри повод пошутить подобающе зловещим тоном: «Солнце светит праведникам». Терри чувствовал, что поначалу родителям было грустно расставаться с прежним жилищем, даже несмотря на смертоносную черепицу. «Но после пары приемов ванны они передумали». В этом доме он прожил до самой женитьбы.

К этому времени интересы Терри начали распространяться дальше висения на деревьях. Быть может, школа его и не увлекала, но многое вне школы увлекало с легкостью. Как-то раз отец предложил Терри вместе собрать ламповый радиоприемник без батареек, чтобы он слушал его у себя в спальне. Вместе они обшарили пыльные ящики в садовом сарае и нашли старые наушники и все необходимое для антенны. «В тот вечер, – отметил Терри, – я, сам того не зная, стал нёрдом».

На катушке того первого приемника была надпись: «Что несут дикие волны?» Терри, в принципе не умевший расставаться с приборами, хранил его в коробке до конца жизни. Учитывая, что тогда первой среди помех проступала BBC Radio 3 с ее взрослым репертуаром серьезных дискуссий и классической музыки, обычно дикие волны полнились лекциями доктора Леона Рота «Миф, наука и религия» или музыкой Бузони в исполнении Альфреда Бренделя. Но Терри все равно сидел и слушал завороженный, потому что звуковые волны, попадающие из внешнего мира прямиком в спальню безо всяких батареек – это, как ни посмотри, волшебство. Чтобы позвать его за стол, родители вынуждены были ходить за ним в спальню и силком оттаскивать от наушников.

Под отцовским влиянием он стал тянуться к страницам журнала Practical Wireless («Практическое беспроводное радио», или «Практически беспроводное радио», как они его переименовали) – ежемесячной библии (цена – 1 шиллинг, 3 трехпенсовика) для апостолов, ищущих судьбоносного просветления в сложных монтажных схемах для создания, скажем, помехозащитных антенн или приемников средних волн.

Ограниченный бюджет научил его бережливости в отношении драгоценных компонентов. Терри помнил, как пришел с отцом в мастерскую по починке телевизоров в Беконсфилде, передал через стойку мелочь и гордо покинул помещение с бумажным кульком, где лежал один-единственный транзистор размером с наперсток. В дальнейшем он купил транзисторный соединитель, чтобы было проще переставлять этот незаменимый драгоценный транзистор в разные самоделки, не поломав его тонкие хрупкие «ножки». Узнал он и о том, что электричество – это весело, особенно если умеешь подвести провода от магнето к рукоятке двери сарая, чтобы папу ударило током. Когда в онемевшие пальцы вернулась чувствительность, отец даже якобы им гордился.

А еще был космос. Чтобы интересоваться ночным небом, лучше времени не придумаешь: шла вторая половина пятидесятых, когда Америка и Советский Союз наращивали свои конкурирующие исследовательские программы, а новости полнились разговорами о ракетах невообразимой мощности, спутниках и перспективе (когда же уже?) пилотируемого полета в космос. Терри, конечно же, был заворожен – а укрепляла эту завороженность чайная компания «Брук Бонд».

В 1956 году, когда ему было восемь, все его родственники и прочие знакомые получили требование, если их не затруднит, увеличить потребление чая, чтобы Терри собрал всю коллекцию карточек «Брук Бонд» из серии «В космос». У альбома для карточек (6 пенсов) была синяя обложка с внушительной надписью: «Серия из 50 карточек на тему астрономии, одобренная доктором наук Э. Хантером, секретарем Королевского астрономического общества». Терри любовался цветными рисунками планет, впитывал информацию с обратных сторон карточек, собрал их все. Так в нем пробудилась неугасимая любовь к астрономии.

Много лет спустя, когда его собственная коллекция уже давно пропала, Терри овладело внезапное желание снова заполучить альбом от «Брук Бонд» – просто проверить, сохранил ли он прежнее очарование. Работа в Часовне встала – мы зашли на eBay.

Как оказалось, серию выпускали дважды – в 1956‐м и в 1958‐м. Издание 1956 года было редким, на тыльной стороне этих карточек значилось: «Выпускается с чаем “Брук Бонд” “Чойсест” и “Эджлетс”», а на карточках издания 1958‐го – «Выпускается в пачках чая “Брук Бонд” “Чойсест”, “ПГ Типс” и “Эджлетс”». Для пуриста – разница немалая. Искомая версия 1956 года, когда-то принадлежавшая Терри, шла за 300 фунтов, а версия 1958‐го – за 60, и я знаю, какую бы требовал мой внутренний увлеченный коллекционер на месте Терри. Но он – не разбрасывавшийся деньгами, даже когда вполне мог себе это позволить, – купил версию за 60 фунтов. И правильно сделал – ее хватило. Когда пришла посылка, он аккуратно ее развернул и нерешительно листал страницы. Картинка «Планеты и их луны» на девятой карточке в серии, которую он в детстве увидел первой, вновь продемонстрировала свое гравитационное притяжение – и прошедших лет как не бывало. «Прямо как у того парня, Пруста, – произнес Терри с мечтательной улыбкой. – Он ест печеньку – и возвращается назад во времени». Ну, как-то так, да^10.

Увидев зарождение нового интереса и, как обычно, стремясь лелеять все, что поможет сыну проложить путь к первопроходческой, внушительной и в потенциале даже переворачивающей мир работе, мать возила его на световое шоу в Лондонском планетарии со знаменитым бледно-зеленым куполом на Марилебон-роуд. Видимо, это произошло вскоре после открытия планетария в марте 1958 года, и та поездка стала для Терри очередным ошеломительным и формирующим опытом. Даже больше пятидесяти лет спустя он еще вспоминал, «как опустилась бархатная тишина, пролился свет, зарокотал оживший проектор и небеса раскрылись на земле». Потом мать предложила ему зайти в знаменитый музей восковых фигур мадам Тюссо по соседству – практически обязательный ритуал для большинства детей второй половины двадцатого века. Но Терри ответил, что лучше бы еще раз посмотрел световое шоу в планетарии, – что они и сделали.

Так с помощью маркетингового отдела «Брук Бонд» и специалистов по спецэффектам планетария Терри быстро стал юным знатоком астрономии. Однажды утром он – этот малец в шортах – даже заметил за завтраком ошибку в описании Марса на задней стороне пачки кукурузных хлопьев «Келлогг» и (неизвестно, по совету матери или исключительно по собственному не по-детски ответственному решению) прилежно известил об этом производителей.

Увы, ошибся на самом деле Терри: масса Марса оказалась именно такой, как указали в «Келлогг». Но все равно он получил от них вежливый ответ, а что еще лучше – несколько бесплатных пачек хлопьев, чем заслужил восхищение отца, чьи вечные старания найти дармовщинку Терри переплюнул с такой легкостью. Однажды Дэвид Пратчетт написал в компанию по производству бритв, что протянул на одном их лезвии целый год, – он был абсолютно уверен, что такая горячая похвала обязательно окупится. Спустя несколько дней пришел разочаровывающе маленький конверт с единственным новым лезвием и посланием в том ключе, что компания рада слышать добрые слова о долговечности своего продукта – «и, пожалуйста, примите от нас новый годовой запас».

В рамках тех же поощрений к знанию родители купили Терри телескоп. Не то чтобы хороший – Юпитер в его туманном оке представал «трясущимся шариком из радуг». Но для чего еще нужно воображение, как не для исправления таких недостатков? Терри стоял в ночном саду на окраине Беконсфилда и исследовал Луну.

* * *

А потом в мире Терри вдруг появилась книга про барсука, и водяную крысу, и жабу, которая умела водить.

«Будь у вселенной тяга к театральности, – писал Терри, – в этот момент раздалось бы слышимое “дзинь!” – вполне возможно, исполненное на арфе».

Это-то и стало для него переломным моментом, озарением, минутой, когда с глаз спала пелена, двигатель с щелчком сменил передачу – и жизнь на полной скорости понеслась в совершенно новом направлении. Он вместе с родителями был в Лондоне, в гостях у друга семьи Дональда Гиббонса. Позже Терри как минимум рассматривал возможность, что мать договорилась с Дональдом заранее, – все это с самого начала могло оказаться очередной побудительной затеей Айлин. Пусть так. Главное – эффект. В тот день перед отъездом Терри и его родителей Дональд Гиббонс достал с полки «Ветер в ивах» Кеннета Грэма и протянул мальчику.

До сих пор, как мы видели, Терри не брал в руки книг без откровенной взятки от матери. Возможно, все это время его сопротивление потихоньку подтачивалось. Во всяком случае, он по своей воле покупал комиксы – и в одном из них познакомился с Суперменом, после чего начался период, когда он шагу не ступал без завязанного на шее красного полотенца вместо столь важного супергеройского плаща. И ему нравилось, когда в школе учитель читал вслух классику рабочего класса тридцатых – «Семью с тупиковой улицы» (The Family from One End Street) Евы Гарнетт. В той книге он слышал немало знакомого.

Но это? Это же совершенно другой мир.

«Там был крот, – писал Терри, – но он занимался весенней уборкой! Кроты, крысы и лягушки расхаживают в одежде, как люди? Да это же Эльдорадо – хоть тогда я еще не знал, что такое Эльдорадо^11. Пока мы ехали домой по Вестерн-авеню в очередной машине отца, я читал; читал в свете уличных фонарей, не предназначенных для того, чтобы освещать литературное прозрение маленького мальчика на заднем сиденье, поэтому, когда под колесами захрустела наша кремниевая подъездная дорожка, у меня уже все плыло перед глазами.

Будь тогда рядом сторонний наблюдатель, он бы увидел в окне выходящей на юг спальни очень слабый свет. Слабый, потому что из-под одеяла».

Дочитал Терри на следующий же день. И началось. Он читал – бесплатно. Читал – ради удовольствия. «Это странно проникало в голову; со временем, пока ты не замечал. Какого же размера жаба? Жабы из нашего сада умещались в руке, а эта водила машину, все еще оставаясь жабой! И никого в книге это не изумляло. Поэтому, чтобы получать удовольствие, надо было притвориться, что мир немного не такой. И мне этого хватало».

«Ветер в ивах» запустил процесс. И, как мы увидим, преображение будет по меньшей мере ошеломительным. Терри, до сих пор сторонившийся чтения, теперь приступил к задаче прочитать абсолютно все.

А между тем, опровергая мрачные предсказания Генри Тейма и полностью оправдывая бурную закулисную деятельность Айлин Пратчетт, Терри сдал экзамен – предположительно единственный из класса козлищ. В следующий раз мы увидим его уже не в шортах, а в штанах. И, разумеется, за чтением.

СНОСКИ

1 В пятидесятых «Гемеджес» на Хау-Холборн, закрытый в 1972 году, не жалел расходов на Рождество: «СМЕХ, ВИЗГ и ВОСТОРГИ целый день напролет», – сулили флаеры, имея в виду не только модель самолета, но и поставленную на праздники 800‐футовую игрушечную железную дорогу с целым поминутно продуманным дневным и ночным сценарием. Еще там, судя по всему, был неплохой отдел хозтоваров, хотя Терри об этом никогда не говорил.

2 Здесь и далее, если не обозначено иное, цитаты Терри взяты из его незаконченной автобиографии.

3 Который часто называют «скетчем “Монти Пайтона” о четырех йоркширцах» – и Пайтоны в самом деле ставили его версию на живых представлениях, но изначально скетч написали и исполнили Джон Клиз, Тим Брук-Тейлор, Грэм Чепмен и Марти Фельдман для передачи-ревю 1967 года At Last the 1948 Show.

4 Терри жил в жутком страхе перед опозданиями. Он их просто терпеть не мог – и свои гораздо больше, чем чужие. Будь его воля, он бы приезжал в аэропорт на свой рейс так рано, что технически мог бы улететь предыдущим. Не будет ли натяжкой связать эти страхи с его опозданием на этот свет и семейной легендой, в которую оно превратилось? Возможно, будет, но самого Терри это не останавливало.

5 «Чхота» – не только неплохое подражание звукам попугайчиков, но и индийское слово, которое переводится как «маленький».

6 И здесь можно найти явно более правдоподобный психологический источник присущей Терри боязни опозданий (если кто-то станет искать), чем его промедление в роддоме, но лично он всегда предпочитал второе.

7 Это со временем прошло само собой, и Терри полностью стал правшой. Однако даже во взрослом возрасте, если на столе «неправильно» раскладывали приборы, он брал нож и вилку, даже не замечая этого, и спокойно начинал есть.

8 В шестидесятых Тейм написал два ключевых текста в этой области образования: «Время взрослеть» (Time to Grow Up) и «Питер и Памела взрослеют» (Peter and Pamela Grow Up). Пример из последнего: «Если мальчик здоров и принимает участие в играх и других физических упражнениях, его организм впитает сперматозоиды и число поллюций сократится». Пожалуй, ничто не стареет быстрее радикального полового образования.

9 Источники: «Религия в Великобритании», 1939–1999: сборник опросов «Гэллапа»» (Religion in Great Britain, 1939–1999: A Compendium of Gallup Poll Data) Клайва Д. Филда и прекрасный исторический труд «Британия времен послевоенной экономии, 1945–1951» (Austerity Britain, 1945–1951; 2007) Дэвида Кинастона.

10 Марселю Прусту сенсорным порталом служило печенье мадлен, о чем Терри, разумеется, знал прекрасно, но смешнее говорить «печенька» – сразу звучишь не так претенциозно.

11 Не та обреченная британская мыльная опера (Eldorado, 1992–1993), а южноамериканская легенда о золотом городе.

2. Библиотечные книги, Средиземье за один день и новости о Бобе Монкхаусе

Весна 2017 года, нас с дочерью Терри Рианной пригласили на открытие мемориальной доски, которой Беконсфилдская управа увековечила связь Терри с Беконсфилдской библиотекой, – замечательная идея и совершенно заслуженная почесть, ведь, как мы скоро увидим, если и можно выбрать в его родном городе одно здание, которое помогло бы объяснить всю его жизнь, им станет именно библиотека.

Впрочем, мы едем не без опасений. Впервые с мемориального вечера в «Барбикане» в 2016 году нас пригласили поучаствовать в чем-то хоть сколько-нибудь публичном «в честь Терри», и мы еще не знаем, как к этому относиться и в чем будет наша роль. В то время, все еще болезненно ощущая отсутствие отца, Рианна жила под угрозой превратиться, как мы стали это называть, в «запасного Пратчетта», и мне казалось правильным ее от этого оградить. Да и каковы, пользуясь бизнес-жаргоном, «публичные аспекты» моей должности – теперь, без Терри? Я еще только начинал в этом разбираться.

А еще это неделя второй годовщины смерти Терри, и мысль об этом неизбежно гнетет нас обоих. Да и само возвращение в Беконсфилдскую библиотеку пробуждает воспоминания о двух других, очень разных случаях, когда я бывал там еще при жизни Терри.

В марте 2004 года Терри согласился выступить с речью и чтением. Его устраивало любое мероприятие с библиотекарями, а уж мероприятие с библиотекарями на его родной земле – и подавно. Тогда он полтора часа проработал за стойкой, выдавая посетителям книги, – с таким энтузиазмом, что в конце у него пришлось практически отнимать резиновый штемпель. Затем он подписывал свои книги – для тех, кто их принес, – да и практически что угодно, верный в таких случаях своей многолетней неизменной философии, которая звучала просто: «Если ты принес что-то свое и хочешь, чтобы я на этом расписался, я распишусь». В тот день он был на пике формы – в том состоянии, когда он носился на скорости 100 миль в час, а я – обычно нагруженный сумками – с трудом за ним поспевал и иногда срывался на бег. Я думал, это мне, его помощнику, положено входить везде первым, но на практике у нас часто случалась драка.

А затем – совсем другой визит, в знойный летний день 2013 года. Беконсфилдские библиотекари не стали значить для Терри меньше, но в тот день перед отъездом из Часовни на сбор средств для библиотеки ему стало совсем плохо. К тому времени прошло уже шесть лет с момента постановки диагноза – шесть лет, в которые он, в основном благодаря своей невероятной силе воли и нововведенной хитрой системе обходных путей, продолжал жить, и по большей части – как обычно, а когда это было невозможно, хотя бы делая вид, что как обычно.

Но легче не становилось. У Терри начались приступы – парализующие и пугающие, – когда внешний мир обрушивался на него всем весом. Его оставляла способность ориентироваться в пространстве, он часто не мог связать воедино запутанные сигналы мозга. И в свете этих приступов даже человек с такой стальной волей, как у Терри, начинает понимать, что всему есть предел.

Незадолго до этого он уже отменил участие во вручении золотых наград герцога Эдинбургского в Виндзорском замке – и мне это показалось важным звоночком. Этого дня он стопроцентно ждал с нетерпением – а я не могу делать вид, будто это даже в лучшие времена относилось ко всем делам, отрывавшим Терри от стола (и не касавшимся библиотекарей). «Давай каждую неделю записывать в ежедневник что-нибудь, что можно отменить, – шутил Терри. – Будем дарить себе свободный день». И действительно: если мероприятие по любой причине отменялось, неожиданно появлялись лишние часы для работы и отдыха в Часовне, воцарялась чуть ли не отпускная атмосфера. Однако поездка в Виндзор на вручение Премий герцога Эдинбургского явно не относилась к разряду «чего-нибудь, что можно отменить»1.

Но тем утром машина с водителем ждала на подъездной дорожке… ждала, ждала и ждала. Терри не мог выйти из дома. Он остался с Лин. Я позвонил и извинился от его имени. Он взял выходной на остаток дня и на следующий день. Это было неслыханно. Потом он снова собрался с силами. Но я уже с упавшим сердцем понял, что отныне над любыми договоренностями стоит вопросительный знак. Больше в его ежедневнике чернилами не пишут.

Вскоре после того случая, в утро выступления в Беконсфилдской библиотеке, его состояние снова ухудшилось. Я не представлял, как можно ехать, даже несмотря на Беконсфилд со всеми его библиотекарями. И все же он сумел добраться из Часовни в машину. До сих пор не понимаю, каким чудом. В дороге он много спал, а я переживал о том, что нас ждет на месте. Зря. Когда он вошел в библиотеку, тепло приветствуя людей по пути, казалось, что мир вернулся под его контроль. Я сидел рядом с ним на сцене в своей новой роли «хранителя историй», готовый заполнить паузы, если разговор забуксует. Но разговор не буксовал. Слышался смех – гарантированный на любом выступлении Терри Пратчетта. Рассказывая о важности библиотеки в жизни ребенка, Терри уверял, что сам в школе научился только «драться и плеваться», – может, это и было не совсем правдой, но публике понравилось. Он раскрыл, что прообразом нянюшки Ягг, ведьмы из Ланкра в Плоском мире, послужила жительница беконсфилдского Старого города – подруга его родителей миссис Пламридж, известная как миссис Плам^2.

И он говорил о Черной Мельнице – своей аналогии для зачастую холодного и бесстрастного писательского мышления, той части мозга, что ищет материал и не отключается никогда, ни при каких обстоятельствах. «Когда умирал мой отец, мать плакала и я ее утешал, – рассказывал Терри публике, – так вот, даже тогда какая-то частичка моего мозга говорила: “Так вот на что это похоже…” Все – зерно для Черной Мельницы. Все когда-то да пригодится».

Мы как раз отослали издателям рукопись «Поддай пару!», а поскольку Терри был уже не в состоянии читать, в библиотеке я сам прочитал пару страниц с телефона – эпизод, где жители Сто Лата собираются посмотреть на историческое отправление самого первого в Плоском мире паровоза. И ушли мы, как всегда бывало с Терри, под овации и добрые пожелания.

В машине он снова уснул, а я разбирался в своих противоречивых чувствах. Среди них было и огромное облегчение от того, что день, вопреки всему, прошел как по маслу. И восхищение тем, что этот человек с дегенеративным заболеванием мозга все еще на коне. Но и печаль, и тревога – сколько таких дней еще осталось?

А теперь 2017‐й, Терри уже нет, а я – снова в Бакингемшире с Рианной, снова подъезжаю к библиотеке, не представляя, чего ожидать. Первый сюрприз – количество машин. Мы не смели и предполагать, сколько человек приедет на открытие. Люди вообще выходят за порог ради мемориальных досок? И все же, кроме официальных представителей библиотеки с их гостями и россыпи фотографов от прессы, здесь собрались и фанаты, причем не только из округи, но и, как выяснилось, из такой дали, как Лидс и Суонси. Яблоку негде упасть, царит чуть ли не карнавальная атмосфера, чего обычно не ждешь на открытии не самого большого округлого украшения на стене провинциальной библиотеки. Здесь и мэр Беконсфилда со своей вычурной цепью, и люди в костюмах персонажей из Плоского мира, и городской глашатай Ричард «Дик» Смит в роскошном зелено-золотом и… ну-у… пожалуй, можно сказать, кричащем глашатайском костюме, с медалями и черной адмиральской шляпой с пером, которую Терри наверняка бы одобрил, а то и примерил сам, дай ему хоть полшанса.

И, наконец, сама доска: когда спадает бархатный покров, мы видим золотые рельефные буквы на темно-коричневом фоне, – она формальна, но трогательна и в каком-то смысле точно такая, как надо. На ней написано: «Здеся был Терри Пратчетт».

Ну ладно, нет. На ней написано: «Сэр Терри Пратчетт, OBE[7]. Родился 28 апреля 1948 года в Беконсфилде. Всемирно известный автор романов о Плоском мире и множества других литературных произведений. 1948–2015»3.

Рианна на высоте – отчего я испытываю гордость и невероятную благодарность, – а для меня следующая пара часов – во многом из-за количества костюмов – пролетает в сюрреалистическом тумане, который и не думает рассеиваться, когда ко мне подходит человек и представляется бывшим агентом покойного Боба Монкхауса. Затем он рассказывает, как сильно этот комик и бывший ведущий шоу The Golden Shot любил творчество Терри и что он был гордым обладателем как минимум одного романа о Плоском мире с автографом. Словами не передать, как я, многолетний поклонник Боба Монкхауса – и, более того, сам обладатель его автобиографии «Смех до слез: история моей жизни» (Crying with Laughter: My Life Story), – рад это слышать^4.

Одно крыло здания расширили; со стены сняли табличку «БИБЛИОТЕКА, БЕКОНСФИЛДСКИЙ ФИЛИАЛ»; место перед фасадом расчистили под парковку. Но в остальном все точно так же, как видел Терри в 1959 году: новенькая, но неказистая провинциальная кирпичная коробка, перед ней – миниатюрная бетонная площадка с парой деревьев, обязательных по городскому закону^5. Внутри единый зал с высоким потолком, хранящий множество стеллажей – хранящих, в свою очередь, отправную точку творческого пути Терри Пратчетта.

Представляю, как его туда привела мама, когда однажды в субботу отправилась за покупками, – этого ранее безразличного одиннадцатилетнего мальчишку, которого приходилось силком затаскивать в комнату с книгами, теперь пробужденного мощью «Ветра в ивах» и голодного до чтения. Более того, будучи конкретно этим мальчишкой, он внезапно поставил себе задачу прочитать все – и, хотя в первое посещение быстро выяснилось, что в Беконсфилдской библиотеке нет всего, там явно хватало всякого, а работники знали, где раздобыть остальное.

Сколько всего надо было прочитать, сколько всего открыть о том, как устроено чтение, а тут – целый зал с запахом бумаги, клея и пропылесошенного ковра, где и делаются все эти открытия. Отец рассказывал, что в детстве любил серию «Этот Вильям!» (Just William) Ричмал Кромптон, – так может, ее полюбит и Терри. Его первыми заказами в библиотеке стали две книги о Вильяме – принесенные на стойку, отмеченные свеженькой печатью с датой возвращения спустя три недели, занесенные на новую карточку с его именем: в библиотеках есть свои священно-административные ритуалы – и даже это по-своему волновало новичка.

Те книги вмиг пришлись ему по душе – возможно, отчасти потому, что истории о Вильяме резонировали с романтизированной версией деньков в Фоти-Грине – с воспоминаниями о блуждающей ватаге взаимозаменяемых ребятишек, что слоняется в блаженном безделье, ища новые способы расцарапать коленки и провести время, – а отчасти потому, что они нисколько не походили на его жизнь, но чтение, очевидно, могло подарить и это: путешествие в другие места, к другим людям.

А затем сосед, чей сын вырос из книжек про Вильяма, подарил Терри целую стопку, чтобы он мог хранить их в спальне и с чистой совестью звать своими, и тут уж пути назад не было.

«Меня околдовало, – говорил Терри о Кромптон. – Тогда я не мог бы этого объяснить, но теперь знаю, что впервые встретил иронию – словесное подмигивание, благодаря которому читатель чудесным образом чувствует себя соучастником событий. Голова кругом шла! Со словами можно играть в игры!»

В следующее посещение библиотеки он – снова по совету отца – взял пару историй капитана У. Э. Джонса о Бигглзе. Самолеты! Воздушные битвы! Взрывы! И так много! К тому моменту, как Терри вошел в двери Беконсфилдской библиотеки в 1959‐м, капитан Джонс написал о героическом летчике 65 книг, а всего он напишет 98^6. «Бигглз летит на запад», «Бигглз летит на север», «Бигглз летит на юг», «Бигглз возвращается домой»… Хоть месяцами перебирай обширные библиотечные запасы приключений – если, конечно, ты не Терри, ведь тогда хватит считаных дней. А там уж Терри перешел к «Отдохновению миссис Мэшем» Т. Х. Уайта (Mistress Masham’s Repose, 1946) о десятилетней сиротке, обнаружившей лилипутов в Нортгемптоншире, и это тоже завораживало, потому что предполагало мир, в рамках которого реален другой вымышленный мир – то есть мир «Путешествий Гулливера» Свифта. Да, кстати, он заодно и «Путешествия Гулливера» прочитал.

«Я не искал идей, техник или – жуткое слово – советов, – писал Терри много лет спустя. – Я просто впитывал»[8]. Или, как он сказал публике на том выступлении 2013 года, «Я читал, пока голова не начинала трещать по швам». И речь шла не только о погружении в текст – он предполагал, что польза есть уже от пребывания рядом с книгами. «Почему-то, – писал Терри в заметках для автобиографии, – мне казалось, будто достаточно находиться в библиотеке, будто содержимое книг проходит через кожу в каком-то подобии осмоса, и даже сейчас я не уверен, что так уж ошибался».

Все это объясняет, почему его походы в библиотеку в субботу утром начали растягиваться. В конце концов он стал приходить сюда, не только чтобы возвращать прочитанные книги и выбирать новые, – он просто шатался у шкафов часы напролет. Кажется, Терри засиживался по выходным в Беконсфилдской библиотеке так же, как другие стоят по субботам в магазинах гитар – просто чтобы быть там, рядом с тем, что так любишь, среди своих.

И каким-то образом из этих походов родилось что-то вроде работы. К двенадцати Терри внедрился в штат библиотеки в должности субботнего мальчика. Открывала ли библиотека такие вакансии? Были ли вообще до него «субботние мальчики»? Похоже, Терри, никого не спрашивая, просто перешел от праздного шатания к посильной помощи – так и появилась его работа. Сперва он в основном расставлял книги по полкам. Потом сидел за столом со стопкой поврежденных томиков и помогал их восстанавливать, орудуя клеем и скотчем, ножницами и скальпелем^7. В конце концов ему рассказали и о чудесах десятичной классификации Дьюи. Но ни разу не заплатили.

Но вот в чем прелесть: за старания маленький, но услужливый и явно настойчивый паренек в очках стал выгодополучателем негласного уговора, по которому начальство сквозь пальцы смотрело на то, сколько книг он выписывает самому себе. Позднее Терри по-разному оценивал максимум одновременно взятых им книг, но чаще всего звучало число 67. Никто особенно не возражал, что целые полки изданий, по праву принадлежащих жителям Беконсфилда и его окрестностей, временно переезжали в спальню Терри.

Иногда посетители просили у него совета. «Люди, приходившие в библиотеку, – вспоминал Терри, – останавливали странного, но безобидного мальчишку, таскавшего стопки книжек, и задавали вопросы типа: “Что у вас подходит для ребенка восьми лет?” А я отвечал: “Книга для ребенка двенадцати лет”, – потому что мне всегда казалось, что родители, которым приходится обращаться к библиотекарям, не понимают, как на самом деле читают те, кто любит читать. Кто захочет читать книгу, которая ему подходит? Точно не я. Я хотел неподходящих книг».

Был ли неподходящим «Специалист» (The Specialist) Чарльза «Шика» Сэйла? Очередная отцовская рекомендация. Дэвид Пратчетт ставил это произведение в один ряд с самыми чудесными литературными творениями всех времен – и, возможно, не ошибался. Сэйл был американским водевильным актером, а его короткая книжка 1929 года рассказывала о строителе уличных туалетов – человеке, влюбленном в свое ремесло и всегда готовом поделиться мудростью о расположении клозетов. Терри нашел ее на полке, забрал домой и проглотил одним махом. Больше всего его зацепило то, что книга оказалась смешной, хотя не содержала ни единой явной шутки. Это определенно было особым искусством – и позже, в 2004 году, в эссе для Books Quarterly, собственного издания книжной сети «Уотерстоунс», Терри будет петь дифирамбы этой тонкой книжке за «ласковый урок о природе юмора. Ему нужна глубокая почва, – написал Терри, язвительно добавив: – Остроумие можно вырастить и на занудстве».

А библиотечные подшивки старых номеров «Панча»? Они подходящие? Эти темно-красные тома не первой свежести, начинавшиеся с рубежа веков и довольно устрашающе занимавшие целые ярды полок, пожалуй, все-таки не предназначались для возрастной группы 12–14 лет. И все же юный Терри, по его словам, их практически распотрошил, прочитал от корки до корки: не просто листал ради рисунков и карикатур Г. М. Бейтмена – хотя они наверняка среди прочего вдохновили Терри на собственные рисунки того времени, – но погружался в статьи, получив непревзойденный урок по искусству комической прозы.

В тех подшивках «Панча» он находил тексты П. Г. Вудхауза, Джойс Гренфелл, Кингсли Эмиса, Квентина Криспа, Бэзила Бутройда, Сомерсета Моэма, Джоффри Уилланса и Рональда Сирла (чьи книги о Молсворте он прочтет позже), а также Р. Дж. Йитмана и У. К. Селлара, у которого Терри заодно проглотил историческую пародию «1066 и все такое» (1066 and All That) вместе с менее известными работами «А теперь вот это все» (And Now All This), «Бред сивой кобылы» (Horse Nonsense), «Садовый мусор» (Garden Rubbish)…

«Панч» привел в его жизнь и Марка Твена, и Джерома Клапку Джерома, чтобы они стали для него еще одним творческим ориентиром. А еще чтение «Панча» значило, что он читал колонки Патрика Кэмпбелла, который позже, как и Алан Корен (другой автор «Панча» и газетный колумнист, чьи тексты Терри будет обожать и открыто растаскивать на шутки), прославится как капитан команды в викторине BBC Call My Bluff, но для Терри в первую очередь останется автором «Панча»8. Эти старые журналы – по сути, энциклопедия влияний, которые в первую очередь сформировали журналистский стиль Терри, но послужили основой и для всего его дальнейшего творчества^9.

И именно в «Панче» он впервые встретил имя Генри Мэйхью, приведшее его к другой библиотечной полке, возле которой он, как загипнотизированный, листал страницы шедевра викторианской журналистики – «Рабочие и бедняки Лондона» (London Labour and the London Poor). Мэйхью прочесал столицу, поговорив с жителями об их работе; он расспрашивал каждого встречного, от «королевского охотника на крыс и кротов», который неунывающе отмахивался от свирепых укусов – издержек профессии, – до «искателей шакши»[9], собиравших собачьи экскременты для продажи дубильням, а также уличных торговцев всех мастей, так что книга так и бурлит, подобно лондонским улицам, от людей и их голосов. В свое время великое произведение Мэйхью прямо повлияет на роман 2012 года «Финт», но можно смело сказать, что задолго до этого оно населило персонажами как улицы Анк-Морпорка, так и закоулки воображения Терри.

А потом, в конце 1961 года, когда ему исполнилось тринадцать, один беконсфилдский библиотекарь пододвинул субботнему мальчику три томика, перевязанных шнурком, и сказал что-то в духе: «Думаю, тебе будет интересно».

«Эта чертова книга была кирпичом под колесом велосипеда моей жизни», – впоследствии сказал Терри о «Властелине колец»10. На тот момент великий труд Толкина не то чтобы только-только сошел со станков: эти три тома выходили на протяжении года с 1954‐го по 1955‐й, а написаны были еще раньше – в 1949‐м. Другие ребята в школе уже их и прочитали, и обсудили. А значит, торопиться было особенно некуда. Терри отложил книгу на пару недель – до Нового года, когда ему поручили сидеть с детьми друзей его родителей. И вот тогда, один в чужой гостиной, он открыл первый том.

Карта на форзаце сразу показалась юному Терри хорошим знаком. Карта в книге – это часто показатель качества, правильно? Она обещает далекие путешествия. И он не был разочарован. Даже годы спустя он еще помнил диван, на котором сидел в шестидесятых, пустую, слегка прохладную комнату (отопление в конце концов отключилось – профессиональный риск, с которым сталкивалось немало нянек) и ощущение, что «на краю ковра начинался лес. Я помню зеленый свет, который проникал сквозь листья. С тех пор я никогда не погружался в книгу так сильно»[10].

Он читал весь вечер. Настала полночь, за ней – 1962 год, а Терри все читал. Затем, когда родители вернулись с праздника, он ушел домой и читал в постели до трех ночи. Проснулся в новом году с книгой на груди, нашел, где остановился, и продолжил. И позже в ту ночь – где-то, по расчетам самого Терри, через 23–25 часов после первой страницы, – он дочитал третий том. А после открыл первый и начал заново.

Если «Ветер в ивах» прозвучал в кино жизни Терри первой струной арфы, то «Властелин колец» – уже второй, причем, пожалуй, более громкой. Это была его инициация как читателя фэнтези, а заодно первый повод задуматься, есть ли в этом ярлыке какой-то смысл. (Разве не вся художественная литература уже по определению – фантазия? Почти всю взрослую жизнь Терри проведет по уши в этой дискуссии.) И еще это было его первое погружение в подростковое фанатство, которое он в конце концов перерастет, так что останутся только глубже всего укоренившиеся и самые стойкие черты. Терри, конечно, далеко не единственный в юности ставил «Властелина колец» в ряд величайших достижений человечества. Но для него – занимавшего уникальное привилегированное положение в угольном забое Беконсфилдской библиотеки – дело было не только в книге самой по себе, но и в том, что она открывала, как отправляла в доселе неизведанные разделы: к полкам мифологии, истории, древней истории, археологии… От этого землетрясения трещины разбежались в самых разных направлениях.

Через шесть лет Терри напишет Толкину насчет повести «Кузнец из Большого Вуттона» (Smith of Wootton Major) про сына кузнеца, который проглотил монетку, запеченную в праздничный пирог, и оказался допущен в «Сказочную страну»[11]. Книга вышла 9 ноября 1967 года и почти сразу попала в руки Терри: его письмо автору датировано 22 ноября. А письмо почти сразу попало в руки Толкину – его ответ датирован 24 ноября, то есть пришел едва ли не со следующей почтой. В письме девятнадцатилетнего Терри из дома 25 по Аппер-Райдинг не упоминается, что он журналист (уже почти два года на своей первой работе в Bucks Free Press) или молодой писатель, к тому времени издавший первый рассказ и закончивший рукопись романа для детей. Он пишет с благодарностью, ничего не прося взамен, исключительно как фанат.

«Дорогой профессор Толкин!

Это просто благодарное письмо. Я только что прочитал “Кузнеца из Большого Вуттона”. Сказать по правде, заказывая его, я ожидал легкое повествование сродни “Фермеру Джайлсу из Хэма”11 – а в результате читал и перечитывал с трепетом.

Даже не знаю, что именно сподвигло меня вам написать. Это то, чего не было во “Властелине колец”, разве что в малейших объемах, – чувство узнавания. В “Кузнеце” вы высказали то, что, надеюсь, я уловил, и возникло чувство почти что узнавания. Когда я читал, меня охватило странное чувство скорби. Не могу объяснить понятнее. Это как слушать старинную музыку, только ближе к поэзии по определению Грейвса^12. Большое спасибо за то, что это написали.

Теперь я жду “Сильмарилион”13.

Искренне ваш,

Теренс Пратчетт»

Ответ Толкина был кратким – возможно, в чем-то даже отпиской, – но в четырех четких предложениях он обозначил, что это первое письмо о «Кузнеце из Большого Вуттона», и закончил так: «Очевидно, у вас повесть вызвала столь же сильные чувства, что и у меня. Вряд ли я могу сказать больше». Не будем задаваться вопросом, мог ли на самом деле Толкин сказать больше вопреки его заявлению. Не в том суть. Куда важнее, что само письмо, так быстро пришедшее, и подаренное им ощущение, правильное или нет, что Толкин – не далекая возвышенная фигура, а простой смертный с пишущей машинкой, лично отвечающий читателям, – произвело на Терри неизгладимое впечатление.

И вновь мы видим, что все начиналось с Беконсфилдской библиотеки и тех перевязанных томиков на стойке. Этот «раздолбай и мечтатель» (снова цитируя Терри), которому библиотека открыла столько возможностей, в конце концов стал автором книг, которые сами попали в библиотеки, где их нашли другие раздолбаи и мечтатели, тоже искавшие новые возможности… Уверен, этот круговорот приносил Терри более долговечное и глубокое удовлетворение, чем любые другие плоды его профессионального успеха.

«Сложно представить писателя, который не был сначала читателем»[12], – написал однажды Терри. Так и вижу его: одиннадцать лет, сидит, скрестив ноги, на полу в отделе детской литературы, склонив голову над лежащей на коленях книгой, рядом – стопка следующих, а впереди уже расстилается его собственная дорога. Или, как безупречно выразится Рианна в своей речи на открытии мемориальной доски: «Папа родился в Беконсфилде, но писатель Терри Пратчетт родился в Беконсфилдской библиотеке».

СНОСКИ

1 Терри горячо поддерживал Премию герцога Эдинбургского, поощряющую молодых людей отправляться в походы, знакомиться с дикой природой, ставить палатки, жить под дождем и в целом выходить за рамки обычной школьной программы. Терри считал это, как он однажды сказал, «главной частью набора “Создай человека”». Да, правда, сам он не то чтобы был выдающимся путешественником, но он одобрял все, что обещало ослабить хватку школы на разуме молодежи.

2 Терри писал о миссис Плам в заметках для автобиографии. Важная фигура его детства, часто заходившая пропустить стаканчик с Дэвидом и Айлин, – она была жизнерадостной и оптимистичной женщиной с «грязным смехом, словно клокот в стоке первоклассного борделя». Каждый год она дарила отцу Терри на Рождество умеренно пошлый календарь с обнаженными женщинами – без которого в те времена, как вроде бы учит нас история, гараж механика считался неполноценным.

3 Конечно, Терри уже это высмеивал в романе 1987 года «Творцы заклинаний»: «Зачастую об этом свидетельствует лишь маленькая табличка, сообщающая, что, вопреки всякой гинекологической вероятности, именно в этом домишке и в этой комнатке (поднимите глаза, вон то окно) родился кто-то очень знаменитый»[13].

4 Насколько помню, мы говорили о параллелях между подходом Боба Монкхауса к комедии (его привычке записывать на полях книг шутки и возможные подводки к шуткам, где бы они ни подворачивались) и подходом Терри к сбору материала для романов, придя к выводу, что они разделяли перманентно действующий и в конечном счете научный метод работы. Может, в этом и есть доля правды. Во всяком случае, сейчас мне пришло в голову, что можно вполне успешно провести игру «Монкхаус или Пратчетт?» на основе их каталогов «возможно, позаимствованных шуток»: «Загорелась деревенька в Борнмуте, пожар было видно на расстоянии в три фута» (ответ: Монкхаус). «Дай человеку огонь, и он будет греться целый день, но подожги его, и ему будет тепло до самой кончины»[14] (ответ: Пратчетт) и так далее.

5 Я практически уверен, что Беконсфилдская библиотека не вдохновила буквально библиотеку Незримого Университета в Плоском мире. Вторую, пожалуй, лучше представить в виде рисунка Эшера – множество головокружительно высоких книжных шкафов, непонятно изгибающиеся полки и исчезающие горизонты; первую все-таки проектировали для работы в пределах трех обычных измерений.

6 Бигглз, как и Рой из «Роверов»[15], оказался необычайно устойчив к традиционным эффектам старения и под занавес своих приключений в 1968 году представал таким же пышущим здоровьем и остроглазым, как в их начале в 1932‐м.

7 Думая о том, как Терри мастерски восстанавливал библиотечные книги, я вспоминаю, как стоял на коленях на полу Часовни, упаковывая за него рождественские подарки, а он стоял у меня над душой, сложив руки, и говорил: «Я всегда с подозрением относился к тем, кто умеет красиво заворачивать подарки». Очевидно, он разбирался в этом лучше, чем признавал.

8 Когда в ноябре 1997 года Терри пришел на шоу Call My Bluff с Аланом Кореном, Барри Крайером и Сэнди Токсвиг, у него сбылась детская мечта. Жалко только, к тому времени Роберта Робинсона в роли ведущего уже сменил Боб Холнесс, потому что Робинсона Терри тоже в первую очередь почитал как писателя. О своем опыте на шоу он рассказывал фан-форуму alt.fan.pratchett так: «Лучше сразу вскрыть вены, чем пытаться неумело блефовать против двойного таланта Алана Корена и Барри Крайера». Но он неплохо справился. Его следующая реплика: «Дальше по планам у меня, видимо, реклама кофе».

9 Когда мы вернулись туда в 2013‐м, Терри громко жаловался библиотекарям, что тех томов «Панча» уже не видно на полках, и предложил на прибыль с билетов в тот день, шедшую в фонд библиотеки, приобрести их снова. И вообще-то не шутил – хотя, уверен, библиотека изящно воспользовалась своим неотъемлемым правом его проигнорировать.

10 Он сказал это в речи «Почему Гэндальф не женился», с которой выступил в 1985 году в Ковентри, на фантастическом конвенте Novacon.

11 Комическая средневековая сказка Толкина 1937 года, в которой неказистый фермер случайно становится местным героем, прогнав полуслепого великана мушкетоном, после чего ему поручают справиться с действительно устрашающим драконом.

12 Роберт Грейвс (1895–1985) наиболее известен как автор военных мемуаров «Со всем этим покончено» (Goodbye to All That, 1929) и вымышленной автобиографии римского императора «Я, Клавдий» (I, Claudius, 1934), а также множества сборников поэзии, куда, очевидно, и заглядывал Терри.

13 Ему придется подождать. Свод легенд под названием «Сильмариллион» (в письме Терри написано с ошибкой), над которым Толкин работал с 1917 года, в конце концов скомпонует его сын Кристофер и издаст в 1977‐м, через четыре года после смерти автора.

3. Неприличные журналы, недоеденный заварной крем и сатанинская школьная форма

Две вещи, с которыми Терри Пратчетта познакомила его бабушка:

1) творчество Гилберта Кита Честертона, 2) курение.

Наверное, лучше начать с курения.

Бабуля Пратчетт – бабушка Терри по отцовской линии – сама скручивала папиросы. А докурив, вытряхивала окурки из пепельницы, разворачивала и возвращала недогоревший табак в жестянку с запасом. Чего добру пропадать? Как в 2004 году написал в коротком эссе о ней сам Терри: «В детстве меня это очаровывало, потому что не надо быть математиком, чтобы понять, что могли существовать крошки табака, которые она курила несколько десятилетий подряд, а то и дольше»[16].

Во время школьных каникул, пока родители были на работе, маленького Терри отправляли на день в беконсфилдскую муниципальную квартиру бабули Пратчетт^1. Там-то он однажды и совершил большую ошибку – смастерил на ее глазах игрушечную трубку из выскобленной картофелины и соломинки. За работой он вслух поделился своим растущим любопытством, какой дым на вкус. Ему было около восьми лет.

Другой опекун, не столь тактически подкованный, как бабуля Пратчетт, – или, возможно, просто современный, – уже тогда выбил бы картофелину у мальчика из рук и велел приложить юное воображение к созданию чего-то более полезного для здоровья – например, ружья. Но бабуля Пратчетт явно действовала на другом уровне. Позволив Терри закончить начатое, она молча достала из жестянки табак, заложила в чашу импровизированной трубки, помогла ее зажечь… а потом молча наблюдала, как внук затягивается через соломинку и приобретает мертвенный бледно-зеленый оттенок. По-прежнему без комментариев, она протянула ему стакан лимонада.

И готово дело. За исключением, как без подробностей говорил Терри, «нескольких понятных аберраций в шестидесятых», с того дня он не курил ни разу.

А потом, спустя три года после этого, когда Терри уже было одиннадцать, – Г. К. Честертон. И снова тактика бабули Пратчетт больше напоминает иммерсионную психотерапию, но на сей раз с результатами поприятнее. В ее квартире была одна-единственная книжная полка, где, наверное, самым большим томом был «В помощь кроссвордисту». (В кроссвордах бабуля Пратчетт была не просто любителем, а увлеченным профессионалом.) Но имелась там и подборка художественной литературы, и однажды, когда пришел Терри, бабушка достала честертоновское фэнтези 1904 года «Наполеон Ноттингхильский», где действие разворачивается в 1984 году^2, в Лондоне, привыкающем к новому королю – любителю розыгрышей.

«Я читал вслух, а бабуля слушала», – писал Терри. Когда он закончил, бабушка предложила ему «Человека, который был Четвергом» – как позже говорил Терри, книгу, которую надо заставлять прочесть всех политиков.

Но бабуля не только предоставляла книги. Она также рассказала Терри, что Честертон, скончавшийся в 1936 году, раньше жил в Беконсфилде – и в былые времена она даже сталкивалась с ним на улицах. Он, сообщила она Терри, был «крупным мужчиной с писклявым голосом». И это (то, что он здесь жил, а не то, что он был крупным и с писклявым голосом) вдруг объяснило Терри, почему лужок напротив квартиры бабули Пратчетт называется Честертон-грин.

А за этим последовала такая блестящая история: бабуля Пратчетт вспомнила день, когда на Беконсфилдском вокзале задержали поезд, чтобы доставить в Лондон статью для журнала Strand, которую не успел закончить вовремя великий писатель.

Супергеройская способность Честертона останавливать поезда и сама по себе не шутка, но сильнее в этих откровениях Терри, похоже, зацепило то, как они помещали знаменитого писателя в совершенно знакомые места – в Беконсфилд, на тот самый вокзал, где Терри вот только что клал монетки на рельсы. В этом смысле истории о Честертоне, пожалуй, сравнимы по весомости с мгновением, когда несколько лет спустя на фантастическом конвенте в Лондоне Терри, приехавший туда как фэн, вдруг оказался по соседству с Артуром Кларком у писсуара в туалете. Так его озарило, что писатели, хоть их и легко вообразить кем-то грандиозным, на самом деле люди из плоти и крови, которые живут среди нас, а в случае Артура Кларка – еще и опустошают мочевые пузыри рядом с нами. А раз так, возможно, не столь уж странно верить, что однажды в далеком будущем ты и сам сможешь стать писателем.

Обогащенный интересом к Честертону, Терри вернулся в библиотеку. Там он в конце концов познакомился с его защитой сказок от обвинений в том, что они не годятся для впечатлительных детей. «Сказки критикуют за то, что они говорят детям, будто драконы существуют, – писал Честертон в манере, которая с нашего конца телескопа весьма напоминает пратчеттовскую. – Но дети и сами знают, что драконы существуют. Сказки говорят о том, что драконов можно убить»[17].

И в свое время он переймет у Честертона мысль, что «повседневное и незаметное, повернутое неожиданной стороной, куда чудеснее и страннее любой выдумки»[18], которая станет одним из столпов его собственного творчества. Много лет спустя, когда Терри попросят составить список гостей для «званого ужина с писателями его мечты», он назовет Г. К. Честертона, Марка Твена и Нила Геймана, добавив, что Честертона и Твена выбрал за литературный гений и вероятное удовольствие от беседы с ними, а Геймана – потому что тот всегда знает, где поблизости найти хорошие суши. Терри и Нил посвятят свой соавторский роман «Благие знамения» Честертону – «человеку, который понимал, что происходит»[19].

Так бабуля Пратчетт подарила Терри Честертона и все из этого подарка вытекающее, а Терри в ответ подарил бабуле Пратчетт фантастику. В этом отделе Беконсфилдской библиотеки Терри стал бывать все чаще, и ему казалось честным делиться с бабушкой литературными находками, как она поделилась своими. Так он начнет приходить к ней с томиками из серии «Города в полете» Джеймса Блиша – «Землянин, вернись домой» (Earthman Come Home, 1955), «Звезды в их руках» (They Shall Have Stars, 1956), «Триумф времени» (A Clash of Cymbals/The Triumph of Time, 1959) – и сборниками рассказов Брайана Олдисса «Пространство, время и Натаниэль» (Space, Time and Nathaniel, 1957), «Полог времени» (The Canopy of Time, 1959) и «Нет ничего лучше завтра» (No Time Like Tomorrow, 1959). А бабуля Пратчетт, поощрявшая его во всем, будет радостно их принимать и жадно читать после его ухода.

«Ну или так она говорила, – писал Терри. – С бабулей никогда не поймешь».

Таким образом, к решительной направляющей руке матери стоит добавить влияние на формирующийся разум Терри бабули Пратчетт – влияние более мягкое, но столь же неизгладимое. Флоренс Пратчетт, в девичестве Хант, была невысокой женщиной, с виду замкнутой и, пожалуй, даже заносчивой, но, как поймет Терри, при этом самодостаточной и невероятно мудрой. И той еще авантюристкой, когда получалось. После школы она служила в армии, а потом самостоятельно выучила французский и работала во Франции горничной.

Дело было во время Первой мировой войны. Девушек тогда поощряли писать солдатам на фронт, и, по словам Терри, Флоренс вынула из шляпы с потенциальными друзьями по переписке имя Уильяма Пратчетта. Переписка переросла в отношения, когда Уильям вернулся с Первой мировой живым – вместе с двумя братьями. «Прямо как в “Спасти рядового Райана”, – анахронически заметил Терри, имея в виду уход целой семьи на фронт. – Только все рядовые выжили». Семейная легенда гордо гласила, что прадедушка и прабабушка Терри получили письмо от короля с благодарностью за их тройной вклад в дело победы.

Терри всегда казалось, что бабушка могла найти и кого получше. Не потому, что Уильям Пратчетт – которого Терри сравнивал то с Уинстоном Черчиллем, то с музыкантом Билли Коттоном, то с ворчливой картофелиной – был плохим человеком или неверным мужем. Он был замечательным дедушкой и рассказывал Терри умопомрачительные истории о Первой мировой, о своих браконьерских похождениях или о том, что ему, среди прочего, приходилось делать в детстве – пи́сать в ацетиленовую лампу старинного автомобиля, потому что кристаллы карбида пересохли и не давали газ для фар. «Вот это ностальгия всем ностальгиям ностальгия, – замечал Терри в набросках для автобиографии, – не то что нынешняя».

Но Уильяма Пратчетта нельзя было назвать интеллектуалом: его интересы ограничивались мастерским жульничеством в понтон и домино, а на книги и чтение он смотрел косо, и потому бабуле Пратчетт приходилось следовать своим интересам украдкой и с оправданиями. И все же она потихоньку читала все, что попадало ей в руки, – за исключением, быть может, книжек Джеймса Блиша, – и ревностно стерегла свою книжную полку, чьи богатства раскрыла понимающему Терри.

Дедуля Пратчетт, кстати говоря, дожил до почтенного возраста в 92 года, хотя сам считал, что его возраст еще почтеннее – 94. После смерти Флоренс он стоически держался один, окруженный «клокочущими бутылями самодельного вина», как вспоминал Терри, и запоздало учился ухаживать за собой так, как это редко приходилось делать мужчинам его поколения. Однажды он сел за пышный обед на одного, состоящий из пастушьего пирога и десерта из слив с заварным кремом, почувствовал недомогание и постучал в стену соседу, который вызвал «Скорую». Дедуля Пратчетт скончался по дороге в больницу, и – по семейной легенде, особенно усердно распространяемой отцом Терри, – его последними словами на этой земле был страдальческий возглас: «Я же не дошел до заварного крема!»

Отнесем в разряд «слишком хорошо, чтобы проверять».

* * *

Сами знаете, как это бывает. Берешь всего-то пару книжек в библиотеке или у бабушки, думаешь, что у тебя все под контролем и ты справишься, – они же, в конце концов, чужие, чего тут переживать? Но глазом не успеешь моргнуть, как переходишь на что позабористее – старые книжки от букинистов, причем платишь за них собственные деньги и приносишь их домой, и даже ставишь на полку в собственной спальне. Тут уж пиши пропало – не успеешь опомниться, а уже перешел на новенькие издания и подсел до конца жизни.

Так и юный Терри Пратчетт как-то раз катался на велосипеде в тот редкий выходной, который не проводил в библиотеке, и ненароком оказался на пороге «Книжного коттеджа» в деревне Пенн. Название ему шло. В этом помещении уже успели побывать закусочная, где подавали рыбу и картошку, и филиал банка «Барклайс», а потом кто-то поставил на окно стопку старых книг по несколько пенсов каждая – и родилось новое предприятие. Но с виду этот дом по-прежнему больше напоминал скромный коттеджик, чем магазин.

Впрочем, читатели книг о Плоском мире знакомы с концепцией Б‐пространства, а все остальные пусть проконсультируются с «Путеводителем по Плоскому миру», раздел «Природа библиотек»: «Даже крупные собрания обычных книг искажают время и пространство, что подтвердит любой побывавший в старомодном магазине букиниста – таком, где больше лестниц, чем этажей, и где ряды полок упираются в двери, как будто бы слишком маленькие, чтобы в них прошел человек нормального роста». В «Книжном коттедже» явно действовали законы Б‐пространства; более того, возможно, именно его комнатушки, доверху заваленные и под завязку набитые книгами всех видов и возрастов, первыми навели Терри на размышления об этих законах. Но они были далеко не последними.

Первая книга Терри из «Книжного коттеджа» – старый, но хорошо сохранившийся «Брюэровский фразеологический словарь». В предисловии, которое Терри предложили написать для переиздания этого эталонного справочника от Millennium – а, по словам самого Терри, он гордился этой творческой вехой^3, – он хотел назвать его «компендием… мифов, легенд, цитат, исторических анекдотов и сленга». Но сдался и сказал просто: «Пожалуй, это “образование” в самом прямом смысле этого слова»[20]. Терри, понятное дело, использовал его, чтобы узнавать новое: как он рассказывал в речи на Noreascon 2004 года, «Если мне хотелось узнать, как сделать цветочные часы и определять время по открывающимся и закрывающимся цветам, я брал “Брюэровский словарь” и читал об этом там»[21]. Но сперва он читал его не так. Не зная, как надо, – и не увидев причин поступить иначе, – он просто открыл словарь и прочитал от начала до конца, будто роман^4.

В дальнейшем он пользовался им более традиционно, но уже тогда особая магия этой книги для Терри заключалась не в том, что она утоляла любопытство; наоборот, благодаря ей одно любопытство вело к другому, прокладывая на страницах уникальные маршруты для разума. Он наслаждался ощущением взаимосвязанности, которое словарь воплощал и поощрял, – тем, что в нем одно совершенно естественно вело к другому. Казалось, любая попытка прочитать всего одну статью обречена на неудачу – это «примерно как съесть только один орешек»[22]. В этом смысле, с точки зрения Терри, это был идеальный справочник.

Ну и, конечно, полка фантастики и фэнтези «Книжного коттеджа». Сейчас, после стольких лет, в век глобального сетевого шопинга, легко забыть, как трудно было что-нибудь найти новообращенному в начале шестидесятых. Запасы местной библиотеки рано или поздно исчерпывались, и дальше фантастику приходилось вынюхивать и доставать. Терри в те дни оставалось надеяться на крутящиеся стойки с дешевыми книжками в мягких обложках, стоявшие в газетных, табачных и аптечных киосках, которые периодически пополнялись приезжающими агентами и предлагали пестрые выборки британских и американских изданий. В каждом новом городе он в первую очередь искал их. По большей части эти стойки занимали эротические романы, военные истории да вестерны, но порой, если удача была на его стороне, он натыкался и на самородки: Айзека Азимова, Артура Кларка, Хэла Клемента, А. Э. ван Вогта.

Но теперь Терри обнаружил, что в этом отношении лучшим другом может быть и букинист с приличными запасами. И как огородники Фоти-Грина по вечерам катили домой, опасно нагрузив велосипеды овощами, так Терри теперь по дороге к Аппер-Райдинг рискованно вешал на руль сумки, набитые дешевыми, но оттого не менее драгоценными книжками. Если Терри Пратчетт родился в Беконсфилде, а писатель Терри Пратчетт – в Беконсфилдской библиотеке, то коллекционер Терри Пратчетт родился в «Книжном коттедже» Пенна.

Там – и в «Маленькой библиотеке», втором открытии Терри в этой области, месте, которое едва ли заслуживало звания магазина, а тем более – библиотеки, поскольку было всего-то деревянной хибарой в еще не восстановленной после бомбардировок части Фрогмурского района деревни Хай-Уиком. Однажды днем после уроков, со школьной сумкой через плечо, тринадцатилетний Терри отважно раздвинул малообещающие с виду занавески из бус и вошел внутрь.

Будь он повыше – или осмелься поднять глаза, – он бы столкнулся с, возможно, крупнейшей коллекцией печатной порнографии в Бакингемшире. И тогда бы хозяйка – вязавшая за прилавком старушка – посоветовала бы мальчику отправляться восвояси.

Но глаза Терри приковали картонные коробки на полу, занимавшие полкомнаты и забитые британскими и американскими журналами фантастики. Он в изумлении листал номер за номером. Вот подшивка британских изданий вроде New Worlds Science Fiction и Science Fantasy. А вот периодика из Америки, то есть по определению экзотика: номера The Magazine of Fantasy and Science Fiction с роскошными цветными обложками; Galaxy Science Fiction, где можно было почитать Кордвейнера Смита или Харлана Эллисона; замечательно толстые выпуски Astounding Science Fiction, выходящего с тридцатых годов, где, если повезет, найдутся повести Роберта Хайнлайна и Джеймса Блиша. А также журнал Vector – с виду примитивный черно-белый фэнзин, но на самом деле – ежемесячное критическое издание некой Британской ассоциации научной фантастики, о которой Терри тут же решил разузнать побольше. В конце концов он будет наезжать в «Маленькую библиотеку» два-три раза в неделю и каждый раз уходить на пару шиллингов беднее, зато с трещащей по швам школьной сумкой.

У Терри сложилось стойкое впечатление, что он – единственный постоянный покупатель журналов из тех коробок. Вязальщица за прилавком привыкла к его посещениям и даже время от времени угощала его чаем, а когда Терри спросил, где она находит все эти сокровища – а он воспринимал их именно так, – ответила просто: «Люди приносят». Ну а самый ходовой ее товар… что ж, в конце концов взгляд Терри должен был подняться к тем верхним полкам, но он настаивал, что видел только исключительно невинные по современным меркам вещи, – «балагуры и бретельки»[23], как Терри называл этот жанр. Впрочем, замечал он и то, как некие товары в скромных коричневых конвертах извлекались из-под прилавка и вручались клиентам – обязательно в плащах, – и что-то подсказывало Терри, что вряд ли это редкие фантастические журналы.

Каким бы оно ни было прискорбным, соседство фантастических сокровищ с полками пошлятины по-своему говорит о положении фантастики в британской культуре того времени – об ощущении, что есть в ней что-то неприглядное и постыдное. В те дни фантастика была какой угодно, но, осознавал Терри, точно не респектабельной.

Но за нее хотя бы не наказывали. Однажды, прочесывая коробки, Терри увидел, как в лавку входит мужчина, чьи прическа и прищур выдавали полицейского в штатском.

– А он что здесь делает? – тут же потребовал ответа мужчина, ткнув пальцем в несовершеннолетнего на полу.

Старушка величественно произнесла, к многолетнему удовольствию Терри:

– Уни сва ки мали панс, Джефри^5.

Полицейский не нашелся с ответом и ушел.

Со временем «Маленькая библиотека» исчезла под стоянкой автосалона, но все же успела снабдить подростка Терри пачками материала, который он мог бы восторженно изучать в спальне. Больше зерна для мельницы. Многое там было слабым или халтурным, писалось наспех, и Терри сам это понимал^6. Но даже самая низкопробная фантастика или фэнтези могли стать тем, что он называл «велотренажер для ума: сам, может, никуда и не доставит, зато натренирует мышцы, которые это сделают». Да и разве может литература, которая постоянно исследует альтернативные горизонты и размышляет о ранее невообразимых вариантах будущего, оказывать только пагубный эффект? «Трудно читать много фантастики и оставаться узколобым», – заявлял Терри. И для него это правило работало.

* * *

Конечно, он не мог читать всегда. Надо же было находить время и на школу. В сентябре 1959 года, худо-бедно сдав экзамен благодаря стараниям Айлин, Терри вежливо обошел Беконсфилдскую государственную среднюю школу и сел на автобус прямиком в Уикомскую старшую техническую – в обязательной униформе из универмага «Халл, Лузли и Пирс» в Хай-Уикоме, в которую входили не только галстук с блейзером, но и (все-таки на дворе был 1959‐й) черная фуражка с желтым кантом – «цвета́ Сатаны, как я читал потом», заметил Терри^7.

Даже если закрыть глаза на эту ассоциацию, Уикомская техническая все равно кажется нетипичным учреждением – по крайней мере, в одном отношении. Планировалось, что технические школы, задуманные как промежуточное звено между обычными средними школами и грамматическими школами, будут давать традиционное образование, но с практическим уклоном, позволяющим освоить какое-либо ремесло или профессию, которые считались «полезными». Поэтому в число стандартных учебных принадлежностей Терри входили плотницкий фартук и инструменты для работы по металлу, а среди школьных помещений было необычно много оборудованных мастерских (а еще корт для игры в файвс[24]). Но на практике занять эту образовательную нишу оказалось труднее, чем воображали авторы Батлеровского закона об образовании 1944 года, и в итоге технических школ открыли очень мало. В «технички» попали максимум 2–3 процента британских школьников. Образование Терри как минимум уникально.

Оба родителя наверняка одобряли этот практический акцент – хоть, видимо, не настолько, чтобы доставить сына на учебу в первый день. В тот сентябрь, как и в случае с Холтспурской начальной школой, у Пратчеттов снова не поднялась рука сократить свой заслуженный летний отдых, и Терри снова пришлось начать на целый день позже остальных. Теперь это хотя бы не обернулось психологической травмой из-за картинок на вешалках, но в будущем Терри заявлял – столь же твердо, сколь и неубедительно, – что в первый день без него прошли всю алгебру, поэтому он так и не освоил квадратные уравнения.

В конце концов сориентировавшись и найдя свой шкафчик – а заодно осознав, что ключи в Уикомской технической старшей школе открывают не только соответствующий им шкафчик, но и все остальные, – Терри, похоже, быстро стал совершенно средним учеником, не привлекавшим внимания и потому по большей части избегавшим славы, с одной стороны, и неприятностей – с другой. «Достаточно высоко, чтобы не раздавили, и достаточно низко, чтобы не подстрелили», – так в будущем Терри опишет оптимальное, на его взгляд, положение счастливого ребенка в образовательной среде, которое он занял быстро и прочно.

Он был прилежным – уж за этим мама следила. Cдавал домашнюю работу в срок. Но по всем формальным школьным меркам – ничего исключительного. У него не было проблем с математикой – за исключением алгебры^8. Его интересовала история, но не обязательно та, которую преподавали, и не обязательно в тот день, когда преподавали. С работой по дереву и металлу он справлялся чуть лучше среднего. Хорошо рисовал, но предпочитал карикатуры тому формальному подходу, что требовался на занятиях. Низкий и худой, он плохо играл в спортивные игры – не считая хоккея, в который играл «плохо и опасно», хотя ему нравилось, что «там выдают оружие». Неизвестно, пробовал ли Терри играть в файвс, но это, пожалуй, и к лучшему. Впрочем, как и весь поток, он был обязан участвовать в беге по пересеченной местности. Здесь он занимал место в хвосте на пару со своим другом Миком Роу, с которым они неторопливо и в удовольствие трусили за остальными вдоль лодочного ручья и в лес Уиком-Рай, оживленно беседуя и наблюдая за окрестностями. Однажды они задержались у водопада посмотреть на множество мелких лягушат, скакавших по траве. Долго их радость не продержалась. «Опустив глаза, – вспоминал Мик, – мы вдруг поняли, что стоим в поле мертвых лягушат. Те, кто бежал перед нами, затоптали буквально сотни мелких созданий, превратив тропинку в ковер расплющенных трупиков». Мик и Терри продолжили бег в легком шоке^9.

Непохоже, что в классе, предоставленный самому себе и вне досягаемости матери, Терри был особенно сосредоточенным или аккуратным учеником.

Среди нескольких его сохранившихся тетрадок есть тетрадь по математике и английскому, прошедшая с ним классы 3C и 4A, – ее бежевую обложку укрывает непроницаемая пелена зарисовок и каракулей красной и синей шариковыми ручками, где заинтересованный наблюдатель разглядит следующее: петляющие железнодорожные пути, велосипед, двух кособоких пиратов в треуголках, гильотину с лежащей под ней отрубленной и малость невеселой головой в короне, табличку с надписью «РЕВЕНЕВАЯ ГРЯДКА», длинную тропинку следов и облачка с такими фразами, как: «ДУМАЕТ: РЕВЕНЬ, РЕВЕНЬ, РЕВЕНЬ, РЕВЕНЬ…», «ДУМАЕТ: АЙ!» и «ДУМАЕТ: Я ДУМАЛ, У МЕНЯ КРАСНОЕ ЛИЦО, ПОКА НЕ УВИДЕЛ ТВОЕ». Вдобавок Терри создал дополнительную путаницу, зачеркнув свое имя и написав поверх: «МОЕ ИМЯ – НА ЗАДНЕЙ ОБЛОЖКЕ».

Между тем в его тетрадке по немецкому без каких-либо понятных причин встречаются слова «Любишь подымить? Нет, но иногда сразу загораюсь» и экспериментальные рисунки множества фигурок с подписью «СНАРГИ», состоящих почти исключительно из бороды и носа: позже они появятся в первом романе Терри – «Люди Ковра». На другом рисунке – уже во всю страницу – на Землю падает инопланетное судно в форме сигары, оставляя за собой хвост дыма. Самого немецкого в тетрадке немного.

Может, он и не взорвал академический мир – впрочем, он и школу не взорвал, а это всегда должно считаться плюсом, – зато без особых достижений сдал экзамены обычного уровня «О» по пяти предметам, чем заслужил право перейти в шестую форму[25] и на курсы высшего уровня «А», что, в свою очередь, сулило немаленькие шансы стать первым в семье, кто поступит в университет. Не то чтобы перспектива получить высшее образование когда-то захватывала воображение Терри – или его родителей, которые, хоть и не стали бы мешать, больше ждали, что он как можно скорее найдет стабильную работу с приличной зарплатой и, желательно, пенсией.

У Терри явно были и таланты, и интересы, но в основном вне школы. Под началом отца он продолжал покорение домашней электроники, по мере его взросления переходящее в покорение домашней механики. Терри повезло иметь отца, который поощрял игры с тем, к чему родители поосторожнее обычно не подпускают, – горячим припоем и проводами под напряжением^10. Они вдвоем собрали из радиоламп электрическую игру в крестики-нолики, позволявшую игроку помериться силами с машиной^11. И под общим радиопозывным «Самодельный R1155» они вступили в Чилтернский клуб радиолюбителей, собиравшийся каждую неделю в Хай-Уикомской ратуше в пяти милях к северу.

В журнале Уикомской технической старшей школы Technical Cygnet за февраль 1962 года в заметке о классе 3C «Пратчетта» выделяют за этот интерес и называют «очень умелым радиолюбителем» с «собственным радиоприемником»12. Но, конечно, сам Терри сказал бы, что все это не имело никакого отношения к яркой и разнообразной школьной жизни. На фотографии, сделанной на встрече Чилтернского клуба радиолюбителей в 1962‐м или 1963‐м, Терри сияет улыбкой под длинной челкой, стоя посреди большой компании взрослых в галстуках, пиджаках и кардиганах. С одноклассниками он общался куда меньше – очевидно, он был книжным червем, но если отрывался от книги, то демонстрировал остроумие колкими замечаниями или сюрреалистическими импровизациями: странноватый, непростой в общении, практически одиночка, – по словам Терри, «чудаковатый». Мик Роу вспоминал, что на переменках их тянуло друг к другу. У Терри, как мы помним, был «полон рот речевых дефектов», а Мик заикался. «Возможно, подсознательно мы объединились как жертвы речевых расстройств, – предположил Мик, – но вслух мы об этом не говорили». Их точно объединяло наличие внешкольных интересов: у Терри – к писательству, у Мика – к работе по металлу^13. Терри нарисовал несколько карикатур, на которых Мик колотит молотком по наковальне, и подарил ему вместе с печатным черновиком сатирического фантастического рассказа под названием «Слава аналогу» (Hail, Analogue), попросив об отзыве. Еще он подарил Мику подробную карту собственного авторства – «Остров Мазни». «Он будто уже знал, что ему нужна территория, где будут разыгрываться его сюжеты», – сказал Мик. Они часто обсуждали задумку Терри – всеохватный труд под названием «Книга всех известных фактов». «То и дело ее вспоминали. А это в нее попадет? А это в нее попадет?» Но в гости друг к другу они ни разу не ходили. Если у Терри и были другие близкие друзья в школе, он никогда о них не рассказывал. В те несколько лет, как он предпочитал говорить, ему было интересней работать дома на пару с отцом или в полном одиночестве, чем общаться со сверстниками.

Впрочем, не был он и отщепенцем, неловко болтающимся на окраине школьной жизни, о чем говорит его назначение «представителем класса 3С» чуть позже в его школьной карьере, его широко известные и не страдавшие от шепелявости выступления в обществе дебатов, до которых мы еще дойдем, и, в конце концов, на первом году шестой формы – головокружительное возвышение до помощника библиотекаря: судя по всему, малозаметная роль в школьной иерархии, дарившая сомнительную привилегию оставаться по четвергам после уроков, чтобы заполнять каталог или восстанавливать поврежденные книги, в чем вновь нашло применение его мастерство владения клеем и скотчем, взлелеянное в Беконсфилдской библиотеке. Впрочем, судя по тому, что его сочли пригодным к этой должности, Терри не портил отношений со школьной администрацией.

И здесь мы подходим к его отношениям с учителями. Читатели плоскомирского романа 1987 года «Мор, ученик Смерти» вспомнят, как господин Хлипп, хозяин конторы по трудоустройству, пытался пристроить на новое место Смерть, который, будучи, собственно, скелетом в балахоне, выглядел не больно презентабельно. «Похоже, у вас нет ни единого полезного навыка или таланта, – заключил Хлипп. – Вы не думали заняться преподаванием?»[26] Обобщение, разумеется, – даже чрезмерное, в чем отчасти и заключается шутка. И все же на вопрос читателя, «из сердца» ли исходили эти слова, Терри без промедления ответил: «Они совершенно точно исходили из мозга».

Такие заявления наводят на мысль, будто Терри не ладил с преподавателями Уикомской технической. И в самом деле, среди них встречались любители муштры с горячим норовом, которые бросались мелом, а то и еще безрассуднее – губками для доски с деревянной колодкой. Для Терри и его одноклассников этот дисциплинарный метод стал таким привычным, что даже заслужил собственное прозвище: «неизлечимая травма мозга». Сам Терри вроде бы не подвергался яростной бомбардировке школьными принадлежностями, но присутствовал в классе, когда один из самых безжалостных учителей так колотил мальчика («приятного парнишку с улыбкой, как сирена воздушной тревоги», – писал Терри) его собственной рейсшиной, что она сломалась, – и учитель обязал незадачливого ученика неделю работать в мастерской, пока тот не выточит новую.

«Как ни странно, сомневаюсь, что кто-то обижался», – писал Терри. Но, с другой стороны, в те времена телесные наказания в разумных пределах и не считались чем-то неслыханным: если вы читали книги о Вильяме или рассказы о Билли Бантере – да хотя бы пролистывали журналы Beano и Dandy, – то свыкались с мыслью, что палка – такой же обязательный предмет школьной обстановки, как парты в классах или столы в столовой. Из-за этого Терри до конца жизни рисовал школу в мрачных красках, представляя ее «курсом выживания», который такой чуткий ребенок, как он, обречен мучительно преодолевать.

Впрочем, Терри все же признавал, что отдельные учителя явно любили свои предметы и старались скрупулезно вкладывать знания в головы, а не вбивать их деревянными колодками, и таких он, соответственно, вспоминал «с неким теплом». Среди них, писал Терри, был «учитель естествознания, который одолжил мне “Происхождение видов” Дарвина – по счастливой случайности, за день до того, как меня свалил ужасный грипп. Несмотря ни на что, я упрямо добрался до конца, потому что это звучало разумно – правда разумно». И еще он любил своего учителя истории Стэна Беттериджа – настолько, что дал его имя одному из членов Гильдии Историков Анк-Морпорка, в сказании о Плоском мире «Последний герой» (The Last Hero). Да и мистер Стиббонс, который вел уроки труда, наверное, не мечтал, что однажды, в параллельном плоском мире, возглавит кафедру нецелесообразной магии Незримого Университета, приняв обличье всеми любимого волшебника Пондера Стиббонса (в русском переводе – Думминг Тупс)14.

Однако, повторяя участь мистера Тейма из Холтспурской начальной школы, директор Уикомской технической был обречен навсегда попасть в пратчеттовский пантеон злодеев. Гарри Уорд, пришедший в школу почти одновременно с Терри, время от времени напоминал ему капитана Мейнверинга из ситкома «Папашина армия» (Dad’s Army) в исполнении Артура Лоу – другими словами, скорее комическую фигуру, нежели жестокого и взыскательного тирана. Но только до их встречи. А после нее Терри придумал для него другую роль: Гарри Уорду было суждено стать Злобным Кошмаром Гарри в «Последнем герое» – видимо, так свершилось отложенное литературное возмездие за громкую ссору из-за (и, пожалуй, этот момент не назовешь иначе как «очень пратчеттовским») Британской энциклопедии.

А именно – из-за видавшего виды 24‐томного издания Британской энциклопедии в школьной библиотеке, которое отжило свое, за долгие годы пройдя через множество не всегда чистых и не всегда жалевших переплеты ученических рук. По крайней мере, так считал мистер Уорд, однажды утром велевший отправить все 24 тома с полок прямиком в школьный мусорный контейнер.

Узнав о подобном культурном вандализме – причем на его территории, без его ведома, – помощник библиотекаря взъярился. На взгляд Терри, уничтожение любой книги было непростительным кощунством, а уж уничтожение Британской энциклопедии… да это же преступление против – буквально – всего, что мы знаем. Будучи помощником библиотекаря – и просто будучи Терри, – он не мог закрыть глаза на такое варварство.

И потому он извлек все 24 тома из мусора, вернул в библиотеку и, предположительно, в течение следующей недели посвящал все свободное время, включая перемены и перерывы на обед, приведению книг в приличное состояние. Терри искренне рассказывал мне, как гордился проделанной работой – лучшей реставрацией из всех, за какие он когда-либо принимался. Он воображал, что мистеру Уорду, когда тот оценит вложенные старания, не останется ничего, кроме как похвалить его за находчивость и мастерство, не говоря уже об опережающей свое время приверженности ресайклингу, и признать несколько скоропалительным свое решение уничтожить кладезь человеческих знаний всего лишь из-за того, что у парочки томиков слегка помялись страницы.

Но нет. Столкнувшись с воскрешенной энциклопедией, мистер Уорд увидел лишь нарушение субординации – и снова отправил собрание в помойку. И Терри вновь решил (в этот раз, справедливости ради, и правда в нарушение субординации) их спасти и вернуть на полки. И во время этого-то спасения – согласно самой красочной версии событий, рассказанной Терри, – произошла сцена погони, когда Терри мчался от мусорного контейнера в библиотеку, прижимая к груди как минимум один, а то и несколько томов энциклопедии, преследуемый разъяренным и наверняка раскрасневшимся директором^15.

Правдив этот остросюжетный элемент или нет, но мистер Уорд нашел Терри, устроил ему самый жуткий разнос в его жизни и вычеркнул его из списка потенциальных школьных старост^16. Правда и то, что Терри, презиравший иррациональное злоупотребление властью, пронес пылающую обиду из-за этого эпизода через всю жизнь – вместе с неизбывным презрением ко всей школьной системе.

Однако не поспорить, что именно в рамках этой системы, а не вопреки ей, Терри ждал первый писательский успех. Он уже трещал по швам от прочитанных книг, и лишь ожидаемо, что кое-что начало просачиваться наружу в виде сочинений для уроков английского. Пожалуй, первый пример этого процесса в действии – написанный Терри фэнтези-пастиш на Джейн Остин, в котором на дом викария напали орки. Увы, ни этот, вполне возможно, эпохальный шедевр, ни учительская реакция на него до нас не дошли, хотя Терри всегда заверял, что это смелое, если не безрассудное смешение жанров заслужило похвалу от повеселившихся одноклассников – сами можете представить почему.

Зато сохранилось пять образцов раннего творчества Терри, появившихся во время выполнения упражнений по английскому в разные годы обучения в Уикомской технической, в том числе – судьбоносный текст, написанный в четырнадцать лет.

Однажды, когда учитель английского заболел, его подменила учительница черчения и рисования Дженет Кэмпбелл-Дик (единственная учительница в школе, которую все по-свойски звали «миссис Си-Ди») и задала классу написать рассказ. Терри засучил рукава и сдал текст, озаглавленный «Конкуренты» (Business Rivals).

В нем дьявол, шумно явившись на Землю в клубе серного дыма, навещает успешного руководителя рекламного агентства по имени Тигель и просит разработать кампанию для Ада, поскольку в последние две тысячи лет гостей у них маловато, если не считать посещения Данте, и черти маются от безделья. Тигель соглашается, Ад процветает, Сатана ликует, Тигель богатеет. Мельком шуточно упоминаются Орфей и Цербер. Встречаются пародии на популярную тогда рекламу собачьего корма и сигарет в соответствующей адской обработке. В итоге персонажей настигает некое возмездие и происходит божественное вмешательство в виде грома и ослепительного света, причем в процессе раскалывается бюст Чарльза Дарвина.

Рассказ яркий, наглый, ничем не выдающий возраст автора и замечательный во всех отношениях. «Ни разу не шедевр, – признавал Терри, – но явно лучшее из того, что написали в классе в тот день».

С этим согласилась и миссис Си-Ди. Она поставила Терри 20 из 20 и показала рассказ вернувшемуся с больничного учителю, который помог опубликовать его в школьном журнале. «Конкуренты» вышли в декабрьском выпуске Technical Cygnet 1962 года – история об адском разгуле с трогательной подписью «Т. Пратчетт, 3С».

Терри написал еще четыре рассказа, попавших на страницы Technical Cygnet: «Ищите маленького… дракона?» (Look for the Little – Dragon?), «Искатель» (The Searcher), «Картина» (The Picture) и «Разгадка» (Solution), черновик которой, написанный синей ручкой, можно, как ни странно, найти в тетрадке Терри по экономической истории – в сопровождении нарисованных карандашом летучих мышей и грибов. Эти рассказы уже получали подписи «Т. Пратчетт, 5А» и «Т. Пратчетт, L6A».

Но «Конкуренты» от Т. Пратчетта, 3С, заметно выделялись, и у Терри возник дерзкий план: показать рассказ всему миру и посмотреть, что будет. Подтолкнули его к этому учителя, мать или одноклассники? Или это была целиком и полностью его идея? Неизвестно. Возможно, повлияло все и сразу. Так или иначе, Терри отправил рассказ в сопровождении тщательно продуманного письма Джону Карнеллу – редактору журналов New Worlds Science Fiction и Science Fantasy, как Терри хорошо знал по своим раскопкам в «Маленькой библиотеке».

Шансы пробиться через самотек, разумеется, были маловаты. Оба журнала могли выбирать из длинных списков уже публиковавшихся и прославленных фантастов, как британских, так и американских, и ни одно издание не объявляло о наборе произведений, написанных школьниками – хоть из 3С, хоть откуда угодно. Так что Терри не сильно удивился, когда месяц спустя в дом 25 по Аппер-Райдинг вернулся конверт с его рассказом.

Впрочем, теперь его сопровождало письмо от Карнелла, явно почуявшего находку, из которой еще может что-то получиться. «Он предложил пару правок, – вспоминал Терри, – и попросил прислать новый вариант». Терри так и сделал, дорабатывая текст по вечерам после школы. Он подтянул начало, нарастил объем. Удовлетворившись, он с помощью матери заручился поддержкой друга семьи, у которого была пишущая машинка, чтобы перепечатать написанный от руки новый черновик, и послал рукопись во второй раз.

В редакторской колонке Карнелл открыто признавал, что рассказ «ни в коем случае не идеален», но все же опубликовал «Предприятие Аида» (The Hades Business)17 в Science Fantasy, том 20, № 60, вышедшем в августе 1963 года. И вот Терри, которому только что исполнилось пятнадцать, вдруг стал издаваемым писателем.

Кроме теплого упоминания в редакторской колонке, Карнелл также сопроводил рассказ примечанием, набранным курсивом: «Мы часто получаем рассказы от юных будущих писателей, но редко находим что-то заслуживающее публикации, – не забывая, впрочем, что такие писатели, как Рэй Брэдбери и наш Джон Браннер, впервые издались в семнадцать лет, и поэтому не оставляя поисков, – так, в этом месяце мы издаем Терри Пратчетта: он еще моложе и подает большие надежды».

Благодаря рассказу, придуманному и написанному в четырнадцать лет, Терри вдруг попал в дурманящую компанию. Возможно, Science Fantasy имел не такой уж большой тираж (около 5 тысяч экземпляров), но все же это, как и сказал Карнелл, был дом Брэдбери и Браннера, а заодно таких корифеев, как Дж. Г. Баллард и Томас Барнет Сван. В содержании номера имя Терри соседствует с именем Мервина Пика, уже прославившегося как автор цикла «Горменгаст», у которого в этом выпуске на странице 53 вышел рассказ с хвалебным предисловием от Майкла Муркока. Вскоре после этого в журнале появятся рассказы Брайана Олдисса, Кита Робертса и Джеймса Блиша – всех тех, кем Терри восхищался, у кого черпал вдохновение и кого теперь, благодаря своему ошеломительно раннему успеху, мог считать коллегами. Это было серьезным знаком доверия для юного школьника. Причем с первой же попытки.

За первое проданное художественное произведение Терри получил чек на 14 фунтов. В пересчете на деньги 2021 года это равняется 250 фунтам – отнюдь не маленькие карманные деньги для пятнадцатилетки. Так он усвоил ранний урок, что литература, как и преступления, может окупаться, если все делать правильно. Терри мудро решил вложить новообретенные богатства в подержанную пишущую машинку – солидный и шумно трещащий «Империал 58» британского производства. С ней на столе он не только выглядел, но и звучал как писатель. Тем временем его мать, следившая за развитием событий и никогда не упускавшая повода для дополнительной учебы, записала Терри на уроки слепой печати на дому у частного репетитора в Беконсфилде, очевидно, рассудив, что, раз сыну пришла бредовая мысль стать профессиональным писателем, пусть уж заодно хотя бы приобретет навык, который пригодится в реальном мире, когда все планы неизбежно пойдут крахом.

А Терри между тем чуть ли не сразу накатал на своем «Империале 58» письмо редактору журнала Vector – того самого издания Британской ассоциации научной фантастики (BSFA), что разожгло его любопытство еще в «Маленькой библиотеке». В недавнем номере, в статье под названием «Научная фантастика в школах», Рон Беннет – редактор фэнзина и сам преподаватель английского – заявлял, что, вопреки господствующему насмешливому мнению, нет никаких причин не включать фантастику в школьную программу или не считать ее достойным жанром для сочинений. Пятнадцатилетний Терри, солидно подписавшись «господин Терри Пратчетт», полностью с ним согласился. «По-моему, ученикам Рона Беннета чертовски повезло иметь учителя, интересующегося фантастикой, – заметил он. – В моей школе задают все те же надоевшие “Мои домашние животные” или “День на вокзале”»18.

Очевидно, несмотря на воодушевленную поддержку его «Конкурентов» школьным журналом, на славу и пишущую машинку, которые этот рассказ ему уже принес, Терри по-прежнему считал, что действует без официального благословения и наперекор высокомерному отношению к его любимому жанру. И это далеко не последний раз, когда он будет так считать. Между тем под его опубликованным письмом редактор Vector мягко и довольно справедливо отметил, что и «Мои домашние животные», и «День на вокзале» без труда поддаются фантастической обработке, если выбрать правильное животное, правильный вокзал и правильный день. Очередная пища для размышлений Терри.

В том же издании Терри в скором времени предстояло разглядывать рекламу следующего ежегодного Британского национального фантастического конвента – вот-вот должна была открыться продажа билетов на него. Он проходил в Питерборо в пасхальные выходные 1964 года и обещал выступления, чтения, ярмарку, встречи со знаменитыми писателями… Терри больше всего на свете мечтал поехать туда и пообщаться с единомышленниками – причем как издающийся, хоть и поразительно юный писатель. Но для этого пришлось бы ехать самостоятельно и жить в отеле три ночи, а мать скорее разрешила бы кататься на грязном мотоцикле в гостиной.

Но, может, ее еще удастся уговорить?

СНОСКИ

1 В этой квартире, по словам Терри, он однажды оторвался от игрушек на полу и увидел по телевизору Смерть, ведущего с кем-то беседу. Это была сцена из фэнтезийного фильма Ингмара Бергмана 1957 года «Седьмая печать» (The Seventh Seal), и Смерть тогда показался Терри довольно дружелюбным для Мрачного Жнеца – и, кстати сказать, не таким уж и мрачным. Похоже, эту идею он приберег на будущее.

2 Как и в одной из книг Джорджа Оруэлла. Более того, есть мнение, что дата – это оруэлловский оммаж Честертону.

3 Предположительно, в глазах Терри она была даже важнее, чем радушное приглашение на Call My Bluff.

4 Еще не скоро Терри услышит некоторые слова из «Брюэра» вживую. Он мне рассказывал, что на протяжении долгих лет, до внезапного просветления, пребывал в уверенности, что слово ogre («огр») произносится как «огри».

5 Французская максима «honi soit qui mal y pense», здесь переложенная на диалект Бакса и означающая «стыд тому, кто дурно об этом думает».

6 Также см. емкое воспоминание Джона Бакстера, фантаста и биографа Дж. Г. Балларда, из его мемуаров о коллекционировании книг «Фунт бумаги» (A Pound of Paper), о его собственной волнительной находке целого кладезя журналов фантастики в гараже школьного друга: «Я наткнулся на великое правило фантастики: 90 процентов в ней – чушь». Терри бы категорически согласился. И все же…

7 Малоизвестная, но тем не менее правда. На средневековых фресках церкви во французском Бессане Сатана изображен черно-желтым на фоне красного пламени. Впрочем, без фуражки и не на хай-уикомском автобусе.

8 Он все еще мучился с алгеброй, когда годы спустя его друг профессор Иэн Стюарт попытался дать ему частный урок на тему квадратных уравнений. Немало салфеток было исчеркано цифрами да скобочками, но умнее он в этом отношении не стал и по-прежнему верил, что все это только заговор против него на греческом языке. «Наверное, у меня какого-то белка́ не хватает», – пришел Терри к отнюдь не математическому выводу.

9 Это напоминает о тех ископаемых, которых Терри представлял у себя под ногами во время детских прогулок по меловому карьеру. Вновь мысль о крохотных живых существах, которых легко затоптать, захватит Терри, когда он будет писать «Людей Ковра».

10 По словам Терри, руки отца были покрыты такими толстыми мозолями из-за работы механиком, что уже на 98 процентов изолировались от электрического тока, а значит, он мог спокойно проверять провода не самым рекомендуемым способом – прикасаясь к ним пальцем. Впрочем, электрический сюрприз, который устроил ему сын с помощью дверной ручки сарая и магнето, – дело другое.

11 Это изобретение, видимо, поселилось в его спальне по соседству с Волшебным Роботом. «У нас у всех он был, кажется», – говорил Терри в речи 1987 года в Бекконе, имея в виду тех легендарных роботов‐эрудитов с угловатой металлической головой, которые чудом магнетизма вращались и тыкали указкой в правильный ответ на ЛЮБОЙ вопрос (если тот имелся на их доске). «Наевшись по горло самодовольным видом, с каким он вертелся на своем зеркале и раздавал правильные ответы, – продолжал Терри, – мы просто меняли все ответы местами. Ну и сволочи мы были» (пер. И. Нечаевой).

12 И в самом деле – военным приемником D‐65 HRO с огромной черно-серебристой ручкой настройки посередине, купленным отцом в «Эксчейндж энд Март» и способным подслушать любую радиостанцию в Европе.

13 Майкл Роу – первый ученик Уикомской технической, который учился на курсе «работа по металлу» на уровне «А». В дальнейшем он стал профессором художественной обработки металла и дизайнерских украшений в лондонском Королевском художественном колледже.

14 Впервые мы встречаем Думминга Тупса учеником в «Движущихся картинках» (Moving Pictures, 1990), и отметим, что он один из немногих в Незримом Университете считался волшебником с головой на плечах.

15 Для большего колорита можете по вкусу добавить к этому потрясания тростью и крики: «А ну вернись, мерзкий мальчишка!» и «Ах ты!..»

16 В заметках для автобиографии Терри объяснял, что считал роль старосты «квислинговской[27] должностью под властью оккупанта-директора; в действительности вся пьянящая власть ограничивалась выговорами за беготню в коридорах и другие преступления в том же духе, и пользы от нее было не больше, чем от резинового гаечного ключа». И все же, пусть и символическая, эта должность воспринималась бы им как признание его заслуг в управлении библиотекой, а значит, он вполне мог считать себя несправедливо обиженным.

17 Неизвестно, кому принадлежит решение дать рассказу более захватывающее название, Терри или Карнеллу.

18 Письмо Терри опубликовано в сентябрьском выпуске Vector 1963 года.

4. Отсутствующие вафли, курильщики трубок и эпидемия пририсованных сосков

В майском выпуске Vector Джим Гроувс объявил, что Британский национальный фантастический конвент 1964 года «был лучшим в моей жизни». По мнению репортера, омрачало это в остальном безупречное мероприятие лишь присутствие «шалопаев», с воплями носившихся по коридорам.

Кого же он имел в виду? Не может быть, чтобы участника № 85 Терри Пратчетта. Только не Т. Пратчетта из 5А, в пиджаке и галстуке – за месяц до шестнадцатилетия, в преддверии экзаменов уровня «О». Только не господина Терри Пратчетта из дома 25 по Аппер-Райдинг, Беконсфилд, только что одержавшего трудную победу в продолжительных спорах с матерью насчет поездки на этот самый конвент – главным образом благодаря тому, что описал его как совершенно мирное, серьезное и чуть ли не академическое мероприятие – в самом деле, это же практически ярмарка вакансий для такого амбициозного издающегося писателя, как он.

Не то чтобы Терри, скажем так, не было рядом с «шалопаями», когда они шалопайствовали. По крайней мере, он знал, что спозаранку толпы любителей фантастики бродили по двум верхним этажам отеля «Булл» в Питерборо, ритмично звеня бутылками и скандируя послания для тех участников конвента, которые уже давно легли в постель, но необязательно со своими партнерами: «Возвращайтесь к своим женам! Возвращайтесь к своим женам!»

И он явно слышал историю о ночной пьянке в чьем-то битком набитом номере, которую в конце концов прервал грозный стук в дверь.

– Вы знаете, который сейчас час? – прогремел голос в коридоре.

– Да, – услужливо отозвались из номера. – Без двадцати три.

Он обо всем этом слышал и счел это довольно забавным. Но возглавлял ли он это шалопайство, находился ли в гуще событий? Похоже, что нет.

Ну а что касается случая, до которого мы скоро дойдем, когда Терри с другим участником конвента, ни о чем не подозревая, вошли в номер известного фантаста и застали его в неловком положении с еще одной участницей… Что ж, да, это был познавательный опыт для всех присутствующих, но ведь в жизни случается всякое – а известному фантасту стоило проверить, заперта ли дверь.

Но правда в том, что, хотя на Британском национальном фантастическом конвенте 1964 года хватало проделок и шалопаи распоясались не на шутку, пятнадцатилетний (а об этом не стоит забывать) Терри приехал на Пасху в Питерборо только ради одного: ради фантастики.

Он поехал туда один, никого не зная, – но с тем преимуществом, что люди могли узнать его. Во всяком случае, он понимал: если обронить в ходе беседы, что он – автор рассказа, выходившего прошлым летом в Science Fantasy, в этом обществе его ждет достойное положение, а то и уважение. К тому же ему всего пятнадцать! Да у него, считай, что золотой билет.

И вот в пасхальную пятницу 1964 года Терри сошел с поезда в Питерборо и уверенно направился от вокзала в «Булл» – двухзвездочный отель в центре города по соседству с закусочной «Голден Хизер». Прошлый Истеркон проходил здесь же, что подарило организаторам уникальную возможность назвать мероприятие этого года RePetercon[28]. Терри подошел к стойке регистрации – скромному столику, накрытому раскрашенной вручную бумагой. На висящем за ним на стене двенадцатифутовом панно из папье-маше и картона изображалась подводная сцена с субмариной, рифами, акулой и сундуком, набитым сокровищами, отсылающая к произведениям почетного гостя конверта – Э. К. «Теда» Табба. Терри назвался, ему выдали бейдж – оранжевый диск с изображением взмывающего в небо космонавта с ракетным ранцем. Правда, выдали не сразу – бейджи еще не привезли, поэтому растущая толпа гостей какое-то время ждала в вестибюле^1. Кто-то из компании приехавших на конвент ливерпульцев, увидев простаивающую публику, включил кассету с их фантастической пьесой «Марш слизняков» (The March of Slime).

Всего зарегистрировалось 120 человек, вместе с выступающими и гостями – около 150: многовато для одного «Булла», и кое-кому пришлось поселиться в «Энджеле» через дорогу. Много людей приехало из Лондона, еще больше – из Бирмингема (их тут же прозвали «пасхальными брамми»[29]), плюс вышеупомянутая ливерпульская компания, не поленившаяся распечатать и распространить по отелю «карточки цитат», чтобы другие участники находили их повсюду – заткнутыми за рамы картин, подсунутыми под пивные костеры, спрятанными в диспенсеры полотенец в туалетах. На карточках предлагались способы завести разговор, от более-менее обычных («Тебе не нравятся хлопья “Уитабикс”», «Ты не знаешь, как пишется слово “любитель”») до откровенно игривых («У тебя сексуальные ноги») и нескрываемо сюрреалистических («У тебя глаза в волосах и страх перед покалеченными мотыльками», «Ты играл со спагетти в символической машине Иеронима», «Ты ценишь напыщенное кипение разорванной в клочья души»).

Вместе с предприимчивым включением «Марша слизняков» в начале все это явно намекает, что пятнадцатилетний Терри только что угодил в шестидесятнический «хэппенинг». И действительно, на конвент приехало немало юных фэнов и писателей – апологетов Новой волны в фантастике с их пьесами на кассетах и самодельными фантастическими фильмами для субботнего дневного показа, и, конечно, разбросанными повсюду карточками («Ты пускаешь слюни»). И все же по большей части здесь собрались представители старой школы – корифеи фантастики и многолетние ее любители, в основном мужчины в официальных или летних твидовых пиджаках и кардиганах; некоторые были ветеранами войны, многие в перерывах между мероприятиями рассаживались за столами в баре или в холлах отеля, играли в карты и курили трубки.

Такой вот срез времени: 1964 год, вовсю идет молодежный бунт – «молодежетрясение», в чартах – «Битлы» и «Стоунсы» (Can’t Buy Me Love, продержавшись на первой строчке целый месяц, только что уступила ее дуэту Peter & Gordon; восьмую позицию прочно удерживает Not Fade Away), общество раскрепощается – но не везде и уж точно не на 15‐м конвенте BSFA в отеле «Булл» в Питерборо, куда большинство участников, включая Терри, явились в галстуках.

В заметках для автобиографии Терри дал следующий совет касательно «свингующих» шестидесятых, особенно их проявлений в Хай-Уикоме и его окрестностях: «Не верьте всему, что читаете. В Великобритании шестидесятые произошли у 250 человек в окрестностях Карнаби-стрит, которые вытворяли удивительные штуки с батончиками “Марс”[30] на глазах у всего мира – или, по крайней мере, у полиции. Все остальные делали домашку под музыку». Вывод Терри – «в целом шестидесятые нагнали меня только, хм, в семидесятых». И уж точно не в Питерборо, на Истерконе‐1964.

Зато там случилась встреча с Дэйвом Басби. Дэйв – удивительно высокий, худой, с темными кудрями – приехал из Уокингема на «Ламбретте», продрогнув до костей на ледяном мартовском ветру, в шлеме, защитных очках, сером пиджаке и плаще из ганнекса – таком, какие вечно будут ассоциироваться с Гарольдом Уилсоном. А еще, как Гарольд Уилсон, Дэйв курил трубку. Но, в отличие от Уилсона, ему было семнадцать и предстояло на всю жизнь стать близким другом Терри^2.

Эти двое быстро прикипели друг к другу – наверное, уже в первый вечер, на затянувшемся мероприятии-знакомстве, когда любой из длинного списка участников мог встать и сказать пару слов о себе, пока организатор услужливо показывал залу таблички «ТИШИНА» и «АПЛОДИСМЕНТЫ». У Дэйва и Терри явно было много общего. Исключая, пожалуй, рост. Да и возраст, если учесть, что Дэйв был на два года старше Терри в тот период их жизни, когда подобный разрыв казался непреодолимым. Но в данном случае это не имело значения, благодаря всему тому, что их объединяло, и среди прочего – схожему опыту жизни провинциального любителя фантастики. Дэйв тоже оптимистично вертел книжные стойки в магазинчиках маленьких городов в безнадежной охоте за фантастическими сокровищами среди романтики и безвкусных криминальных романов. Дэйву тоже была знакома интеллектуальная неловкость ситуаций, когда ты прилюдно называешь себя ценителем фантастики, но встречаешь не теплый прием, а ужас или, того хуже, – сочувствие.

И Дэйв тоже писал. Через месяц после выхода «Предприятия Аида» в Science Fantasy рассказ Басби «Без концовки» (No Ending) нашел дом в другом издании Джона Карнелла – New Worlds (сентябрь 1963). Так и встретились два необычайно молодых издающихся писателя, которые искали родственные души и нашли их друг в друге.

Но не факт, что в остальных участниках конвента. И это тоже объединяло Терри и Дэйва: некое ироничное отстранение, державшее их, несмотря на всю искреннюю страсть к фантастике, на окраине происходящего, откуда можно было наблюдать со слегка выгнутой бровью и неиссякаемыми запасами подросткового цинизма. А поводов для него в Питерборо, к их общей радости, имелось в достатке: они косо смотрели на окружавшую их безвкусицу, отмечали излишнюю серьезность и помпезность и недвусмысленно показывали остальным, что они свои, но не совсем.

В 1957 году великого Дж. Г. Балларда уговорили приехать на фантастический конвент – 15‐й Ворлдкон в отеле «Кингс Корт» в Лондоне. После этого он зарекся посещать конвенты. «Возможно, его оттолкнула местная тусовочность, – писал в биографии Балларда Джон Бакстер, – когда зубры вроде Джона Уиндема, Сэма Юда, Тедда Табба и даже непьющего Артура К. Кларка собирались в баре и говорили о чем угодно, кроме фантастики. И вряд ли его могли привести в восторг фэны в безумных костюмах и кепках с пропеллерами, размахивающие водяными пистолетами в виде бластеров»3.

Так или иначе Баллард уехал после первого же вечера и позже заявлял, что конвент на год отбил ему охоту писать.

«Нам был близок взгляд Балларда, – говорит Дэйв. – Мы посмеивались, но не одобряли».

Так, например, в вечер субботы прошел традиционный конкурс с призами за лучший костюм. Кто-то переоделся космической ракетой, кто-то – медсестрой, но награда за «самый аутентичный фантастический костюм» отошла Иэну и Бетти Питерсам из Лондона за костюмы Фафхрда и Серого Мышелова из рассказов Фрица Лейбера. Терри и Дэйву и в голову не пришло разодеться; зато им пришло в голову похолодеть от одной мысли об этом. По мнению Дэйва, из-за того же высокомерия они пропустили вечерний концерт скиффл-группы The Bellyflops (вокал и губная гармошка – Майкл Муркок).

«Будущие писатели, – говорит Дэйв, – такие, как я, Терри, Крис Прист и остальные, хотели только бесконечно говорить о литературе, НФ, науке, обществе, будущем мира…»

Этого в те выходные тоже хватало – где-то между скиффлом, костюмами и блужданием по коридорам. Брайан Олдисс, к сожалению для Терри, не присутствовал – уехал по делам в Югославию. Но зато состоялась дискуссия «Нужна ли фэндому научная фантастика?». Выступил Э. К. «Тед» Табб, которого рекламировала и прославляла внушительная композиция из папье-маше в вестибюле, – он читал свои тексты и отвечал на вопросы. Из Сиэтла прилетел Уолли Уэбер. Американские супруги-писатели Эдмонд Гамильтон и Ли Брэкетт обсудили достоинства и недостатки жизни американсих супругов‐писателей^4. В воскресенье прошло мероприятие, посвященное Nova Publications, Джону Карнеллу и его поддержке молодых авторов, которую Терри и Дэйв испытали на себе.

А еще – и это, пожалуй, самое ценное, – были разговоры между мероприятиями. Арчи Мерсер, присутствующий в фантастическом фэндоме с пятидесятых, поймал Терри, чтобы поговорить о «Предприятии Аида». Он заявил, что, судя по рассказу, тот фанат Оливера Андерсона, и Терри это подтвердил. А затем Мерсер и Терри на глазах Дэйва Басби погрузились в страстное обсуждение книги, о которой Дэйв никогда не слышал, – «Властелина колец». («Она уже явно вошла в ДНК Терри, – говорит Дэйв, так и не проникшийся Толкином, – и осталась там навсегда»).

«Сейчас это звучит театрально, – рассказывает Дэйв, – но у нас было ощущение, что мы особенные. Мы на связи с будущим, владеем каким-то тайным знанием. Интернет, пандемии, изменения климата, полет человека в космос, искусственный интеллект… вот что мы в те годы обсуждали, когда собирались вместе. Причем мы говорили не о том, случится это или нет, а о том, когда случится. Мы знали, что все это не за горами, и считали себя частью всего этого».

Да, были и более приземленные темы, например, сколько Джон Карнелл платит за тысячу слов и как пробиться на американский рынок, где вроде бы платят в десять раз больше. Но даже эти низменные разговоры не портили ощущения, что участники конвента, по выражению Дэйва, «это незримая секта, чьи адепты – как тайные агенты, которые порой собираются на конклавах, будто для революционного заговора».

«Если это покажется заносчивым и претенциозным, – добавил Дэйв, – то лишь потому, что в то время мы с Терри и были заносчивыми и претенциозными».

Таким образом, исключительно ради познавательной беседы, Терри и Дэйв однажды вечером пустились на поиски писателя, с которым только что познакомились, открыли дверь в его номер и застали его голым в постели, в обществе неизвестной им женщины (тоже обнаженной), причем явно не за обсуждением будущего.

Женщина спокойно посмотрела на незваных гостей и спросила:

– Вы не возражаете?

Терри и Дэйв развернулись и ушли.

Вечером воскресенья, когда конвент подходил к несколько осоловелому завершению, Э. К. Табб с компанией – возможно, будучи несколько навеселе, – устроили ритуал «мычания и качания» – языческий обряд, включающий импровизированное жертвоприношение и воскрешение девственницы, чью роль исполнила – судя по всему, совершенно добровольно и с незапланированным в сценарии хихиканьем, – участница по имени Нелл Голдинг. В это время публика, закрыв глаза, мычала и покачивалась в такт. Согласно репортажу Чарльза Платта для фэнзина, «Майк Муркок не помог делу, когда… поскользнулся и шлепнулся под звон разбитого стекла, да и сам Э. К. Табб – без пиджака, с бутылкой в одной руке и стаканом в другой, не способствовал поддержанию атмосферы».

«Мычание и качание было очень странным, – рассказывает Дэйв. – Мы с Терри вспоминали его еще много лет как почти гипнотический хэппенинг, ритуал какого-то ненормального культа».

На следующее утро Терри, нагрузив сумку журналами, фэнзинами и книжками в мягких обложках с лотков конвента, сел на обратный поезд в Беконсфилд. А скоро вернулся и в школу.

* * *

В мае, когда по почте пришел Vector 26 с репортажем Джима Гроувса об Истерконе‐1964 и – впервые в истории этого примитивного издания – черно-белыми фотографиями, Терри почувствовал, как в нем зреет очередное письмо редактору, и прилежно сел за «Империал 58».

Vector 27^5 показался мне довольно «разбросанным», но это первый номер при новом руководстве, и, наверное, другого ждать и не стоило. Гальваноклише пошли верстке на пользу; давайте еще! Фотографии тоже стали сюрпризом; но почему почетный гость мелькнул только один раз на заднем плане?

«И в самом деле прискорбно, что Тед Табб не появился в фоторепортаже, – признал новый редактор Vector Роджер Пейтон в ответе под письмом Терри, – но я не смог найти хороший его снимок – он был слишком занят тем, что носился повсюду, заманивая людей в Британскую ассоциацию научной фантастики!»

Поездка в Питерборо не будет выходить у Терри из головы даже во время нового семестра в Уикомской технической – можно даже предположить, что в каком-то смысле она затмит все происходящее в школе. Он без особой помпы сдал экзамены уровня «О» и выбрал предметы уровня «А»: английский, историю и искусство. Но отныне большую часть его внимания официально занимало совсем другое.

Дэйв Басби и Терри расстались, поклявшись не потерять связь, – и не потеряли. Каждые две недели, в субботу, Дэйв направлялся на «Ламбретте» из Уокингема к Терри в Беконсфилд, проделывая путь в двадцать миль. До тринадцати лет Дэйв учился в частной средней школе для среднего класса Холм-Грэнж в Уокингеме^6, но потом по семейным обстоятельствам попал в местную общую, где его интерес к учебе и экзаменам быстро улетучился. Он окончил ее в пятнадцать лет без особых рекомендаций, зато с «непревзойденным рекордом по прогулам». С тех пор он сменял работу за работой: за 4 фунта в неделю (а потом – за 3) отвечал на звонки в службе такси, расположенной в железнодорожном парке; работал контролером на фабрике печатных плат; оператором печатного станка на складе сети магазинов женской одежды. Он уже был с жизнью на «ты» – в отличие от Терри, который в первый визит Дэйва слегка устыдился, взглянув на свой дом на Аппер-Райдинг и на свои жизненные обстоятельства глазами постороннего. Терри вдруг осознал, что в декоре дома Пратчеттов перебор с оранжевым цветом. Заметнее, чем когда-либо, сделалась висящая над камином в гостиной картина-раскраска, изображавшая бревенчатую хижину в лесу. Обратив на нее внимание во время первого визита, Дэйв почувствовал, как Терри слегка поежился от смущения.

Самого Дэйва все это не смущало. Они с Терри уже знали, что у них есть общего, и теперь дружба только крепла. Порой они занимались ерундой и убивали время, как любые мающиеся бездельем подростки. Собирали танки из катушек ниток, свечных огарков и спичек и устраивали танковые войны. Пускали самолетики на резинках. Штудировали выпуски Mad – американского сатирического журнала, считавшегося таким вредным для молодежи, что у Терри конфисковали номер, когда он по оплошности принес его в Уикомскую техническую школу. Но в основном они сидели в маленькой спальне Терри, где на стенах красовались его рисунки, и подолгу говорили о фантастике. «Мы были протофантастами и обсуждали ремесло», – говорит Дэйв. Они показывали друг другу свои рассказы. «У меня было полно опечаток», – признается Дэйв, и Терри (хотя уж не ему было об этом рассуждать), похоже, еще долго подкалывал друга из-за того, что фраза «cheese and wine» («сыр и вино») в его рукописи выглядела как «cheese and wind» («сыр и ветры»). Они показывали друг другу и обсуждали свеженайденные работы любимых писателей – Фрица Лейбера, Ларри Нивена, А. Э. ван Вогта, Кита Робертса. Эти субботние разговоры могли тянуться часами. Порой Дэйв садился на свой скутер и отбывал в Уокингем только в четыре ночи.

О чем они не говорили, так это об учебе Терри. Уроки, домашняя работа даже не вспоминались. Словно в обществе Дэйва Терри становился тем, кто уже оставил их позади.

Публикации и конвент в Питерборо подарили им местечко в замкнутом и зацикленном на себе, но все-таки волнующем мире фантастики. Но, когда речь зашла о дальнейшем движении, на стороне Дэйва были возраст, транспорт и независимость; Терри, как бы старательно он ни обходил эту тему, оставался школьником, причем со строгой мамой. Одно дело – убедить Айлин в том, что конвенты помогают налаживать полезные для карьеры связи. И совсем другое – уболтать ее отпустить Терри на вечеринку для фантастов и их друзей в квартире Чарльза Платта в Ноттинг-Хилле. Вот почему, когда в феврале 1965 года Терри пришло приглашение, Айлин – бывшая лондонка с устоявшимся мнением о Ноттинг-Хилле и о том, что там творится, – не поддалась на уговоры, и Дэйв поехал один.

Так шестнадцатилетний Терри пропустил богемную либертарианскую феерию – судя по всему, с водкой, гашишем и прочими веществами, дикими плясками на верхнем этаже квартиры, из-за которых над выпивающими ниже зловеще прогибался потолок; а заодно и появление «Шеппертонского провидца» Дж. Г. Балларда. Дэйв, только что мотавшийся по улицам Ноттинг-Хилла на своей «Ламбретте» в поисках магазина, где ему продали бы «Смирнофф», не посмел подойти к особому гостю, испуганный его аурой авангардной интеллектуальности и чувствующий себя нелепым рядом с ним. Но он навсегда запомнит, как стоял у окна на верхнем этаже, глядя на темную улицу, и, словно в сцене из неснятого черно-белого шпионского кино, наблюдал, как Баллард садится в «Остин А90 Атлантик» – модель пятидесятых, в которой было что-то футуристическое в духе «Дэна Дейра»[31]. Терри, в отличие от Дэйва, не был фанатом Балларда, но этими историями наслаждался, хотя про себя и завидовал, что упустил такой случай.

В конце концов возраст Дэйва стал играть Терри на руку. Когда Айлин преодолела свои первые подозрения из-за его произношения гласных в манере представителей среднего класса и поняла, что это толковый паренек, несмотря на «Ламбретту», она признала Дэйва надежным сопровождающим для сына. Благодаря чему через пару месяцев после вечеринки в Ноттинг-Хилле Терри сравнительно легко получил разрешение съездить на Истеркон‐1965 в бирмингемском отеле «Мидленд». В сравнении с Питерборо конвент выглядел бледновато. Участников было мало – всего 70 человек. Настолько мало, что организаторы даже не смогли присудить приз за лучший костюм – впрочем, не то чтобы это расстроило Терри и Дэйва. Зато они встретили излучающего некоторое высокомерие Джона Браннера, писателя на полтора десятка лет старше их, в целом выглядевшего элегантнее среднего фантаста, с эспаньолкой и склонностью к белым вязаным водолазкам. Правда ли он курил через длинный мундштук или это они присочинили уже потом? В любом случае это было бы в его духе.

А еще они наконец-то встретили приветливо обошедшегося с ними Брайана Олдисса, который на таких мероприятиях часто выступал в своего рода комедийном дуэте с земляком-брамми Гарри Гаррисоном. Терри с Дэйвом тоже быстро заработали себе парную репутацию: Терри – озорной и нахальный, Дэйв – долговязый простак, оба поглядывают на окружающих чуть свысока. Уже в Бирмингеме дошло до того, что если Терри или Дэйва замечали одного, то неизбежно спрашивали: «А где твой друг?» Берил Хенли в своем репортаже писала, как встретила на конвенте Терри и «смотрела, как он делает в углу что-то невероятно смешное, только не помню что». На фотографии нового дуэта в зале, во время одного из бирмингемских мероприятий, Терри сидит, уткнувшись носом в книгу, а Дэйв рядом с ним смотрит в сторону с заметно скучающим видом. Вряд ли совпадение, что они сидят на заднем ряду – это самый эффективный способ посетить мероприятие и в то же время выразить скептицизм.

Возможно, уже на конвенте в Питерборо их парочка привлекла внимание Эллы Паркер – девушки с очками в роговой оправе и темными волосами, стянутыми ободком, которая организовала в своем лондонском доме что-то вроде «салона» для фантастов, если «салон» – не слишком громкое название для вечерних разговоров под пирожные, кофе и вино, проходивших на одиннадцатом этаже высотки в Ист-Энде. Так или иначе, Терри с Дэйвом произвели на хозяйку такое впечатление, что она стала их приглашать, и со временем, успокоив Айлин (ведь это же, очевидно, важная возможность для укрепления связей), пятничными вечерами они вдвоем стали отправляться на поезде в Марилебон и пересаживаться на метро до другого конца города, чтобы присоединиться к компании из пятнадцати – или около того – писателей, в основном мужчин, приглашенных на очередное суаре. В один такой вечер, по воспоминаниям Дэйва, Терри преломил копья с Чарльзом Платтом, заявив о своей приверженности фантастике, выходящей за рамки научной. Помнит Дэйв и то, как сам критиковал Балларда в споре с Майклом Муркоком. «Я лично знаю Джима», – наконец отрезал Муркок. «Железный аргумент», – признал Дэйв.

«А помнишь Фреда?» – как-то раз ни с того ни с сего спросил Терри Дэйва уже много лет спустя. Фред был несчастным братом Эллы Паркер, которого изгоняли в спальню со строгим наказом не высовывать оттуда носа, пока идет встреча умов.

Одна из причин малого количества участников бирмингемского Истеркона заключалась в том, что НФ-сообщество берегло себя и деньги для лета, когда Всемирный конвент научной фантастики готовился всего второй раз за свою 23‐летнюю историю обрушиться на Лондон – в атмосфере гламура и в сопровождении множества узнаваемых американских имен. Дэйв и Терри заплатили по 60 шиллингов, в которые входила стоимость номера, и в августовские банковские выходные 1965 года заселились в отель «Маунт Роял» в Марбл-Арче.

Воспоминания Дэйва об этом мероприятии навсегда останутся неполными из-за утраты целого дня в силу, как он выразился, «эпического похмелья. Терри говорил, что, когда я наконец показался, то был отвратительно-зеленым, но постепенно пожелтел и в конце концов сделался просто смертельно-бледным». Возможно, Дэйв перебрал из-за стресса от выступления на сцене во время одного из субботних мероприятий. Он не сдерживался на той дискуссии о фэнзинах и о том, что именно люди получают от их чтения и участия в них. «Не уверен, что мою категоричность оценили», – говорит он, имея в виду свою разгромную критику ряда изданий, которые не давали ни читателям, ни авторам практически ничего. Терри сидел в зале и наслаждался от души.

Но в целом это было серьезным шагом вперед после Питерборо и Бирмингема – хотя бы в отношении жилья и гостиничной еды. Впрочем, не все остались довольны. Терри и Дэйв с немалым удовольствием подслушали, как американский писатель Джеймс Блиш горько сетовал, что на завтраке не было вафель. После чего громкое и сокрушенное «Ва-а‐а‐афли», произнесенное с американским акцентом, стало их любимой шуткой.

И именно на Ворлдконе Терри оказался за соседним писсуаром с Артуром Кларком и, как уже упоминалось выше, на всю жизнь запомнил, что даже великим время от времени приходится облегчаться на публике. Однако потом был, возможно, еще более просветляющий момент: Терри с Дэйвом подслушали, как Кларк рассказывает, по всей видимости журналисту, о своем творчестве, – и быстро пришли к выводу, что это самый претенциозный разговор в их жизни.

Вернувшись в зал, Кларк выступил с речью «Как я перестал волноваться и полюбил Стенли Кубрика» об их работе над новым проектом. Его первым названием было «Путешествие по ту сторону звезд», но недавно они придумали кое-что получше: «2001: Космическая одиссея». Звучало многообещающе. Еще Кларк принес гвоздь якобы с корабля «Баунти» восемнадцатого века, на котором состоялся знаменитый мятеж, и кусок теплозащитной оболочки космического судна «Меркурий», и показал их публике для иллюстрации того, что эти два предмета разделяет всего сотня лет, а значит, будущее подкрадывается к тебе незаметно^7.

На других мероприятиях шли уже знакомые сражения. Гарри Гаррисон поучаствовал в дискуссии под названием «НФ: спасительница современного романа» и смело заявил, что нефантастический роман мертв, бескомпромиссно добавив: «Не бойтесь говорить, что мы – правы, а они – нет». А «тайным гостем» конвента оказался американец Роберт Блох, автор романа «Психо», по которому снял фильм Хичкок. Терри не считал роман чем-то выдающимся, зато сам Блох в тот день отличился запоминающимися перлами: он назвал Вестминстерское аббатство «Форест-Лауном[32] бедного человека», сообщил, что «в моей семье вдруг объявилось много родственников», и провозгласил: «Я примирился с Богом; он капитулировал две недели назад»8.

Что до буйного поведения, наблюдавшегося в Питерборо и Бирмингеме, – возможно, масштабность Ворлдкона присмирила хотя бы некоторых «шалопаев». Но, очевидно, не всех. Кто-то пририсовал красным фломастером соски викторианским женщинам на новеньких обоях отеля. (В «Маунт-Рояле» наверняка пожалели, что провели ремонт до Ворлдкона, а не после.)

Оказывается, побывал на том конвенте и Кристофер Ли, но Терри и Дэйв его не видели, а если бы и увидели, не впечатлились бы. На тот момент Ли, с их точки зрения, был посмешищем из-за множества дешевых постановок «Хаммер Филм», а не национальным достоянием, каким он еще станет^9. Пропустили они и закрывающее мероприятие конвента на тему «Доктор Кто», проведенное в Планетарии издательством Penguin Books, где присутствовал как минимум один настоящий далек. По мнению Терри и Дэйва, далеки и Доктор Кто не имели отношения к настоящей научной фантастике. Так, развлечение для детей^10.

Был конец августа. Как и после конвента 1964 года в Питерборо, Терри вернулся домой – и затем в школу. Но то, что к ней у него душа уже не лежала, – слабо сказано. Еще до конца месяца, в возрасте семнадцати лет, он бросит учебу и присоединится к Дэйву в мире взрослой работы.

СНОСКИ

1 А когда привезли, оказалось, что их не на что вешать. Обычное дело.

2 Тогда как Гарольд Уилсон, которому в том октябре предстояло стать премьер-министром, в 1964 году пребывал в почтенном возрасте 48 лет. По словам Дэйва, его ранний интерес к курению трубки служил для Терри источником «немалого веселья».

3 «Внутренний человек: Жизнь Дж. Г. Балларда» (The Inner Man: The Life of J. G. Ballard), Джон Бакстер, 2011.

4 Можно было бы подумать, что у Ли Брэкетт, сценаристки «Большого сна» с Богартом/Бэколл и фильма Хоукса/Уэйна «Рио-Браво» (а затем и «Долгого прощания» Роберта Олтмена), была неслабая заявка на звание самой выдающейся писательницы, удостоившей своим присутствием конвент, но что-то подсказывает, что дела обстояли совсем не так.

5 На самом деле 26‐й. В 27‐м вышло письмо Терри.

6 Ее директором был Джон Грейвс – младший брат поэта Роберта Грейвса, о котором Терри упоминал в письме Толкину.

7 У Терри была своя версия этого временного трюка: он говорил, что его отец – окажись он в чуть других географических обстоятельствах – легко мог бы пожать руку самому Уайатту Эрпу.

8 Мало того что сам Альфред Хичкок превратил твою книгу в классику кинематографа, так он еще, судя по всему, заодно скупил весь тираж «Психо», чтобы как можно меньше людей знали концовку. Победа за победой.

9 К 2008 году, когда Ли озвучил Смерть в экранизации «Цвета волшебства» от Sky TV, тот этап его карьеры давно прошел и Терри был более чем рад его участию – не меньше, чем когда Ли пришел на его пятидесятилетие.

10 Терри не поддался всеобщим восторгам от «Доктора Кто». Хотя он безмерно любил Дэвида Теннанта, для Терри ловко решающая любые проблемы «звуковая отвертка» Доктора служила ярким воплощением приема «и он спасся в один скачок» – тем решением сюжетных дилемм, которое он считал а) безнадежно устаревшим и б) настоящей творческой ленью.

5. Необычные овощи, трусики судьи и адский скутер

Однажды в Часовне мы с Терри посвятили несколько часов тому, чтобы разгрести почту. Эта работа порой могла сравниться с покраской моста Форт в Эдинбурге – такая же бесконечная, – но периодически мы выделяли на это время и засучивали рукава: я читал вслух, Терри диктовал ответы.

Существовала пара важных правил. Первое – любое письмо, начинавшееся с «У меня есть идея, которая очень бы вам пригодилась…», я откладывал, не зачитывая. Это было связано не с вероятным качеством задумки. Скорее с длительностью и стоимостью судебных разбирательств, которые могли последовать, если бы автор письма заявил, что Терри его обокрал. Точно так же – и по той же причине – мы поступали с любой бандеролью, которую сопровождала записка «Почитайте мой роман о Плоском мире…»1.

А второе правило – не есть ничего съедобного. Этот эдикт был издан после того, как в Часовню доставили аппетитный фруктовый торт и мы с Терри благодарно с ним расправились, попивая чай. Торт и торт, мы бы о нем и не вспоминали, вот только в следующие сутки нас независимо друг от друга посещало слабое, но устойчивое ощущение галлюцинаций. Да, Терри порой говорил, что для него работа воображения часто близка к галлюцинациям. Но не настолько же. Это смутное тревожное ощущение сопровождалось желанием смотреть на вещи чуть пристальнее обычного, чтобы убедиться, что они именно то, чем кажутся. Что на самом деле было в этом фруктовом торте – кроме фруктов и торта, – мы так и не узнали (по очевидным причинам – улики были уничтожены). Но с того дня нашей предостерегающей мантрой стало «Не есть угощения от фанатов».

Однажды на таком вечернем сеансе чтения почты (без съедобных посылок, подозрительных или нет) я зачитал письмо от студентки-журналистки, которая писала, что всегда обожала книги Терри, и что ей задали взять интервью, и если Терри найдет время с ней поговорить, то это будет не только исполнением ее многолетней мечты, но и подспорьем в учебе. Терри заваливали письмами такого рода, и обычно он в ответ желал авторам удачи в учебе и в жизни и дальше не шел. Но в этот раз у него появилась другая идея.

– А там указан телефон?

Телефон нашелся. Я передал письмо, Терри взял трубку.

– Алло, – услышал я. – Это Терри Пратчетт. Вы хотели взять у меня интервью.

Затем он какое-то время молчал и слушал. Я на другой стороне комнаты пытался представить, какую бомбу паники он только что взорвал в мире этой несчастной студентки и какой грохот сейчас последует. Даже поймал себя на том, что поежился. Все-таки одно дело – воображать интервью с любимым писателем по предварительной договоренности и со временем на подготовку, и совсем другое – когда этот писатель ни с того ни с сего звонит тебе посреди случайного вторника.

– Хорошо, – сказал наконец Терри будничным тоном. – Тогда я оставлю вам номер.

Он продиктовал свой номер и повесил трубку.

– Сказала, ей нужно сбегать за диктофоном, – пояснил он. – Еще перезвонит.

Мы вернулись к разбору почты, но теперь Терри то и дело отвлекался и поглядывал на часы. Сколько можно искать диктофон? Прошло пятнадцать минут. Студентка не перезванивала.

Терри снова взял трубку. Очевидно, он не собирался этого так оставлять. Студентка попросила об интервью – и она его, черт возьми, получит, хочет того или нет.

Терри держал трубку, пока где-то в Британии звонил телефон. Все звонил и звонил. Терри ждал долго. Потом положил трубку.

– Вот почему ты никогда не увидишь ее имя под передовицей The Times, – сказал он.

Ну, наверное, не стоит загадывать. Должна же она была рано или поздно прекратить ежиться, как и я. И кто знает, куда ее завела карьера, когда она оправилась? Но одно точно. В общении Терри с журналистами – хоть со студентами, хоть нет, – всегда был важный момент: он сам работал журналистом. И любил это показать. Любил, чтобы они помнили: он бывал на их месте, а главное – не растерял навыков, знает, зачем задаются конкретные вопросы, как отбираются цитаты и пишутся статьи, не хуже их понимает, как устроена профессия. Это придавало его встречам с журналистами состязательную – порой даже воинственную – нотку. Ну-ка, – мог внезапно поинтересоваться он, – какие есть пять способов защиты от иска за диффамацию?2 А стенографировать они умеют? С какой скоростью? А вслепую печатать?

Короче говоря, он любил показывать, что знает правила их игры. И он действительно их знал.

* * *

В сентябре 1965 года, в начале второго года шестой формы, неизбежно задумавшись о жизни после школы, Терри написал Артуру Черчу, редактору Bucks Free Press. Эта местная еженедельная газета выходила в Хай-Уикоме и существовала с 1856 года – по словам Терри, без этого почтенного учреждения «немалая часть людей на юге Бакингемшира, от Амершэма до Беконсфилда и самого Хай-Уикома, а также в таких удаленных краях, как Лейси-Грин, Лузли-Роу и, конечно, Спин, не могли бы должным образом родиться, жениться, упокоиться, быть приговоренными в суде или прославиться самой смешной репой на выставке фруктов и овощей». В письме Терри объяснил, что следующим летом оканчивает Уикомскую техническую, завершив три курса уровня «А». Есть ли вероятность, что у них будут открыты какие-либо вакансии?

Не то чтобы Терри оставил мысли о художественной литературе. Напротив: возвращаясь той осенью в школу, он уже договаривался о второй своей профессиональной публикации. Благодаря посиделкам на выходных с Дэйвом Басби Терри закончил рассказ «Обитатель ночи» (Night Dweller), написанный от первого лица – как дневник капитана, командующего судном, улетевшим на 40 миллионов миль за Плутон. Это довольно традиционная научная фантастика, мрачная, созерцательная и – что необычно для Терри – без единой шутки. «Космос – это океан, – зловеще начинается рассказ. – Я вспоминаю об этом теперь, глядя, как армада синих нисфер плывет против солнечного ветра. Они стремятся к солнцу, чтобы спокойно нежиться в золотых тенях. Даже они бегут от шторма». Терри послал рассказ Майклу Муркоку – новому редактору New Worlds Science Fiction, сменившему Джона Карнелла, – и Муркок принял его, чтобы опубликовать в ноябрьском номере^3.

И все же даже после 14 фунтов от Джона Карнелла за «Предприятие Аида» и в ожидании такого же гонорара от Муркока Терри очень рано понял о писательстве одно: тех, кто на этом зарабатывает, исчезающе мало. Всего лишь оглядевшись на фантастических конвентах, он видел, что писателей, которые действительно постоянно кормятся литературой, – меньшинство в сравнении с теми, кто зарабатывает где-то еще или сидит на мели. Отсюда следовал совершенно логичный вывод: чтобы стать писателем, нужно три главные вещи – владение словом, богатое воображение и сторонний источник дохода.

Какое-то время Терри размышлял, не может ли таким источником стать работа в библиотеке: весьма приятная для него перспектива – «как если бы обезьяну сделали начальником банановой плантации». Но потом идея устроиться в Беконсфилдскую библиотеку уступила мысли о журналистике – Терри рассудил, что там тоже нужно много писать, с той лишь разницей, что на это можно прожить. Может, его сердце лежало не к этому, но изучить вопрос определенно стоило.

В письме Артуру Черчу, как любил указывать сам Терри, уже видны многообещающие признаки журналистского таланта: умение «говорить точно, но не всю правду». Да, в точности как он и сказал, к концу этого года он завершил бы три курса уровня «А», но вот по скольким из них сдал бы экзамен? На тот момент Терри бы не ответил. Английский? Вероятно. Искусство? Возможно, хотя тут еще стоило бы поработать. История? Как сказать… Так или иначе, неизвестно, заметил редактор в этой подтасовке фактов мастерство потенциального журналиста или Терри просто удачно подгадал момент, но Черч ответил и предложил зайти в редакцию.

Черч уже заслужил известность в Bucks Free Press – он был истинным газетчиком. Устроившись в Press в шестнадцать лет стажером, он уже проработал там 37 лет к моменту, когда к нему в кабинет вошел Терри, и еще будет вести свою колонку в 2000 году, за год до смерти в 89‐летнем возрасте. Преданность Черча делу местной прессы и вера в ее важность были абсолютны, и он не терпел заявлений, будто региональные газеты для журналиста – это только подготовительный этап перед якобы головокружительными высотами национальных изданий. Напротив, Черч считал, что если делать свое дело как следует, то местные газеты сами по себе будут вершиной формы.

Среди историй, которые Терри с любовью рассказывал об Артуре Черче, выделяется одна о том, как в 1969 году владельцы Bucks Free Press велели редактору показать новый цветной станок во всей красе и напечатать на передовице вид Земли с Луны, полученный в ходе миссии «Аполлон». Черч, не любивший приказов сверху и явно не собиравшийся пускать на самую драгоценную полосу своей газеты неместные новости, ответил сухо: «Это вне нашей зоны распространения». Наконец, после долгой борьбы с совестью, он сумел убедить себя в ценности фотографии для округи, объяснив это на летучке так: «Пожалуй, луна светит и над Хай-Уикомом».

И вот, сидя напротив этого титана местной журналистики, Терри рассказывал, что уже издал один рассказ в Science Fantasy и только-только продал второй, а также что умеет печатать вслепую. Черча, не самого большого любителя малоизвестных фантастических журналов (все-таки 40 миллионов миль от Плутона – это точно вне зоны распространения его газеты), наверняка больше впечатлили машинописные навыки, чем художественные достижения, – хотя вскоре окажется, что в газете найдется применение и для писательских навыков Терри. Так или иначе, после пары вопросов Черч наконец объявил: «Мне нравится ваш стиль, молодой человек», – став, как всегда казалось Терри, последним человеком в Британии, который применил это выражение без иронии, – и добавил, что у него есть вакансия для репортера-стажера, если Терри готов ее рассмотреть.

Вопрос о будущем вдруг стал насущным как никогда, и Терри пришлось пойти домой и выложить перед родителями все как есть. Хорошая новость: ему предложили работу. Плохая: только если он немедленно бросит учебу. Дилемма тут же породила раскол. Дэвид без колебаний поддержал эту идею – и поддержал бы что угодно, осознал Терри, что избавило бы сына от жизни под капотом машины или чего-то в том же духе. Но Айлин, в отличие от отца, обеспокоило то, что Терри не сдаст экзамены уровня «А», зайдя уже так далеко. Впрочем, условия работы позволяли ему закончить хотя бы курс английского, так что в каком-то смысле он продолжал образование. А будущая оплачиваемая работа в штате газеты отвечала двум ее основным критериям: это было если и не совсем респектабельное, то хотя бы стабильное и точно обещавшее пенсию занятие. К тому же оно предполагало возможность карьерного роста, не так ли? После двухлетней стажировки открывались перспективы. Терри не сомневался, что тогда его мать осенило: через десятилетие-другое, если постарается, он сможет стать редактором The Times. А это уже респектабельно. Или если не респектабельно, то хотя бы звучит громко. Так или иначе, в итоге оттаяла и Айлин.

А вот о чем, похоже, даже разговор не заходил, так это о поступлении в университет после школьных экзаменов. В семье Пратчеттов не было таких прецедентов, а следовательно, и ощущения, что это предпочтительный образ действий. Экзамены уровня «А» хотя бы четко отделяли синих воротничков от белых, поэтому к их сдаче стремиться стоило. Но высшее образование – это уже просто трата времени, как своего, так и чужого, – явное излишество. И, сказать по правде, на том этапе Терри и сам бы не стал спорить. «Не думаю, что университеты – это мое», – писал он в заметках для автобиографии, добавив, что, вероятно, «это бы меня изменило. Зато университет местной журналистики предлагал командировки – иногда аж в Спин, – усвоение множества сомнительных секретов ремесла, уроки человеческой природы и окно в жизнь людей во всех ее проявлениях»4.

Значит, принято единогласно. Терри согласился на предложение Черча, съездив в редакцию с отцом, чтобы подписать договор – «какой-то средневекового вида документ», – потому что сам по закону еще считался несовершеннолетним. А еще теперь он считался бывшим школьником, и, чтобы это подчеркнуть, Терри пошел в Уикомскую техническую школу сдавать учебники, испытав прилив гордости от того, что вошел на территорию в своей одежде, а не в форме, которую тогда надо было носить даже в выпускном классе. «А затем я в первый и последний раз вышел из школы через двери для учителей и посетителей и отправился навстречу жизни, посвященной соединению слов в правильном порядке».

Очевидно, по школе он не плакал. А плакала ли она? История умалчивает, пал ли директор на колени, умоляя Терри передумать. Но есть свидетельства, что как минимум в одном месте уход Терри оплакали: этим местом было общество дебатов. Секретарь общества, размышляя о его уходе в зимнем выпуске Technical Cygnet, сокрушался, что «ранний уход Пратчетта означает утрату одного из наших лучших талантов», и с теплотой вспоминал его выступление на майских дебатах прошлого года с позицией «Наша сторона считает, что правительство должно уступить требованиям автомобилистов». Это были «одни из самых запоминающихся дебатов года», – объявил секретарь и добавил: «Пратчетт устроил такое восхитительное представление, с каким было бы непросто тягаться и «Болвану» Спайку Миллигану[33]. На тех дебатах Пратчетт дал новое определение слову “автократия” – “власть автомобилей”».

Блестящий отзыв – и лучший в жизни Терри на тот момент. И отнюдь не последний случай, когда его похвалят за мастерство каламбура. Но этого было недостаточно, чтобы он передумал.

* * *

В своей первой лекции в качестве профессора Тринити-колледжа Терри написал: «Работа журналиста-стажера в середине шестидесятых мало отличалась от рабства. Ты мог жить дома, и тебя не пороли»[34]. Еще плюсы: ты имел право на выходные – хотя Терри всегда божился, что на практике оно оказалось мифическим; и ты получал оклад в 8 фунтов 10 пенсов в неделю – скромный, но все-таки побольше, чем исторически доставалось рабам.

И все же никто не поспорит, что в Bucks Free Press стажеров не жалели. Даже провинциальные новости не укладываются в удобный график «с девяти до пяти», и рабочие часы Терри были долгими, ненормированными и часто бесчеловечными – настоящий шок для того, кто еще на прошлой неделе жил по школьному расписанию. А вдобавок к лавине новых задач и трудностей его раз в неделю посылали в разные колледжи на курсы Национального совета подготовки журналистов, чтобы изучать законодательство о СМИ, устройство местных властей и не в последнюю очередь – стенографию, «потому что, – писал Терри, – всех ждал экзамен, и к нему не допускали, если ты не научился писать сто слов в минуту скорописью Питмана». И ко всему этому добавлялись уроки английского для экзамена уровня «А».

«Я принадлежал газете, – говорил Терри. – Я не распоряжался своей жизнью, а она ускорялась».

В понедельник утром под конец сентября 1965 года, в, по его словам, «ужасной новой куртке» и «все еще с привкусом школьных обедов во рту», Терри явился в редакцию в Хай-Уикоме и познакомился с новыми коллегами. Среди них был Джордж Топли, старший репортер, «самый талантливый журналист, которого я встречал в жизни»[35], как утверждал Терри. Топли, сознательный человек с категоричными политическими взглядами, мог похвастаться красивой и почти наверняка апокрифической предысторией: в юности он тайком пробрался на корабль, чтобы поучаствовать в гражданской войне в Испании, но ошибся судном и попал на север, в Халл. Опять же – занесем в категорию «слишком хорошо, чтобы проверять». «Артур Черч привил мне журналистскую этику, – говорил Терри, – а Джордж мягко учил, что иногда ее мало».

Затем – Джонни Хоу, «главный и, сказать по правде, единственный младший редактор», «одаренный замечательно скабрезным чувством юмора» и превосходным слухом на двусмысленности, который с гордостью поделился с Терри историей о том, как однажды пропустил в печать репортаж о мужчине, ворвавшемся голым на устроенную Женским институтом выставку цветов, фруктов и овощей и «сеял панику среди божьих одуванчиков, пока его не поймали за лущением початка». Хоу был веселым, низеньким и круглым – настолько низеньким и круглым, что, по словам Терри, «был в одном шаге от сферичности». Этим он заметно отличался от Кена «Багси» Берроуза, редактора новостей в Bucks Free Press, тощего и угрюмого. «Когда они в обед выходили в паб, – вспоминал Терри, – это выглядело так, будто число десять собралось прогуляться»[36].

И, наконец, Алан Хант, пожилой репортер, которому Артур Черч поручил принять юнца под крыло и показать ему, как собирать материал для новостей. После нескольких дней акклиматизации в редакции Хант наконец взял Терри – с новенькими блокнотом и ручкой в дрожащих руках – на первое задание, во время которого Терри оказался на ферме и впервые лицом к лицу столкнулся с трупом.

Вот такое крещение огнем – или, вернее сказать, крещение грязью. Присутствовали все три службы экстренного вызова, тело лежало во дворе. «Прямо перед нами, – вспоминал Терри, – был мертвец разных скверных оттенков. Он соскочил с трактора во дворе и провалился в колодец, о котором уже не помнил никто живой. Когда-то его накрыли деревянными досками, они срослись с землей и прогнили, и мужчина, грузно приземлившись, провалился и захлебнулся в жиже».

Наставник Терри принялся профессионально опрашивать полицейских и злополучного владельца фермы. «Я же тем временем пытался вместить все это в голову и одновременно удержать завтрак в желудке. Я гадал, кто сообщит его матери, есть ли у него девушка». По словам Терри, университет местной журналистики предоставил ему экспресс-курс жизни – но в него, очевидно, включался и дополнительный учебный модуль по смерти.

Занятия по этому предмету проходили раз-два в неделю, когда он отправлялся на коронерский суд слушать и с позеленевшим видом записывать подробные описания последних и часто неприятных мгновений самых разных людей. Убийства случались редко – это все-таки Бакингемшир, а не Бронкс, – но о самоубийствах того же не скажешь. Как написал в своей дублинской лекции Терри, «палач Пирпойнт знал, как повесить человека быстро, какой длины взять веревку, где нужно расположить узел. Большинство людей этого не знают»[37]. Впредь Терри всегда скептично относился к концепции «мирной смерти».

А еще – мировые суды, порой не менее мрачные, где «творилось правосудие, а значит, должен был неизменно сидеть представитель Bucks Free Press в дешевом пиджаке и записывать все безупречной стенографией Питмана». Здесь Пратчетт сразу заметил две вещи: первая – то, как «во время совещания присяжных или судей преступники, полицейские и юристы все вместе смеялись, перешучивались и делились сигаретами. И почему-то у тебя сразу увлажнялись глаза – и тогда все они начинали выглядеть одинаково, за исключением недоумевающего пострадавшего, у которого разбили теплицу или подожгли машину и который теперь гадал, почему виновный дружески треплется с копом».

А вторая – внушительная «вдовствующая судья», рассматривавшая значительную часть дел и предпочитавшая темно-синее нижнее белье: Терри не пришлось проводить журналистское расследование, чтобы это узнать, потому что она раскрывала свой секрет сама, перед всем судом, сидя раздвинув ноги за кафедрой без внешней панели. «Все, кого вызывали давать показания, таращились в потолок», – замечал Терри, гадавший, не удивляется ли судья тому, что никто не смотрит ей в глаза.

Не столь драматичными были долгие вечера на собраниях Районной управы, чьи бесконечные разбирательства были демократически открыты как для общественности, так и для прессы, хотя Терри частенько оказывался там один-одинешенек в обеих ролях и сидел в ужасе перед неизбежным депутатом, который возьмет слово под конец затянувшегося собрания и скажет: «Господин председатель, я бы хотел поднять еще один вопрос…»

А также хоры, группы и любительские театральные общества, и, конечно, деревенские выставки или – в сезон – целая отдельная субкультура выставок необычных фруктов и овощей. Да и золотые свадьбы всегда считались хорошим поводом отправить домой к парочке младшего репортера и напечатать в следующем номере абзац-другой под их улыбчивой фотографией. У этого задания, понял Терри, есть свои творческие пределы: в таких случаях можно было задать только один вопрос – о секрете прочного и счастливого брака. «Вообще говоря, я бы мог писать ответы и сам, – вспоминал Терри, – поскольку все они касались важности умения брать и получать, доброты и понимания, и так далее. Но, помню, один муж радостно заявил: “Ну, мы часто занимались сексом, да и сейчас занимаемся”. А его сияющая улыбкой жена бесстыже подхватила: “Как есть правда, о да. Вы-то, молодежь, думаете, будто изобрели секс, но с ума сойти можно, что мы вытворяли во время светомаскировки”. А муж довольно добавил: “Да и на велосипеде, дорогая. Женский велосипед без поперечины в руле был моим лучшим другом”. И так без конца, пока я, как хороший журналист, не нашел повод откланяться и не отправился искать холодный душ»5.

Четверг был днем перед выпуском – самым суматошным в редакции, зато пятница, когда газета выходила, выдавалась сравнительно спокойной. Первым заданием Терри в тот день было освобождать наколку – острый инструмент на деревянной подставке, на который нанизывали не вошедшие в выпуск события недели, чтобы, если потребуется, использовать их позже – «как мусорная корзина с возможностью восстановления», говорил Терри^6. А затем ему поручалось на час-другой стать Дядюшкой Джимом.

По словам Терри, «никому не хотелось писать для уголка Дядюшки Джима». В Bucks Free Press существовала рубрика «Детский кружок», каждую неделю выделявшаяся для читателей младшего возраста: мир объявлений о днях рождения, публикующихся по просьбам родителей, или рассказов, иногда о говорящем кролике Бу-Бу или говорящем горностае Питере Пайпере; а главенствовал в кружке мифический Дядюшка Джим – то есть тот член редакции, которому не повезло вытянуть короткую соломинку. Все-таки по меркам серьезной новостной журналистики это было несерьезно до невозможности – даже хуже текстов о необычных фруктах и овощах.

И будто этого мало, задание в любой момент могло стать ловушкой. «Действующему Дядюшке Джиму приходилось смотреть в оба, – писал Терри, – потому что каждый остряк в округе изо всех сил старался протащить в газету какую-нибудь пошлятину под видом детского имени. Засранцы. Как бы выразиться помягче? Ну, если вас правда звали Р. Ситч[38], приношу извинения за то, что не известил Бакингемшир о вашем дне рождения, потому что хотя бы это я не пропустил»7.

Итак, новенький мальчик на побегушках, не имевший права голоса, облачился в не слишком величественную мантию Дядюшки Джима. Но со временем он перестал жаловаться. Оказалось, мантия Дядюшки Джима ему очень даже к лицу.

Можно без преувеличения сказать, что Терри Пратчетт совершил революцию в «Детском кружке». Еще никто в истории Bucks Free Press не дядеджимил так, как Терри. В сравнении с тем, что выходило здесь раньше, его первые недели можно было назвать цунами креативности. Сразу пришел конец кролику Бу-Бу и Питеру Пайперу: в смену Терри бакингемширские дети о них больше не слышали. Вместо этого они увлеченно следили за тем, как профессор Прыщ строит ракету для полета на Марс, не забывая повесить занавески на иллюминаторы и большой медный молоток на дверь. Или присоединялись к армии захватчиков из Тропнесианской империи на Грошовых островах, которые после римлян неудачно вторглись на Британские острова под предводительством генерала Мерзавица. («Так оно в истории и бывало, – услужливо пояснял рассказчик. – Видишь пустое место – захвати; и чужие корабли выстраивались в очередь в Ла-Манше ради старого доброго покорения»). Или наблюдали, как отряд гномов отправляется через коварные моря на сделанной из каштана подлодке с двигателем-резинкой. Или становились свидетелями того, как Гамельнский крысолов прибывает в городок Блэкбери посреди забастовки дворников и уводит прочь городскую управу – «кроме мистера Пателя, который спрятался под водой у берега реки и дышал через тростинку, что не так просто, как пишут в книжках».

Еще читатели увидели, как Уэльс превращается в британский Дикий Запад – богатый, безумный и опасный, только не из-за золотой, а из-за угольной лихорадки; познакомились и пустились в странствия с Бедивером, «самым красивым из всех пастухов, и его псом Сбрендивером, лучшей овчаркой во всем Уэльсе».

По этим экзерсисам – пусть коротким и, несомненно, по-юношески сыроватым – видно, как отлаженно уже в те годы работала классическая пратчеттовская машинерия. Уже в семнадцать Терри открыл, что можно перенимать традиционные пыльные приемы и оживлять их, с ходу переворачивая, а затем в лобовую сталкивая фантастическую завязку с современностью во всей ее языковой красе. История могла начинаться: «Давным-давно (так начинаются все сказки) жил-был юный принц…»[39] А вскоре птичка на дереве доверительно сообщала юному принцу, что есть «принцесса Селена, и если ты хочешь на ней жениться, то придется поухаживать: шоколад, цветы и всякое такое». Начинающий журналист уже осваивал мастерство пародийной героики, лукаво ослаблял гайки традиционного повествования, чтобы посмотреть, не выйдет ли из этого чего-нибудь смешного.

С точки зрения Терри, дежурство в «Детском кружке» открывало еще одну удобную возможность: туда без труда встраивались отрывки из еще незаконченного труда, с которым он возился дома. Это была история для читателей младшего возраста, основанная на идее, которая родилась, по-видимому, из случайной фразы, оброненной в гостиной у матери Дэйва Басби.

Друг Терри к этому времени сменил «Ламбретту» на «Ровер 2000» с кожаным салоном, купленный на небольшое наследство, «которое стоило бы использовать с умом, чтобы подольше не работать и сосредоточиться на литературе, – признается Дэйв, – но соблазн оказался слишком велик». А значит, теперь вместо посиделок в доме 25 по Аппер-Райдинг по субботам Дэйв мог иногда возить Терри в Уокингем.

Во время одного такого визита Дэйв, чтобы что-то подчеркнуть в ходе особенно горячего спора, топнул по узорчатому ковру «Аксминстер» в гостиной.

– Осторожно, – сказал Терри. – А то людей ковра напугаешь.

Кого? Людей ковра, разумеется, – микроскопические семьи, обитающие между ниток, среди крошек, пылинок и мусора, под вечной угрозой катастрофических ударов из неведомых просторов над головой. По крайней мере, так оказалось, когда Терри начал разворачивать эту идею на бумаге. Может, однажды из нее получится книга, ну а пока что она сослужит службу в рубрике «Детский кружок». И первый визит Терри в этот мир касался катастрофы, которую обрушил на крошечное племя небрежно сброшенный сигаретный пепел. Рассказ приняли тепло, и Терри не стал останавливаться на достигнутом^8.

Так юный журналист, всего через пару месяцев после начала двухлетней стажировки, оттачивал навык, который останется с ним навсегда: умение «разобраться в теме и написать внятную, содержательную и читабельную колонку примерно за полчаса. Возможно, мне понадобится телефонный звонок или пара вырезок»[40]. Возможность заодно набить руку на детской фантастике с помощью миниатюрного мира в волокнах ковра в сделку не входила, но он все равно ее не упустил.

* * *

Новенький «Ровер 2000» Дэйва Басби мог с непривычной роскошью доставить парочку на Истеркон‐1966 – на сей раз в Грейт-Ярмуте, в 160 милях от них, на Норфолкском побережье. А потому в начале апреля Терри запросил редкий выходной, и они с Дэйвом и сотней других любителей фантастики заселились в прибрежный отель «Ройял», где – о чем наверняка знал Терри – проживал во время работы над «Дэвидом Копперфильдом» сам Чарльз Диккенс; правда, скорее всего, ему не мешали три фантастических аукциона, костюмированный парад и ночные шалопайства в коридорах. Из-за пасмурной погоды отменилось (наверняка к немалому облегчению норфолкской полиции) другое мероприятие – неформальный съезд модов и рокеров. Одиозные пляжные битвы пасхального понедельника 1965 года не повторились^9.

Теперь они уже считались прожженными фантастами, хорошо знакомыми с этим миром – и знакомыми этому миру. Бейдж объявлял Пратчетта участником № 108, а программка просила: «ПОЖАЛУЙСТА, НОСИТЕ БЕЙДЖ ВСЕГДА – ДАЖЕ НА ПИЖАМЕ (ИЛИ НОЧНОЙ СОРОЧКЕ)». Еще в программке была реклама от издательства Victor Gollancz, анонсирующая на 21 июля выход романа Фрэнка Герберта «Дюна», который казался Терри и Дэйву заслуживающим внимания.

В отличие от прошлогоднего Бирмингема, теперь участников хватало, чтобы оправдать конкурс на лучший костюм, – благодаря чему Ина Шоррок и получила должное за свои труды по превращению в созвездие Андромеда. Но, пожалуй, самое главное – в субботу, в 10:30, состоялась масштабная презентация «новых авторов» с участием Лэнгдона Джонса, Кита Вудкотта, Пэдди О’Хэллорана, Рэмси Кэмпбелла, Джеймса Колвина, Хэнка Демпси… а также Дэйва Басби и Терри Пратчетта. Дэйв, понятно, уже был ветераном выступлений, но для Терри это официально первое публичное появление в качестве писателя. Не сохранилось ни записей, ни воспоминаний участников о том, отличился или опозорился дуэт Басби/Пратчетт – или они были рады отмолчаться в ходе дискуссии. Ясно одно: то ли из-за Ворлдкона‐1965, после которого Истерконы выглядели провинциальными и малоинтересными, то ли из-за нагрузки на работе, а может, и по каким-то другим причинам, привлекательность конвентов поблекла для них обоих.

Вернувшись в Бакингемшир на «Ровере 2000», Терри с Дэйвом решили, что ездить на конвенты имеет смысл только до тех пор, пока впечатления не потеряют свежесть, и согласились, что для них этот этап жизни остался позади. Если кто-то и предполагал, что через 38 лет после этого разговора Терри станет почетным гостем 62‐го Всемирного конвента научной фантастики в Бостоне, штат Массачусетс, где его будут приветствовать шесть тысяч участников, вслух это не говорилось. В следующий раз Терри попадет на конвент только в 1985‐м – на котором, все еще оставаясь для большинства «новым автором», уже сможет продавать свои книги.

А тем временем ему явно не хватало какого-то средства передвижения кроме непредсказуемых автобусов Бакингемшира или «Ровера» Басби. Так стажер Bucks Free Press и сделался обладателем старенького, помятого и уже ненужного дедушкиного скутера «Данкли S65 Уиппет» – на потеху Дэйву, который, как бывший владелец «Ламбретты», не жалел ехидства для этой неуклюжей британской попытки времен пятидесятых подражать итальянскому стилю.

И он был по-своему прав. «Данкли S65» не отличался эффектным дизайном и, по признанию Терри, «был закован в металл, как средневековый рыцарь в латы». Более того, чтобы провести даже самый элементарный ремонт, незадачливому владельцу приходилось задирать эту броню и спешно подставлять хлипкую подпорку, чтобы она с лязгом не грохнулась обратно. Возясь со скутером на ветру – даже на сравнительно легком, – ты рисковал расстаться с пальцами. И все же Терри и его отцу приходилось идти на этот риск регулярно, поскольку «Данкли» – «сварливый», как оценивал его характер сам Терри, – сбрасывал цепь веселья ради и шалил как только мог^10.

Как писал Терри, «мой папа, будучи Дэйвом, был от рождения на связи с тайным братством Дэйвов, которые делились антикварными запчастями со свалок, из гаражей и таинственных секретных сараев под железнодорожными мостами. Но даже ему было непросто поддерживать в “Данкли” жизнь». Впрочем, для Терри «Уиппет» был каким-никаким, но транспортом, а транспорт – это свобода. Ну, более или менее. «Я гонял на бедолаге по всему сельскому Бакингемширу в зловонном облаке несгоревшего бензина и вечном ожидании, что же в нем откажет следующим», – писал Терри. Скутер прослужил с перебоями пару лет, пока, наконец, не приказал долго жить – безо всяких слезных прощаний со стороны последнего владельца. «Говорят, теперь “Данкли Уиппет” – коллекционный скутер, – писал позже Терри. – Ну, мой можно сколлекционировать со дна ямы на ферме в Мендипских холмах, только лучше бы его не выкапывать – ад следует за ним».

И все же перед тем как уйти в мир иной, ужасный безумный скутер сослужил бесценную службу в совершенно новом начинании Терри, к которому он как раз приступил: в ухаживании.

СНОСКИ

1 Кто-то и правда заявлял, что подал идею для романа 1998 года «Последний континент» (The Last Continent). К сожалению для достоверности этого заявления, к моменту, когда пришло письмо, великодушно дарившее Терри туманную идею плоскомирского романа на австралийскую тему, законченная рукопись уже находилась в типографии. Мне часто казалось, что слать новые идеи тем, кто прославился благодаря собственным идеям – и чья работа, собственно говоря, состоит в том, чтобы выдумывать идеи, – слегка контринтуитивно: это как любезно слать Полу Маккартни музыкальные отрывки. Но со мной, очевидно, не согласятся. Может, и Полу Маккартни что-то такое шлют.

2 Правда, честное мнение, публикация как объект общественного интереса, абсолютный иммунитет, распространение по незнанию. Но я подсматривал.

3 Рассказ займет шесть страниц в спецвыпуске, посвященном новым и молодым писателям. В редакторском комментарии Майкл Муркок напишет: «Терри Пратчетт, дебютировавший в Science Fantasy в 14 лет, издает свой второй рассказ (теперь ему 16), где космос предстает в новом и довольно поэтическом свете». В точку о рассказе, промашка с возрастом. Терри было 15, когда вышел тот номер Science Fantasy, и 17 теперь.

4 Фраза «жизнь людей» была для Терри чрезвычайно важной, и у нас еще будет повод к ней вернуться.

5 Часть с велосипедом вызывает у меня сомнения. С другой стороны, я при этом разговоре не присутствовал.

6 Немало редакторов в попытке эффектно наколоть новость пробивали себе ладонь, особенно перепонку между большим и указательным пальцами. По словам Терри, при расчистке наколки под конец особенно суматошной недели частенько попадались листки, залитые изрядным количеством крови.

7 А вот кое-что другое, предположительно, проскочило незамеченным. С днем рождения, Хью Джанус[41].

8 Это и так очевидно, но все-таки: почти за двадцать лет до «Цвета волшебства» Терри уже экспериментировал с идеей самодостаточного мира на плоской поверхности.

9 По совпадению, в том же Грейт-Ярмуте на Пасху 1986‐го будущий личный помощник Терри выиграл премию «Самый выдающийся скутер» за кастомизированную «Веспу 5 °Cпешл». В том году тоже обошлось без бунтов.

10 Дедушка Терри в период своего владения загнал несчастный «Уиппет» практически до полусмерти. Иначе говоря, этот «Уиппет» определенно можно было назвать счастливо спасшимся.

6. Креветочные коктейли, ядовитые малолитражки и дохлая мышь в леденцах

«Молодой человек, случайно обнаруживший у себя украшения юной дамы, по законам чести обязан вернуть их хозяйке. Уверен, Джейн Остин что-нибудь об этом говорила».

Так писал Терри в заметках для автобиографии. Неизвестно, каких именно взглядов придерживалась на этот счет Джейн Остин, но факты остаются следующими: однажды вечером, после вечеринки, когда Терри раздевался, чтобы лечь спать, в своей комнате в доме 25 по Аппер-Райдинг, из верхнего кармана его пиджака выпало что-то мягкое и блестящее, оказавшееся при ближайшем рассмотрении большой пурпурно-лиловой сережкой, явно ему не принадлежавшей.

Судьба улыбнулась Терри, как никогда до этого – и как никогда после.

Вечеринку устроила на выходных Джоанна, одна из коллег Терри, в доме своей семьи в Принсес-Рисборо – городке, который Артур Черч наверняка назвал бы местечком на западном краю зоны распространения Bucks Free Press, а Терри – местечком в восемнадцати нервных милях от Беконсфилда на «Данкли Уиппете». И хотя отдельные личности, судя по всему, покинули дом с чужими украшениями в карманах, вечер был не таким разгульным, как можно подумать. Напротив: Терри – почти девятнадцатилетний, в своей лучшей рубашке – сидел со стаканчиком «Гиннесса» в руке и болтал с коллегами по газете, когда откуда ни возьмись, как он писал, «мне на колени вдруг упала красавица блондинка с большими сережками, посмотрела на меня и спросила: “Вы Уэйн Фонтана?” Воспользовавшись шансом, я ответил: “Нет”».

Что ж, он не соврал – Терри и в самом деле не был вокалистом манчестерской поп-группы The Mindbenders и не врывался в чарты 1965 года с хитом The Game Of Love. Но, возможно, в людной гостиной с атмосферным освещением, из-под прикрытых век, да еще после вина, которое приносили сами гости, он мог бы сойти за человека, который почти что – с натяжкой – сходил за Уэйна Фонтану. Однако, несмотря на столь многообещающее начало, все, что он успел узнать, прежде чем Джоанна увела гостью – при этом бросив на Терри, как ему показалось, «многозначительный взгляд», – что девушку на его коленях зовут Лин. Почти сразу после этого народ начал расходиться.

Терри ушел задумчивый. «“Данкли” с трудом пыхтел в сторону дома, лил дождь, и я угрюмо плюхал по лужам, жалея об упущенном шансе».

Не будет преувеличением сказать, что приключения Терри в мире ухаживаний до этого момента были довольно ограниченными и ему еще не выпадало шанса проверить на практике максимы Джейн Остин о любви и романтике. И уж точно не назвать регулярными случаи, когда на вечеринках девушки падали ему на колени и принимали его за поп-звезду. Какое-то время, вскоре после начала работы, он был влюблен в девушку из редакции Bucks Free Press, но его чувства остались без взаимности. И вот однажды он увидел в поезде девушку-блондинку, которая читала «Властелина колец», что само по себе не могло не привлечь его внимания, даже не будь она красивой. Но она не оторвалась от книги, а он не набрался смелости заговорить. Представьте себе, что было бы, если бы пару недель спустя эта девушка упала ему на колени и приняла его за Уэйна Фонтану.

А именно это она и сделала. Девушка на вечеринке и девушка из поезда оказались одной и той же девушкой. Всем совпадениям совпадение. Позже, когда они начали встречаться и Терри рассказал, что уже восхищался ею на расстоянии, Лин решила, что он сочиняет. Но это было правдой. Лин каждый день ездила в Лондон на работу, в универмаг «Селфриджес», и Терри, направляясь в свободный от работы день на учебу в восточном Лондоне, видел ее утром с томиком Толкина^1. Он видел ее в поезде и думал о ней, а теперь она свалилась с неба – или, по крайней мере, с потолка магнолиевого цвета в гостиной в Принсес-Рисборо. А он, как дурак, упустил момент.

И все же пурпурно-лиловая сережка попала к нему в карман. Это уже не Джейн Остин, а скорее Томас Харди, и даже если этот поворот не показывал, что в дело вступили какие-то высшие силы, он хотя бы давал Терри шанс исправить ошибку.

На работе, безо всякого успеха изображая небрежный тон, Терри попросил у Джоанны телефон Лин – под предлогом возвращения сережки. Окончательно выдав себя, он расспросил о ней и занервничал из-за услышанного. Оказывается, семья Лин, Пурвсы, жила в Джеррардс-Кроссе – зажиточном уголке Бакингемшира, к которому практически обязательно добавляли – да и до сих пор добавляют – прилагательное «зеленый». Не то чтобы в Джеррардс-Кросс могли жить только богачи, но их там хватало. Хуже того – у Пурвсов был «Бентли». Еще хуже – у них была яхта и коттедж в Дорсете. С каждой новой классовой подробностью сердце Терри сжималось все сильнее. На что мог надеяться в такой высокой лиге мальчишка из муниципального дома, живущий на смешной оклад журналиста-стажера?

И все же если журналистика чему-то и учит, так это не бояться звонить незнакомым людям – даже богатым. Более того, Терри считал, что его решимость укрепил одобрительный блеск в глазах Джоанны, когда она диктовала номер. Тем вечером он позвонил в дом Пурвсов.

«Трубку взяла пожилая дама, – вспоминал Терри, – вполне возможно, подозревал я, герцогиня. Я попросил к телефону Лин – и она жизнерадостно ее позвала, даже не спросив, к моему удивлению, каковы мои намерения или кем работает мой отец. Наконец к телефону подошла Лин. Она была приветлива и поблагодарила меня за предложение отдать сережку, когда я в следующий раз буду проезжать мимо. Сказать по правде, у меня еще ни разу не было повода проезжать через Джеррардс-Кросс. Но завтра – будет, это факт».

И вот на следующий вечер совершенно-случайно-проезжавший-мимо Терри прибыл по указанному адресу на Дюкс-Вуд-драйв. Дом и в самом деле был славным – одноэтажный, современный, с очаровательным садом. А главное – без двухмильной подъездной дорожки, павлинов и лабиринта, да и дверь открыл не лакей в ливрее, поэтому Терри не чувствовал большого классового разрыва – только маленький, хотя иногда так даже хуже. Он вернул сережку, как, возможно, наставляла Джейн Остин. А затем с очевидно напускной небрежностью спросил, не согласится ли Лин как-нибудь поужинать с ним, – и она согласилась.

Теперь ему нужно было найти подходящее место, где он мог бы попытаться выполнить непростую задачу – показать, что, хоть он и не Уэйн Фонтана, Терри Пратчетт ничем не хуже. Долго думать не пришлось. К этому времени шестидесятые в Бакингемшире так разошлись, что в Беконсфилде даже открылся китайский ресторан. Какая женщина перед этим устоит? Сходив на разведку, Терри постоял перед этим умопомрачительно экзотичным заведением, заглянул в меню в витрине и произвел пару мысленных подсчетов. Результаты говорили, что ужин на двоих не покончит с содержимым его кошелька. К тому же в заведении подавали самое азиатское из всех блюд – креветочный коктейль. И доступно, и элитарно. Он забронировал столик.

Оставался каверзный вопрос транспорта на вечер. Поездка вдвоем на «Данкли» выглядела рискованным предприятием сомнительного благородства и еще более сомнительной законности – не говоря уже о том, что все более ненадежный скутер с трудом выносил и одного человека с ящиком инструментов, не то что пару. Очевидно, выбор падал на такси. Но такси из Беконсфилда в Джеррардс-Кросс и обратно в Беконсфилд, а в конце вечера – снова в Джеррардс-Кросс и снова в Беконсфилд… по меньшей мере двадцать миль с тикающим счетчиком, а значит, смертоубийство с финансовой точки зрения. Так после долгих стратегических размышлений Терри пришел к плану, включавшему особенно остроумный способ сокращения расходов на транспорт.

Он вызовет такси к дому Лин. Потом сам приедет из Беконсфилда в Джеррардс-Кросс на «Данкли» и спрячет старенький скутер вместе с шлемом и комбинезоном в поле за поворотом. Потом, пока такси поджидает на улице, лихо подойдет к дому, будто на нем и прибыл. Так Терри рассчитывал сэкономить деньги на два креветочных коктейля и вместе с тем не ударить в грязь лицом перед Лин и другими Пурвсами, которые могут при этом присутствовать, чтобы его приняли не за отчаянного оболтуса на дешевом британском скутере, а за человека со средствами, вкусом и, следовательно, большими перспективами.

Поразительно, но первая фаза прошла гладко. Такси доставило их в город, и вскоре Терри сидел напротив Лин в первом – да и единственном – беконсфилдско-сычуаньском кулинарном раю. Более того: не успели еще достать из холодильника креветочные коктейли, а парочка уже увлеклась непринужденным разговором, положившим начало стремительно окрепшему и, как оказалось, вечному союзу умов. Лин, узнал Терри, любила живопись и училась на иллюстратора в художественной школе Челси. Среди прочего ее классу задали придумать обложку для любимого романа. Практически все выбрали «Возвращение в Брайдсхед». И только Лин решила поработать над «Кислой яблоней» (A Sour Apple Tree) – романом 1958 года британского автора триллеров и «мастера ужасов» Джона Блэкберна. Вот такое искусство Терри понимал.

А что до богатства… здесь Терри тоже ждали обнадеживающие новости. Отец Лин был старшим инженером в компании, которая сейчас называется «Бритиш Телеком», а вовсе не герцогом-землевладельцем. «Яхта оказалась двухкоечным катером, а не многоэтажным дворцом, – писал Терри, – коттедж в Дорсете – древней развалиной, которую отец Лин восстанавливал своими руками, а “Бентли”, хоть и существовал, к этому времени уже напоминал четырехколесную версию “Данкли” и не покидал гаража»2.

Вдобавок ко всем этим окрыляющим откровениям Терри изумился, когда в конце ужина, после появления счета, Лин потянулась к сумочке и предложила заплатить за себя. «Мне эта идея тогда была совершенно незнакома», – писал Терри. Но в нем непроизвольно проснулось рыцарство, и он галантно отказался от предложения, обрекая себя на неделю нужды до следующей зарплаты. Не по одной этой причине, но все же сильнее всего после первой встречи Лин запомнилась доброта Терри. Когда такси везло их обратно на Дюкс-Вуд-драйв, уже было ясно, что это свидание не станет последним.

«После легкого поцелуя на пороге ее дома, – писал Терри, – я ушел в сумрак, а дружелюбный таксист хлопнул дверцей, будто я сел. Затем я прошел дальше по дороге и извлек из кустов “Данкли”. Верный себе, он в миллионный раз испустил дух перед “Белл Инн” на А40, на полпути домой, и я толкал его под дождем всю оставшуюся дорогу. Зато сердце мое пело, хоть ботинки и хлюпали».

Из-за работы Лин в Лондоне и ненормированного графика Терри в забое местной журналистики находить свободные вечера для свиданий оказалось сложнее, чем хотелось бы им обоим. Кроме того, Терри сразу сказал Лин, что один вечер в неделю – обычно по четвергам – он выделяет на работу над книгой, «Люди Ковра», и она его хорошо поняла. В конце концов, у всех есть хобби. Зато иногда удобную возможность для свидания предоставляли деревенские выставки и ярмарки: Терри делал о них репортажи и звал Лин с собой. В свое время он набрался смелости пригласить ее домой на Аппер-Райдинг, где она оценила – к его облегчению – оранжевый цвет в декоре, отважно выдержала пристальный прищур Айлин и полюбовалась видом на Чилтернские холмы.

Красивого предложения никто не делал – никто не упал на колено и не извлек кольцо в какой-нибудь неожиданный, но тщательно спланированный момент. Они просто однажды заговорили об этом на прогулке – причем всего через несколько недель после встречи, даже месяца не прошло. Женитьба казалась совершенно очевидным шагом.

И никто из них не сомневался. Более того, возможно, самую значительную – и, пожалуй, единственную – преграду обручение преодолело в феврале 1968 года, когда из-за встречи Пратчеттов и Пурвсов для обсуждения свадебных планов Терри пришлось пропустить последнюю серию «Заключенного» (The Prisoner) по ITV. Этот культовый сериал в жанре шпионской фантастики, где спецагент Шестой в исполнении Патрика Макгоуэна заключен в деревушке Портмерион и объясняет всем, кто ему попадется: «Я не номер, я свободный человек», – шел с сентября 1967 года, и Терри с Дэйвом его обожали, торопясь встретиться после каждого нового эпизода, чтобы обсудить увиденное. Предположения о том, что произойдет в последней серии, были темой бурных споров многие недели. Можно представить, каким ударом стало для Терри осознание, что из-за встречи он не сможет ее посмотреть^3. «Он ужасно расстроился, – вспоминает Дэйв. – Забрасывал меня вопросами, и мне пришлось все пересказывать, что для него было сущим мучением».

Дэйв на тот момент еще не встретил свою будущую жену Джилл, и Терри решил познакомить его с подружкой Лин, Джоанной, – той самой хозяйкой вечеринки в Принсес-Рисборо, – чтобы они могли общаться вчетвером. Для этого Терри тщательно подстраивал как будто случайные встречи Дэйва и Джоанны и вел конспиративные телефонные разговоры в редакции, где присутствовала Джоанна, из-за чего всем ключевым участникам пришлось дать кодовые имена. Дэйв стал «Аристотелем». Но, несмотря на усердную – и, очевидно, творческую кампанию, – этот союз так и не кристаллизовался.

Так что Терри, Лин и Дэйв весело проводили время втроем, например, вместе ездили в Лондон на показ «2001: Космическая одиссея» на Лестер-сквер вскоре после премьеры в мае 1968 года^4. Летом они на несколько дней съездили отдохнуть в Дорсет. Лин жила в частично отремонтированном семейном коттедже, а Терри и Дэйв поселились в придорожной гостинице «Музеум Инн» в Фарнэме. Были вечера в пабе, настольный футбол и много истерического смеха^5. Однажды вечером, плетясь домой по проселку после пивных возлияний, они изобразили оррерий. Дэйв был Солнцем и кружился на месте. Терри был Землей – кружился вокруг своей оси и двигался по орбите вокруг Дэйва. А Лин кружилась и ходила по орбите вокруг Терри, как Луна^6.

К тому времени «Данкли», сыграв ключевую роль в сближении Терри и Лин, уже упокоился в могиле на ферме, и Терри заменил его «Мобилеттом» – ненамного более модным, купленным у пожилого джентльмена за десять шиллингов. Терри слегка смутило, как легко хозяин расстался с мопедом за такие смешные деньги, но ему не стоило волноваться. В сравнении с похороненным «Данкли» это был эталон надежности, и в конце концов Терри назвал его «чудесной безделицей с чуть ли не эдвардианской элегантностью». Не более чем велосипед с моторчиком, он тем не менее имел лобовое стекло, и щитки для ног – «прямо как у взрослых». При попутном ветре щитки превращались в паруса и несли мопед, что твой галеон. Правда, при встречном мопед деградировал, по сути, до велосипеда, вынуждая Терри яростно крутить педали и превращая простую двадцатимильную поездку в Уокингем, в гости к Дэйву, в утомительную одиссею.

Впрочем, в ясную погоду «Мобилетт» предоставлял водителю приятную возможность управления одной рукой. Терри заявлял, что это единственный мопед в его жизни, на котором он мог одновременно ехать и есть сэндвич. А еще прошлый хозяин приделал к рулю реостат, чтобы регулировать яркость фары. Хотя свою миссию он не выполнял – фара все равно тускло мерцала, как детский фонарик на севших батарейках, – сам реостат постоянно раскалялся, а значит, в холодный день можно было вести одной рукой и ловко греть другую.

Той осенью, незадолго до свадьбы, будущие молодожены с финансовой помощью родителей внесли первый взнос за дом 4 по Олд-Фарм-роуд, в районе Даунли в Хай-Уикоме. Они приценивались к старому дому на отшибе, но оказалось проще взять ипотеку на новострой, так что их первое жилье находилось в короткой террасе недалеко от современной застройки на окраине города, где создавалось впечатление, будто они единственная в округе пара без маленьких детей.

За день до свадьбы Терри ехал через холмы с работы в Марлоу, когда «Мобилетт» наконец скончался, несмотря на все свои щитки. Ему хотя бы хватило совести дотянуть до вершины последнего холма перед Хай-Уикомом, а значит, Терри мог просто скатиться в город, где его перед утром свадьбы ждала важная встреча с парикмахером. Услышав о печальном конце мопеда, парикмахер, щелкая ножницами, ненадолго задумался, а потом предложил освободить Терри от сломанной машины по цене стрижки. Терри, учуяв хорошую сделку, согласился. Затем пешком дошел до Олд-Фарм-роуд, куда его отец как раз привез свадебные подарки для установки в новом доме. Тем вечером, пока Лин была у родителей на Дюкс-Вуд-драйв, Терри с Дэйвом по-королевски пировали китайской едой навынос – «роскошно жирной», по вердикту Терри. В недообставленном доме была лишь одна кровать, поэтому Дэйву пришлось ночевать на диване.

Свадьба прошла в Конгрегационалистской церкви в Джеррардс-Кроссе. Невеста была в белом платье и фате с брошкой на шее и держала в руках куколку-трубочиста – на удачу. Жених и шафер решительно взбунтовались против традиционных парадных визиток с цилиндрами и предпочли сшитые на заказ светло-коричневые пиджаки с очень модными узкими лацканами и сиреневые краваты. Лин считает, что они стремились добиться какого-то «средневекового настроения», но Дэйв заявляет, что их тянуло скорее к эпохе Регентства. «Мы были как стильные разбойники с большой дороги», – говорит он. Еще Дэйв помнит день примерки в главном магазине мужской одежды в Хай-Уикоме и как они то и дело отвлекались на бурное обсуждение «Дюны» Фрэнка Герберта, которую как раз читали^7.

С сожалением сообщим, что один из стильных разбойников выглядел слегка нездоровым – не из-за нервов или, как предположили некоторые гости-остряки, из-за стаканчика спиртного, принятого для уверенности накануне вечером, и даже не из-за побочного эффекта от ношения сиреневого кравата, а из-за той самой жирной китайской еды. «Что-то в той лапше попалось не то», – жаловался Терри.

Это оказалась четвертая свадьба, на которой за последнее время побывали Терри и Лин, – но она единственная прошла в солнечную погоду. После церемонии, когда Лин чуть не забыла все имена Терри, а священник оговорился, сказав вместо «присутствующие люди» «присутствующие вещи», все пошли в деревенскую ратушу по соседству, где было много длинных речей от разных дядюшек и одна покороче – от Дэйва, а также ощущение, какое часто бывает на свадьбах, будто молодая пара для собравшихся взрослых – только один из аттракционов вечера. Но и бог с ним. В свое время разрезали и подали торт, выступил стил-бэнд, игравший на 21‐м дне рождения Лин. Вести о новом крепком союзе попали в местную газету под заголовком «Невеста из Джеррардс-Кросса для работника Bucks Press».

Это было 5 октября 1968 года. С того дня и до конца жизни Терри был самым женатым человеком, какого вы когда-либо видели.

Денег на медовый месяц не хватало, поэтому Терри и Лин остались в новом доме и занялись обстановкой. Терри собрал книжный шкаф. Вместе они установили свадебный подарок от Дэйва – музыкальный центр с граммофоном «Гаррард SP25», усилитель и два динамика, – и чтобы это отпраздновать, Лин без конца слушала «Кармину Бурану», успешно напугав этим Терри.

«Я думал, что не скоро о них услышу после свадьбы, – говорит Дэйв. – Но уже через три дня Терри позвонил и спросил: “Не хочешь зайти на ужин?”»

Тогда Дэйв впервые увидел Терри с щетиной. Он начал отращивать бороду, которая уже никуда не денется, и Дэйв воспринял это как послание – противоречащее всем замшелым шуткам о том, что после свадьбы мужчины расстаются со свободой. Наоборот, Дэйву казалось, что перед ним человек, который как раз обрел свободу. «Он освободился от родителей, освободился от матери, которая контролировала его всю жизнь, – думал тогда Дэйв. – Теперь он станет самостоятельным. Это начало нового Терри».

* * *

Работа не была сплошь ярмарками паровых локомотивов, затянутыми собраниями управы и тошнотворными встречами с излишне разговорчивыми юбилярами. Не ограничивалась она и детскими сказками о том, как автобус 59А отправился в прошлое, Доггинс пережил жуткое приключение, а Хамфри Ньют обзавелся громовой колесницей. Терри показал, на что способен, и его все чаще освобождали от новостей, поручая ему длинные и вдумчивые тексты – статьи и интервью. Так однажды весной 1968 года Джордж Топли положил на стол Терри книгу и велел поговорить о ней с автором.

Книга называлась «Что нас ждет в семидесятых» (Looking Forward to the Seventies) и имела подзаголовок «Приблизительный план на образование следующего десятилетия». Это был сборник эссе разных авторов на горячую в то время – да и, возможно, во все времена – тему образовательной реформы, а его редактором был Питер Бендер, сооснователь издательства Colin Smythe Limited.

Так судьба впервые привела Терри к дверям Корнервейса в Джеррардс-Кроссе – псевдотюдоровского особняка двадцатых годов с обсаженной деревьями дорожкой, а также – пусть тогда он об этом еще не знал – дома его будущего издателя и агента.

И я не могу не задуматься, сильно ли отличалась сцена, встретившая «работника Bucks Free Press», от той сцены, что встретила меня, когда я впервые переступил тот же священный порог, чтобы взять интервью у Колина Смайта так много лет спустя, в 1997‐м. Как минимум некоторые детали обстановки казались неподвластными времени. В Корнервейсе гостя окружали картины в золоченых рамах, шкафы со стеклом «Лалик» и витрины с украшениями и диковинками. В кабинете Колина, к моим изумлению и радости, стоял, практически похороненный под двенадцатидюймовыми завалами документов, стол из золоченой бронзы, когда-то принадлежавший ирландской писательнице леди Грегори. Вокруг на стенах висели картины Энн Йейтс – дочери Уильяма Батлера Йейтса – и эскизы Джека Б. Йейтса, его брата. И это не говоря уже о библиотечной лесенке, когда-то служившей леди Грегори в ее доме в Кул-Парке в округе Голуэй на западном побережье Ирландии. Рядом дружелюбно слонялся огромный слюнявый дог по кличке Данте, которому время от времени подкидывали безопасные для собак шоколадки из пятилитрового контейнера «Таппервейр», а на всех доступных поверхностях тянулись к потолку кипы книг или бумаг. Это был мир, где творческий беспорядок и интеллектуальная богемность сочетались с рафинированными английскими манерами самой высокой пробы – где виски отмерялся в пальцах, а на столе у входной двери лежала гостевая книга.

Когда моя встреча с Колином затянулась и мне предложили остаться на ужин, я позвонил своей девушке, чтобы ее предупредить.

– Что это сейчас был за звук? – спросила она.

– Вроде бы… гонг к ужину? – ответил я.

Это в самом деле был гонг.

Питер Бендер, к которому послали Терри, был, по его словам, «красавцем» – заядлым курильщиком в матовых очках, говорившим с сильным немецким акцентом. (Позже он возьмет девичью фамилию своей матери-немки и станет Питером Бендером ван Дуреном.) Колин Смайт, его бизнес-партнер, был высоким, утонченным выпускником Тринити-колледжа с тихим голосом – уже тогда воплощение аристократичного джентльмена-ученого. Оба были ненамного старше Терри, но ему так точно не показалось: такие успешные и начитанные интеллектуалы могли бы напугать двадцатилетнего журналиста, если бы Терри имел привычку пугаться. Можно с уверенностью сказать, что интересов Питера и Колина хватило бы на отдельную книгу: ирландская литература начала двадцатого века (специальность Колина), римско-католическая церковь (специальность Питера), геральдика, образование, научная фантастика, фэнтези, фольклор, кулинария, ловля форели, паранормальные явления, НЛО, детская литература… и это еще не все. В каталоге, эклектичностью которого так гордились в Colin Smythe Limited, встречались и книги на местные темы, такие как «История Чалфонт-Сент-Питера и Джеррардс-Кросса» (History of Chalfont St Peter and Gerrards Cross) Джоффри Эдмондса; издавали они и книги о том, возможно ли слышать голоса мертвых, и такие вещи, как «Связь: выдающийся дар подростка-экстрасенса» (Link: The Extraordinary Gifts of a Teenage Psychic) Мэттью Мэннинга, заявлявшего, будто он может утихомирить любой полтергейст с помощью «автоматического рисования», перенимая способности таких великих художников, как Пикассо и Обри Бердслей. Пролистав гостевую книгу в коридоре перед тем, как расписаться в ней, я нашел, естественно, и подпись молодого Терри Пратчетта – и, без всяких пояснений, подпись Джина Родденберри, создателя «Стар Трека». На званых ужинах в Корнервейсе, в столовой, обшитой зеленым сукном, исследователи ирландского мистицизма и значительные фигуры римско-католической церкви встречались с такими людьми, как Николас Парсонс, Дэвид Фрост, Джайлс Брэндрет и всенародно любимый кулинарный теледуэт – Фэнни и Джонни Крэдоки. Не обходилось там порой и без вызова духов.

Наверняка Терри все это захватило и поразило не меньше, чем меня. Еще ему, похоже, было несложно написать о Питере Бендере и его книге. Прежде чем дойти до «Что нас ждет в семидесятых», они долго проговорили о фантастике и книгах в целом. Терри, все еще не залечивший шрамы от нападок директоров и учителей, обеими руками поддерживал идею о том, что школы должны стать справедливей. И его весьма одобрительная статья вышла в мае 1968 года с цитатой Бендера в заголовке: «Образование не должно быть игрушкой политиков».

Так начались плодотворные отношения Терри, работника Bucks Free Press, и Colin Smythe Limited – причем, надо сказать, взаимовыгодные. У Колина и Питера выходили книги, а значит, им бы не повредило знакомство с местным журналистом. Терри видел в Колине, Питере и их предприятии хороший источник материала. Так оно и оказалось. Терри писал о вышеупомянутой «Истории Чалфонт-Сент-Питера и Джеррардс-Кросса» Джоффри Эдмондса. Он же написал о книге самого Питера Бендера «Пророчества святого Малахии и святого Колумбы» 1969 года (The Prophecies of St Malachy and St Columbkille) статью с заголовком «Мы узнаем, прав ли был Малахия, три папы римских спустя». А когда Морис Коллис, бывший администратор правительства Британской Бирмы, написал для Колина роман «Три бога» (The Three Gods), Терри отрецензировал и его.

Что важнее для нашего повествования, где-то между делом Терри упомянул в разговоре с Бендером, что и сам пишет роман. Планировал он это или нет, но Бендер предложил отправить книгу Колину – даже если она еще не закончена (а дело обстояло именно так). Этим романом были – или должны были стать – «Люди Ковра».

Очевидно, это тот самый момент фильма, когда никому не известный писатель, который в будущем продаст сто миллионов книг, идет к дому агента с рукописью в манильской папке под мышкой и стучится в дверь. Монтаж – Колин Смайт открывает дверь, монтаж – со звоном распахивается тысяча золотых касс^8. Только, конечно, так никогда не бывает: скорее, это совершенно ничего не предвещающий момент, когда юный писака из местной газетенки посреди рабочих будней прислоняет мопед к стене дома, чтобы на удачу занести агенту пачку машинописных листов. Но даже так Колин Смайт, стоило ему открыть папку, разглядел потенциал этого момента – и Терри.

– В начале, – говаривал Писмайр, – не было ничего, кроме плоскости. Потом появился Ковер, который закрыл всю эту плоскость… Потом появилась пыль. Она падала на ковер, просеивалась сквозь ворсинки, укоренялась в глубокой тени. Ее набиралось все больше, она медленно оседала в тишине среди полных ожидания ворсинок, и это продолжалось до тех пор, пока пыль не покрыла Ковер толстым слоем.

Из пыли, из праха Ковер соткал нас всех…[42]

«Я не собирался выпускать такое из рук, – говорит Колин. – Я тут же понял, что он далеко пойдет. Насколько далеко? Этого я не знал. Но он был очень молод, а уже так писал. Каким же он мог стать через пять лет?»

Договор Colin Smythe Publishing Limited и Теренса Дэвида Джона Пратчетта на «Людей Ковра», с правом на издание двух следующих книг, если первая будет успешной, датирован 9 января 1969 года. Как и рабочий контракт с Bucks Free Press, подписал его отец Терри, потому что ему самому, хоть он и был уже три месяца как женатым домовладельцем, оставалось еще четыре месяца до совершеннолетия.

Не успели просохнуть чернила на договоре на его первый роман, как он задал необычный вопрос: нельзя ли полностью переписать книгу?

Испугался? Возможно. Но, скорее всего, просто знал, что может сделать лучше. Колин согласился, но задал встречный вопрос. Терри уже иллюстрировал свои рассказы от Дядюшки Джима в газете – в июне 1968‐го его рисунок сопровождал четвертую часть восьмичастного эпоса «Басон и хьюгонавты», затем последовало множество других. Так, может, Терри проиллюстрирует и «Людей Ковра»? Переписывание, иллюстрации – все это дело не быстрое. Только два с лишним года спустя его первая книга наконец попадет на полки. Но никто особенно и не торопился. Зачем? Время было на их стороне.

* * *

В 1969‐м, когда Терри исполнился 21 год и он стал субъектом права, его жизнь уже складывалась замечательно. Очень счастливый брак. Собственный дом. Еженедельная колонка в газете и договор на книгу. И вдобавок ко всему Терри стал гордым обладателем малолитражки «Хейнкель Троян».

Правда, эта малолитражка его чуть не прикончила. Дважды. Но до этого мы еще дойдем.

Колонка досталась Терри, когда Bucks Free Press перешла на выход два раза в неделю, начав выпускать по вторникам издание Midweek Free Press, которое, в отличие от пятничного новостного выпуска, публиковало преимущественно статьи и иллюстрации. Здесь Терри и отвели половину полосы, где он писал материалы под псевдонимом Маркус. Это была колонка без темы – уголок для зарисовок о местной жизни и «ироничных замечаний». Для Терри было важнее, что это – в отличие от формульных новостных репортажей – шанс выработать узнаваемый почерк, причем под удобным прикрытием анонимности. Его первая статья, озаглавленная «Дымок из стволов над зеленой-зеленой травой Бакса», была о реконструкторах, увлекавшихся эпохой Дикого Запада. В следующий раз он размышлял об экспериментальных «стоячих автобусах» в Слоу – без кресел, только со стоячими местами, – и о том, что будет, если они появятся и в Уикоме, – предвкушая появление «беговых» автобусов без пола. В других случаях он обращал внимание на недавно вышедшие книги – иногда из каталога Colin Smythe Limited. И, как рассказы Дядюшки Джима, колонки Маркуса стали еще одним поводом для рисунков Терри, которые часто были их основными иллюстрациями.

Иногда Маркус брал интервью. Например, ездил в Марлоу, в гости к сэру Бэзилу Лидделлу Харту, солдату запаса и военному историку, самонареченному автору стратегии блицкрига – быстрой, сконцентрированной и ошеломительной атаки, – заявлявшему, будто немцы увели его идею раньше, чем ее успели применить британцы^9. Интервью вышло под прекрасным заголовком «Сэр Бэзил – человек мира, несмотря на блицкриг».

А однажды Маркус взял интервью у местного писателя Роальда Даля. К тому времени Даль уже выпустил «Чарли и шоколадную фабрику» и «Джеймса и гигантский персик», но звездой еще не стал – Терри даже счел необходимым представить его следующим образом: «Уже пятнадцать лет Роальд Даль живет и творит в Грейт-Миссендене. Но британской публике он, вероятно, более известен как муж актрисы Патриции Нил или автор сценариев для фильма о Джеймсе Бонде “Живешь только дважды” – по его словам, “тяжелая, но и очень веселая работа”, – и впечатляющего (и “умилительного”) “Пиф-паф ой-ой-ой”».

О беседе договорились после простого обмена письмами. 25 апреля 1969 года Терри написал на бланке Bucks Free Press (с нескромной саморекламой – «Тираж более 42 000 экземпляров в неделю») следующее:

«Cэр,

я поклонник вашего творчества – как рассказов, так и книг для детей, – и хотел бы, если это возможно, посетить вас в ближайшем будущем, чтобы написать статью для своей газеты. Не могли бы вы ответить мне по вышеуказанному адресу, чтобы мы договорились, когда вам будет удобно?

Искренне ваш,

Теренс Пратчетт»

Такой же прямой ответ Даля пришел меньше чем через неделю: всего одна фраза – предложение «позвонить в любой день около 12:30, попробуем договориться о встрече». Так Терри попал в пока-еще-известный-только-как-дом-актрисы Джипси-хаус, где с удовольствием отметил, что а) у Даля есть теплица, и б) в теплице растут орхидеи. Скоро мы увидим, как он сам вкладывает первые писательские заработки в теплицы. Тем не менее, похоже, Терри и Даль не сразу нашли общий язык: «В моем присутствии он как будто очень нервничал, – вспоминал Терри в заметках для автобиографии, – и мне было трудно поддерживать темп интервью. Наконец он спросил: “Ваша семья родом из Уэльса?” Я ответил, что, насколько мне известно, нет. После этого он расслабился, и только потом я прочитал в его автобиографии, что в детстве, живя в Уэльсе, он ужасно боялся хозяйки кондитерской лавки по имени миссис Пратчетт»10.

И в самом деле, Даль охарактеризовал ту хозяйку как «сущий страх Божий»[43]. С другой стороны, по его же признанию, он со своими восьмилетними приятелями издевался над миссис Пратчетт, среди прочего подкинув ей в банку леденцов дохлую мышь, а значит, пожалуй, их неприязнь была взаимной.

Статья вышла под не слишком захватывающим заголовком «История успеха человека без идеи». Впрочем, многие слова Даля явно задели в Терри какую-то струну, которая уже не замолкала. Например, Даль сказал: «Цель писателя вроде меня – развлекать, только и всего. У меня нет никакой особой идеи, не считая обычной, которую пытается донести любой писатель: что бывают очень плохие люди и очень хорошие. На самом деле, если честно, большинство – очень плохие. Но суть в том, что книга – это развлечение, о чем многие писатели забывают – и тогда становятся моралистами».

И еще: «Писать книги для детей непросто, хорошие – тем более. Зато эта работа благодарнее – не в финансовом плане, но все-таки».

И еще: «Важность искусства сильно переоценивают, особенно творческие люди, которые мнят, будто это самое важное на свете, а значит, и они самые важные на свете. Но самое важное на свете – это такие вещи, как забота о детях, и семья, и медицина. Хватает же у этих творческих людей наглости! Думают, будто в мире нет ничего, кроме них».

Все эти утверждения намного позже отразятся во взглядах самого Терри на творчество и публичное поведение, поэтому в каком-то смысле легко считать эту встречу двух писателей с миллионными тиражами до того, как они стали писателями с миллионными тиражами, формирующей – по крайней мере, для Терри. Что-то в тот день в Грейт-Миссендене точно запало ему в память – и не только теплица.

Ездил ли он на ту встречу с Роальдом Далем на бирюзовом «Хейнкеле Трояне»? Заманчиво думать, что да, хотя доказательств или опровержений тому нет. Но как минимум тогда эта машина уже точно у него была – пришла на смену «Мобилетту», отданному парикмахеру. «Хейнкель Троян» производил огромное впечатление – «смарт-кар своего времени», утверждал Терри, в чем был бы более-менее прав, если бы смарт-кары были трехколесными, жужжали, как шумный фен, и требовали влезать в них через откидывающуюся переднюю панель, протискиваясь мимо руля^11.

И все же для образчика хипповатого шика конца шестидесятых у этой двухместной бирюзовой малолитражки хватало своих плюсов, и Терри с Лин явно получали соответствующее тому времени удовольствие, гоняя по Бакингемширу под стеклянным куполом. Жалко только, что машина их чуть не отравила. Это случилось, когда они заехали за одеждой в химчистку в Хай-Уикоме и взяли ее в салон, поскольку «Хейнкель Троян» не славится просторным багажником. В стеклянном пузыре салона они быстро надышались химическими испарениями и уже теряли сознание, когда Терри понял, что происходит, остановился, открыл дверцу и спас их обоих. И слава богу. Никому бы не хотелось читать заголовок «Невеста из Джеррардс-Кросса и работник Bucks Press задохнулись в малолитражке из-за собственной одежды».

Второй раз Терри был на волосок от смерти, когда врезался в выехавшую перед ним на дорогу машину покрупнее и покрепче, раз и навсегда ответив на вопрос «Что будет, если врезаться на малолитражке “Хейнкель Троян” в “Лэнд Ровер”?». А будет следующее: малолитражка лопнет. «Я остался на сиденье, – писал Терри, – а машину разбросало вокруг меня этаким ведьминым кругом». «Лэнд Ровер», что неудивительно, отделался легким испугом.

На смену «Хейнкелю» пришел «Моррис Трэвеллер» – уже сменивший трех владельцев и страдающий от болезни радиатора, из-за чего Терри и Лин приходилось всюду возить с собой бутылки с водой. Скоро им это надоело. С тех пор их излюбленным средством передвижения станет бывший почтовый фургон «Моррис Майнор» оливково‐зеленого цвета – «отменная машина», упрямо настаивал Терри, «несмотря на ее склонность поворачивать за угол чередой прямых отрезков». И несмотря на ржавчину. «Ржавчина в те времена была важным компонентом автомобилей, – писал Терри. – Думаю, сперва наносили ее, а уже потом – краску».

Первый «Моррис Майнор» – а их будет несколько – сослужил им добрую службу в Хай-Уикоме. Как вспоминала Лин, в одну незабываемую зимнюю ночь, когда перевернулся даже снегоуборщик, могучий «Моррис» цепко держался за дорогу и дошел до цели. Дешевый и сердитый транспорт из тех, куда хочется закинуть пожитки, чтобы отправиться на запад. Он пришелся очень кстати – ведь как раз об этом Терри с Лин и задумались.

СНОСКИ

1 Нас не должно удивлять, что в тех обстоятельствах Лин не заметила Терри, несмотря на его сходство с Уэйном Фонтаной. Ее очень увлек «Властелин колец». Настолько, что однажды вечером она проехала несколько остановок не по той линии.

2 По словам Лин, это несправедливое описание «Бентли»: он, как и большинство транспортных средств, включая сельскохозяйственные, был понадежнее «Данкли» и уж точно поудобнее. Однако из-за его расхода бензина – а он выпивал галлон за 17 миль – пользовались им экономно, главным образом для воскресных поездок в церковь да путешествий к дедушке с бабушкой в Дорсет.

3 Не забывайте, дело было во времена до цифровых телевизоров или даже видеозаписи. Если пропустил, то пропустил. Не считая поездки в Америку тем летом, когда сериал показывали у них, единственным шансом Терри оставалось дожидаться видеоверсии, которая вышла… в 1982 году. Немалый срок – хотя, с другой стороны, в продажу одновременно поступили версии и на «Бетамакс», и на VHS.

4 И через три года после того, как Артур Кларк на глазах Терри и Дэйва дразняще анонсировал фильм на Ворлдконе‐1965 в Лондоне.

5 Когда я познакомился с Терри, дни его славы в настольном футболе давно миновали. Но, очевидно, не стоит недооценивать его любовь к этой игре. В 1975‐м, в рецензии для газеты Bath and West Evening Chronicle на книгу Сида Уодделла и Джона Мида «Барная лига» (The Indoor League) Терри отмечает, что в этот сборник игр для пабов входят «две моих любимых – бильярд и настольный футбол, и немало шиллингов было на них потрачено, прежде чем я прибыл в сей безбожный край боулинга».

6 Если точнее, модель, в которой есть только Солнце, Земля и Луна без остальной Солнечной системы, называется не оррерий, а теллурий. Уверен, Терри хотел бы, чтобы я это упомянул.

7 Снова Дэйв достанет свой псевдорегентский костюм из нафталина на свою свадьбу в 1975 году, хотя в тот раз Терри откажется его в этом поддержать. Лин помнит, что его костюм показывался на протяжении семидесятых в редких случаях, когда требовалось одеваться формально. «Я надену костюм разве что на встречу с Богом» – такой была мантра Терри что тогда, что потом.

8 Параллельно почти в то же время в культуре: Рэй О’Салливан идет по дорожке к особняку в Уэнтуорте, принадлежащему Гордону Миллсу – менеджеру Тома Джонса и Энгельберта Хампердинка, – звонит в дверь и говорит что-то в духе: «Ничего, если зайду и сыграю кое-что свое?» Миллс, как ни странно, приглашает незнакомца, слушает, как тот выдает на хозяйском пианино Alone Again, Naturally, и следующий десяток лет они гребут деньги лопатой. Терри для того же самого, конечно, даже имя менять не придется.

9 В дальнейшем некоторые историки заявляли, что Лидделл Харт, скончавшийся в январе 1970 года, переоценивал свое влияние в этой сфере.

10 Терри имел в виду автобиографию «Мальчик: Рассказы о детстве» (Boy: Tales of Childhood) Роальда Даля, вышедшую через пятнадцать лет после их встречи, в 1984 году.

11 Нельзя не сказать также о характере «Хейнкеля Трояна» и о том, что два его самых заметных появления в британском кино были в комедиях: «Все в порядке, Джек» (I’m All Right, Jack, 1959) и «Синее убийство в Сент-Триниан» (Blue Murder at St Trinian’s, 1957). В общем, далеко не «Мини Купер».

7. Летающие чайники, заиндевевшие бороды и торт с кристаллами сахара среди ковров

Вечер пятницы в Часовне, и я уже собираюсь отчаливать домой на выходные, когда меня подзывает к своему столу Терри.

– Роб, мы можем поговорить?

Это только начало моей работы у Терри – я еще свыкаюсь с обязанностями, для меня все в новинку. Да и Терри еще свыкается с тем, что теперь у него появился подчиненный.

Некоторое время я стою и жду. Терри как будто с головой погрузился в какое-то дело. Кажется, ожидание длится несколько минут. Наконец он откидывается на спинку кресла и очень задумчиво смотрит вдаль.

Молчание продолжается.

– Все хорошо, Терри? – спрашиваю я.

Его задумчивое выражение не меняется – как и направление взгляда. Время идет. Наконец он слабо качает головой и смотрит на меня.

– Нет-нет-нет – не хочу портить тебе выходные. Разберемся в понедельник.

– Но если что-то надо… – говорю я.

– Нет-нет, – говорит Терри. – До понедельника.

Я выхожу к машине крайне озадаченный – и немало встревоженный. Я что-то не так сделал? Где-то напортачил? Что-нибудь не туда положил или случайно выбросил? В чем мое преступление? Может, я не проявил должного уважения к Пэтчу – кабинетному коту, также известному как «отдел кадров»? Или, сам того не заметив, переехал утром одну из черепашек? Что, черт возьми, я сделал?

За выходные уровень моей тревоги нисколько не снижается. Ни о чем другом думать не получается. Я перебираю все, что сделал за неделю, ищу, в чем мог оплошать. И, что бы это ни было, как оно скажется на моей работе, которую я, кстати, полюбил и очень не хочу терять? Так я мучаюсь всю субботу и воскресенье. К понедельнику уже места себе не нахожу от волнения.

Когда я вхожу в Часовню, Терри сидит за столом.

– Доброе утро, – говорит он спокойным и совершенно обычным тоном.

Я иду на кухню и ставлю чайник. От Терри – ничего, работает себе дальше. Ставлю ему на стол чашку чая. Благодарит, не отрываясь от дел. Сажусь со второй чашкой за свой стол и нервно жду. Все еще ничего.

Наконец я не выдерживаю.

– Терри, ты сказал, что хотел о чем-то поговорить.

Он поднимает удивленный взгляд.

– Правда?

– В пятницу, – напоминаю я. – Вроде о чем-то важном.

Терри берет чашку и откидывается на спинку кресла. Копается в памяти, медленно качая головой. Ничего не вспоминается.

– Нет… нет… Не припомню.

И вдруг – резко:

– Ах да! Эрик Прайс!

Эрик Прайс? Вот теперь я окончательно запутался.

– Эрик Прайс, – повторяет Терри. – Ну конечно! Я забыл! «Поговорим в понедельник». Эрик Прайс провернул это со мной в мою первую неделю в Western Daily Press в Бристоле. Я все выходные трясся, а оказалось, зря. Вот засранец!

Кажется, меня разыграли. А еще кажется, что Терри об этом розыгрыше забыл. Значит, возможно, меня разыграли дважды. Так это устроено? Или это полрозыгрыша? Сам не знаю.

Терри, впрочем, сидит довольный.

– Сто лет ждал, когда сам смогу так сделать! – сияет он доброй улыбкой.

Затем возвращается к работе. А сияние невероятного удовольствия не покидает его до конца дня.

* * *

Кто же такой этот Эрик Прайс? И насколько он врезался в память Терри, если ему и тридцать лет спустя еще хотелось провести этакое катарсическое воссоздание прошлого опыта за счет новоназначенного личного помощника?

И пока мы не ушли в дебри – как Терри вообще попал к Эрику Прайсу в бристольскую Western Daily Press?

Осенью 1970‐го Терри было 22, он проработал в Bucks Free Press пять лет. И по большому счету это были хорошие пять лет, и поначалу интересные, и он явно многому научился, и к тому же быстро. Но еще он очень быстро вошел в колею – колею газеты и ее расписания, – и рабочие задачи больше не бросали ему вызов. Колонка Маркуса в новом издании разнообразила жизнь, но Терри написал уже около сотни текстов, и… что ж, то ли Бакингемшир съежился, то ли Терри стал больше. Опять же, как подтвердила бы Джейн Остин, общепризнанная истина гласит, что молодому человеку, обладающему умом, навыком скорописи Питмана и пятилетним стажем в местной газете, должно желать большего. Иначе писать ему о ярмарках, собраниях управы и золотых свадьбах до конца своих дней. У Терри возникло отчетливое ощущение, что пора двигаться дальше.

Или, вернее, двигаться подальше? Это тоже приходило Терри в голову – возможно, потому, что в тот момент он не слишком хорошо представлял, чем хочет заниматься в будущем. В письме Колину Смайту 1969 года, написанном на бланке Bucks Free Press явно в момент уныния, Терри размышляет о том, чтобы пойти в совсем другую профессию.

У меня вопрос: ты не знаешь в других издательствах людей, к которым можно обратиться по поводу работы? Честно говоря, я уже сыт по горло этой газетой, а все указывает на то, что в национальное вечернее или ежедневное издание нельзя попасть, не проработав много лет в провинциальном вечернем. Я набрался опыта в производстве и редактуре – газет – и наверняка усвоил достаточно общих знаний, чтобы быть полезным… Когда-то я верил, что хочу оставаться на писательской стороне профессии, но теперь сильно сомневаюсь.

Колин, который сам ничего не мог предложить Терри, а главное, подписал с ним выдающийся договор на первый роман и в потенциале еще на две книги, успокоил его и посоветовал продолжать писать, после чего Терри, похоже, больше об этом не задумывался. Он решил ограничиться сменой издания и изучал объявления в Press Gazette. Насколько он этого хотел, мы знать не можем, но это явно было правильно – соответствовало принятому подходу к карьере. И какое-то время спустя подходящая вакансия подвернулась в бристольской Western Daily Press – газете, выходившей шесть раз в неделю в большом городе, что определенно можно было назвать шагом от Bucks Free Press в направлении национальных изданий – при условии, что именно туда стремился Терри, хотя на самом-то деле, может, и не стремился, но… ну, сами понимаете… повторюсь – так было правильно.

И, возможно, переезд на запад – хорошая идея. В конце концов, родители Лин как раз закончили ремонт дома в тех краях. А Дэвид и Айлин – видимо, благодаря мудрому подходу Айлин к сбережениям – недавно приобрели летний домик возле Тивертона^1. И, конечно, денег, которые Терри и Лин могли выручить от продажи своего первого дома в Даунли – откуда было практически рукой подать до Лондона, – хватило бы на что-то намного крупнее – и, возможно, обособленней – в подходящем отдаленном местечке на западе страны. Поэтому Терри согласился на вакансию, после чего они продали дом 4 по Олд-Фарм-роуд и начали подыскивать жилье. Когда Терри уже пора было приступать к работе, они переехали к его крестному отцу – «дяде» Реджу Диксу в дом 3 по Тайрон-уок, непроезжей улице в бристольском пригороде Ноул-Уэст. Лин устроилась в бристольский магазин «Бутс», а Терри ждал кошмар по имени Эрик Прайс.

В газетной сфере Прайса в равной степени уважали и боялись, как природную стихию, – по словам одного коллеги, он «налетал, как торнадо». Во время Второй мировой он водил бензовозы во Франции, и однажды ему пришлось спасаться от немцев в Сен-Назере, пробравшись на корабль со скотом. Подобное закаляет характер – как и работа в Daily Express, где Прайс трудился до переезда в Бристоль. Тогда Express считалась могучим столпом британского общества – настолько могучим, что в 1962 году герцог Эдинбургский сгоряча назвал ее «чертовски отвратительной газетенкой… полной лжи, скандалов и вымысла». В тот же год оставив Express со всей ее чертовской отвратительностью, Прайс ознакомился со своей новой вотчиной в Western Daily Press и объявил своей задачей избавиться от того, что он решительно назвал «вонью смерти».

И главной его тактикой был напористый, воинственный подход в духе Флит-стрит, а это означало, что Western Daily Press, будучи региональным изданием, разумеется, не перестанет писать о цветочных выставках и золотых свадьбах, но начнет также публиковать на первой полосе материалы о событиях национального масштаба и станет площадкой для борьбы с власть имущими – бюрократами, вероломными политиканами и мэрами, – поднимая шум, создавая сенсации и в процессе оправдывая присвоенное самим Прайсом звание «газеты, которая борется за запад»2.

Другой тактикой – причем весьма коварной – было перенять внешний вид Daily Express, вплоть до того, что, согласно легенде, репортер Express, приехавший в Бристоль, однажды купил эту газету, спутав со своей. Возможно, и не он один. Так или иначе, Прайс поднял тиражи Western Daily Press от опасно сокращающихся 12 тысяч в 1962 году до стремящихся ввысь 80 тысяч на момент приезда Терри.

Возможно, Терри и Эрик не могли поладить в принципе. Терри, говоря о многолетнем расколе в индустрии, однажды назвал младших редакторов «людьми, которые портят то, что написал репортер, прежде чем оно попадет в газету»3. В обществе Эрика Прайса высказывать такие взгляды было бы не слишком дальновидно, поскольку тот считал, что редактура – то есть урезание и уплотнение текста и придумывание броских заголовков – это священное искусство, а сами младшие редакторы – «некоронованные короли журналистики». Многие редакторы, пройдя школу Прайса, перешли на должности покрупнее, и более того: во время работы Терри в газете один сотрудник даже устало обвинил Прайса в том, что тот превратил газету в «тренировочный лагерь, поставляющий бойцов на Флит-стрит». Сам начальник лагеря был трудоголиком, привычно вкалывал по шесть дней в неделю и редко брал отпуск – да и когда брал, то не для культурного отдыха: после его смерти в 2013 году в возрасте 95 лет в некрологе Daily Telegraph рассказывалось, как Прайс отказался от билетов на постановку Шекспира в бристольском «Олд Вике» со словами: «В Шекспире нет ничего такого, чего не мог бы исправить хороший младший редактор».

Очевидно, новый начальник Терри не жаловался на отсутствие чувства юмора, но это был очень специфический юмор. Его любовь к розыгрышам проявлялась в подкладывании кнопок на стулья редакторам или поджигание этих стульев во время работы. Его управленческому стилю было свойственно регулярное метание через комнату офисного чайника, а один раз – и целой пишущей машинки, которая пролетела мимо цели – какого-то молодого новостника, – разбила окно и упала на тротуар с четвертого этажа^4. Еще рассказывали, что однажды Прайс в ярости хлопнул ладонью по редакторскому столу и напоролся на грозную наколку^5.

Можно без преувеличения сказать, что эта склочная, суровая и даже самовредительская рабочая среда не имела ничего общего с Bucks Free Press под началом добродушного Артура Черча, где идея стать «газетой, которая борется за Бакс», похоже, никого особо не интересовала. И столь клокочуще бескомпромиссная атмосфера, пожалуй, никогда бы не сошлась ни с темпераментом Терри, ни с его острой и практически аллергической неприязнью ко всему, от чего несло тиранией или притеснениями.

Впрочем, начиналось все хорошо – его первая смена совпала с известием о кончине президента Египта Гамаля Абделя Нассера, отметившего начало новой карьеры Терри сердечным приступом с летальным исходом в возрасте 52 лет. Эта новость вряд ли попала бы на передовицу Bucks Free Press при Черче, но определенно стала сенсацией для Эрика Прайса и Терри, который не успел еще и куртку впервые повесить в центральном бристольском офисе Western Daily Press, когда ему поручили о ней написать.

«Если спросите меня, получилось неплохо, – рассказывал Терри в заметках для автобиографии. – Поразительно, что способен сделать за полчаса журналист, имея под рукой газетные вырезки, в соседней комнате – телевизор, куда можно поглядывать одним глазом, в прошлом – один телефонный звонок, а в голове – вдумчивый анализ». А за спиной, мог бы добавить Терри, грозно пыхтящего Эрика Прайса. Так или иначе, первая статья принесла ему вожделенное одобрение нового начальника и позволила вернуться к Лин в Ноул-Уэст в «воодушевлении» насчет новой работы и своей способности ее выполнять.

На этом воодушевление и закончилось.

«Я не выдерживал ритм работы ежедневного издания, – писал Терри. – Мало того что у нас были ненормированные смены, так тебя еще в любой момент могли перевести на разрывной график – тот еще геморрой. Это испортило мне сон и разворотило личную жизнь. Может, если человеку важно где-нибудь через год попасть в национальную газету, ему это подойдет, но на меня это давило».

А хуже всего для Терри была ночная смена, она же «кладбищенская». Однажды ночью, когда Терри сидел в комнате репортеров один, поступил звонок, что на Клифтонском подвесном мосту стоит человек – возможно, самоубийца. Терри был вынужден отправиться на место происшествия – и то, что он там увидел, осталось с ним на всю жизнь. И это был далеко не единственный такой случай. «Иногда еще ничего, если они падали в воду, – писал Терри, – но кое-кто падал на камни».

Как-то ночью, по дороге в редакцию после очередного опустошающего происшествия на подвесном мосту, Терри остановила полиция, чтобы проверить его дыхание. Когда датчик показал, что он совершенно трезв, Терри скорбно сказал полицейскому: «Я только что от ваших коллег – все, что сегодня могло из меня выйти, уже вышло».

Нужно подчеркнуть, что в этот период были и светлые моменты: бристольская жизнь Терри не состояла сплошь из кровавых самоубийств, летящих в него чайников и костерков под офисным креслом. Например, быстро выяснилось, что Терри – единственный в Western Daily Press, кому идет редакционный черный смокинг, поэтому ему и Лин частенько доставались бесплатные ужины из трех блюд на официальных мероприятиях в Бристоле. Не бросал он и литературу. Как и в Bucks Free Press, в Western Daily Press имелась детская рубрика, «Солнечный клуб», и Терри, судя по всему, немедленно вызвался ею заняться. Уже в ноябре 1970‐го, всего через два месяца после начала работы, он писал для нее рассказы. Что Эрик Прайс думал о «Мистере Мышловкинсе и его ковчеге» – увы, тайна, покрытая мраком истории, но за ним последовали и другие тексты для этой странички, и в том числе шестичастный «Пещерный человек – путешественник во времени» (The Time Travelling Caveman) и трехчастный «Прод Йе А‐Диддл О!» (Prod Ye A‐Diddle Oh!)6.

А на Рождество Терри получил задание – тоже далекое от жестких новостей и предоставлявшее ему возможность быть собой в том, что касается интонации и настроения – написать целую полосу о том, как он искал в бристольском торговом центре «Бродмид» три ключевых символа Рождества – золото, ладан и мирру. Причем в костюме волхва – спасибо костюмерам Бристольского центра искусств. «Славный народ эти бристольские покупатели, – писал Терри. – Никто и бровью не повел при виде восточного царя, скачущего через лужи, чтобы не запачкать плащ»7.

Впрочем, подавляющее большинство статей за подписью «Теренс Пратчетт» – мрачные новостные заметки, которые писались либо по прямому заданию Прайса, либо чтобы ему угодить: «Мать отдает сыну почку», «Очередной юрист сражается с застройщиками», «Подражатели грабят банк», «Уклон дороги может убивать, говорят водители», «Уровень преступности в графстве бьет рекорды»… И даже если забыть об устрашающем присутствии Прайса в его жизни, из-за самой сути подобных текстов Терри, похоже, пережил нечто вроде экзистенциального кризиса.

«Я понял, что меня беспокоит в традиционной новостной журналистике, – писал Терри. – Некогда докапываться до правды, стоящей за фактами». Он сидел в зале суда на местах для прессы, глядя на какого-то незадачливого юнца, угодившего на скамью подсудимых за ничтожное и в конечном итоге бессмысленное преступление, и гадал: «Почему он, а не я?» – пока не осознал: что бы он ни написал об этом деле по долгу службы, это не позволит ему найти удовлетворительный ответ. В другой раз он брал интервью у еще не отошедшей от потрясения матери, чьего сына убили в уличной драке: Терри до того ужаснула прямота и бестактность вопросов, которые он обязан был задать, что слова встали комом в горле.

Был и еще случай, на этот раз комичный: он опрашивал с блокнотом свидетельницу бытовой ссоры и дежурно спросил стандартные личные данные. Женщина назвала имя и затем, наблюдая за ручкой, со знанием дела продолжила: «Двадцать девять лет, запятая, блондинка, запятая, мать троих детей». Ее подкованность в газетной стилистике и готовность помочь репортеру с пунктуацией лишний раз напомнили Терри о вездесущности и выхолощенности газетной речи. «Это был язык в нарезке, – писал он. – Это был формальный подход – упихивание большого мира в узкие рамки, низведение речи до уровня кубиков, которые журналистам оставалось только складывать в предложения. Этот язык не допускал мелких подробностей и не требовал особых размышлений. Клише – это полезные молотки и гвозди в инструментарии общения – но что получается, когда они замещают само общение?»

Пожалуй, можно догадаться, какой ответ на свой риторический вопрос подразумевал Терри: получается новостная журналистика.

В конце апреля 1971 года, всего через восемь месяцев работы, Терри уже написал свою последнюю статью для Western Daily Press – о том, что поезда из Лондона становятся быстрее, – под заголовком «Новый “Бристолец” ускоряется на пять минут». А затем ушел.

Что же случилось? Терри часто утверждал, что его уволил Прайс. Хотя при этом сам не раз говорил, что Прайс постоянно увольнял всех без разбора, и часто не всерьез, в порыве чувств. Иногда уволить могли просто потому, что сегодня твоя очередь для публичной порки. Более того, увольнения Прайса были столь многочисленны, что он забывал, кого уже прогнал, а кого нет, и сотрудники быстро заметили, что если просто снова прийти на следующий день, велика вероятность, что продолжишь работать дальше как ни в чем не бывало^8. По словам Лин, Прайс увольнял Терри не раз и не два, а целых три. А значит, в первые два раза Терри возвращался и продолжал. Но не в третий.

«Меня подводило здоровье», – признался Терри. Его начал беспокоить желудок, пару раз он, судя по всему, терял сознание. Во время одной особенно накаленной конфронтации он упал в обморок на ковер прямо перед Прайсом, который безразлично произнес: «Кто-нибудь, унесите отсюда тело»9. По словам Лин, в тот раз Терри ходил в больницу, чтобы убедиться, что это не инсульт и не сердечный приступ. Ему поставили диагноз «стресс», и найти источник этого стресса было не так уж сложно.

Отсюда – не самое полюбовное расставание Терри с Western Daily Press. Еще добрых три четверти года он не напишет для газет ни слова.

* * *

В каком-то смысле лучшего времени для периода затишья, когда можно побыть дома и зализать раны, было не придумать. Им предстояло обустроить новое жилище.

Терри и Лин недолго пользовались добротой и свободной спальней Дяди Реджа в Ноул-Уэсте. Поиски жилья, представлявшие собой вылазки в выходные в сельскую местность на оливковом «Моррисе», скоро привели их к дому, который они и хотели, и могли купить: это был маленький приземистый коттедж восемнадцатого века, ранее принадлежавший отошедшему от дел священнику и его супруге, в маленькой сомерсетской деревеньке Роуберроу в Мендипских холмах, милях в пятнадцати к югу от Бристоля. Назывался он Гейз-коттедж. Когда-то его крыша была соломенной, теперь – черепичной, а еще когда-то здесь находился магазин сладостей, чем объяснялось огромное окно на первом этаже; вид из главной спальни охватывал всю долину до самого древнего форта Доулбери-Уоррен на холме. Терри говорил, это сильно напоминало о доме его детства в Фоти-Грине.

Особенно эти воспоминания, должно быть, подпитывала ветхость дома – до смертоубийственной черепицы, как в первом доме Терри, впрочем, не доходило, но в целом состояние было плачевным. Лин и Терри переехали ненастной зимой 1970 года, и насколько в коттедже может быть холодно, особенно по ночам, Терри выяснил однажды утром, когда проснулся и обнаружил, что его борода покрылась хрустящим инеем. Если раньше они этого не понимали, то теперь поняли: над домом еще работать и работать. Хорошая новость – они смогли получить от местной управы грант на ремонт. Плохая – необходимые работы сожрут этот грант, не поперхнувшись, и потребуют добавки.

Для начала требовалось заменить все двери. И потолки. Да и вообще в доме не нашлось бы того, что не надо было бы заменить или хотя бы подновить, – за исключением железных колец на наружной стене. Задолго до того, как стать жилищем священника, Гейз-коттедж принадлежал извозчику, поэтому в кирпичную кладку в правой части фасада вделали два кольца – «звенья извозчика», как это называлось, – диаметром дюйма в три, к которым извозчик привязывал лошадей. Через века прошел наказ – или, по крайней мере, так говорили местные в долине, – ни в коем случае не избавляться от колец, а иначе… ну, пожалуй, лучше и не знать, что за страшное историческое возмездие обрушится на дом. Пратчетты уж точно не собирались идти наперекор традиции, и на протяжении всего их владения домом кольца оставались доступны любому, кому понадобятся, из какого бы исторического периода он ни прибыл. Лин вспоминает, что, когда они с Терри лежали в постели по ночам, им иногда слышался шум, издаваемый, как они говорили между собой, «лошадьми-призраками».

И это, кстати, не единственный потусторонний звук, каким Гейз-коттедж встретил новых владельцев. У Терри и Лин сложилось стойкое впечатление, что живший здесь раньше священник так и остался в доме – в той или иной форме. Однажды утром, около восьми, когда Терри уже ушел на работу, Лин услышала, как в комнату вошло тиканье, приблизилось к камину, а потом вышло через окно. Когда она рассказала об этом соседям, те ответили, что она, должно быть, слышала карманные часы бывшего хозяина коттеджа, и прозаически предположили, что ему стало интересно, чем она там занимается. Пратчетты прозвали его Преб – сокращение от «пребендарий» – и в следующие годы время от времени слышали тиканье его часов.

В доме кое-что еще жило своей жизнью: сырость. Казалось, в этом коттедже сырость существует так же, как в других домах – кирпичи. Его стены были сложены из тесаного камня и словно впитывали дожди, туманы, росу, пар из чайника и вообще любую влагу из воздуха. Оглядываясь назад, Терри осознал, что лучше было бы смириться с сыростью – «принять ее», писал он, «как неотъемлемую часть дома и придумать, как дать влаге испаряться безобидно». Но они с Лин послушались одного совета и решились на дорогостоящее предприятие – установку современной гидроизоляции, что сперва очень мешало жить, а в результате имело непредсказуемые последствия в виде, как ни странно, увеличения сырости. В конце концов они ее присмирят, но победить окончательно так и не смогут.

Ну и неважно. Им там нравилось – нравился коттедж, нравился сад, нравились окрестности. Они вместе обошли Мендипские холмы вдоль и поперек – исследовали пещеры, ямы и старые шахты, наслаждались слегка таинственным колоритом местных средневековых укреплений. С вершины Доулбери-Уоррен открывался вид на поля, который в ясный день простирался до самого Бристольского залива. Нравились им и пабы. Например, плюс «Свона» в начале дороги был в том, что оттуда можно было по прямой дойти до дома, а это упрощало навигацию после долгого вечера с сидром. Но более традиционную атмосферу Сомерсета можно было ощутить в «Старе» на А38 – настоящем сидровом баре с полутемным залом, который в основном населяли люди, чьи зубы – или, вернее, их отсутствие – свидетельствовали о жизни, полной вдохновенного употребления скрампи[44]. Здесь по вечерам, когда в заднем зале тебе наливали стаканчик тайны, можно было завести поучительную беседу с человеком по имени Молния – получившим прозвище за то, что, вопреки старой поговорке, в него молния била дважды. Терри с энтузиазмом отмечал у клиентуры «древние шляпы, собак и слегка сомнительные ружья», наверняка передававшиеся из поколения в поколение. «Мендипы чем-то напоминали мою родину, – писал Терри, – но было там и что-то анархическое, некое ощущение “радости в сияющую ночь” – и, конечно, в туманную ночь тоже»10.

Тогда Терри болтался без дела – и этот период затянулся на большую часть года. Лин по-прежнему работала в Бристоле. Терри искал вакансии. Много читал – вернулся к настоящему увлеченному чтению, забытому с окончанием школы и устройством в газету. Записывал идеи для собственных книг. Ремонтировал дом и приглядывал за тем, как его ремонтируют другие, гулял и попивал скрампи. И начал медленно приходить в себя после беспощадных месяцев в Western Daily Press.

* * *

И, конечно, в тот же период он стал издающимся романистом. С завершением редактуры и иллюстраций наконец-то – спустя два года после подписания договора – подошло время выпускать первую книгу Терри.

В октябре Колин Смайт привез макет «Людей Ковра» на Франкфуртскую книжную ярмарку 1971 года, где ему пришлось пробиваться – по подсчетам репортера New York Times – через 3522 стенда из 58 стран, представлявших около 78 тысяч новых изданий. И, несмотря на такую конкуренцию, Колин привлек к своему дебютанту интерес немецкого издателя – так состоялась первая зарубежная продажа Терри^11. Не столь благополучно вышел тираж в Великобритании – в типографии книги напечатали с перевернутыми иллюстрациями. Пришлось их возвращать и переделывать. Впрочем, к ноябрю книга уже была готова к выходу в свет.

Colin Smythe Publishing, издательство небольшое и независимое, не занималось организацией громких тематических вечеринок, чтобы привлекать внимание к своим изданиям; да и, сказать по правде, оно не занималось такими книгами, для которых имело бы смысл организовывать громкие тематические вечеринки. Но в случае с Терри и «Людьми Ковра» они посчитали, что стоит рискнуть. Так и состоялась коктейльная вечеринка в отделе ковров «Хилса» – перворазрядного мебельного магазина на Тоттенхэм-Корт-роуд в центре Лондона. А еще Колин ловко добился спонсирования от Британского совета по маркетингу шерсти – единственный в истории союз бренда Пратчетта и одного из ведущих сельскохозяйственных ведомств страны.

Терри и Лин приехали пораньше. На вечеринке подавали особый коктейль с аппетитным названием «Эссенция Подковерья» из вишневого бренди и прочих разнообразных ингредиентов, уже забытых – возможно, и к лучшему. Еще гостей ждали канапе в стиле «Людей Ковра»: «копченый бурильщик ткани» и «пурпурный гроуд», «жареный тромп» и «салат зеленого глиба», «тушеный снарг с грибами», сыр Кристобеллы и торт с кристаллами сахара. Издатели, книгопродавцы и горстка литературных журналистов пили, жевали и общались в окружении рулонов ковров. Пиар-отдел «Хилса» раздобыл где-то детей, и Терри устроил для них прямо на полу импровизированный мастер-класс по рисованию снаргов. Затем вышел тогдашний председатель Colin Smythe Limited, сэр Роберт Майер, представил Терри и расхвалил его книгу^12. В одном конце зала на полу рисуют дети, в другом – вещает 92‐летний сэр Роберт: что ни говори, а первая книжная презентация Терри почти наверняка охватила самый широкий возрастной диапазон в сравнении с любой другой лондонской литературной вечеринкой того дня. Здесь Терри впервые оказался в центре внимания на мероприятии, посвященном его творческим достижениям, и, похоже, довольно быстро адаптировался – даже чувствовал себя как рыба в воде под всеобщими взглядами, и слава богу, ведь в том же году это произойдет еще не раз и не два.

Тогда же он впервые давал автографы, и это ему тоже пришлось по душе. Дэйв Басби приехать не смог, но позже Терри подарил другу книгу с раскрашенными вручную иллюстрациями в знак признательности за тот самый судьбоносный «Аксминстер» в доме его матери. Дарственная надпись гласила: «Дэйву Басби, хозяину Ковра».

Вот и грохнул стартовый пистолет, и Терри, ныне – всамделишный издающийся романист, не упустил ветра в спину и ринулся вперед, набирая скорость, тиражи и читателей, мгновенно поймав тот самый динамичный ритм умопомрачительно продуктивного творчества, за которое мир с тех пор его любил и почитал.

Ну или нет. Второй книги не будет еще четыре с половиной года.

Зато будут курицы. И пчелы. Не говоря уже о козах.

СНОСКИ

1 Терри утверждал, что однажды спросил у отца, как управа Беконсфилда относится к тому, что их жильцам принадлежит собственность где-то еще, и Дэвид ответил, что чиновник из отдела аренды отреагировал на эту новость лишь ободряющей улыбкой и словами «Рад, что вы растете». Из этого, думаю, мы можем сделать вывод, что либо Дэвид сильно приукрашивал, либо тогда в жилищном департаменте управы Беконсфилда выдался особенно славный денек.

2 Стоит отметить, что в борьбе с властями Прайс проповедовал равный подход и, согласно одной характеристике, противостоял как «претенциозной помпезности тори, так и всюду лезущему социализму».

3 Позже его антипатия к редакторам особенно обострилась после случая, когда младший редактор газеты, которую мы не станем называть, хотя, вообще-то, это была Sunday Times, заменил в его статье слово «numinous» («нуминозный, божественный») на слово «luminous» («сияющий»). Причем здесь Терри задела не столько сравнительно мелкая правка, сколько вывод, в каком его невозможно было разубедить, что редактор решил: раз Терри – автор фэнтези, он просто не может знать слова «numinous» и ну конечно же имел в виду «luminous». Иначе говоря, его возмущала не столько редактура, сколько снобизм.

4 Очевидно, я еще легко отделался, прожив под таким психологическим давлением всего один уикенд.

5 СХЧП (слишком хорошо, чтобы проверять). Впрочем, Мартин Уэйнрайт, будущий коллега Терри в куда более счастливые времена в Bath Evening Chronicle, который и рассказал мне эту историю, отметил, что, возможно, просто «принял желаемое за действительное».

6 Также Терри, по-видимому, писал в газету рассказы под псевдонимом Патрик Кирнс. Его иллюстрация точно сопровождает праздничный рассказ Кирнса «Куропатка в почтовом ящике» (A Partridge in a Post Box), опубликованный в сочельник 1970 года. Кирнс – девичья фамилия матери Терри, а имя Патрик созвучно фамилии Пратчетт.

7 Общие результаты этих поисков: золото найти несложно; ладан и мирру – даже не надейтесь. В «Бутсе» и то не продают ладан. Вывод Терри: «В следующем году просто куплю корзину для пикника».

8 Как я уже говорил в начале книги, в случаях, когда Терри увольнял меня, хотя удержать их в памяти было проще из-за отсутствия других сотрудников, действовал тот же самый закон забывчивости, – возможно, и этим Терри обязан Эрику Прайсу.

9 СХЧП.

10 Здесь он с некоторой географической вольностью отсылался к традиционной народной песне «Браконьер из Линкольншира» (The Lincolnshire Poacher).

11 В New York Times отметили культурный сдвиг, наблюдавшийся в том году во Франкфурте: «Порнография, занимавшая весь зал в прошлом году, пошла на убыль… и теперь вынуждена делить полки с разнообразными социалистическими книгами разной степени догматичности».

12 Сэр Роберт Майер – немецкий филантроп, который переехал в Англию в 1896 году и сколотил состояние на банковском деле, затем основал Лондонский филармонический оркестр и учредил знаменитые Детские концерты Роберта Майера. Он выступал на радиопередаче Desert Island Discs в столетнем возрасте и скончался в 1985‐м в возрасте 105 лет. Дай бог каждому прожить так долго и славно, как сэру Роберту Майеру.

8. Средиземноморские рептилии, цыплята в бочках и всё, кроме солнечной печи

Нельзя сказать, что выход «Людей Ковра» перевернул жизнь Терри вверх дном. Когда убрали стаканы и смели крошки торта с кристаллами сахара, «Хилс» снова стал мебельным магазином, а Терри – сомерсетским безработным. Книгу встретили почти без исключения положительными рецензиями. Да, действительно, в Sunday Times, где о романе упомянули вскользь, его сочли перенаселенным: «Живое воображение и яркие персонажи мистера Пратчетта порадуют читателей, если им хватит терпения запомнить столько народностей и племен». Зато рецензенту Daily Express история покажется «удивительно захватывающей», а в Irish Times о ней отзовутся как о выходе на «новый уровень воображения» и одобрительно добавят: «Стиль прекрасен». В Smith’s Trade News – журнале книгоиздателей – «Людей Ковра» назовут «одной из самых оригинальных книжек для карапузов, попавшей в магазины за многие десятилетия», – и хотя журналистские выражения типа «книжки для карапузов» вызвали бы у Терри аллергическую реакцию, в целом он явно должен был оценить похвалу. А Teachers’ World – журнал для педагогов – объявил, что произведение Пратчетта «феноменального качества»1.

То, что пресса заметила дебютную детскую книгу неизвестного автора, – уже само по себе достижение и яркий показатель как притягательности стиля Терри, так и умения Колина Смайта в нужное время умаслить нужных людей вишневым бренди и дармовыми угощениями. И все-таки из трех тысяч экземпляров «Людей Ковра» распродалась только тысяча (немалая часть ушла в библиотеки), а пятьсот переслали в Австралию – с такими результатами ни Терри, ни Колин не могли бы все бросить и жить безбедно^2. Теперь Терри официально и неоспоримо стал полноценным писателем, воплотив свою детскую мечту. Но, как он всегда и предполагал, даже будучи полноценным писателем, он нуждался кое в чем еще: в работе.

К счастью, она скоро подвернулась. Весной 1972 года на удочку Терри попалось предложение вернуться от бывшего коллеги из Bucks Free Press – только теперь младшим редактором, а не новостником. В чем-то это можно было считать понижением – а то и несколько унизительным отступлением. Разве Терри не покинул так отважно теплые объятья Bucks Free Press, дабы взойти на эскалатор, необратимо несущий ко всенародной журналистской славе? И что же теперь, ползти обратно, с психологическими травмами и с поджатым хвостом, чтобы перевести дыхание за перекладыванием бумажек? Ведь Терри отлично знал: «В целом младшие редакторы – канцелярские крысы. Они никуда не выходят, ни с кем не говорят, разве что крикнут через редакцию: “Эй! Это что еще за тип – Аристофан?”» И все же ничего другого не оставалось, так зачем отрицать очевидное? С Western Daily Press не срослось, и Bucks Free Press под благодушным командованием Артура Черча – человека, который, не будем забывать, первым оценил «стиль» Терри, – наверняка представлялось ему уютным и заманчивым убежищем.

Правда, теперь-то Лин и Терри считали себя сомерсетцами – или как минимум гейз-коттеджцами. Они нашли дом, который полюбили вместе со всеми его призраками и садом, и не горели желанием продавать его и срываться в Бакингемшир. И поначалу весной 1972‐го Терри, теперь 24‐летний, жил в разъездах. В то время как Лин оставалась в Роуберроу, он в воскресенье вечером ехал на восток, рабочую неделю проводил с родителями в Беконсфилде, а на выходные возвращался в Сомерсет. Но такие разлуки, очевидно, не радовали ни его, ни Лин, и со временем они нашли достаточно дешевую съемную квартиру на первом этаже эдвардианского дома, расположенного в Эмершэм-Хилл в Хай-Уикоме, и перебрались туда вместе с растущим черепаховым зверинцем.

Появление черепах было на совести Терри: он вдруг обнаружил, что при виде черепахи неизбежно испытывает горячее желание «спасти» ее. Впервые это произошло в зоомагазине хай-уикомского района Фрогмор и с тех пор будет происходить снова и снова, пока коллекция спасенных не разрастется до десятка разнообразных средиземноморских черепах. Эти спасательные позывы не оставят Терри и годы спустя. В девяностых, во время тура в Глазго, он освободил из зоомагазина в центре города черепашку, вскоре получившую имя Большое Пятнышко, и пришел в ужас, когда в аэропорту ему запретили проносить ее с собой на борт^3. «Вам меня не остановить, – заносчиво заявил Терри. – Это Великобритания». И Большое Пятнышко полетела-таки с ним в Саутгемптон.

В новых географических условиях Лин устроилась клерком в Хай-Уикоме. Всю неделю они работали, а по пятницам – в ленивый день Bucks Free Press после выхода газеты – Терри старался уйти пораньше, после чего они с Лин собирали черепашек, загружали их в фургон «Моррис» и направлялись на запад, в основном проселками, с остановкой на рыбу с картошкой в Мальборо, где, по словам Терри, «кормили особенно вкусно». Такую жизнь на два графства они вели полтора года.

Терри, похоже, вернулся к жизни в Bucks Free Press без труда – и наверняка с немалым облегчением. Вдобавок к редакторским обязанностям он продолжил дело Дядюшки Джима, и «Детский кружок» снова стал неприметной площадкой для таких блестящих историй, как «Джоно – говорящая лошадь», «Машина времени в телевизоре» и «Ринсмангл, гном с Порожней пустоши», в которой Терри впервые заигрывает с идеей о гномах, тайно обитающих в универмаге, что со временем, в 1989 году, перерастет в «Угонщиков» (Truckers) – первую книгу детской «Трилогии номов» (The Bromeliad). Нашел он время и для новых размышлений в колонке Маркуса – первый текст вышел 1 марта 1972 года, – где пару раз упоминал и о событиях, связанных с Colin Smythe Limited: сперва – о награждении сэра Роберта Майера Орденом Кавалеров Почета по Новогоднему почетному списку 1973 года, потом – о кончине в тот же месяц одного из авторов издательства, Мориса Коллиса. А вот под чем теперь подпись Терри Пратчетта не стояла, так это под текстами о невезучих фермерах, тонущих в колодцах, или о жертвах домашнего насилия. Теперь на новостном фронте воевали другие. Терри окончательно стал канцелярской крысой.

И очень этому радовался. Несмотря на неудобства жизни на два дома, для Терри и Лин это было безмятежное время – особенно в сравнении с месяцами, проведенными Терри в Бристоле. От Эмершэм-Хилл было рукой подать хоть до работы, хоть до китайского ресторана – а к тому времени китайская кухня уже дошла от Беконсфилда до Хай-Уикома. Дэйв Басби, занимавшийся трафаретной печатью в Рединге, познакомил Терри с Please to See the King – фолк-рок-альбомом, выпущенным Steeleye Span в 1971 году, и хотя музыка никогда не вызывала у Терри особого интереса, он прикипел к пластинке душой и вместе с Лин и Дэйвом проводил вечера в хай-уикомском фолк-клубе и близлежащих пабах, где выступали фолк-группы^4. В квартире Терри и Лин начали делать свое вино – сливовое и инжирное, последнее – из дешевого сушеного инжира, который покупали в местной бакалее «Интернэшнл». Винные бутылки стояли у газового камина в гостиной, – вторые после черепах в очереди на тепло – Терри с Лин были в ней лишь третьими.

В той же комнате Терри делал иллюстрации. Colin Smythe Limited начали выпускать под руководством Питера Бендера The Psychic Researcher & Spiritualist Gazette – ежемесячный журнал Ассоциации спиритуалистов Великобритании. Терри поручили нарисовать для него комикс – и он тут же придумал Уорлок-Холл, каменную деревенскую развалюху и одновременно штаб правительственного «Института психических исследований и развития», где, цитируя первую панель, «чудаковатая команда ученых во главе с молодым и энергичным доктором Томом Боулером заменяла старые невежественные суеверия на… э‐э… ну, НАУЧНЫЕ суеверия». Так с первой же панели становилось ясно, что новый художник издания не слишком серьезно относится к потусторонним исследованиям, – как оно и было. В одном стрипе табличка на двери «лаборатории медиумов» предупреждает посетителей: «Пожалуйста, звоните – стук сбивает работников с толку». Неизвестно, как относились к подшучиваниям самые ревностные члены Ассоциации спиритуалистов, но Терри нарисовал стрипы об Уорлок-Холле для семнадцати номеров.

Еще, что интересно, работа Терри с этим журналом привела к уникальному соавторству будущего создателя Плоского мира и Фэнни Крэдок – трудно себе представить, чтобы эти два человека делили одну страницу или вообще что угодно – кроме, возможно, шварцвальдского торта. Фэнни Крэдок тогда была, пожалуй, самым известным телекулинаром страны. Ее низкий раскатистый голос однажды сравнили со звуком «циркулярной пилы, проходящей через лист пропитанного джином картона», а ее насмешки за кухонной стойкой над своим мужем и помощником Джонни выглядели дерзким шагом гендерной политики и феминизма в эпоху, которая такими вещами не особенно славилась. Но вот что, пожалуй, о Фэнни Крэдок знают немногие – она считала себя экстрасенсом, причем с юного возраста: ее даже временно отчисляли из школы за проведение спиритического сеанса. Поэтому Фэнни и Джонни выглядели подходящими авторами для колонки «Исследователь паранормального» за подписью «Ред Херринг»[45], и в июле 1973 года колонка вышла с иллюстрацией от Терри, изображавшей довольно веселую рыбешку (надо полагать, ту самую «селедку») в балахоне^5. Увы, на этом все сотрудничество закончилось, и больше дороги Терри и Фэнни не пересекались – ни в этом мире, ни, насколько нам известно, в любом другом.

Между тем вдобавок к работе, рисованию и фолк-клубам Терри готовил следующую книгу. Какое-то время он подумывал написать продолжение «Людей Ковра» и часто обсуждал это и с Колином, и с Дэйвом Басби. Но затем решил, что – как он выразился в письме Колину, – хотя вторая книга, по его мнению, «была бы, по сути своей, не хуже первой», она могла бы показаться читателю «эксплуатацией уже готового мира», а также «разрушила бы таинственность Ковра». Сомнения Терри насчет эксплуатации идеи привели Колина в легкое недоумение – и учитывая, что мы говорим о будущем авторе 41 романа о Плоском мире, нежелание возвращаться в знакомое художественное пространство для исследования новых его закоулков плохо рифмуется с будущим писательским методом Терри. Возможно, так он всего лишь пытался оправдать желание не ограничиваться детской литературой и попробовать на этот раз написать что-то для взрослых. Так или иначе, это решение, очевидно, было окончательным, и вместо «Людей Ковра II: Возвращение в Аксминстер» Терри приступил к научно-фантастическому роману, который станет «Темной стороной Солнца» (The Dark Side of the Sun), и трудился над ним по вечерам, устанавливая себе цель написать 400 слов, но порой не ограничиваясь этим. Например, в августе 1973‐го, в неделю якобы отдыха в Роуберроу, Терри сообщил Колину, что набрал в работе над романом – вернее, уже «сильно переписанным» третьим черновиком – скорость в три тысячи слов в день.

Писательство – да и жизнь в целом – вошли для Терри и Лин в спокойную колею. Они достаточно зарабатывали, счастливо жили в квартире в Эмершэм-Хилл, еще счастливей – на выходных в Роуберроу. Единственным неудобством были постоянные переезды туда-сюда, несмотря на качество рыбы с картошкой в Мальборо. Если б только Терри нашел такую же комфортную работу, как в Bucks Free Press, но поближе к Роуберроу, чтобы ему, Лин и черепашкам не приходилось каждый раз испытывать удачу в дорожном движении вечера пятницы на Марлоу-Хилл. Если бы он нашел работу на западе, все стало бы просто идеально.

* * *

Редакция Bath and Wilts Evening Chronicle находилась в центре Бата, на Уэстгейт-стрит. Каждый день, в 15:30, с понедельника по субботу, с рокотом оживали печатные станки и все здание сотрясалось, пока в его подвалах рождался новый выпуск. Затем, в 17:00, все вновь затихало.

Еще две важные характеристики редакции: она находилась всего в 25 милях от Роуберроу, и в сентябре 1973 года в ней открылась вакансия младшего редактора.

Терри увидел объявление в рассылке Westminster Press – местного журналистского союза – и ухватился за него обеими руками. Так он и покинул Bucks Free Press второй раз – хотя, судя по всему, с благословением и очень хорошей рекомендацией от Артура Черча. В Бате он провел почти семь лет, до 1979 года – до своего 31‐го дня рождения, – и из трех газет, где ему довелось поработать, здесь Терри нравилось больше всего. Как и в Bucks Free Press, здесь была оживленная, но при этом приятная рабочая среда. Новостной редактор – выходец из Ланкастера Морис Бордмен – не сдерживался в выражениях, только если кто-то не дотягивал до его планки, но и тогда оставался, в сущности, человеком добрым и сочувствующим. А непосредственный начальник Терри, главный младший редактор Джеральд Уокер, был истинным джентльменом – учтивым и приветливым, из династии работников и даже некогда владельцев Chronicle. В редакции все были безнадежно влюблены в ответственного секретаря Риту Хэнкок, а кое-кто – и в ее дочь-подростка Кристин. Развлекались здесь тем, что пытались незаметно протащить в статьи какое-нибудь «слово недели» или разыгрывали Боба Фолкса – пожилого репортера, который однажды, услышав о пожаре в Виндзорском замке, позвонил в королевскую пресс-службу и громко отчитал ее сотрудников за то, что они об этом промолчали. Оказалось, на самом деле пожар произошел в пабе «Виндзорский замок» на Аппер-Бристол-роуд.

А если надоело разыгрывать Фолкса, всегда можно было попытаться ненавязчиво ввернуть в разговор словечко golly («божечки») в присутствии мистера Робертсона из династии местных джемовых королей, важной личности в культурной жизни Бата и частого гостя редакции^6. Вообще и гости, и местные жители, решившие, что у них есть интересный сюжет, часто входили в двери на Уэйстгейт-стрит в поисках слушателей, и если бы вам случилось раскритиковать, скажем, Батское общество любителей театрального органа, члены этого общества наверняка столпились бы на черной лестнице, чтобы сказать вам пару ласковых. Газета даже гордилась этой открытостью. «Мы отвечали за свои слова», – говорит Мартин Уэйнрайт, впоследствии журналист The Guardian, он же критик Батского общества любителей театрального органа и добрый друг Терри в тот период.

«Еще нам очень повезло со временем и местом, – рассказывает Мартин. – Тогда исключительная красота Бата достигла расцвета благодаря изобилию меланхолического обветшания и ностальгической атмосфере былого величия. Это был достаточно маленький городок, чтобы репортер освоил его за три года, но и куда более разнообразный, чем предполагал его строгий образ».

Одним словом, более яркого контраста с бристольской жизнью Терри не придумаешь – о чем говорит и тот факт, что Лин пекла для Терри кексы, которыми он угощал остальных младших редакторов, ужасно к ним пристрастившихся – особенно к лимонным с глазурью. «Только представь их грустные мордашки», – заклинал он ее, когда в редакции просили испечь еще. Насколько мне известно, Терри ни разу не приходило в голову угостить лимонным кексом Эрика Прайса. Как сказал Мартин: «Уверен, Терри уютная, дружелюбная и сплоченная атмосфера Chronicle была в удовольствие после тирании Western Daily Press».

А еще в Chronicle ему предоставили рабочий кабинет – будку на крыше здания, среди дымоходов, где он мог свободно брать перерыв, чтобы поразмышлять или покормить голубей. По крайней мере, так в дальнейшем – причем не раз – утверждал сам Терри. Хотя на самом деле невозможно найти свидетельств существования будки на крыше редакции Bath Evening Chronicle на Уэстгейт-стрит, как невозможно представить убедительную причину для того, чтобы ее там строить, или для того, чтобы позволять младшему редактору работать в ней в одиночестве, даже если бы будка действительно была. И даже если не брать все остальное, кому бы он там кричал: «Эй! Это что еще за тип – Аристофан?» Кроме голубей, понятное дело. Наверное, занесем это в разряд «галлюцинации».

Мартин помнит Терри того времени «довольно застенчивым человеком со слегка неубедительным смешком в стиле «хе-хе-хе» и, надо признать, довольно изощренным чувством юмора, в дальнейшем сослужившим ему такую добрую службу в книгах». Еще он помнит его любовь к «ярким свитерам в полоску». На фотографии 1977 года в честь столетия Chronicle Терри, лысый и с густой черной бородой, единственный одет в потрепанный полосатый шерстяной свитер, тогда как остальная команда стоит в рубашках и пиджаках. Хотя Мартин был репортером, а Терри – младшим редактором, время от времени они вместе писали слегка нестандартные статьи для рубрики «День за днем» (Day by Day) – с довольно лукавым подзаголовком «А теперь нечто совершенно другое». Здесь типичным примером будет статья с заголовком «Раз-два – взяли, и берегитесь бананов на днище» и подзаголовком «Бескупюрный (то есть невероятно длинный) рассказ об 11‐часовом путешествии на двойном каноэ из Чиппенэма в Бат Мартина Уэйнрайта, который рисовал почти все иллюстрации, и Терри Пратчетта, который почти всю дорогу греб».

Когда в середине семидесятых, к разочарованию Терри, Мартин покинул Бат ради новой работы в газете Bradford Telegraph & Argus, он решил отправиться к новому дому пешком и доверил Терри перегнать на север его «Моррис Майнор» со всем имуществом. После этого они еще какое-то время поддерживали связь: Мартин с женой Пенни навещали Терри и Лин в Роуберроу, а Терри ездил на север, чтобы вместе с Мартином поучаствовать в походе «Лайк-Уэйк», преодолев за сутки сложный 40‐мильный маршрут по пересеченной местности в болотах Норт-Йорк. В два ночи, поднявшись на Кливленд-Эскарпмент после многих часов в кромешной темени, они вдруг ослепли от полыхания света вдоль реки Тис внизу.

– Что это такое? – изумленно воскликнул Терри.

– Мидлсбро, – ответил Мартин.

Через некоторое время Мартин получил письмо от Лин с просьбой прислать мамин рецепт курицы в меду и пряностях, так запомнившийся на его проводах в Бате, а также с новостями о жизни в Роуберроу. Лин рассказала, что Терри «прикован то к лопате, то к пишмашинке», за которой он набивает по тысяче слов за вечер для новой книги – «очень увлекательной, остросюжетной, о викингах, саксах, коврах-самолетах, драконах и демонах, среди многого прочего»7. «Терри слишком устает, чтобы волноваться, – добавляла Лин. – Если он не копает, то пишет. Жизнь сумбурная, но славная».

И в самом деле. В конце концов эта фаза их жизни выльется в два золотых десятилетия огородничества в Роуберроу. Тогда идея самодостаточности и антикорпоративного стиля уже глубоко вошла в британскую культуру – в 1975 году даже вышел ситком BBC на эту тему, «Хорошая жизнь» (The Good Life), и сторонний наблюдатель заметил бы черты Тома и Барбары в Терри и Лин того периода, только без очевидной принадлежности к среднему классу. Они выращивали в своем саду яблони, ревень, черную и красную смородину, малину и клубнику. Пара сотен фунтов аванса за вторую книгу тут же превратилась в теплицу, а аванс за третью – в теплицу побольше. У них были свои помидоры, картофель и бобовые разных сортов. У них были кошки и конечно же черепашки – и иногда, когда тапочки оставляли согреться у открытого огня, черепашки не упускали шанса залезть в них. Что хуже, ночью они могли заползти в еще теплые угли, и по утрам, заново разжигая огонь, приходилось быть осторожнее, чтобы не превратить их в растопку. По словам Лин, как минимум один раз черепашку пришлось поспешно реанимировать под холодной водой. Еще они завели кур, ночевавших и откладывавших яйца в бочке из-под сидра, пока Терри не предоставил им люксовые условия, переделав в курятник уличный туалет. А еще у них были голуби – сперва в ящике на лужайке, а потом и в собственной голубятне. Позже, когда Терри и Лин смогли позволить себе гараж, они не забыли встроить в него новую голубятню.

И козы – две наполовину тоггенбургских и одна наполовину нубийская, ушастая по кличке Хенни; однажды, когда Лин выгуливала их на поводках на склоне холма, они запаниковали и помчались, протащив ее чуть ли не по всей долине. Со временем Терри и Лин расширили свои владения, купив участок через дорогу – по словам Терри, когда-то принадлежавший членам «нонконформистского прихода, уже давно вставшим в очередь к райским вратам». На нем выращивали овощи. Затем, с небольшой помощью отца Лин, они купили двухакровое поле, начинающееся чуть ниже по склону от коттеджа, поднимающееся на соседний холм, и приступили к монументальному труду – избавлению от корневищ пырея. Там они построили сарай для коз, откуда водили их к дому, чтобы подоить. В верхней части поля жили барсуки, а в траве скрывались гадюки, и однажды Терри нашел расплющенный трупик змеи, затоптанной козами. Козы умели постоять за себя.

Как и пчелы. Местный знаток, пожилой человек по имени мистер Брукс – официальный пасечник графства Сомерсет, ни больше ни меньше, – обучил Терри искусству пчеловодства, причем, похоже, «был только рад просветить молодого человека, который любит сидр и не боится пары пчел у себя в штанах». Терри и Лин завели три улья и сперва поставили их в саду. Но пчелы не раз роились и вылетали из ульев в припадке гнева, после чего их приходилось возвращать то из жимолостной изгороди, то с дерева, а то и из соседского сада. Еще пчелы как будто ненавидели, когда Лин вывешивала на просушку белье, о чем недвусмысленно заявляли, забираясь в это время к ней в волосы. Со временем ульи перенесли выше по склону холма.

Терри купил мотоцикл MZ – очередной в бесконечной веренице неизменно устаревших машин, с которыми он был не прочь ассоциироваться. Как «Данкли Уиппет» трагически недотягивал в своем подражании стильной элегантности итальянской «Ламбретты», так теперь MZ трагически недотянул в подражании хромированной инженерной мощи немецкого BMW. В основном этот мотоцикл служил для того, чтобы без изысков доставить Терри в Chronicle на Уэстгейт-стрит, где он свободно парковался прямо под окнами редакции. Но Терри также использовал его для сельскохозяйственных нужд, чтобы доставлять все, что требовалось для работы, до поля и обратно. Поэтому иногда Лин, выглядывая из окна, видела, как муж на мотоцикле, при полном белом пчеловодческом параде, опасно поставив на бензобак MZ сразу пять рам, медленно и несколько сюрреалистично курсирует, растопырив колени, между коттеджем и полем. В честь этого редкого пересечения пчеловодства и езды на мотоцикле Терри украсил спину комбинезона надписью «ПАСЕЧНИКИ АДА» жирным черным маркером, обведя словами карикатурный череп со скрещенными костями – причем череп, естественно, щеголял в пчеловодческой шляпе^8.

Но пчеловодство было лишь одним аспектом жизни Терри в Роуберроу, в каком-то смысле объединявшей интерес к политическим преимуществам самодостаточности с еще более серьезным интересом, который они с Лин питали к древним обычаям. Другим аспектом было прядение. Мать Лин держала овец Джейкоб – необычную пегую породу с большими рогами и такой густой шерстью, что ее практически можно было поставить стоймя даже без овцы внутри. Лин научилась прясть на веретене, а потом научила и Терри. Он же на этом не остановился – купил прялку новозеландского производства с педалью и научился работать на ней. Пряжу возвращали матери Лин, а она на пару с ее бабушкой вязала носки и джемперы. Сотрудники Bath Chronicle думали, будто Терри шутит, что его фирменные полосатые пуловеры сделаны из подручных материалов, но это было не так.

Пчелы делали мед. Курицы несли яйца. Множились банки отменного чатни, как и ведра козьего молока, а производство козьего сыра достигло таких масштабов, что захватило даже ванную. Дэйв Басби вспоминает, как в такие сырные периоды запах «пронизывал все поры дома» – и как Лин с Терри блаженно не замечали вони. Еще Дэйв помнит, как Терри однажды затеял выращивать табак – не потому, что курил, а «просто потому, что ему нравилась сама идея». То же касается его внезапного порыва делать свой мед^9. «Терри не был любителем выпить или покутить, – говорил Дэйв. – Он не любил терять самоконтроль. Просто делал свой мед, потому что это необычно и интересно». Очередная грань крайне разностороннего любопытства, которое в те же годы привело Терри на вечерние курсы, где он, по собственной оценке, стал «дипломированным специалистом по превращению насекомых в золото».

Ему всегда нравились модельки насекомых. Дэйв Басби помнит, как в конце шестидесятых Терри подарил ему «очень красивую золотую пчелку, сделанную всего лишь из хитроумно сложенной бумаги». Заняться таким моделированием всерьез Пратчетта подтолкнул роман 1967 года «Создатель лабиринтов» (The Maze Maker) художника и скульптора Майкла Айртона – переосмысление жизни Дедала, легендарного мастера из греческих мифов, чьим самым известным достижением были действующие крылья для Икара, но которого почитали также за создание золотого улья, настолько правдоподобного, что пчелы даже наполнили его медом^10. Терри часто перечитывал роман, и Айртон настолько заинтриговал их с Дэйвом, что в 1969‐м они ходили на выставку его картин, рисунков и скульптур в Художественной галерее Редингского музея. Дэйву показалось, что картинки и рисунки Терри не зацепили, зато техника скульптуры заворожила в высшей степени. В «Создателе лабиринтов» приводится описание метода «пропавшего воска» для отливки золотых ульев – когда сам улей становится восковой моделью, которую сжигают, чтобы создать металлическую реплику, – а также говорится, что этот метод работает и с трупиками пчел. Идея отливки собственных золотых пчел захватила Терри, и в конце концов он поступил на вечерние курсы, чтобы научиться литью из золота и серебра, а Питер Бендер пожертвовал на это начинание золото. Во время первой попытки работы с драгоценным жидким металлом Терри чуть не растратил подарок впустую, когда неплотно закрыл центрифугу и, ударив молотком, чтобы запустить вращение камеры, забрызгал часть стены и потолка мелкой пылью расплавленного золота, – хорошо хоть не себя или кого-то из присутствующих. Но затем дело пошло на лад, и студент окончил курсы с идеальной золотой пчелой, золотым кузнечиком и пригоршней серебряной саранчи.

Намного позже Терри рассказывал мне, что связывался с Майклом Айртоном по поводу метода «пропавшего воска» и что они переписывались на эту тему. Айртон в сотрудничестве с ювелиром Джоном Дональдом и с финансовой поддержкой богатого мецената успешно отлил золотой улей, хоть и только с семнадцатой попытки, – и да, когда его поставили на траву, в него действительно прилетели пчелы. Но при этом Айртон признался Терри, что с самими пчелами всегда мучился и никак не мог сохранить изящество крылышек. Терри с гордостью поведал мне, что во время вечерних курсов нашел решение этой задачи. И в самом деле – крылышки его золотой пчелы были покрыты тончайшими прожилками. По его словам, Айртону не терпелось увидеть успешную отливку, и Терри ездил к нему в Оксфорд, аккуратно уложив насекомых в контейнер «Таппервейр».

– Как у тебя получилось? – изумленно спросил Айртон.

– Не скажу, – ответил Терри и захлопнул крышку^11.

Так хватало ли в Роуберроу, при всех этих козах, курах, утках, пчелах, огородах, двухакровом поле и ремесленных экспериментах на основе романов Майкла Айртона с привлечением насекомых и драгоценных металлов, времени на литературу? Да – но дело шло медленно. Четыре с половиной года пролегают меж «Людьми Ковра» 1971‐го и «Темной стороной солнца», еще пять лет отделяют второй роман от «Страты» 1981‐го. Почему-то писатель, ворвавшийся в печать уже в пятнадцать и закончивший черновик романа в семнадцать, теперь никуда не спешил. И так забот полон рот – особенно в летние месяцы, когда вечером еще светло. Какое-то время он писал романы так же, как другие ездят на горнолыжные курорты: только зимой.

«Мы были хиппи, – писал Терри о себе и Лин в тот период. – Но хиппи с работой». И раз уж он сам об этом заговорил: не было ли среди всевозможных антикорпоративных и бунтарских сельскохозяйственных проектов на Мендипских склонах еще и выращивания конопли – из академического интереса, просто чтобы посмотреть, получится ли ее вырастить, а потом – все в том же экспериментаторском духе – высушить, поджечь и употребить? И если было, пробовал ли ее Терри?

Позвольте приличия ради не делать никаких выводов, а лишь повторить его же утверждение, что для него семидесятые были десятилетием, когда он наконец насладился шестидесятыми.

* * *

В мае 1976‐го Colin Smythe Limited выпустили «Темную сторону солнца». На сей раз обошлось без пафосной презентации в лондонском магазине с заказными коктейлями и тематическими канапе. «В 1976 году у нас было плоховато с финансами, – говорит Колин. – Кажется, Терри и Лин просто пришли к нам на ужин». Вот так вторую вылазку уже 28‐летнего Терри в большую литературу отметили не фанфарами и фурором в центре столицы, а скромным звоном винных бокалов в Джеррардс-Кроссе.

Как и «Страта» – следующий роман Терри, – «Темная сторона солнца» является научной фантастикой: не без доли пародии или ироничного отступления от жанровых конвенций потехи ради, но все-таки написанной с уважением и усердием и в равной степени отдающей должное как Айзеку Азимову, так и американскому писателю Ларри Нивену, в чей «Мир-Кольцо» (Ringworld) 1970 года Терри влюбился без памяти^12. Движущая сила романа – известный фантастический сюжет: попытка раскрыть тайну исчезновения, а быть может, и вымирания технологически продвинутой цивилизации предков. В этом мире Терри нашел место и для Страшдества (Hogswatch) – праздника, о котором читатели книг о Плоском мире в свое время услышат еще не раз; а также пошутил, что шанс «один на миллион», по подсчетам экспертов, выпадает в девяти случаях из десяти, – эта шутка так ему понравилась, что он использовал ее снова спустя десяток лет в романе «Мор, ученик Смерти» (Mort), а еще через два года значительно переработал для кульминации романа «Стража! Стража!» (Guards! Guards!)13. В Oxford Times роман приняли тепло («неожиданный… оригинальный… ловкий, умный и добродушный»), но на бывшей работе Терри, в Western Daily Press, отреагировали довольно ехидно: в рецензии без подписи книгу назвали «неплохой мейнстримной фантастикой, куда автор впихнул все, кроме разве что солнечной печи». Впрочем, даже там автору пророчили «блестящее будущее» – если он «хотя бы слегка умерит буйное воображение, которое и позволяет ему писать фантастику», – довольно сомнительный комплимент. К ним Терри еще предстоит привыкнуть.

Конечно, цитата «Неплохо – Western Daily Press» вряд ли могла попасть на издание в мягкой обложке, но в этот раз такое издание хотя бы вышло – чего не произошло с «Людьми Ковра». Колин договорился с New English Library, и в 1978 году они выпустили «Темную сторону» в мягкой обложке, тем самым исполнив еще одну давнюю мечту Терри – увидеть свой роман на пластмассовых стойках-каруселях. Между тем Колин вновь трудился на бешеном рынке Франкфуртской книжной ярмарки, устроив презентацию, на которой сам читал «Темную сторону» приглашенным зарубежным издателям и заключил договор с St Martin’s Press из США – это была вторая зарубежная сделка Терри. Терри с Колином, очевидно, вовсю покоряли мир. Правда, по одной стране – и, видимо, всего по паре сотен экземпляров зараз. Первый тираж «Темной стороны» в США и Великобритании, вместе взятых, составил около 2400 экземпляров. Несмотря на благие пожелания Oxford Times, с полок они не разлетались^14.

Ну и ладно. Происходило кое-что поважнее. Лин забеременела – как раз вовремя почти во всех отношениях, кроме одного: все знаменитое знойное английское лето 1976 года ей пришлось провести, как она говорила, в «отвратительных плотных колготках». Еще ей пришлось есть больше слив и заварного крема, чем обычно, – она ничего не могла с собой поделать, – но это хотя бы подсказало клички для двух из недавно купленных уток Хаки Кэмбелл, которых вырастила на кухне Гейз-коттеджа одна из куриц-бентамок: она пыталась по-матерински высиживать Сливу, Крем и остальных, даже когда утята стали крупнее нее.

Очевидно, в Роуберроу наступила плодовитая пора. Под конец срока Лин объявила на своем последнем приеме у врача: «Мне некогда тут рассиживаться, у меня коза в течке». Речь шла о козе Мег, наполовину пигмее, умудрившейся выбрать это бурное время в жизни Пратчеттов, чтобы открыть собственное короткое окошко возможностей для оплодотворения, из-за чего ее пришлось срочно сводить с самцом-пигмеем с другого конца долины – он, будучи куда ниже Мег, был вынужден делать свое важное дело, стоя на деревянном ящике.

Удовлетворив зов природы Мег, Пратчетты дождались ребенка – 30 декабря, под самый 1977‐й. Утром, осознав, что схватки усиливаются, Лин позвонила Терри в редакцию, и он примчался ее забрать. «Коз выгуляла?» – спросил он первым делом, переступив порог, и Лин тут же ударилась в слезы. Еще тяжелее стало, когда раздался телефонный звонок и Айлин сказала Терри, что умер его дедушка, ее отец. Жизнь и смерть – полный оборот, втиснутый в один день. С тех пор Айлин считала, что дедушка Кирнс подвинулся, чтобы уступить место в мире для Рианны.

Им предстояла восемнадцатимильная дорога до Саусмидской больницы в Бристоле на бывшем почтовом фургоне – и зимняя погода их не щадила. Но эти фургоны их еще ни разу не подводили – не подвели и теперь. Младенец лежал в утробе неправильно, тяжелые роды затянулись, и все же Лин помнит, как в их разгар, когда она была слегка не в себе от газовой смеси, ее очень рассмешил вид Терри в больничной форме «как с каким-то кухонным полотенцем на голове». В конце концов их дочери помогли пересечь порог этого мира с помощью щипцов, как и ее отцу в свое время, и несколько часов она провела в палате интенсивной терапии. Терри звал ее «Купол», пока у нее не выросли волосы, после чего она стала Грамплингом в честь младенца из комикса «Перишеры» газеты Daily Mirror, затем Грампо и, наконец, просто Грамп – хотя в свидетельстве о рождении будет написано «Рианна».

Мать и дочь перевели из Саусмида в больницу в Уэлсе, где им неделю давали антибиотики и где отца – из-за его теплого твидового костюма из «Харриса» и из-за того, что с лысиной и бородой он выглядел старше других отцов, – то и дело принимали за консультанта. В отделении командовала довольно устрашающая и властная медсестра, вдобавок ко всем прочим драконовским правилам требовавшая, чтобы все матери кормили новорожденных ровно 20 минут – и ни секундой больше или меньше. Терри тут же прозвал ее Железной Ласточкой^15. Также то пребывание в Уэлсе запомнилось Терри и Лин нашествием черных жуков, то и дело стайками пробегавших по полу отделения, где им вообще-то было совсем не место. По крайней мере, Лин считала их жуками. В воспоминаниях Терри они значились «первыми тараканами года». Так или иначе, они вместе с Железной Ласточкой послужили причиной не задерживаться в больнице ни на секунду дольше необходимого. Терри забрал Лин и Рианну и отвез на «Моррисе» домой, к новой семейной жизни.

И все же из всех неизгладимых воспоминаний ни одно не превзойдет ночь рождения, когда Терри ехал домой, в Роуберроу, зная, что малышка здорова, и ощущая знакомое молодым отцам глубокое удовлетворение от проделанной работы – пусть и проделал ее кто-то другой. И столько лет спустя, услышав свой диагноз, столкнувшись с жуткой мыслью, что засевшая в мозгу болезнь однажды может полностью его опустошить, Терри сказал, что утраты именно этого воспоминания страшится больше всего, мысли о его полном исчезновении не может вынести. Ведь он считал так: кем бы Терри Пратчетт вообще был, если бы не помнил дорогу сквозь темноту и снег в декабрьскую ночь, когда «Моррис» скользил на склонах холмов, но продолжал двигаться вперед? Кем бы он вообще был, если бы не помнил, как остановился у дома, осторожно ступил на скользкую дорожку и все равно растянулся на льду – но только рассмеялся, потому что вдруг понял, что стал отцом, а в такое время что еще имеет значение?

Он был отцом – и весьма голодным. «На кухне я разыскал кусок мяса, – писал Терри, – забил его до полной капитуляции молотком, подкинул грибов, сала и нарезанного лука и зажарил, запив половиной бутылки виски. И ничто ни до, ни после не было таким вкусным».

Потом он поднялся на второй этаж промерзшего коттеджа и – со всеми одеялами, какие только были, двумя горячими грелками и котом Эдипусиком для дополнительного утепления – заснул.

СНОСКИ

1 И не стоит воротить нос от Teachers’ World. Пусть он больше не существует, зато в двадцатых и тридцатых одним из основных авторов там была Энид Блайтон.

2 В 2021 году первое издание «Людей Ковра» в хорошем состоянии стоило около 450 фунтов. А раскрашенное вручную – по мнению Терри, их существует около десятка, – легко дойдет до четырехзначной суммы. Никто этого и предположить не мог, когда Колин отправлял нераспроданный тираж в Австралию.

3 Это, очевидно, были времена до изобретения «черепашек для эмоциональной поддержки». Сейчас пронести сухопутных рептилий на самолет куда как проще.

4 В середине шестидесятых в хай-уикомском фолк-клубе выступал некий Пол Саймон. Интересно, что же с ним стало.

5 Хотя колонка печаталась под псевдонимом, авторы не стеснялись раскрыть себя в строчке под статьей с указанием авторских прав, где эти права закреплялись за «Джоном и Фэнни Крэдоками».

6 До своего упразднения в 2002 году «Golly»[46] была на глазах устаревающей торговой маркой Робертсонов.

7 Судя по всему, речь о «Страте» (Strata) – третьем изданном романе Пратчетта.

8 Как бы ни хотелось полюбоваться в банковские выходные на целый рой мотопчеловодов, мчащихся в развевающихся сетках по М23 к брайтонскому побережью, увы, «Пасечникам Ада» было суждено остаться клубом из одного человека.

9 Мед – древний напиток из ферментированного меда, смешанного с водой, хотя в некоторых мифологиях предпочтение отдается крови мудрецов. Терри, насколько мне известно, дальше меда не шел.

10 Еще Дедал построил полую статую коровы, настолько реалистичную, что критская царица смогла осуществить коварный план, спрятавшись внутри, чтобы ее осеменил бык Посейдона и она в конце концов родила Минотавра. Если любите, чтобы искусство подражало жизни, Дедал – ваш человек.

11 И я вам тоже не скажу.

12 Мир-Кольцо – то есть тор шириной в миллион миль, окружающий звезду, а не вращающийся вокруг нее по орбите, – явно повлиял на Плоский мир, хоть в нем и недоставало слонов и черепахи. Через несколько лет Терри и Ларри Нивен встретились и неплохо пообщались. Нивен считал «Страту» данью уважения его творчеству, а Терри потом в разговоре с Дэйвом Басби сравнил его с «маленьким чучелом совы», что в устах Терри необязательно звучит оскорбительно.

13 Терри любил говорить, что принадлежит к «безотходной литературной школе». Ни одна потенциально полезная деталь не растрачивалась зря, а если уже использованный прием еще не выдохся, то ничто не мешает использовать его еще раз вместо того, чтобы выбрасывать. Более того, это практически нравственный долг писателя.

14 Терри вручил экземпляр и Мартину Уэйнрайту, коллеге по Bath Chronicle, хотя, как признался сам Мартин 45 лет спустя, в 2021‐м: «Стыдно сказать, но я ее еще не дочитал».

15 Терри еще раз трогательно отдаст должное той медсестре в 2013 году, когда Дик Кекс из плоскомирского романа «Поддай пару!» назовет Железной Ласточкой[47] прототип своего парового локомотива.

9. Внезапные викинги, голоса растений и каждый сам себе Тревор

Может показаться удивительным – учитывая, как часто их упоминали одновременно, особенно в начале творческого пути Терри, – что Терри Пратчетт и Дуглас Адамс встречались всего раз.

И не из-за отсутствия желания. «Мы ловко разминулись в целом ряде случаев, – писал Терри, – самый странный из которых – ужин в оксфордском колледже в наимерзейшую погоду на моей памяти, когда из-за грязного ледяного тумана приходилось вести машину на ощупь. Я добрался только потому, что мне до места было миль двадцать. А ему нужно было ехать из Лондона, и он не смог. Мы бы сидели напротив друг друга».

Потребовалась очень хорошая погода и кинопремьера, чтобы наконец свести их вместе. Летом 1995‐го Терри с Рианной прибыли на Лестер-сквер на фильм «Конго» по книге Майкла Крайтона – со слоганом «Когда вымирающий вид – это ты». Поскольку известные дуэты Терри Пратчетта со звездами мюзиклов можно пересчитать по пальцам одной руки, этот вечер, скорее всего, запомнится потомкам благодаря встрече Терри с Ричардом О’Брайеном – автором «Шоу ужасов Рокки Хоррора» (The Rocky Horror Show), – во время которой они спели пару строк Name Your Poison из «Возвращения Неукротимого Капитана» (The Return of Captain Invincible.)1. Но еще он войдет в анналы как единственный раз, когда пересеклись пути автора Плоского мира и автора «Автостопом по галактике».

Адамс, со своими шестью футами и пятью дюймами, возвышался над Терри, который, несмотря на весь свой успех, был ростом лишь пять футов и восемь дюймов^2, а их долгожданная беседа среди красноковровой шумихи кинопремьеры звучала следующим образом:

ТЕРРИ: Привет!

АДАМС: Прошу прощения?

ТЕРРИ: Я сказал – привет!

АДАМС: Да! Привет! Хороший вечер!

ТЕРРИ: Прошу прощения?

АДАМС: Хороший вечер!

ТЕРРИ: И правда!

И на этом все. Толпа унесла их друг от друга, и вечер продолжился.

Шесть лет спустя, в 2001 году, я сопровождал Терри в книжном туре по США с книгой «Вор времени» (Thief of Time). Мы завтракали в чикагском «Интерконтинентале» на Норт-Мичиган-авеню, и я пробегал глазами USA Today.

– О боже, – сказал я. – Дуглас Адамс умер.

В газете говорилось, что у него случился сердечный приступ вскоре после тренировки в спортзале в Монтесито, штат Калифорния. Ему было всего 49 лет.

– Что ж, – произнес наконец Терри, – хотя бы не я.

Должен сразу сказать, что это стандартный ответ Терри на вести о чьей-либо кончине, как знакомых людей, так и не очень, – видимо, это заявление привлекало его сочетанием черного юмора и чистейшей ошеломительной неуместности. Терри, бесспорно, любил использовать подобную тактику, чтобы, скажем так, разряжать атмосферу, создаваемую смертью. Это человек, который в 2011 году сообщил мне о кончине Айлин Пратчетт, войдя однажды утром в Часовню и гаркнув: «Не вставайте все, у кого еще есть мать».

Так что «хотя бы не я» – не лучший показатель того, как Терри на самом деле воспринял смерть Дугласа Адамса. Позже он будет рассказывать, что, когда услышал о ней, все вокруг похолодело и он напел про себя гимн смерти с Бетельгейзе^3, и что он еще много дней об этом думал. Роман «Автостопом по галактике» сильно повлиял на Терри – во многом проложил ему дорогу. В 1983 году, когда обозреватель из журнала Asimov’s Science Fiction объявил «Цвет волшебства» самой смешной книгой, что он читал, Терри отреагировал: «Значит, он не читал “Автостопом по галактике”».

Впервые он услышал эту историю в виде комедийного спектакля 1978 года на BBC Radio 4, а затем – вместе со вторым сезоном – в 1980‐м. И, конечно, он прочитал книгу, которая родилась в 1979‐м, между двумя этими трансляциями, и все восьмидесятые и половину девяностых мучительно медленно разрасталась в легендарную «трилогию в пяти частях». Сюжет книги, в котором Землю хочет уничтожить строительный флот вогонов, чтобы освободить место под гиперпространственное шоссе, – ровно то столкновение галактической фантастики с обыденной жизнью, которое цепляло глаз Терри и согревало ему душу. Артур Дент и Форд Префект – явные прообразы Ринсвинда и Двацветка, и они – вместе с Зафодом Библброксом, роботом-параноиком Марвином и Триллиан – еще долго жили в его воображении, как и в воображении многих из нас. Но для Терри они стали еще и кристаллизующей и окрыляющей силой. Творение Адамса попало в культурный эфир, как раз когда он обдумывал идею и – что, пожалуй, важнее – подход, которые приведут его к «Цвету волшебства» и проложат курс всей его дальнейшей карьеры. Более того, лишь благодаря роману Адамса в Гейз-коттедже в конце концов появился телевизор.

Можно с уверенностью сказать, что в первое десятилетие Лин и Терри в Роуберроу такие занятия, как прядение шерсти, сыроделие, пчеловодство и разведение черепашек были важнее телевизора. Джеральд Уокер, старший коллега Терри по редакции Bath Evening Chronicle, рассказывает, что однажды вечером пригласил его на ужин и смотрел с ним викторину. Гость так возбужденно подскакивал на кресле и так громко выкрикивал ответы в экран, что у Уокера сложилось впечатление, будто Терри в жизни не видел телепередач. Конечно, это не так – у его родителей в Беконсфилде телевизор имелся, на нем Терри смотрел «Заключенного» – по крайней мере, пока ему не помешало планирование свадьбы. Но в Гейз-коттедже телевизора не было больше десяти лет – до самого 1981‐го, когда на BBC начали показывать шестисерийную экранизацию «Автостопом по галактике». Сериал шел вечером по понедельникам, и сперва Лин и Терри с религиозным прилежанием ходили к соседям, чтобы его посмотреть. Но этот вариант, очевидно, был не самым оптимальным, а то и вовсе рискованным. Терри провозгласил, что не допустит повторения катастрофы с последней серией «Заключенного». И вечером вернулся после работы с маленьким телевизором.

Благодаря этому Терри и Лин посмотрели в уюте своего дома «Автостопом по галактике», а юная Рианна позже посмотрела «Маппетов». Или, по крайней мере, смотрела, пока S4C – валлийский канал, чей сигнал единственный, не считая BBC1 и слегка скрипучего BBC2, могла четко поймать крошечная антенна Пратчеттов, – не заменил это телешоу футболом. В знак мстительного протеста Рианна нарисовала «самое страшное, что только могла придумать, – циклопа», адресовала его «валлийцам» и положила в красный почтовый ящик, висевший на стене рядом с пабом «Свон».

То одно, то другое – литература в тот период жизни Терри отошла на второй план. Семидесятые перетекали в восьмидесятые, а он скакал по увлечениям. К примеру, где-то в пятилетний интервал между «Темной стороной солнца» и «Стратой» 1981‐го у него возник сравнительно короткий, но все же требовавший времени интерес к гражданскому радио. Это движение достигло полного расцвета благодаря моде, порожденной фильмами вроде «Смоки и Бандит» (Smokey and the Bandit, 1977) и «Конвой» (Convoy, 1978) – второй из которых родился из одноименной кантри-песни и познакомил жителей Великобритании со сленгом американских дальнобойщиков: «10—4», «10—9», «брейкер» (начало передачи), «камон» (прием), «медведь в воздухе» (полицейский вертолет)… В каком-то смысле гражданское радио было соцсетями своего времени – правда, с сильным уклоном в дорожные новости и, пожалуй, беспрецедентным слоем бредятины. И Терри клюнул. Он купил приемопередатчик с черным микрофоном на спиральном проводе и установил в свободной спальне. Еще один он купил для машины^4. Его позывной – или, вернее, «хэндл» – был «Перо».

Однажды Дэйв Басби, приехав на выходные из Рединга, целый вечер смотрел, как Терри за своим приемником, «пользуясь этим причудливым жаргоном, переговаривался через помехи с самыми разными людьми, в основном парнями и женщинами среднего возраста по имени Боб или Дорин». Кое-кто из тех бобов и дорин явно был бы не против пересечься на обочине – «ИРЛ», как бы мы сказали теперь. Но Дэйв уверен, что это Терри не интересовало, а в остальном разговоры шли о дорожном движении в Бристоле или достоинствах разных забегаловок. «Я правда не понимал, как Терри оказался в их компании, – говорит Дэйв. – Думаю, тогда его носило без якоря: интерес к самодостаточной фермерской жизни сходил на нет, писательские амбиции размылись, он не знал, куда его заведет жизнь. В то время наша дружба чуть не оборвалась».

Но на одном в те годы Терри все же сосредоточился – на воспитании дочери. Он – в своем репертуаре – сам собрал радионяню, чтобы присматривать за Рианной, пока та спит. Радионяня планировалась двусторонней, но когда в нее говорили Терри и Лин, их бестелесные голоса Рианну больше пугали, чем успокаивали, и тогда он сделал связь односторонней. Не помогало и то, что динамики ловили русские радиостанции – по словам Лин, их сигнал шел над Мендипами, а потом рикошетил от некоторых растений в саду, работавших как антенны.

Таких проектов было еще много. Не отставая от дедушки Рианны Дэвида, который смастерил ей кукольный домик с освещением, Терри тоже делал игрушки: домик Муми-троллей с глиняными фигурками, игрушечный улей с резиновыми пчелами, игровой домик в саду, рыночный лоток с вывеской «Товары Грампо». На стене лестницы напротив ее спальни красовалась роспись в стиле Обри Бердслея, на которой конные рыцари с собаками охотились на льва (она уже была в коттедже, Терри и Лин не стали ее трогать).

Когда Рианна подросла, она стала помогать пасти коз на поле, где после снегопада можно было кататься на санках. Они поднимались на Мендипы собирать мох для огорода, а по дороге Терри рассказывал о детях, терявшихся в лесу, и о детях, находившихся в лесу, и о меле у них под ногами. Учил, «что съедобно, а что – съедобно только один раз», вспоминала Рианна. Они давали названия лесным местам – Пещера Старика, Пруд Старика – и очень громко пели, в основном песенку Whose Pigs Are These. Однажды во время прогулки они наткнулись на викингов – целый отряд в рогатых шлемах и плащах из овчины, с большими мечами. Они участвовали в реконструкции сражения в долине. Терри и Рианна угостили их из ее термоса с изображением Астерикса. В понедельник Терри написал ее учителю: «Если она расскажет, что на этих выходных встречала викингов, то знайте, что это правда». Когда он садился на большое офисное кресло перед компьютером, она пристраивалась у него за спиной, как подушка.

Рианна рассказывает, что в ее детстве Терри был «скорее старшим братом, чем отцом. Мама меня воспитывала, а он баловал».

За прогулками с дочерью, разведением коз и пчел и разговорами о закусочных с Бобом и Дорин жизнь Терри на рубеже тридцатилетия обрела легкий и приятный ритм. И все же в начале 1979 года эту сельскую идиллию омрачила тень, которую емко охарактеризовал заголовок Bristol Evening Post: «ОТРАВЛЕННАЯ ДЕРЕВНЯ».

Этой деревней был Шипэм, а отравой – кадмий, металл, содержание которого в ее почве, по результатам национальных исследований, оказалось выше среднего. Кадмий накапливается в почках и печени, и обитатели Шипэма, читавшие Journal of the Royal Society of Medicine, могли бы ужаснуться тому, что «последствиями постоянного его воздействия являются эмфизема, протеинурия и хроническая почечная недостаточность», а также «легкий гемолиз». Дальнейшие исследования категорически опровергнут связь кадмия с раком простаты и легких, но в то время и это считалось реальной угрозой.

А, и главное: Шипэм соседствовал с Роуберроу – от него было каких-то полмили до места, где Терри и Лин, а теперь и Рианна выращивали и ели собственные фрукты и овощи.

Терри помнил день, когда в метель в деревню явились местные власти – «с письмами, сухо сообщавшими, что уровень кадмия в округе потенциально опасен для здоровья, но это, конечно, не повод для паники…»

«Многие из нас знали о том, что местные называли “минералом”, – писал Терри. – Он попадался там и сям, его легко было заметить. Гуляя, можно было собирать кусочки свинца от бывших шахт в Придди, а сосед, исследовавший скалистые места, нашел небольшую жилу мышьяка – тоже не хухры-мухры».

К счастью, паника продлилась недолго. Хотя Центральное управление по охране окружающей среды и обнаружило, что у жителей Шипэма «уровень поступления кадмия в организм вдвое выше, чем в среднем по Великобритании», вскоре специалисты объявили, что он «намного ниже порога опасности для почек». Еще один успокаивающий вывод от экологов: «Если кадмиевое загрязнение и повлияло на уровень смертности в Шипэме, то незначительно и не представляет серьезной угрозы для здоровья жителей». Оказалось, «отравленная деревня» вовсе не такая отравленная, как думали в Bristol Evening Post^5.

«Все быстро устаканилось, – писал Терри. – Люди поняли, что еще живы, а исследование могил показало, что, судя по средней продолжительности жизни местных, ради основания кладбища пришлось треснуть кого-то по голове лопатой».

И все же это был тревожный эпизод – а еще в каком-то смысле репетиция. Скоро угрозы здоровью населения станут работой Терри.

* * *

На собеседовании в Юго-Западном филиале «Централ Электрисити Дженерейтинг Борд» (CEGB) в Бристоле весной 1979 года Терри, впервые больше чем за десять лет надевший пиджак, поделился мыслями о новом поколении реакторов «Магнокс». Чудесный реактор, этот «Магнокс», наверняка говорил Терри, надежный источник энергии для страны с самых пятидесятых. Но, скажем честно, реакторы моложе не становятся. И, вообще-то, уже подходит срок их замены, а значит, будут только множиться вопросы об их безопасности и пригодности для работы. Вот как я вижу задачи, которые встанут перед пресс-службой в ближайшем будущем.

Чему Терри обязан столь профессиональным знанием трендов в британских энергогенерирующих системах? Многолетнему интересу к национальной энергосистеме и атомной энергетике? Вовсе нет. Сильной гражданской позиции? Тоже нет. Паре часов чтения газетных вырезок в Bath Evening Chronicle? Вот это уже больше похоже на правду. Великий журналистский прием «два телефонных звонка и общий вывод» вновь сработал безукоризненно. Только в этот раз вместо телефонных звонков был разговор с односельчанином, работавшим в CEGB в Бристоле и считавшим, что Терри там понравится. Так или иначе, сам Терри считал, что экспертов CEGB впечатлило не столько его поверхностное знакомство со сроком эксплуатации оборудования, сколько его взвешенное поведение и отсутствие паники под давлением вопросов. Или, как он выразился: «Похоже, я показался им человеком, которого стоит иметь под рукой, когда ядерные отходы попадают на ветряную мельницу». Его приняли.

Рассматривая решение Терри на тридцать втором году жизни сменить редакцию Bath Evening Chronicle на региональную пресс-службу государственной компании, пожалуй, стоит перефразировать знаменитый вопрос, который миссис Мертон задала Дебби Макги о ее браке с фокусником-миллионером Полом Дэниэлсом: «Итак, Терри, что же тебя привлекло в CEGB с ее щедрой зарплатой, медстраховкой и служебной машиной?» Его карьера опять зашла в тупик. Будучи младшим редактором в местной газете, не разбогатеешь и даже особенно не заработаешь, а ему теперь надо было думать и о дочери. Кроме того, где-то в глубине души он верил – или думал, что должен верить: надо двигаться дальше. Что ни говори о работе в CEGB, а у нее были, как это называл Терри, «признаки настоящей работы». Зарплатный грейд Терри, PAG3, давал право немедленно получить на три года красный «Форд Эскорт 1,6 GL Эстейт» с оплатой бензина и обслуживания. Не то чтобы его очень заботили машины – он редко о них говорил, – но против бесплатной он точно ничего не имел^6. Мартин Уэйнрайт мрачно отреагировал на решение бывшего коллеги уйти в пиар – «как мне тогда казалось, навстречу жизни, подобной смерти». Но это, конечно, несправедливо. Разве к смерти прилагается пенсия из средств компании?

Да и как человек вроде Терри мог не увлечься миром, где прямое гамма- и нейтронное излучение ядерных реакторов носит поэтичное название «сияние»?

Он снял табличку, которую повесил у рабочего стола в редакции на Уэстгейт-стрит, – «Мы печатаем все, что влезет в газету», перефразированный с точки зрения младшего редактора девиз New York Times, – и прибыл в бристольский Юго-Западный региональный офис CEGB в Бедминстер-Дауне.

За пару месяцев до этого CEGB перенесла свой западный филиал в новый штаб под названием «Павильоны» – ансамбль белых зданий, построенный по особому заказу и принесший архитектурные премии компании «Эрап Ассошиэйтс». «Павильоны» были так красивы, что и их, и их окрестности тут же занесли в список культурных памятников. Впрочем, если в первые дни тех, кто там работал, и раздражали постоянные экскурсии и рассказы о премиальной гениальности архитектуры, то это потому, что они кое-что знали. А именно – что в следующий раз, когда пойдет дождь, им снова придется подставлять мусорные корзины под ручьи с потолка^7. Но не считая этого недостатка, «Бедминстер-Даун», как все называли бристольский офис CEGB, был необычайно продуманным рабочим местом – и не только из-за лабораторий и подвальной комнаты с толстыми стенами для работы с вещами радиоактивной природы. Перед переездом сотрудникам раздали анкеты с вопросом, что бы они хотели видеть в идеальном офисе. Кое-кто ответил – возможно, в шутку: «бассейн». И в «Павильонах» был бассейн. А еще бар, спортивный зал и то, что гордо звалось «рестораном для персонала», хотя большинство сотрудников упорно продолжали использовать термин «столовка».

А уж туалеты… целые зеркальные хоромы, где отражения отражали отражения вплоть до бесконечности. Да, как заметил Гарри Эллам из научного отдела, выглядели отражения кособоко, чем выдавали кривизну стен. Но посмотреть все равно было на что. Не это ли вдохновило Терри на некоторые пассажи о «зеркальном волшебстве» и уходящих в бесконечность отражениях в романе «Ведьмы за границей» (Witches Abroad)? Трудно не сделать такой вывод^8.

Как впоследствии не уставал рассказывать Терри, его работа в этом казенном Шангри-Ла – если точнее, Павильоне‐2 из пяти, – заключалась в том, чтобы принимать звонки местных журналистов, интересовавшихся, «не взорвались ли, не готовы ли взорваться и нет ли планов взрывать ядерные реакторы поблизости от их читателей». Но более прозаической обязанностью – и, сказать по правде, основной – было тушить куда менее интересные и не особенно радиоактивные конфликты, связанные с деятельностью CEGB, – например, протесты местных против радиовышки, строившейся между штабом в Бедминстер-Дауне и филиалом в Киншеме для упрощения связи. «Я бы не сказал, что она слишком высокая», – спокойно объяснял Терри журналистам, звонившим попросить цитату.

Терри обсуждал свою тактику с коллегами за обедом. «Подразумевалось, что я не скажу, что вышка слишком высокая… если только мне за это не заплатят наниматели». Истинный профессионализм.

Еще Терри присутствовал на запуске прототипов электрогенераторных турбин в Берри-Порте (первую включили в ноябре 1982 года) – важный момент в истории ветряной энергетики Великобритании, сопровождавшийся пресс-конференцией, на которой, судя по всему, угощали икрой. История Терри о том, что некоторые представители прессы не знали, что делать с легендарным русским деликатесом, и размазывали ее по сэндвичам большой ложкой, может быть милым преувеличением.

Зато совершенно правдива – Терри клялся, что это так, – история, которую ему пришлось заминать: рабочий в Хинкли-Пойнте у Бристольского залива позаимствовал с объекта кисть и покрасил свой дом, заодно сделав его слегка радиоактивным – этакий ремонт с сюрпризом. И о его ошибке не узнали бы, не будь он таким ответственным и не попытайся вернуть кисть на объект, где ее и засек сканер, после чего рабочий ненадолго стал редким примером человека, который пытался незаконно пронести радиоактивный материал на атомную электростанцию. Дальше, предположительно, обдирать свежепокрашенные стены и утилизировать краску отправился спецназ в химзащите.

Судя по всему, также замяли случай, когда на электростанции случайно облучили локальное очистное сооружение, по ошибке смыв что-то в туалет. В тот день спецназ отрабатывал свою зарплату, прочесывая канализацию в поисках чего-то радиоактивного.

Но перед тем как скрывать от общественности такие потенциально скандальные истории, Терри предстояло победить в личной битве. Знакомясь с документооборотом в Бедминстер-Дауне, новый пиарщик к своему неудовольствию узнал, что все его пресс-релизы должны проходить через отдел машинисток, известный как «местная зона обслуживания», где кто-нибудь из сорока операторов электрических пишущих машинок перепечатает текст «правильно». Кроме траты времени, для Терри это стало неприкрытым оскорблением его отточенных навыков печати – и он взбунтовался.

В заметках для автобиографии Терри рассказывает: «Моего начальника звали Тревор Джонс, и руководство просило его, чтобы за меня печатали настоящие машинисты. Я ответил, что не согласен, он передал, что я не согласен, и скоро меня уговаривала целая команда встревоженных клерков и администраторов. В конце концов пришлось объяснять на пальцах: я сказал, что если мне надо будет написать пресс-релиз об аварии на атомной электростанции, то я не хочу ждать полтора дня, прежде чем его опубликовать, – а именно столько в среднем приходилось ждать, пока текст вернется из достославной местной зоны обслуживания. К тому же, объяснял я, я работал журналистом и уже разучился думать без клавиатуры, а значит, ее можно считать терапевтическим инструментом». Терри разрешили печатать самостоятельно.

Несмотря на скептицизм коллег из газеты, это явно было самое подходящее время, чтобы заняться укреплением связей с общественностью в области атомной энергетики. Терри прибыл в Бедминстер-Даун в апреле 1979 года – меньше чем через месяц после катастрофы на станции «Три-Майл-Айленд» в США, и, хотя Юго-Западный филиал CEGB не был напрямую связан с частичным расплавлением ядерного реактора в Пенсильвании, им все же пришлось пересмотреть существующие аварийные протоколы – чего и следует ожидать после катастрофы, получившей пять баллов из семи по Международной шкале ядерных событий. Одновременно с обновлением протоколов ввели и процедуру создания «чрезвычайных пресс-центров» для быстрого информирования общественности – с дополнительными столами и телефонами для журналистов. Команде экстренного реагирования, в которую входил и Терри, выдали пейджеры, чтобы их можно было вызвать мгновенно: «Как в Национальном королевском обществе спасения на воде, только нам они так и не пригодились», – говорит Билл Батчер, один из коллег Терри, работавший в службе управления и тоже носивший пейджер. «Все, что я помню о своем пейджере, – говорит Маргарет Нидлс, другая его коллега – администратор из отдела оперативного планирования, – что мне приходили странные сообщения, которых я не понимала, и просьбы поработать в Рождество, потому что я не пью».

И все же Бедминстер-Даун был официально готов к худшему и часто проводил серьезные учения – почти как учебные пожарные тревоги, только масштабнее. Тогда вводили в действие постоянный «информационный пункт» между Павильонами 1 и 2, оснащенный факсами и безопасной системой связи. В то же время в соседних конференц-залах за 30 минут по строгому плану происходила трансформация в стиле Джеймса Бонда: переставлялась мебель, на стенах раздвигались панели, раскрывая доски, на которых можно было быстро обновлять статус ЧП. На случай, если отключатся телефоны, имелись рации. Билл Батчер – из той команды, что заносила информацию на доски, – помнит, как Терри во время учений «огрызался на меня, требуя большей скорости и точности сообщений».

Терри этого периода одет в черные джинсы, черную водолазку и туфли с кубинским каблуком и шумно носится по напоминающим вентиляционные каналы коридорам Павильонов^9. На улице он облачался в служебную спецовку с надписью «CEGB» большими белыми буквами на спине и в кожаную кепку смутно русского вида – уже его собственную. Из-за сочетания кепки с бородой коллеги по пресс-службе прозвали его «Ленин» – хотя и за глаза. Маргарет Нидлс запомнила его «человеком в черном, всегда в движении, который ничего не мог делать медленно или тихо. Он мне казался скорее ощущением, чем реальностью». Пресс-служба располагалась в большом офисе открытой планировки, и Андре Кутанш, работавший в смежном отделе координации планирования, говорит, что познакомился с голосом Терри намного раньше, чем с ним самим. «Когда Терри, скажем так, хотел что-то донести, – говорит Андре, – это было слышно и за десять ярдов через хлипкую перегородку». Он заслужил в офисе славу – возможно, несколько дурную, – тем, что начинал спор со слов: «Как бы сказать, чтобы не обидеть?» Коллеги привыкли считать это последним предупреждением. Если хватало времени, Терри всегда был готов помочь, но, если кто-то заходил потрепаться, когда он был занят, недвусмысленно велел проваливать. «Он никогда не бросал дело на середине», – говорит Джулиан Кертис, который устроился в пресс-службу в 1983 году, работал под началом Терри и, среди прочего, получил от него прямой приказ привозить из командировок в Озерный край сфагнум для хищных растений, которые Терри стал разводить на подоконнике Гейз-коттеджа.

Когда Терри не отвечал на звонки журналистов, он в основном редактировал и писал тексты для South West Power – собственного журнала Бедминстер-Дауна, – и пересылал их копии в национальное издание CEGB – Power News. В последнем объявление в черной рамочке гласило: «Если у вас есть любые новости, в том числе спортивного или дневникового характера, для местного издания Power News, позвоните Терри Пратчетту в Бристоле, 648107». В то время за подписью Пратчетта выходили такие статьи, как «Пемброк ценит свое густое черное золото» – текст о достоинствах маслоотходов как материала для растопки, с фотографией Дэвида Бейли – помощника химика на Пемброкской электростанции, который опасливо переворачивал пробирку с масляной жижей, чтобы продемонстрировать ее горючую и липкую вязкость.

Затем «Дорожные виражи… пять дней подряд» – история о перевозке 140‐тонного трансформатора по 80‐мильному маршруту в Девоне. «С точки зрения длительности и планирования это как полет космического шаттла, только медленней», – писал Терри. В сопроводительной врезке он добавил реплики девонцев, которые высыпали на улицы, чтобы посмотреть на грузовик и его огромный груз. «Похоже, для большинства девонцев рецепт хорошего вечера – это горячий термос и большой трансформатор», – сообщал Терри. «Я этого ждал, – сказал ему один из местных жителей. – Приятно, когда есть на что посмотреть».

Но, пожалуй, лучшей – и явно самой близкой к интересам Терри – была статья с заголовком «Пятна в день стирки вызывают сплетни» и подзаголовком «Химик в недоумении», где рассказывалось, как однажды на комбинезонах, вывешенных сушиться на Пемброкской электростанции, обнаружились таинственные кляксы – тревожный звоночек, если речь об учреждении, живущем в режиме постоянной готовности к незапланированным выбросам. Но, похоже, недоумение химика быстро развеялось. Источником пятен оказались всего лишь пчелы, занимавшиеся своим совершенно естественным и нерадиоактивным делом. Приписав экспертное мнение «местному пчеловоду» – и кто бы это мог быть? – Терри рассказал, что пчелы после долгого сидения в ульях частенько выбирают первый же солнечный день, чтобы отправиться в «то, что профессионалы называют «очистительный полет»». «Жены пчеловодов, – откуда-то знал Терри, – считают, что они обязательно жужжат в сторону ближайшего чистого белья»10.

«Без иронии никогда не обходилось, – говорит Гарри Уоллес из службы управления (компьютерный отдел), рассказывая о статьях Терри для изданий CEGB. – Не думаю, что он относился к работе исключительно серьезно».

Даже несмотря на бассейн, сады с ландшафтным дизайном, ресторан для персонала и изумительные зеркала в уборных, самым важным удобством Павильонов, с точки зрения Терри, был предмет, больше всего повлиявший на его времяпрепровождение на работе и вне ее: металлическая коробка в баре спортивного клуба рядом со столовой – игровой автомат Space Invaders. И не только потому, что ему нравились Space Invaders; последствия этого увлечения были куда более значительными – даже судьбоносными. В обеденный перерыв автомат притягивал Терри, будто магнит, – как и людей из других отделов: Андре Кутанша, Билла Батчера, Гарри Эллама, Гарри Уоллеса, Мартина Гамильтона из отдела контроля документооборота, Тревора Сторма из отдела анализа операций, Пита Уэстона из бухгалтерии. Они играли или наблюдали за игрой друг друга. А потом вместе обедали. И из их случайной взаимной симпатии родился Стол Восьмерых.

Игры менялись, но Стол Восьмерых оставался Столом Восьмерых и продолжал играть. Обычно Тревор вставал сбоку от автомата и молча наблюдал. А через два или три дня неожиданно говорил: «А вы замечали, что ровно через три секунды после того, как наверху появляется космический корабль, в противоположном углу появляется бензобак?» Такой глубокий анализ получил название «треворство». Однажды его рядом не было. «Сегодня каждый сам себе Тревор», – торжественно объявил Терри. Для Стола Восьмерых было обычным делом выходить на обед в двенадцать и играть почти до двух.

Если какое-то время автомат в баре не сменялся, Стол Восьмерых заходил в «Кингс Хед» напротив «Павильонов» – посмотреть на тамошние игровые новинки. Однажды до чьих-то ушей дошел слух, будто в городе появилась новая игра – и более того: новая цветная игра. В тот обеденный перерыв пятеро из Восьмерых, включая Терри, поехали на Ист-стрит в Бедминстере и вошли в небольшую игровую галерею, где, оправдывая слухи, у недавно распакованного ящика Galaxians как раз сгрудилась местная молодежь. Компания из CEGB – в основном за тридцать и за сорок, в основном в пиджаках – застенчиво переминалась с ноги на ногу позади игроков, время от времени вытягивая шеи. Наконец один из ребят окинул ожидающих оценивающим взглядом и иронично объявил с сильным бристольским акцентом:

– Закругляемся, народ, – пришли отборщики[48] Англии.

Их дружбу укрепляли разговоры за столом. Похоже, они сходились и во взглядах, и в чувстве юмора: образованные, интересующиеся наукой и инженерией, погруженные в поп-культуру, с беззастенчиво странными хобби. Однажды они обсуждали, почему хлеб всегда падает намазанной стороной вниз. Терри упомянул, что его кошки, наоборот, всегда падают на лапы. Тогда что случится, задумались они, если приклеить намазанный вареньем хлеб на спину кошке и уронить ее? И нашли ответ: кошка, вращаясь, зависнет в воздухе. Ergo[49], Стол Восьмерых открыл антигравитацию – не отрываясь от обеда. Что и требовалось доказать. И соль передайте.

Вне обедов Терри вместе с другими членами Стола Восьмерых порой участвовал в регулярных вечерних викторинах CEGB «Мозг Бедминстера»: команды по трое, игра без подсказок, на кону – гордость. Мартин Гамильтон вспоминает, как однажды во время игры ему задали произнести по буквам слово fictitious – «вымышленный» – и он безнадежно запутался. Тогда за бонусный балл вышел Терри.

– Л‐О‐Ж‐Ь, – сказал он.

– Мило, – ответил ведущий, – но ноль баллов.

С новыми друзьями Терри чувствовал себя настолько комфортно, что он решил устроить для них вечер Dungeons & Dragons. Когда поугас интерес к любительскому радио, эта фэнтезийная ролевая игра стала его новым увлечением – причем поначалу, видимо, тайным. Например, он так и не решился рассказать об этом Дэйву Басби. «Удивлен, что он ни разу об этом не сказал, – говорил Дэйв. – Он отлично знал о том, что мне не хватает усидчивости для компьютерных игр, но это никогда не мешало ему во всех подробностях о них рассказывать и переживать, что я не такой же ярый фанат Doom и Quake».

Но Столу Восьмерых ему почему-то проще было поведать о новом хобби – и однажды зимним вечером после работы он провел игру в D&D в спортклубе. Собрав всех семерых за большим столом на танцполе, Терри выступил в роли Мастера подземелий – в чем он, по его словам, был «признанным экспертом» и для чего, судя по всему, обязательно требовалось носить шляпу. Он распоряжался двадцатигранным кубиком и картой подземелья, а также направлял сюжет игры. Все, кроме Терри, были новичками и, наверное, увлеклись игрой меньше, чем хотелось бы Мастеру. «Он многого от нас ожидал и, думаю, мы его разочаровали, – сказал Пит Уэстон, вспомнивший только один момент, когда заслужил его одобрение. – Мы собирались перейти мост, и я спросил, нет ли чего-то под мостом, и Терри сказал: “Хороший вопрос”».

А так большинство участников помнит только долгое хождение выдуманными кругами, бесконечные обсуждения с голосованиями и чувство благодарности, что все это время бар спортклуба не закрывался. Впрочем, надо отметить и повествовательное мастерство ведущего. Гарри Эллам помнит, как Терри направил всех в пещеру и велел присмотреться к крюкам на потолке – оказалось, они нужны для отдыха драконов. Некоторое время спустя Гарри читал «Цвет волшебства» и дошел до Червберга – перевернутой горы с пещерой, где драконы отдыхают после полетов, повиснув на металлических кольцах, – и подумал: «А это что-то знакомое»11.

Во время перерыва Терри признался Мартину Гамильтону, что вольно относится к указаниям кубика – «то есть совершенно их игнорирует, – пояснил Мартин, – и выдумывает на ходу». Когда игра возобновилась, Мартин, сильно заскучав, сорвался и внезапно объявил: «Эльф перебегает через реку в туннель на другом берегу», – и ушел на другой конец танцпола, откуда начал методично отстреливать остальных членов отряда из арбалета. Очевидно, фэнтезийного. В конце этого, как согласились все, очень долгого вечера Терри показал карту подземелья и заявил, что группа прошла около десяти процентов того, что считалось нормой для новичков. «Следующего вечера “Подземелий и драконов” не было, – сказал Мартин. – К моему облегчению – и, думаю, к облегчению Терри тоже».

Куда успешней получился компьютерный клуб CEGB. Терри, который в 1981 году владел полностью укомплектованным Sinclair ZX81 и, как я уже упоминал, научил его говорить, был увлеченным и подкованным участником его ежемесячных встреч – тоже за столом на танцполе спортклуба. По вечерам там собиралось около двадцати сотрудников компании, причем кое-кто приводил и детей^12. Встречи, по словам Билла Батчера, были «возможностью обменяться ворованными программами и показать свое мастерство в разных играх. Однажды мы огорчили охрану, когда открыли защитную дверь, чтобы провести антенну, и усугубили преступление тем, что поставили машину на газон как “магистраль” антенны». Иногда в клубе проходили лекции и презентации. Однажды вечером гость включил свой «цифровой кларнет» и провел продолжительную демонстрацию его музыкальных достоинств. Другой лектор просветил собравшихся на тему некоего новоизобретенного устройства под названием модем – для соединения компьютера с внешним миром с помощью телефонной линии. И сам Терри тоже читал лекцию – о первых шагах в домашней автоматизации: кому ее было читать, как не ему, недавно запрограммировавшему дверь коттеджа в Роуберроу, чтобы она говорила: «Рада служить – наслаждайтесь путешествием через дверь», напоминая о «Золотом сердце», космическом корабле из «Автостопом по галактике».

Однажды Андре и Терри сходили во время обеденного перерыва в магазин «Комет» на Бартон-Хилл и вернулись с компьютерами Amstrad CPC 464^13. Терри – будучи «показушником», как сказал Андре, – тут же снабдил свой дисководом. Они были первопроходцами в мире домашних текстовых процессоров, покорителями фронтира невыразимо сложной работы с дискетами – попробуй запомни, что там где сохранено, – и явно одними из первых жертв трагически ограниченного объема памяти. Развитие компьютеров в первой половине восьмидесятых станет темой почти всех разговоров Стола Восьмерых того времени – и особое внимание, понятное дело, будет уделяться играм: на тот момент крайне примитивным, поразительно пустым, но в то же время невероятно завораживающим. На ZX80 вышла игра Mazogs с грубоватой черно-белой графикой, где почти не на что было смотреть, – и в то же время, с теплом отмечал Терри, от нее было не оторваться. И еще Manic Miner, в которой – вот радость из радостей и прорыв из прорывов – играла своя музыка, зато не было функции сохранения, а значит, с каждым запуском приходилось перепроходить первые простые уровни. Терри рассказал Андре об осовремененной модификации тактики Айлин Пратчетт «пенни за прочитанную страницу»: он начал платить Рианне, чтобы она проходила за него наскучившее начало игры, а когда наконец становилось интересно, он ее прогонял и сам садился за клавиатуру^14. Игры совершенствовались, а тяга Терри к ним все росла.

Со временем он уговорил свое руководство в CEGB разрешить ему поставить Amstrad CPC в кабинете – но уже не для игр. Ну или, по крайней мере, с виду. Довод Терри в переговорах с Тревором Джонсом был следующим: «Слушай, давай представим, что мы поорали друг на друга, я победил – и проехали». Каким-то чудом эта тактика сработала, и скоро в пресс-службе распаковали новенький CPC 464. Естественно – и нет ровным счетом никаких сомнений, что это и было приоритетом Терри с самого начала, – компьютер значительно повысил эффективность работы. А заодно – эта мысль конечно же пришла ему в голову позже, – позволил приносить из дома дискеты с черновиками, чтобы урвать в обеденный перерыв полчасика и написать еще 200 слов.

И это было очень кстати, потому что несколько подзаброшенное Терри писательство стало вновь набирать темпы.

СНОСКИ

1 «Возвращение Неукротимого Капитана» 1983 года с тремя песнями от О’Брайена и Ричарда Харли был Семейным Фильмом Пратчеттов – его DVD засмотрели до дыр. Среди других СФП: «Бандиты во времени», «Поменяться местами», «Принцесса-невеста», «Братья Блюз», «Леди-Ястреб», «Парк юрского периода», «Конан-Варвар» и «О, где же ты, брат?».

2 На сцене Уорикского университета в ноябре 1994 года Терри объяснил свой рост жизненными обстоятельствами: «Большинство фантастов – люди невысокие: они подолгу копошились на полу в поисках старых фантастических журналов, а не тянулись к верхней полке за порнографией. Кстати говоря, Дуглас Адамс – очень высокий».

3 В «Автостопом по галактике» говорится, что гимн смерти с Бетельгейзе означает, что «дальше будет лучше»[50] – и это, по совпадению, тема крупного поп-танцевального хита 1993 года от группы D: Ream, хотя люди их почему-то редко ассоциируют.

4 Учитывая уже упомянутое мной нежелание Терри расставаться с электронным оборудованием, я нисколько не удивился, найдя оба приемника с микрофонами у него в сарае – пыльные, но целые и готовые к работе.

5 Одно из исследований Шипэма пришло к выводу, что все хорошо, но «детям не следует есть землю». Впрочем, это в любом месте разумная мысль.

6 Когда через три года Терри получил право взять новую машину от компании, он тут же выбрал… еще один красный «Форд Эскорт 1,6 GL Эстейт». Вот как мало его заботили машины.

7 Судя по всему, ошибка во «внутренней водосточной системе», в конце концов исправленная.

8 «И твое отражение уходит в бесконечность в отражениях отражений отражений, и каждое отражение точно такое же, как и все остальные уходящие в бесконечность отражения». (Пер. П. Киракозова под ред. А. Жикаренцева.)

9 В CEGB не существовало строгого дресс-кода, но по негласному укладу мужчины приходили в пиджаках и галстуках. Терри, похоже, не обращал на это внимания, сохранив свои привычки. Если был достаточно важный повод, он повязывал галстук, но и тогда либо кожаный, либо кричаще цветной – способ, даже повязав галстук, выказать полное презрение к галстукам.

10 Тут, конечно, сквозит некоторый «бытовой сексизм», но, справедливости ради, это 1983 год. В статье ничего не говорится о склонности пчел путаться в волосах человека, который развешивает белье, но читатели этой книги о таких повадках уже осведомлены.

11 Трудно сказать, где Dungeons & Dragons просочились в литературу, а где литература – в Dungeons & Dragons. Но вот Сундук Терри точно придумал для ролевок – не для того вечера в CEGB, а для другого случая. Он хотел, чтобы его персонажу было где носить с собой много оборудования, – так и появился сундук с ножками. В дальнейшем эта идея буквально далеко пошла.

12 Одна из них – дочь Билла Батчера Луиза, тогда еще учившаяся в начальной школе, – помнит те вечера и «какими все были дружелюбными и вежливыми, в том числе и Терри». Повзрослев, она стала зарабатывать на жизнь программированием.

13 На то время сравнительно дорогое железо, но Терри воспользовался налоговым вычетом. Компьютер указан в его расходах «работы без контракта», которые подал его бухгалтер за налоговый период 1984–1985: «Покупка компьютера Amstrad CPC464, монитора, дисковода, алфавитно-цифрового печатающего устройства и проводов: 789,46 фунта». Еще Терри указал «25 3‐дюймовых дискет – 104,25 фунта». Для протокола: общий фрилансерский заработок Терри в том году – всего за два года до того, как он решил писать на полную ставку, – равнялся только 3646,88 фунта.

14 Рианна не помнит такого акта родительского подкупа, но говорит, что это в духе ее отца. Зато она помнит, как пристраивалась у него за спиной в офисном кресле, когда он играл в Knight Lore, Head Over Heels и Alien Highway, а также рисовала для него карты на чертежной бумаге. В итоге Рианна будет писать об играх, а потом и сами игры, и получит в 2016 году премию Гильдии сценаристов США как старший сценарист Rise of the Tomb Raider. Винить в этом нереспектабельном карьерном выборе неизбежно остается Терри. Рианна посвятила награду отцу и жалела, что он не дожил до этого момента.

10. Жуткие столкновения, правильное слово для «желтого» и стремление к 400

Однажды за обедом в столовой CEGB Терри упомянул в разговоре с Андре Кутаншем, что пишет романы.

– Ого, правда? – спросил тот. – Под каким именем?

Слегка неловкая пауза.

– Терри Пратчетт, – ответил Терри.

«Он не хвастался своим творчеством, – рассказывал мне Андре. – Не кричал о нем на каждом углу». На тот момент, пожалуй, и кричать было особенно не о чем. Терри проработал в CEGB чуть больше двух лет, когда Colin Smythe Limited выпустили «Страту» в июне 1981 года. Несмотря на все ее заслуги как взрослой фантастики – «от начала до конца изобретательный сюжет», по словам рецензента British Fantasy Newsletter, некоего Нила Геймана, 20¾ года, – третий роман Терри не то чтобы взорвал общественное воображение или стал темой разговоров у кулера. Даже, очевидно, у кулера в офисе самого Терри.

Но приблизительно в то же время что-то изменилось. Дэйв Басби помнит, как в начале восьмидесятых они с Терри отправились в выходные в долгую прогулку по Сомерсету: Терри широко шагал, взбудораженный идеей новой книги и нового направления творчества. «Он рассказал о лишенной механизмов камере, в которой живет маленький бес, быстро рисующий фотографии, – вспоминает Дэйв. – Мы перебрасывались идеями». Дэйву было ясно, что это «Автостопом по галактике» переключила что-то внутри Терри. «Он решил, что он писатель-юморист и будет писать смешно». В его творчестве уже присутствовал юмор, например, в отсылках к Ларри Нивену, просочившийся в «Темную сторону солнца» и особенно в «Страту». Но это выглядело как полная перезагрузка и новое начало. Дэйв, который не поддержал переход друга от фантастики к фэнтези, признает, что скептично отнесся и к юмористике, о чем сказал Терри прямо, когда плелся за ним по Мендипам. «Помню, как меня все это смущало, – говорит Дэйв. – Мне это почему-то казалось чепухой. Но Терри все-таки не хрупкий цветочек. Он не обиделся. Он знал, что я могу ему сказать».

Книга, которую задумал Терри, называлась «Цвет волшебства».

После трех романов Колин Смайт обнаружил, что готовит договор на то, что с формальной точки зрения представляет собой сборник рассказов. Так ему описал книгу Терри – где-то четыре отдельных истории «без явно выраженного сюжета», открыто признал он, слабо взаимосвязанные и происходящие в некоем фэнтезийном мире. Как известно, продавать сборники рассказов – хоть с явным сюжетом, хоть без – гораздо сложнее, чем романы, но Колин – в этом плане воплощение издателя-джентльмена – видимо, промолчал. Он с самого начала не мешал Терри искать собственный литературный путь – и не видел причин менять подход сейчас.

А вот что Колин был не прочь изменить – так это издательство для книг в мягких обложках. New English Library, подхватившее «Темную сторону солнца», показало себя не с лучшей стороны. Там для Терри Пратчетта и близко не сделали того, что сделали в шестидесятых для Гарольда Роббинса. «Страта», которую они выпустили в мае 1982 года со зловещей молнией на обложке авторства Тима Уайта, разошлась плохо. NEL напечатали, по оценке Колина, пятитысячный тираж, не смогли его распродать и уценили в 1985‐м. «Их как раз покупали Hodder & Stoughton, – говорит Колин. – Думаю, у них хватало других забот».

Однако у NEL оставались права на следующую книгу Терри. Что было обидно – ведь Колин знал об интересе со стороны Дайан Пирсон, старшего редактора Transworld, искавшей новых авторов для Corgi – их импринта, выпускающего книги в мягких обложках. У Corgi хватило бы мощностей и напечатать, и распространить произведения Терри куда лучше, чем NEL.

В такие моменты хорошо иметь на своей стороне издателя-джентльмена. Колин придумал, как превратить плохие продажи «Страты» в преимущество. Он позвонил в NEL и – в пику тому, как обычно ведутся подобные переговоры, – принялся отговаривать их от работы со своим клиентом. «Я сказал что-то вроде: “Раз ‘Страта’ продалась так плохо, вы, наверное, не захотите печатать следующую книгу Терри, да? Ох. Ну ничего. Придется нам поискать кого-то другого”». И следующее издание книги Терри в мягкой обложке выйдет уже в Corgi – как и практически все остальные в будущем^1.

Colin Smythe Limited выпустили «Цвет волшебства» в твердом переплете в ноябре 1983 года. «В далеком и далеко не новом комплекте измерений, в том крыле космоса, которое никогда не предназначалось для полета, клубящиеся звездные туманы дрожат, расступаются и…»[51] И миру впервые предстал Плоский мир Терри Пратчетта – планета-диск на спинах четырех слонов, Берилии, Тубула, Великого Т’Фона и Джеракина, стоящих на гигантской звездной черепахе, Великом А’Туине, – эту конструкцию Терри втихаря позаимствовал из индийской мифологии^2, и она каким-то образом умудрялась одновременно быть основой для происходящего в книге и не иметь к нему никакого отношения. «Цвет волшебства» познакомил читателей с Ринсвиндом, и туристом Двацветком, и Сундуком, и октарином – восьмым цветом в спектре Плоского мира, который видят только волшебники и кошки. А еще – с идеей о том, что роман в жанре фэнтези может быть невероятно смешным. А невероятно смешным он был потому, что в конечном счете говорил не о слонах, не об астрономически огромных черепахах и не о волшебниках (и даже не о кошках), а о человеческих слабостях, которые автор, хоть он еще только набивал руку, уже умел показать и раскрыть уникальным образом. Терри всегда говорил, что эта книга должна была «сделать с фэнтези то же, что «Сверкающие седла» сделали с вестерном» – и, конечно, что «Автостопом по галактике» сделал с фантастикой, – и если вы ее прочитали и полюбили, если она вас захватила и не отпускала до конца, то вы понимаете, что ей это удалось.

Она собрала больше отзывов, чем все, что Терри писал раньше, и эти отзывы были заметно лучше. «Остроумная игра слов», «неисчерпаемое воображение», «искрящаяся», «изобретательная» и «очень веселая» – такие дифирамбы пели книге, пусть в основном в малотиражных специализированных журналах. «Героические варвары, хтонические чудовища, прекрасные принцессы и огнедышащие драконы – здесь есть все, но они сами на себя не похожи», – заметили в Publisher’s Weekly. А потом – ведь это было за много лет до изобретения спойлер-алерта – рецензент ничтоже сумняшеся добавил: «И это не так уж удивительно для книги, которая заканчивается тем, что герои падают с края света». Между тем Дэвид Лэнгфорд в фантастическом журнале White Dwarf назвал ее «одной из тех ужасных антиобщественных книг, что вынуждают читателя прижимать друзей к стенке и цитировать им отрывки. Мой потолок до сих пор весь в коричневых пятнах из-за того, что я пил пиво, когда читал шутки Пратчетта. И лишь врожденный садизм заставляет меня рекомендовать эту отвратительную книгу».

Сам Терри, конечно, ее перерастет. Еще напишет книги куда лучше, книги с «явно выраженным сюжетом», а этот пробный шар цикла будет воспринимать чуть ли не как детское сочинение – правда, детское сочинение 33‐летнего писателя, издающегося уже восемнадцать лет. Как сказал Терри, будучи почетным гостем на Всемирном конвенте научной фантастики 2004 года в Бостоне: «Теперь мне немного неловко, когда люди начинают читать книги о Плоском мире с “Цвета волшебства” или “Безумной звезды” (The Light Fantastic). Это не лучшие мои вещи. Это я, автор, вам говорю. В случае Плоского мира начинать с начала не стоит»[52].

Впрочем, в 1983 году особого выбора еще не было. А для горстки читателей, сразу влюбившихся в книгу, и этого хватало с лихвой. Впрочем, их и правда была всего лишь горстка. Предположение, будто «Цвет волшебства» тут же распродался тысячами экземпляров и запустил Терри в книгоиздательскую стратосферу со снопом раскаленных искр, после чего он остался там навсегда, – миф. Причем, как часто бывает в этой истории, значительно укрепленный за годы самим Терри, который любил относить свой успех в разряд молниеносных ради упрощения и драматизма. На момент написания биографии «Цвет волшебства» переведен минимум на 35 языков, включая каталонский, китайский, македонский и иврит. Но надо помнить, что в 1983 году, когда Colin Smythe Limited могли печатать чуть больше 500 экземпляров, ее и на родном английском было днем с огнем не найти. На самом деле очень многие пропустили «книгу, с которой все началось», и им пришлось к ней возвращаться.

И снова обошлись без громкой презентации для привлечения внимания. «На вечеринку ушла бы практически вся прибыль», – объясняет Колин, вспоминая, что они вроде бы отметили выход с Терри и Лин по-домашнему, в Корнервейсе. Не считая рассылки экземпляров рецензентам, не было и бюджета под маркетинг.

Зато был радиосериал – и это сыграло важную роль. Его пришлось ждать еще полгода, но тем не менее. Благодаря предприимчивости Дайан Пирсон из Corgi – мгновенно оправдавшей доверие Колина, – «Цвет волшебства» взяли в «Женский час», новостной радиожурнал для женской аудитории на BBC Radio 4, тогда транслировавшийся по будням в 14:00 и среди прочего пускавший в эфир адаптированные книги^3. В «Женском часе» предложили сократить роман и разбить его на десять частей. Позже, когда Терри заработал себе имя, его презрение к сокращению его текстов граничило с ненавистью. Это в свое время сбило с толку актера Тони Робинсона, который подарил свой голос многим сокращенным аудиокнигам Пратчетта и долгое время страдал от заблуждения, будто он чем-то не нравится Терри. Он-то Терри нравился; не нравились ему сокращения. Ему казалось, что редакторы вечно вырезают самое нужное, а ненужного там попросту нет. В припадках ехидства Терри говорил так: если бы он хотел написать книгу покороче, он бы написал книгу покороче.

Но тогда, на раннем этапе творческого пути, он был не в том положении, чтобы воротить нос, особенно учитывая, что сокращенную версию озвучил Найджел Хоторн. Это само по себе было победой: Хоторна в то время знала вся страна по роли вкрадчивого манипулятора сэра Хамфри Эпплби из ситкома BBC «Да, господин министр» (Yes Minister). И вот на протяжении десяти серий по будням, начиная со среды 27 июня 1984 года, слабо связанные и теперь значительно ужатые истории Терри звучали в безупречном исполнении Хоторна бок о бок с новостями о кампании «Миссия: Англия» католического священника Билли Грэма, рассказом Лиз Армитедж о ее бизнесе по разведению экзотических птиц и – перед финальной серией – разговором о цистите. Учитывая возникший позднее стереотипный образ аудитории Терри Пратчетта (в основном мужская, по большей части – незрелая), стоит отметить, что первой крупной аудиторией книг Терри были начитанные женщины. Стоит отметить и то, что этим начитанным женщинам понравилось услышанное. «Продюсеры сказали, что не помнят, когда в последний раз видели такую реакцию на книгу», – говорит Колин. Скоро «Женский час» вернется за еще одной дозой Пратчетта, и она окажется гораздо более забористой.

После трансляции «Цвета волшебства» Колину позвонили из NEL с вопросом, не свободны ли еще, часом, права на издание в мягкой обложке. «Увы…» – ответил он.

Выходит, лето 1984 года – тот момент, когда благодаря настоящему и сарафанному радио двигатель наконец заревел, газ втопили в пол и скорость карьеры Терри начала нарастать?

Пожалуй, что так. Но задумываться об этом было некогда. Терри предстояло раздолбать поезд.

* * *

Ровно через неделю после того, как «Женский час» и его слушатели дошли до конца «Цвета волшебства», Терри по заданию CEGB и британского народа поехал в Лестер, чтобы занять место на передовой. Его цель: исполнить долг перед страной на миссии, известной как «Операция: Столкновение».

Британцы в те времена переживали. Они переживали из-за поездов. Не только обычных пассажирских – из-за них британцы переживали испокон веков и, наверное, будут переживать до конца времен. Но по-настоящему они переживали из-за поездов с ядерными отходами. Те среди бела дня проезжали через жилые районы Бристоля, груженные контейнерами, – увозили с атомных электростанций облученные топливные стержни на перерабатывающий завод в Селлафилде на Камбрийском побережье. Народ нервничал. Это вообще… безопасно?

Ну конечно безопасно, отвечали в CEGB. И разве они это уже не доказали, сбросив эти контейнеры на дно заброшенного карьера в Чеддере, чтобы показать, какие они прочные и как мала вероятность, что в них случится утечка, пока их везут на поезде мимо вашего огорода?

Но британцы почему-то все равно переживали. Им нужно было что-то повнушительнее, что-то… понагляднее.

Им нужна была «Операция: Столкновение».

И вот в пасмурный и слегка сырой день 17 июля 1984 года CEGB и ее пресс-отделы скоординировались и устроили так, чтобы 22‐летний дизельный локомотив «Тип 46» с тремя вагонами врезался на скорости 100 миль в час[53] в контейнер, неподвижно стоящий на полигоне в Далби, рядом с городом Мелтон-Моубрей. Эта катастрофа, объединяющая настоящую науку со всеми глянцевыми достоинствами качественной 24‐каратной пиар-акции, проводилась на глазах полутора тысяч аккредитованных очевидцев – в том числе и пресс-секретаря CEGB в Юго-Западном регионе Терри Пратчетта, – чтобы доказать абсолютную безопасность транспортировки ядерных отходов по железным дорогам. Скорость 100 миль в час, как любил отмечать Терри, выбрали не по уважительным научным причинам, а просто потому, что это гарантированно попадет в заголовки – в отличие от каких-нибудь там 97 миль в час или даже 102.

В день события пресса и зрители расположились на временных трибунах на соседнем поле. Терри убедился, что его гости сидят, где положено, и сам устроился наслаждаться шоу. Один наблюдатель сравнил атмосферу дня с запуском на мысе Канаверал, на трибунах царило настроение пикника, и если бы вам давали фунт каждый раз, когда люди в шутку спрашивали, не принес ли кто-нибудь контейнер с едой, то можно было бы завалить стол икрой. Сперва пришлось подождать, пока полиция разгонит толпу протестующих против ядерной энергии, которые прорвались через ограждения с транспарантами и речевками. Но затем – под наблюдением вертолета и не менее чем 40 стратегически расположенных видеокамер – в 8 милях от трибун по отрезку бывшей железнодорожной ветки между Мелтон-Моубрей и Ноттингемом запустили поезд без машиниста, разогнавшийся до 100 миль в час (ни милей в час больше, ни милей в час меньше) и врезавшийся – вообще-то, довольно жутко – в стоящий контейнер. Раздался оглушительный треск, а за ним, по словам одного из наблюдателей, – «удивительно глухой раскатистый рокот», когда обреченный поезд, задрав нос на 30 градусов, пропахал землю в фонтане металлических осколков и окутавшем все облаке дыма и пламени, после чего упокоился в глубокой яме с щебнем.

Результат? Для поезда – неутешительный. Его нос разбился всмятку, оставшийся обрубок завалился на бок, хотя три вагона позади упрямо остались стоять. А контейнер? Отделался царапинами. Когда инженеры произвели замеры, публику пригласили своими глазами увидеть повреждения. Внутреннее давление в 6,9 бара упало на какие-то незначительные 0,02 бара – то есть столкновение почти не поколебало крышку, не говоря уже о том, чтобы ее распахнуть. Миссия выполнена. Акция попала в шестичасовые новости BBC и в девятиминутный рекламный фильм «Магнокс», который до сих пор можно найти на «Ютубе», а тревоги из-за перевозки ядерных отходов по Британии поутихли – по крайней мере, на время. Если какое-то напряжение и осталось, оно легко развеивалось бородатой шуткой: теперь посмотрим, как они это повторят с сэндвичем из вагонов‐ресторанов «Британских железных дорог».

Терри вернулся на запад, довольный хорошо проделанной работой.

* * *

«Цвет волшебства» в мягкой обложке от Corgi вышел 15 января 1985 года – с аннотацией, которая закидывала удочки сразу во всех направлениях: «Джером Клапка Джером встречает “Властелина колец” (с примесью “Питера Пэна”)». Зато обложка была бескомпромиссной – ее заказали Джошу Кирби, пятидесятилетнему художнику, который делал обложку для «Лунного гонщика» (Moonraker) Яна Флеминга и чьи работы украшали фантастические книги Рэя Брэдбери, Роберта Хайнлайна и Брайана Олдисса и многих других^4. Что тут странно – учитывая, как жестко потом контролировался этот аспект, – ни Терри, ни Колин не видели обложку до выхода книги. А если бы видели, могли бы заметить, что Кирби, буквально поняв шутку про очки Двацветка, нарисовал его с четырьмя глазами. Заодно Терри и Колин могли бы предложить подстричь бороду Ринсвинду: на иллюстрации она серая и развевается, как у Мерлина, хотя в описании Терри – рыжая и клочковатая: борода человека, у кого не растет борода^5. Впрочем, Терри, похоже, понравилась обложка даже со всеми ее нестыковками – ее роскошный, красочный, экстравагантный хаос, – и не меньше ему понравилось ассоциировать свое творчество с Кирби. С тех пор Кирби рисовал обложки для всех романов о Плоском мире – как в твердых, так и в мягких обложках, – до самой своей смерти в 2001 году.

В неделю после выхода издания в мягкой обложке Терри отправился в головокружительный рекламный тур, на деле представлявший собой единственный обед в китайском ресторане Лондона с корреспондентом журнала Space Voyager. Этот корреспондент был 25‐летним мужчиной с взъерошенными черными волосами и внешностью, говорившей как о долгих часах на концертах в мелких клубах, так и о, возможно, еще более долгих часах перед полками комиксов в культовом магазине «Форбидден Плэнет». Звали его Нил Гейман, и в будущем он и сам неплохо себя покажет на писательском поприще, но на тот момент он еще пробавлялся заработками журналиста-фрилансера, рецензировал книги – такие, как «Страта», – и только искал свой путь. А еще в 1984 году он мог с полным правом назвать себя автором первой большой биографии группы Duran Duran – с неожиданным названием «Duran Duran», – хотя вряд ли признался бы в этом Терри, а если бы и признался, встретил бы полнейшее непонимание^6.

Нил приехал на интервью в сером хомбурге – «шляпе, как у Хамфри Богарта в фильмах», позже писал он, прежде чем признать, что больше смахивал не на Богарта, а на «кого-то во взрослой шляпе». В то время он, по его словам, постепенно осознавал, что, как ни старайся, ему не «стать человеком, которому идут шляпы». А Терри был таким уже тогда – правда, речь еще не о той самой шляпе. Та самая появится позже. А в тот день он был в своей кожаной ленинке эпохи CEGB, из-за сочетания которой с пуловером в ромбик больше напоминал не русского революционера, а банковского менеджера на выходных, заехавшего перекусить по дороге домой после коротенькой игры в гольф.

Интервью вышло под заголовком «Цвет Пратчетта». Нил был любезно комплиментарным, а Терри был Терри. На просьбу расшифровать аннотацию от Corgi о Джероме К. Джероме/Толкине/Барри он ехидно ответил: «Не просите объяснять то, что говорят издатели». Закладывая традицию для множества будущих интервью, он также поделился с Нилом – очевидно, без всякого повода – выводом, который вынес из своего многолетнего журналистского опыта: «На интервью не стоит тратить больше 15 минут. Хорошая цитата для начала, хорошая цитата для концовки – а остальное сочинишь в редакции».

Но между ними возникла симпатия. Нил сделал вывод, что автор «Цвета волшебства» «жутко умный» и что ему «было весело». Позже он также скажет, что у них, как они оба тогда поняли, оказались «одинаковые мозги». Терри быстро нашел в Ниле человека, которому можно посылать дискеты с незаконченными работами, а иногда и позвонить, споткнувшись на какой-нибудь творческой дилемме, и спросить: «Слушай, что смешнее: гном, который считает себя великаном, или великан, который считает себя гномом?» «Смешнее, когда есть и то и другое», – рассудительно ответил Нил. Уже в «Творцах заклинаний» (Equal Rites), третьем романе о Плоском мире, Терри в посвящении благодарил Нила за «последний сохранившийся экземпляр “Liber Paginarum Fulvarum”7»[54] – так зарождалась дружба длиною в жизнь. Думал ли кто-нибудь из них, какое плодотворное сотрудничество их ждет? Очевидно, нет. В конце концов, часто ли успешный роман пишется целым комитетом?

Терри сказал Колину Смайту, что планирует и следующий роман посвятить Плоскому миру. «Не думаю, что исчерпал все возможности одной книгой», – объяснил он, ненароком совершив одно из самых великих преуменьшений в истории книгоиздания. Но он чувствовал, что наконец-таки что-то нащупал – и это вдохновляло его двигаться дальше все быстрее. А насколько быстрее – мы видим по дневнику, который Терри начал вести на своем Amstrad CPC 464.

Дневник начат в феврале 1985‐го, когда он дописывал продолжение «Цвета волшебства», которое решил назвать «Безумной звездой», – прежде чем без передышки перейти к новой книге, начинавшей жизнь с файла с невыразительным названием «девушка». Приподнимают ли записи, которые Терри делал в дневнике – часто, вероятно, поздней ночью, только завершив работу, – завесу над его самыми сокровенными мыслями и чувствами, душевным состоянием на том переломном этапе его личной и профессиональной жизни? Нет. Зато в них неустанно подсчитывается и пересчитывается, сколько слов написано за вечер.

Например, 10 апреля Терри пишет о «Безумной звезде»: «Сделано 11,5 файла с 1 фев., итого 11,5 х 1700, итого 19 550, итого вечерняя скорость 280 слов. Написано прибл. 43 000 слов, при текущей скорости первый черновик будет к 10 апреля плюс 60 дней, то есть 9 июня». На самом деле уже 29 апреля «средняя скорость – 328 слов в день», а 30 мая Терри пишет: «книга готова, теперь – второй черновик».

Далее в дневнике следует пробел в полтора месяца, но 14 июля Терри возвращается к нему и сообщает, что добавил в файл «девушка» уже 7 тысяч слов и продолжает себя подгонять. «Цель – 250 слов за вечер, – пишет он. – Всего 60 тысяч – то есть 212 дней. Нет, скажем, к Рождеству, то есть 370 слов за вечер. Стремиться к 400!»

Такие записи свидетельствуют о возвращении – после десяти относительно спокойных лет – одержимого Терри. Тот Терри, который из одиннадцатилетнего нелюбителя чтения превратился в двенадцатилетнего читателя всего подряд, теперь стал тем Терри, который переметнулся от ни к чему не обязывающего баловства с фантастическими романами параллельно с пчеловодством к писательству каждую свободную секунду.

При таком темпе файл «девушка» вскоре неизбежно разросся в роман. Он получил название «Творцы заклинаний», придуманное после мозгового штурма за обедом в ресторане для персонала в Бедминстер-Дауне[55]. Теперь, официально признавшись коллегам, что он писатель, Терри мог свободно обращаться к мощи коллективного разума Стола Восьмерых – и частенько обращался. Может, они и не зашли далеко в Dungeons & Dragons, но были рады на досуге пошевелить извилинами насчет устройства Плоского мира. А что, предположил однажды Терри, если стражники – Колон, Шнобби, Моркоу – почти случайно спасли город Анк-Морпорк от верной гибели и теперь предстали перед патрицием, чтобы выбрать себе награду? И что, если они попросят что-нибудь юмористически скромное и обыденное? Что такого смешного может попросить компания героев? Кто-то за столом предложил чайник, кто-то – доску для дартса. Монтаж, переходим к финалу романа 1989 года «Стража! Стража!»: «Нас бы устроил новый чайник, это ведь не так много, ваше превосходительство… Доска для игры в дротики, но это, наверное, уже чересчур, да?..»

В феврале 1986 года, незадолго до 38‐го дня рождения, Терри сел за Amstrad и оглянулся назад. «Обзор года с начала ведения дневника: ну, не все так плохо; две книги написаны и будут изданы (наверное). Что важнее – приличная вечерняя скорость». Ларри Финли, управляющий директор Transworld, помнит, как Терри известил компанию о своей средней скорости во время короткой речи, с которой его пригласили выступить на конференции по продажам в начале 1986 года в отеле «Гатвик Вена», где в то же время, судя по всему, принимали делегацию мышей. В той же речи прозвучала жалобная фраза: «Если вы будете продавать мои книги такими темпами, возможно, я смогу уйти с работы».

И снова в бой. В следующие месяцы он будет «набрасывать пьесу» и набьет 40 тысяч слов нового научно-фантастического романа с рабочим названием «Верхние Меги» (The High Meggas) – возможно, первого в новом цикле. Когда Терри поделился этим с Нилом Гейманом, тот сказал, что интересно-то это интересно, но ему бы больше хотелось почитать книгу о своем любимом персонаже Плоского мира – Смерти. Нил помнит, как вскоре после этого разговора раздался звонок, Терри сказал: «Вот же ты сволочь. Он называется “Мор”», – и бросил трубку. Терри отложил «Верхние Меги» 21 июля 1986 года, а уже 31 августа записал в дневнике: «“Мор” идет хорошо – 483 за вечер»8.

А «набрасываемая пьеса» так ни во что и не выросла, зато подарила Терри недолгое и почти неизвестное сотрудничество с великими британскими актерами – Бернардом Майлзом и его женой Джозефин Уилсон. Бернард Майлз был важной частью его детства – не только из-за ролей в фильмах о войне и в «Великих надеждах» Дэвида Лина, но и из-за юмористических монологов, запись одного из которых Терри взял бы на необитаемый остров, как он сказал в передаче Desert Island Discs в 1997 году^9. Став лордом, Майлз основал в Лондоне театр «Мермейд», где Джозефин Уилсон, теперь леди Майлз, открыла клуб «Молекула» – образовательный проект, совмещающий науку с детским театром. Судя по всему, Терри попросили написать детскую пьесу, насыщенную научной информацией.

В конце февраля 1986 года он отправил леди Майлз то, что в сопроводительном письме назвал «пробными страницами предполагающейся пьесы… что-то вроде эволюционной пантомимы, где каждое звено – растения, рыбы, амфибии, рептилии, птицы, млекопитающие и человек – заявляет, что оно-де лучше всех, но в конце их ждет добрый экологический урок о том, что у каждого своя роль». Декорации, предлагал Терри, – «минимальные, хотя хорошо бы, чтобы машина времени производила впечатление».

Неизвестно, как приняли идею впечатляющей машины времени, но сами страницы, похоже, приняли хорошо. По крайней мере, через три недели в дневнике Терри читаем: «Вчера звонил Бернард Майлз, просил продолжить пьесу, обещает гонорар плюс 10 фунтов с каждой постановки». Неужели Терри вот-вот возьмет штурмом мир театра?

К сожалению, нет. 19 мая он снова пишет леди Майлз:

«Мне жаль, хоть я и не удивлен, что у нас не получится Эволюция, но если вы правда считаете, что мы сможем поработать в следующем году, давайте, пожалуй, обратим внимание на Время.

Думаю, у меня получится поиграть с этой темой, и в то же время в ней есть что показать интересного: свечные часы, водяные часы, песочные часы, солнечные часы. Есть “время, которое мы нашли” – год, месяц и день, – и “время, которое мы придумали” – неделя, час и минута. Если навскидку, я бы начал пьесу с того, что время в мире на исходе, и наши “герои” пытались бы запустить его вновь. Как можете заметить, я обдумываю эту идею уже пару недель.

Если же вы предпочитаете аккуратно удалиться от моих любительских потуг в незнакомом жанре, я все прекрасно пойму!»

Похоже, леди Майлз и правда предпочла аккуратно удалиться, как деликатно выразился Терри. Но он хотя бы попытался. И, возможно, уже тогда он знал, в чем его истинный талант. Как он потом любил говорить, «как драматург я очень хороший романист».

А насколько хороший, ему скоро предстояло узнать.

СНОСКИ

1 Хотя Терри очень часто выигрывал от умения Колина найти компромисс там, где его будто бы не существовало, порой его дипломатия все же действовала Терри на нервы. «Все думают, что Терри счастлив, если счастлив Колин, – размышлял он однажды вслух. – Но Терри счастлив, если счастлив Терри».

2 «Я ее стырил, – писал Терри, – и сбежал, пока не поднялась тревога». Но в индийской мифологии образ «мира-на-черепахе» просто представлен ярче всего. Дальнейшие исследования Терри показали, что практически любая мифология в то или иное время поддавалась обаянию черепах в космосе. И почему нет?

3 В этом договоре книга как минимум один раз по ошибке названа «Цвет денег»[56]. Впрочем, ничто не указывает, будто в «Женском часе» не понимали, что покупали.

4 И был он на самом деле вовсе даже не Джош, а Рональд. Джош – прозвище, прицепившееся к нему в художественной школе из-за сходства его творчества тех времен с творчеством сэра Джошуа Рейнольдса.

5 Давая советы по визуализации Ринсвинда, одно время Терри часто приводил в пример Николаса Линдхерста в роли Родни Троттера из ситкома «Дуракам везет» (Only Fools and Horses.).

6 В 2015‐м Нил рассказывал Daily Telegraph, что «Duran Duran» – это «худшее», что он писал, и он об этом жалеет. Сейчас те старые издания продаются на eBay за трехзначные суммы.

7 Это «Желтые страницы» на латыни – шутка Геймана и Пратчетта. Также см. «Благие знамения». Нил позже скажет, что они взяли не то слово для «желтого» и есть другое, больше подходящее для легендарного «желтого» телефонного справочника. И в самом деле, fulva – это скорее «рыжий». Нил мог иметь в виду flava или даже lutea. Но не хочется углубляться в объяснения и портить шутку.

8 Двадцать лет спустя те 40 тысяч слов «Верхних Мег» послужат основой для цикла «Бесконечная Земля» (Long Earth), написанного в соавторстве со Стивеном Бакстером.

9 «Скачки за рейнское золото» (The Race for the Rhinegold Stakes), то есть смешение вагнеровского «Полета валькирий» с комментарием скачек, – это, «возможно, в каком-то смысле один из прообразов Плоского мира, – рассказывал Терри Сью Лоули. – Просто блестяще нескончаемая шутка, которая сперва кажется затянутой, а потом именно из-за того, насколько затянулась, становится еще смешнее».

11. Лимонные реакторы, ловля издателей нахлыстом и Матушка Гусыня в исполнении Ла Ру

Об этом Терри в дневнике не рассказывает, но, пока он каждый вечер в Роуберроу наращивал количество слов, должность в CEGB бросала ему необычные вызовы. Например, в тот период он вынужден был пожертвовать драгоценными выходными, чтобы поехать в Уэльс и барахтаться в свежих трехфутовых сугробах возле города Бринмар, где ветшающие электропровода грозили упасть на небольшое скопление домов. На время замены проводки CEGB организовала размещение жителей в ближайшем люксовом отеле – на две ночи с оплатой всех расходов, что встретили с энтузиазмом все, кроме пожилых брата и сестры, отказавшихся покидать свой скромный коттедж даже на одну ночь в номере с полным обслуживанием и шоколадкой на подушке, не то что на две. Дипломатия досталась на долю Терри – не самая сильная его сторона, признавал он. Увы, история не сохранила всех подробностей переговоров. Но что нам известно – в итоге брат с сестрой согласились уехать.

Еще большего напряжения сил потребовала одна-единственная настоящая, стопроцентно не учебная тревога за все восемь с половиной лет, что Терри работал в CEGB: инцидент в Хинкли-Пойнте. 25 октября 1985 года во время ремонта реактора Б в Хинкли, у Бристольского залива, под давлением вылетел стальной болт и пробил трубу котла, вызвав утечку газа. Поскольку газ мог оказаться радиоактивным, персонал эвакуировали и снабдили антирадиационными таблетками йодида калия – не самый добрый знак и на самом деле всего второй случай в Британии, когда потребовались такие меры.

В конце концов объявили, что радиоактивный выброс находится «в допустимых пределах», признаков загрязнения за периметром объекта не наблюдается – а значит, общественности рановато собирать пожитки и уезжать в холмы. В четырехстраничном докладе, где мелькнула удивительно беспечная фраза «почти не о чем волноваться», CEGB настаивала, что повинна не более чем в излишней осторожности^1.

И все-таки в тот короткий период, когда только что разошедшаяся новость еще грозила Армагеддоном, в пресс-службе Бедминстер-Дауна, по понятным причинам, воцарился хаос: журналисты из всех новостных изданий, какие только можно вообразить, обрывали телефоны и требовали ответить, что творится в Хинкли-Пойнте, насколько так называемая утечка на самом деле опасна и что CEGB собирается предпринять. И для Терри, наконец в реальном времени столкнувшегося с катастрофой, к которой столько лет тщательно готовилась его организация, все прошло плохо.

Джулиан Кертис, командированный на день в Хинкли-Пойнт, чтобы работать с прессой у объекта, помнит, как вернулся в бристольский офис в семь вечера, огляделся и спросил, где Терри. «У него инфаркт, – ответили ему. – Его забрали в больницу».

В разгар кризиса, когда атмосфера накалилась до предела, Терри потерял сознание и рухнул на пол. Медики CEGB оказали ему первую помощь и решили вызвать «Скорую». Его увезли на носилках под звонки телефонов.

В больнице, когда Терри полностью пришел в сознание, его осмотрели. Нет, не инфаркт, а паническая атака – видимо, как и в тот раз, когда Терри упал на ковер перед Эриком Прайсом в Western Daily Press.

Лин приехала к мужу в Бристольскую королевскую больницу, а когда его выписали, отвезла его в Бедминстер-Даун, чтобы забрать его вещи. Джулиан встретил ее на посту охраны с кепкой, сумкой и курткой. Сам Терри – видимо, слегка оробевший, – остался ждать в машине.

* * *

Становилось очевидно, что Colin Smythe Limited как издательство достигло предела того, чем могло помочь карьере Терри Пратчетта. Что там: верность крошечному независимому домашнему предприятию, которое главным образом специализируется на исследованиях ирландской литературы, могла ему только помешать. «Терри хотел известности, – говорит Колин, – а я ее дать не мог». Когда они обсуждали, куда ему перейти, у Терри был только один вариант. «Он хотел в Gollancz, потому что считал, что у них лучший каталог фантастики», – говорит Колин.

К слову о преимуществах издателя-джентльмена: Колин выпускал книгу о рыбалке нахлыстом^2. В процессе один из публиковавшихся у него ученых, Джо Риппиер, предложил спросить совета у его друга, любителя рыбалки Дэвида Бернетта. Колин так и поступил – и родилась новая дружба. Дэвид Бернетт в свободное от рыбалки время работал директором Gollancz. Колин мог с легкостью подкинуть Бернетту имя знакомого писателя, который ему явно бы подошел.

Малкольм Эдвардс, на тот момент заведовавший фантастикой в Gollancz, вспоминает, как вскоре после этого «Дэвид Бернетт украдкой поинтересовался, что я думаю об “об этом Пратчетте”». На тот момент Эдвардс, хотя и знал о растущей репутации Терри, еще не читал «Цвет волшебства». А еще его завалило работой – он редактировал всю фантастику издательства в одиночку, «даже без временного помощника». Так рукопись следующей книги Терри, «Творцов заклинаний», которую услужливо предоставил Колин, перешла к младшему редактору Бернетта, Эльфреде Пауэлл, занимавшейся в первую очередь переводами – в том числе книг французской писательницы Франсуазы Саган. Пожалуй, не самый подходящий человек для такой работы. «Не знаю, поняла ли она, что это юмористический роман», – заметил Эдвардс.

Решив, что мнение со стороны не повредит, Эдвардс заказал отзыв на «Творцов заклинаний» Дэвиду Лэнгфорду, положительно отрецензировавшему «Цвет волшебства» для журнала White Dwarf. 33‐летний Лэнгфорд уже и сам заслужил репутацию остроумца, а значит, теоретически, был в состоянии заметить, что «Творцы заклинаний» – это юмористический роман^3. Так и вышло. Лэнгфорд прислал свой вердикт 5 февраля 1986 года, сделав следующие выводы: «Терри Пратчетт – настоящий юморист, и эта книга подарит много улыбок – пусть и не такого заливистого смеха, как «Цвет волшебства»… Рутинные пассажи обычно оживляются меткими и короткими шутками… Впрочем, кажется, юмору не хватает опоры в виде крепкой истории: если не сохранять уровень юмористической изобретательности одинаково высоким, в моменты провисания сюжета одними шутками читателя не удержать… Книга хорошо написана и вполне публикуема в нынешнем виде. Надеюсь, что ее опубликуют, – но сперва предпочел бы подтянуть первые двести страниц».

Так начались новые важные рабочие отношения Терри. Лэнгфорд – практически живая энциклопедия британского юмора – одновременно сильно впечатлил и сильно раздосадовал Терри тем, что понял, откуда взялось имя Ринсвинда: оно было позаимствовано у рыжебородого гнома Чарма Ринсвинда из колонки «Кстати говоря» (By the Way) Дж. Б. Мортона, выходившей в Daily Express в 1950–1960‐х^4. Лэнгфорд также предоставил Gollancz подобные отзывы на рукописи «Мора, ученика Смерти» (отзыв занял десять страниц), «Посоха и шляпы» (Sourcery) и «Вещих сестричек» (Wyrd Sisters). После этого Терри начал общаться с ним напрямую – сперва в письмах, а с 1994 года – по электронной почте, вплоть до «Шмяк!» (Thud!), 34‐го романа о Плоском мире. Терри стал называть это «отправкой книг на лэнгфордизацию», которая очень помогала ему дорабатывать и шлифовать тексты^5.

Если Gollancz обрадовал отзыв Лэнгфорда на «Творцов заклинаний», еще больше его, возможно, обрадовал очередной рекламный триумф Дайан Пирсон: она снова договорилась о сериализации книги Терри в «Женском часе». И, вероятно, они продолжили радоваться, узнав, что Corgi уже заказало цветную иллюстрацию для издания в мягкой обложке Джошу Кирби – это сэкономило самому Gollancz время и деньги. Так или иначе, издательство предложило контракт и на «Творцов заклинаний», и на еще две книги Терри: все три должны были выйти под брендом Gollancz «в сотрудничестве с Colin Smythe Limited».

14 марта 1986 года Терри записал в дневнике: «Похоже, гонорар Gollanz [sic] перевалит за 3 тысячи фунтов за книгу». Договор подписали 2 мая 1986 года, после чего он немедленно получил 4500 фунтов с гарантией еще 1500 за каждую из трех книг. Переводя на деньги 2021 года, это 11 200 фунтов аванса и три дальнейших платежа около 3700 фунтов каждый^6. То есть ни в коем случае не баснословные деньги. Но все-таки деньги. И, конечно, еще были роялти, если книги разойдутся. Если.

Вскоре после подписания договора, в июне 1986‐го, вышла «Безумная звезда» – последнее издание Терри в твердой обложке от Colin Smythe Limited. «Что вас смешит?» – вопрошал рецензент ведущего мужского журнала Knave, рассказывая о своей рефлекторной неприязни к любой книге, на обложке которой утверждается, что она смешная. «Почти никогда не смешная». Но здесь, считал рецензент, перед нами исключение. «Идите и покупайте. Сейчас же. В смысле – она смешная». Автор этой убедительной просьбы? Выдающийся литератор У. К. Галл, он же Нил Гейман^7.

За год до этого Дэйв Басби предположил, что Терри пора вернуться на фантастические конвенты – хотя бы ради рекламы. «Его всего передернуло», – говорит Дэйв. И все же в сентябре 1985‐го Терри отправился на Фэнтезикон в Бирмингеме, где участвовал в круглом столе и где, по словам очевидца, сидел в баре с полной сумкой своих книг, представляясь писателем каждому, кто готов был его выслушать. В дневнике Терри на Amstrad только сухо отмечено: «Атмосфера для своих».

Через месяц он уже был в Ковентри, на Новаконе‐15 – фантастическом конвенте Мидлендса, где поужинал с Джоном Браннером. А на следующую Пасху – на Истерконе в Глазго. «Ничего особенного. Ехал 7+ часов, – пишет Терри, но почти сразу добавляет: – Записался на Истеркон в Браме на следующий год». В сентябре 1986‐го он снова оказался на Фэнтезиконе в Бирмингеме – «снова сплошные тусовки, слишком большой уклон в хоррор», – но перед этим ему пришлось отказаться от приглашения на ярмарку компьютерных игр: тот момент, когда мы видим конфликт ночной и дневной работ Терри. «В субботу я буду на автограф-сессии в “Андромеде”8, – объяснял Терри в извинении Мэнди Кейхо из Macmillan Software: – А в воскресенье должен быть на одной из наших электростанций». Ох уж эти банальные отговорки. Хоть один британский писатель делил свои выходные между автографами в Бирмингеме и днем открытых дверей CEGB в Беркли? Эти конкурирующие обязательства – перед издательствами и перед общественным имиджем национального поставщика электроэнергии – со временем будут становиться все более неподъемными.

Corgi выпустило «Безумную звезду» в мягкой обложке сразу после твердой обложки от Colin Smythe Limited, 5 сентября 1986 года. И вот теперь обороты действительно нарастали. Всего через два месяца, в начале ноября, Терри с явным удивлением пишет Марку Смиту, редактору в Corgi: «Судя по роялти за “Цвет волшебства”, за весь 1985 год было продано 19 тысяч экземпляров, а по вашим словам выходит, что “Безумная звезда” УЖЕ значительно превысила это число за первые три месяца. И сейчас ЦВ… продается в среднем по тысяче экземпляров в месяц – видимо, по инерции от БЗ. Я вас правильно понял?»

Правильно-правильно. Corgi напечатало 34 100 экземпляров «Безумной звезды» – и они разлетались, как горячие пирожки. К тому же покупатели немедленно возвращались в магазины за первой книгой. Нарастал эффект снежного кома, и в свете этого феномена – и перед лицом показателей продаж – то напряжение, что десять лет назад вызывали у Терри сиквелы, явно растаяло в теплом сиянии прагматизма. Его письмо Марку Смиту продолжалось так:

«Значит, если говорить о будущем, публикация книг циклами стимулирует продажи предыдущих книг. Писать о Плоском мире просто – ну, сравнительно^9, – и велико искушение продолжать это делать, пока жила не иссякнет (смею признаться, сейчас, когда “Мор” уже на финишной прямой, на задворках моего сознания уже зреет пятая книга о Плоском мире – о Ринсвинде и Сундуке). Короче говоря, если вы, как издатель, скажете мне: “Мы продадим все, что ты напишешь о Плоском мире, не волнуйся”, – тогда целая жизнь писательства за деньги склонит меня к положительному ответу».

Терри начал подозревать, что литературой все-таки можно заработать на жизнь. Оставался последний вопрос: может ли он позволить себе уйти с работы, чтобы это проверить?

* * *

«Творцы заклинаний» вышли в твердой обложке 15 января 1987 года – и снова без вечера белого вина с закусками, несмотря на смену издателя. «Gollancz редко закатывало вечеринки, – говорит Малкольм Эдвардс. – Ливия [Голланц, председатель совета директоров Gollancz] была воинствующей трезвенницей». Ничего страшного. Дайан Пирсон подгадала время так, что перед публикацией книгу зачитали в «Женском часе». Естественно, роман снова урезали – хотя возражений Терри на этот счет история не сохранила, – и теперь его читала английская актриса Сара Бейдел. В выпуске Radio Times той недели роман описали так: «Когда волшебник Драм Биллет перед смертью передает свой волшебный посох новорожденному ребенку, это ставит под удар столетия священных обычаев. Ведь вместо восьмого сына восьмого сына рождается дочь. А всем известно: “Женщины не могут быть волшебниками!”»

В этой книге Терри представил читателям матушку Ветровоск, которая уже скоро вернется в «Вещих сестричках» (1988), и Эскарину Смит, которая вернется только 23 года спустя – в «Платье цвета полуночи» (2010). И в этой книге Терри четко дал понять, что раз уж ломает традиции фэнтези, то заодно сломает и присущие фэнтези шовинизм и женоненавистничество. И площадки лучше «Женского часа» для этого было не найти. Книгу снова разбили на десять выпусков, но в этот раз чередовали с беседами о юридических последствиях развода, интервью с женщиной, которая заведовала коммерческими вопросами Данфермлинского футбольного клуба, и интервью с дрэг-квин Дэнни Ла Ру, который в этот праздничный период ставил для жителей Бата “Матушку Гусыню”. И снова реакцией публики был чистейший восторг.

А дома в Роуберроу десятилетняя Рианна услышала по радио фразу «автор – Терри Пратчетт» и впервые осознала, что хобби, которое каждый вечер приковывало отца к компьютеру, имеет какую-то ценность и во внешнем мире. Она поставила свой ярко-желтый кассетный проигрыватель поближе к радио и нажала «запись».

Теперь «Творцы заклинаний» получили известность – заслуга «уморительно смешного мистера Пратчетта», как писали в The Times, – и после осторожного первоначального тиража Gollancz в 2750 экземпляров их допечатают в твердом переплете еще шесть раз. А «Творцы заклинаний» отсылали читателей к «Безумной звезде», а та, в свою очередь, отсылала к «Цвету волшебства» – и снежный ком все рос и рос.

А Терри за всем этим наблюдал. Ему было 39, не за горами сорокалетие. На руках – договор с крупным издательством еще на две книги, и это занятие приносит если не баснословные богатства, то хоть что-то. И у него в голове еще горы материала. Если не сейчас, то когда?

15 июля 1987 года Терри написал Мартину Кэю, руководителю пресс-службы Юго-Западного филиала CEGB:

«Дорогой Мартин.

В дополнение к моему более неформальному письму на прошлой неделе, думаю, я должен уведомить вас о намерении уволиться из CEGB в конце октября. Это уведомление за три месяца.

Хотя я, разумеется, постараюсь помочь со всеми трудностями, которые может вызвать мой уход, сомневаюсь, что смогу официально согласиться на период уведомления больше трех месяцев – боюсь, тогда он почти наверняка станет бесконечным.

Искренне ваш,

Терри Пратчетт»

А потом написал бухгалтеру, которому каждый год исправно сообщал о своих не самых солидных заработках с фриланса. Будь Терри благословлен даром ясновидения, он мог бы сказать: «Тебе понадобится калькулятор побольше, потому что скоро я буду грести деньги лопатой». Но на деле он выразился уклончивей:

«Благодаря нескольким договорам, которые я подписал, пожалуй, будет прибыльнее – и явно приятнее – стать самозанятым. Я бы хотел как можно скорее встретиться в удобное для вас время, чтобы обсудить некоторые нюансы. Главным источником доходов станет художественная литература и фрилансерская журналистика как запасной вариант».

А затем он позвонил Колину Смайту. «Он сказал: “Я увольняюсь”, – говорит Колин. – Причем только постфактум, но он явно это очень серьезно обдумал и просчитал. Он пришел к выводу, что в краткосрочной перспективе уровень его доходов упадет, но потом, вероятно, все будет хорошо».

На деле убедительное доказательство того, что он вполне переживет этот безрассудный переход, пришло раньше, чем ожидал Терри. Сейчас, когда «Мор, ученик Смерти», четвертый роман о Плоском мире, планировался на ноябрь, а «Посох и шляпа», пятый, – на следующий май, Колин уже подумывал о следующем договоре и считал это удачным моментом, чтобы подумать о долгосрочной перспективе. Решив не размениваться по мелочам, он начал искать возможность заключить договор сразу на следующие шесть книг. И в первую очередь он, вполне естественно, обратился в Gollancz. Малкольм Эдвардс пригласил Колина и Терри на ужин в «Ту Бриджес Плейс» – излюбленное работниками литературы местечко только для своих, на задворках Ковент-Гардена в Лондоне. Там, за картофельным пюре с колбасками и луковой подливой, Эдвардс без обиняков заявил Терри: «Я могу сделать из тебя автора бестселлеров».

Переговоры продолжались какое-то время. По словам Терри, Колин позвонил ему на работу в Бедминстер-Даун в сентябре, когда до увольнения оставалось несколько недель, и назвал сумму, которую Gollancz готово заплатить за его книги в обозримом будущем.

«Коллеги говорят, я очень аккуратно положил трубку, – писал Терри, – встал, налил кофе, какое-то время смотрел в окно, потом перезвонил и сказал: “Что?”»

306 тысяч фунтов – эквивалент 740 тысяч фунтов в 2021 году^10. Gollancz предлагало по 51 тысяче за каждый из следующих шести романов. Это уже не походило на «падение уровня доходов». Такая вероятность только что была сметена с лица земли.

Сделку заключили только 8 декабря 1987‐го, когда Терри наконец поставил имя и подпись под договором на «“Вещих сестричек” и пять дальнейших взрослых романов подобного характера», тем самым инициировав первый платеж в 72 тысячи фунтов и обретя уверенность, что ему будет приходить по 13 тысяч за каждую сданную книгу, каждое издание в твердой обложке и каждое издание в мягкой, причем при его текущих темпах работы он будет получать все три платежа дважды в год. Колин между тем сократил свою двойную роль агента/издателя и стал исключительно агентом Терри, получив типично пратчеттовское одобрение: «Он сказал: “Тебе я не доверяю меньше всех”».

Теперь уход из CEGB казался заметно менее рискованным, чем в июле, когда Терри только подавал уведомление. Впрочем, расставание со Столом Восьмерых все равно прошло эмоционально. Джулиан Кертис и другие коллеги по пресс-службе подарили ему пачку сигар «Гамлет» и кассету «Мелодия на струне соль» Баха, оформленные в рамочку с инструкцией: «В случае ядерной катастрофы разбить стекло»11. На прощальной церемонии Джулиан набрался смелости задать вопрос, который мучил его уже довольно давно: «Я не стал персонажем твоих книг?» Терри ответил, что ему придется их купить, чтобы узнать.

Прощальным подарком Стола Восьмерых стал рабочий «лимонный реактор высокого давления»: два лимона на постаменте, под одинаковыми стеклянными куполами, дающие энергию для свечения диодной шкалы. Еще ему подарили мягкого плюшевого орангутана с бананом в одной руке и книжкой в другой – дань уважения Библиотекарю из Незримого Университета. Они шутили, что Терри – единственный известный науке человек, бросивший работу в национальной корпорации, потому что она мешала ему зарабатывать деньги.

Потом он пошлет им из Роуберроу благодарственное письмо в формате «анализа состояния лимонного реактора» для сведения «цитрусового отдела Комитета по ядерной безопасности».

«ЛР все еще успешно работает, – писал Терри, – несмотря на возникшую на половине топлива масштабную коррозию милого сине-белого цвета. После критического осмотра признана возможной перегрузка топлива на ходу; мы уверены, что к моменту, когда будет необходимо избавиться от лимона, мы найдем для этого общественно приемлемый метод». Еще он упомянул, что размышляет о замене лимонов на яблоки: «Мне все-таки привычнее реакторы с ядрами»[57].

Послал он весточку и о Библиотекаре: «Новый помощник управляющего еще не доел банан. Но в силу его умения слушать и глубокого понимания человеческой природы я подумываю назначить его директором отдела кадров».

Он явно скучал по бывшим коллегам. 9 ноября, все еще привыкая к новому утреннему маршруту на работу – до стола в домашнем кабинете – и к новому рабочему месту, где ресторан для персонала – не более чем кухня, а в туалете – всего одно зеркало, Терри написал Столу Восьмерых в Бедминстер-Даун несколько скорбное письмо.

«Дорогие мои.

Страдая в холодных водах самозанятости, гадая, откуда на самом деле свалились все эти деньги, я вспоминаю вас и нашу тихую размеренную жизнь, что знали мы в Бедминстер-Дауне. Вчера вечером в разговоре о ядерной энергии с любителями фантастики в Манчестере я поймал себя на том, что до сих пор пользуюсь местоимением “мы”, так что теперь записался в Бристольскую королевскую больницу, чтобы удалить CEGB из головы хирургическим путем.

Вот что я пока узнал о работе на дому: дневному телевидению еще есть куда расти.

Это были интересные семь лет^12, и с вами было здорово работать. Ох. Вдруг понял: возможно, я больше никогда не увижу AE17^13.

Но, впрочем, подозреваю, что с вами мы скоро увидимся.

Терри»

И они правда скоро увиделись. В следующем месяце он встретился со Столом Восьмерых на рождественском корпоративе CEGB – и потом старался воссоединяться с ними в Бристоле почти каждое Рождество до самой смерти.

И все же он знал, что сделал правильный выбор. В выходные он копался в огороде. Лин вышла с чашкой чая и застала его сидящим под деревом в задумчивом настроении.

– Ты в порядке, Терри? – спросила она.

– Да. Вроде бы да, – сказал он. – Если я правильно разыграю карты, мне до конца жизни больше не придется работать ни дня.

СНОСКИ

1 Скепсис относительно этого внутреннего вердикта еще звучал в палатах парламента даже в апреле следующего года, когда депутат от Йовила мистер Пэдди Эшдаун потребовал широкого расследования в интересах «прозрачности в вопросах, касающихся ядерных веществ». Если бы спросили Терри, он бы наверняка был с мистером Эшдауном настолько прозрачным, насколько бы ему это оплатили в CEGB. Но его не спросили.

2 Во избежание недоразумений, это книга «Человек будет рыбачить» (A Man May Fish) Т. К. Кингсмилла Мура. А не та, которую так долго искал Дж. Р. Хартли в знаменитой рекламе «Желтых страниц»[58] – или, как их, пожалуй, следует называть здесь, Liber Paginarum Fulvarum.

3 Его роман «Учреждение Лики» (The Leaky Establishment) 1984 года – остроумная история о центре ядерных исследований. Когда его переиздали в 2001 году, Терри написал предисловие, начинавшееся так: «Ненавижу Дэйва Лэнгфорда. Эту книгу должен был написать я. Сам Бог хотел, чтобы ее написал я». Терри назвал роман «забытой классикой» и поставил в один ряд с «Оловянными солдатиками» (The Tin Men) Майкла Фрейна.

4 Терри уже успел вытеснить Мортона из памяти и считал имя собственным изобретением, и ему отнюдь не понравилось напоминание об обратном. Между прочим, даже сам Гилберт Кит Честертон считал, что у Дж. Б. Мортона, писавшего «Кстати говоря» под псевдонимом Бичкомбер, – «величайшая юмористическая плодовитость среди англичан». Мортон определенно умел пошутить: однажды он оставил пустые бутылки из-под бурого эля на пороге Вирджинии Вулф в Блумсбери.

5 Исключение, сказал мне Дэвид, – романы о Тиффани Болен: «Они не нуждались в лэнгфордовских комментариях, потому что видение Терри было таким ясным и сильным, что ему оставалось лишь, цитирую по памяти, “перепечатывать слова, которые он видел на внутренней стороне век”».

6 Суммы получены с помощью inflationtool.com и основаны на уровне инфляции в Великобритании с 1986‐го по 2021‐й в 151,07 %.

7 Нил, человек строгих принципов, вскоре перестал писать для Knave, потому что журнал решил стать проще и теперь в основном состоял из фотографий голых женщин – вместо того, чтобы только частично состоять из фотографий голых женщин.

8 Специализированный книжный магазин фантастики Роджера Пейтона в Бирмингеме.

9 Важное примечание: сравнительно просто для Терри. Не пытайтесь повторить это дома. Или, вернее, пытайтесь на здоровье, но не расстраивайтесь, если, как говорится, результат не будет соответствовать изображению на пачке.

10 Снова подсчитано с помощью inflationtool.com, с уровнем инфляции в 141,99 %. 51 тысяча фунтов за каждую книгу – это 123 тысячи, а первый платеж в 72 тысячи в пересчете на сегодняшние деньги составляет 174 тысячи (где «сегодня» = лето 2021 года).

11 «Счастье – это сигара “Гамлет”», – настаивала бешено популярная серия рекламных роликов того времени, подчеркивая успокаивающие свойства продукта в моменты кризиса.

12 На самом деле почти восемь с половиной.

13 Стандартная заявка на возмещение личных расходов в CEGB. Не стоит говорить, что ей никогда, ни в коем случае не злоупотребляли.

Часть вторая

12. Шляпа лорда Нельсона, вопящая обезьяна и тайна шерри

А теперь – один вечер Терри Пратчетта в 2006‐м: он – в фиолетовом бархатном пиджаке с черными шелковыми лацканами, в серебристом «Мерседесе» с личным водителем – едет по Чизвикской эстакаде в Лондон, минуя желтый электрический щит с надписью: «“САНТА-ХРЯКУС” ТЕРРИ ПРАТЧЕТТА».

Бывший пресс-секретарь Юго-Западного филиала «Централ Электрисити Дженерейтинг Борд», а ныне – человек, чье имя сияет в огнях: Терри Пратчетт в расцвете сил.

А вот машина останавливается у кинотеатра «Керзон» в Мейфэре, и он – в фирменной черной федоре, с чисто декоративной белой тростью с серебристым набалдашником в виде черепа – выходит из лимузина в сияние вспышек и крики фотографов и фанатов, столпившихся вдоль дороги.

А вот он с Дэвидом Джейсоном, Мишель Докери и Найджелом Плэйнером, улыбается фотографам на красной ковровой дорожке – то есть на самом деле на белой, ведь это «Санта-Хрякус», а кто не мечтает о белом Страшдестве?

А вот он после показа, на афтепати в баре «Зета» в подвале «Парк-Лейн Хилтон», где носят подносы с ванильным мартини и где общий счет – оплаченный Sky – чуть-чуть не дойдет до 15 тысяч фунтов. Хотя это неважно, потому что Дэвид Джейсон ненароком сделает одолжение рекламщикам Sky, попавшись на глаза фотографам в не слишком трезвом виде по пути от двери отеля к машине и тем самым спровоцировав поток заголовков в стиле «Лавли Джабли Бабли»[59] в таблоидах, – такую рекламу ни за какие деньги не купишь.

А вот Терри Пратчетт на следующее утро: снова за столом в Часовне, где нет места теплым воспоминаниям о пафосных мероприятиях и где прошлая ночь на самом деле не представляет интереса, потому что она прошлая и потому что, несмотря на бурную деятельность во внешнем мире – аншлаги на книжных турах, многолюдные фанатские конвенты, премьеры телеэкранизаций, – все и всегда обязательно сводится к человеку, который сидит за экраном в одежде для работы в огороде и пишет следующую книгу.

– Награда за доброе дело, – привык говорить Терри, – сделать еще одно доброе дело.

* * *

Работу он, конечно, бросил поздновато, о чем с горечью вспоминал под конец, когда время было на исходе и мы теряли его на скорости 100 миль в час.

В сентябре 2010‐го в лондонском книжном мегамаркете «Уотерстоунс» на Пикадилли состоялась презентация «Платья цвета полуночи» – предпоследнего романа о Плоском мире и Тиффани Болен. После обратного отсчета до полуночи Терри – в красной ночной сорочке в стиле Крошки Вилли Винки[60] и соответствующем ночном колпаке с пушистым помпоном – подписывал книги до часу ночи^1. Я сидел рядом и ставил печать на подписанные страницы – таким способом мы боролись с ухудшением его почерка. Вначале мы первым делом ставили печать, чтобы Терри было куда целиться, – черные линии помогали справиться с пространственной дезориентацией. Позже это стало дополнительным официальным украшением той закорючки, что у него в принципе получалось поставить. Начиная с «Финта» 2012‐го, когда он уже почти не владел ручкой, штемпель служил рамочкой, куда он ставил отпечаток большого пальца. Но в ту ночь в «Уотерстоунсе» я вновь поразился неизменной способности Терри окунаться с головой в такие мероприятия и не выглядеть усталым даже отдаленно. И лишь позже понял, что на том этапе сами эти мероприятия были атомной электростанцией, дававшей ему энергию.

В ту ночь он и озвучил публично сожаление, о котором я только что сказал. Перед полуночными автографами Терри вышел на сцену «Уотерстоунса» для часового интервью с актером Тони Робинсоном – к этому времени уже многократно заверенным, что Терри не любит сокращения, а не его лично. Тони, его жена Луиза, Терри, Рианна и я весь вечер готовились к этой части, знакомясь с коктейльным меню «Вирасвами» – индийского ресторана на Риджент-стрит. Затем Терри и Тони получили время на подготовку в гримерке «Уотерстоунс», хотя уже тогда было ясно, что они будут импровизировать. Коктейли не оставили других вариантов^2.

В этом интервью Тони и спросил, какой совет Терри дал бы себе в молодости.

– Почаще занимайся сексом, пока можешь, – с ходу ответил Терри. Но потом призадумался. – Я жалею, что не начал зарабатывать литературой раньше, – сказал он наконец. – Я бы мог стать писателем на полную ставку, наверное, лет за десять до того, как стал.

Во что бы вылились эти десять лишних лет в случае Терри Пратчетта? В еще 20 книг? Так или иначе, это объясняет, почему в 1987‐м, наконец рискнув и променяв CEGB на Гейз-коттедж и «холодные воды самозанятости», как он выразился в письме бывшим коллегам, Терри ворвался в новую профессию с энергией человека, желающего наверстать упущенное время.

Избавление от ежедневных поездок в Бристоль и обратно как минимум позволило ему начинать день расслабленно. Больше не нужно было вскакивать и одеваться на выход. Он полюбил шум чайника поутру, рассказывала мне Лин, и какое-то время сидел в постели – пил чай, обрабатывал идеи, которые развивались у него в мозгу всю ночь, обсуждал их с ней. Она зачитывала ему выдержки из газет.

Но дальше ему требовалось расписание – как расписание офисного дня, только строже. Он запирался в комнате – с одними лишь хищными растениями и иногда кошкой в качестве компании. Его ничто не должно было отвлекать. Количество слов в день стало еще важнее, если это только возможно, – теперь он повысил планку до трех тысяч. Расставание с формальным рабочим местом как будто только усилило его одержимость. «Он полностью сосредоточился на успехе в новой жизни, – говорит Дэйв Басби. – Он рассказывал мне, что в пятницу днем, чтобы расслабиться, вычитывает то, что написал. Такой у него был разгрузочный день». В профессии, славящейся ленью и прокрастинацией, называемыми творчеством, которая, как гласят стереотипы, в крайних своих проявлениях предполагала целые дни в шелковом халате и бокал шампанского в 11 утра, Терри как будто выбрал подход настоящего синего воротничка – можно сказать, промышленный. И был непреклонен в решении поставить работу выше всего остального, что могло претендовать на его время.

Лет в девять или десять Рианна нарисовала шляпу и подписала: «Я люблю папу, но он очень занят».

Он был занят творчеством и все больше – рекламой этого творчества, которая часто уводила его из дома: на автограф-сессии, конвенты фантастики и фэнтези, игровые ярмарки, книгоиздательские выставки. Он рекламировал так же исступленно, как писал. На фантастических конвентах он снова встречался с теми писателями, которыми восхищался и с кем познакомился, когда был еще подростком с одним-единственным рассказом за плечами, – с Брайаном Олдиссом, Майклом Муркоком, Джоном Браннером. Тогда они звали его «парнишка», но теперь, когда он прорвался, начал продавать книги и зарабатывать репутацию… что ж, они так и продолжали звать его «парнишка», что его крайне раздражало. «С фэндомом такая штука, – говорил Терри. – В нем никогда не поднимешься выше того положения, в котором в него попадаешь». И все-таки теперь это была работа. И он вкалывал.

Он работал над образом – «развивал личный бренд», как бы мы сказали сейчас. Тут очень кстати оказалась шляпа. Ее он купил в начале 1988‐го, в «Лок энд Компани» на Сент-Джеймс-стрит, в редком припадке мотовства во время поездки в Лондон на встречу с издателями. Этот магазин восемнадцатого века с интерьером в темно-зеленых тонах и сам по себе надолго стал предметом увлечения Терри, а также в конце концов попал в книгу «Финт». Ему нравился и «Бейтс» напротив Пикадилли-аркейд, с чучелом кота Бинкса, обитавшего в лавке еще в двадцатых, а после увековеченного в стильном цилиндре и с турецкой сигаретой. Но именно «Лок энд Компани» надели хомбурги на голову Черчилля и котелки на голову Чарли Чаплина, это «Лок энд Компани» предоставили лорду Нельсону двууголку, в которой он погиб на корабле «Виктори». В начале нулевых, когда «Лок энд Ко» нацелились на молодую модную аудиторию с рекламной кампанией «Лок-н‐Ролл», Терри возмутился. «До “Лок энд Ко” надо дорасти», – говорил он.

Шляпа, которую купил сорокалетний Терри Пратчетт, – не федора, а луизиана, как он старательно поправлял всех, кто делал эту ошибку. В следующий визит в «Лок энд Компани» продавцы ему объяснили, что нет, это действительно федора, и она была федорой все время (а «Луизиана» – это название модели). Но не суть. Всего один этот предмет с практически абсурдной легкостью подарил ему Образ. Его запомнили даже те, кто не читал его книг и не очень-то к этому стремился. В первые дни он дополнял федору черной кожаной наплечной сумкой и черной курткой «Левайс» – из тех времен, когда «Левайс» их еще выпускал, – и для первых фанатов это тоже стало характерными чертами Терри. Но именно шляпа обладала воистину преображающей магией – в том смысле, что стоило ему ее надеть, как он становился «публичным Терри Пратчеттом», что требовалось от него все чаще. И, конечно, сняв ее одним простым движением на пороге Гейз-коттеджа, он снова становился собой. Он называл это «антимаскировкой»3.

Однако, несмотря на его растущую популярность, еще не все знали о смене его статуса. Однажды, когда он уехал в автограф-тур, Лин разбудил звонок в час ночи. Это был журналист со срочным вопросом к Терри Пратчетту.

– Но его нет, – сказала Лин. – И сейчас середина ночи…

– Разве это не номер пресс-секретаря CEGB? – спросил голос.

Такие звонки поступали в самые разные часы еще больше года после увольнения Терри, чередуясь со звонками писателю Терри Пратчетту.

Вначале, когда он возвращался из таких поездок, Лин забирала его с вокзала Бристоль-Темпл-Мидс на своем серовато-коричневом «Остине 1100» – не самой броской машине. Однажды вечером, возвращаясь домой в час пик, Терри вышел с вокзала в толпе других пассажиров, направился к ряду ждущих машин, открыл дверцу с пассажирской стороны, сел и начал пристегиваться. Женщина за рулем, которую он видел впервые жизни, сказала: «Вы, видимо, думаете, что я ваша жена». Терри извинился и вышел.

То было время практически нескончаемой работы – но, к его радости, очень быстро обнаружилось, что она окупается. Однажды в воскресенье, в редкий выходной Терри, Лин открыла газету на странице со списком бестселлеров и тут же вышла к нему во двор.

– Терри, ты на второй строчке! – объявила она.

Терри на секунду задумался, затем по своему обыкновению разрушил торжественность момента:

– А кто на первой? – спросил он.

– Стивен Кинг.

– Да, – сказал Терри, – и что-то мне подсказывает, он сейчас не заклеивает прокол на велике своей дочери.

* * *

Слава обрушилась на него очень громко и очень быстро. В те годы карьера Терри разогналась до сверхсветовой, все важные показатели головокружительно взлетели. В первые дни его писательства на полную ставку, в ноябре 1987‐го, Corgi выпустило «Творцов заклинаний» в мягкой обложке тиражом 61 тысяча экземпляров. Спрос оказался таким большим, что их допечатали в том же году и еще два раза – в следующем. Год спустя, в ноябре 1988‐го, тираж «Мора» в мягкой обложке от Corgi составил 111 500 экземпляров – и снова их смели так быстро, что допечатку пришлось делать почти сразу. Тираж книги «Посох и шляпа» в мягкой обложке – 154 500, «Мрачный Жнец» (Reaper Man) – 175 000, «Дамы и господа» (Lords and Ladies) – 242 000… Если первый тираж «Цвета волшебства» в твердой обложке от Colin Smythe Limited в 1983 году составил чуть больше 500 экземпляров, то первый тираж «Carpe Jugulum. Хватай за горло» в твердой обложке в 1998‐м – 160 000, плюс еще 322 000 в мягкой на следующий год. И все продавались без остатка. К Рождеству 1998‐го «Carpe Jugulum» был главным бестселлером среди изданий в твердой обложке, а «Патриот» одновременно был главным среди мягких. Ранее в том же году «Последний континент», в котором Терри отправился в отдаленные края Плоского мира и открыл нечто подозрительно смахивающее на Австралию, двенадцать недель продержался на первой строчке списка бестселлеров в твердой обложке. За девяностые Терри продавал в среднем три миллиона книг каждый год. Никто в Британии не продавал больше, и, как любили говорить в газетных статьях, если поставить все проданные пратчеттовские книги в один ряд, он протянулся бы… ну, оттуда, где вы стоите, до какого-нибудь очень далекого места^4.

Неизбежно росли и авансы. Они увеличились с 51 тысячи за книгу до 200 тысяч за книгу, а потом – и до 400 тысяч. И росли бы дальше, если бы не встретили сопротивление с, наверное, самой неожиданной стороны – от самого Терри. После сделки с Gollancz на шесть книг, которая унесла его из безопасной гавани обычной работы и закончилась в 1991‐м на «Ведьмах за границей», он решил, что больше не желает работать под давлением долгосрочного контракта: на практике ответственность его больше нервировала, чем успокаивала. Он попросил Колина договариваться не больше чем на две книги зараз и лишь дождавшись, когда обе уже будут начаты, а в каких-то случаях – когда одна уже будет закончена. Тогда Терри звонил Колину и говорил: «Кажется, у нас есть книга». А Колин звонил издателю – и начинались переговоры.

Если не считать того, что они проходили за долгими обедами с вином, они не всегда отличались размахом. У Терри было свое категорическое и, можно даже сказать, пуританское представление об авансах. Если он сомневался, что аванс отобьется за три года и что книга принесет прибыль и роялти, он отказывался его принимать. Поскольку такие принципы не то чтобы широко распространены среди писателей, его отношение приводило к нетипичным сделкам. Например, однажды Transworld предложило ему 125 тысяч фунтов за книгу для читателей младшего возраста. В середине девяностых щедрым предложением за такую книгу считалось что-то около 25 тысяч, так что шестизначная сумма красноречиво демонстрировала уверенность в его мастерстве. Колин, естественно, поспешил восторженно рассказать об этом Терри. Разговор вышел короткий и резкий. А затем Колину пришлось звонить в Transworld:

– Я передал ваше предложение Терри – и, боюсь, он недоволен.

Колин говорит, что на этом месте сделал небольшую паузу, чтобы хотя бы насладиться эффектом.

– Нет, он сказал, что это слишком много, и просил договориться на меньшую сумму.

Те же сомнения со стороны Терри повлияли на аванс за «Благие знамения» – книгу 1990 года, написанную в соавторстве с Нилом Гейманом. В 1985‐м Нил показал Терри свой файл на 5282 слова, где набросал задумку сюжета, в котором Вильям Браун – персонаж писательницы Ричмал Кромптон – каким-то образом стал Антихристом. Терри идея понравилась и запала в память. Пару лет спустя он позвонил Нилу и спросил, не развивал ли тот ее. Нил, у которого в то время на уме была серия «Песочный человек» (The Sandman) для DC Comics, ответил, что особо о ней не вспоминал. Терри сказал: «Ну а я знаю, что будет дальше, так что либо продай идею, либо давай писать вместе». Нил сразу понял, какой вариант предпочитает. Как он говорит: «Будто позвонил Микеланджело и сказал: “Давай вместе покрасим потолок”»5.

И так, в основном ради эксперимента, они приступили к книге вдвоем. Это было скорее развлечение – проект на заднем плане, от которого не зависело ничего, кроме их настроения. По словам Терри, они «были двумя веселящимися парнями, которым нечего терять». А еще они были двумя парнями, которые работали в очень разные часы дня. У Нила в тот период жизни была аллергия на утро, и он вставал к обеду под череду резких сообщений на автоответчике от соавтора – в основном вариаций на тему «Просыпайся, ленивый засранец».

Как-то раз Нил остался в Роуберроу на выходные, чтобы поработать над книгой. В воскресенье утром, дожидаясь, когда их гость проснется и поприветствует остаток дня, Терри и Лин услышали шум в гостевой спальне наверху. Они встали на лестничной площадке перед дверью и прислушались. Изнутри доносился мягкий стук и что-то вроде биения крыльев.

Да что он там делает?

Терри тихо приоткрыл дверь и обнаружил, что Нил, только что проснувшийся, сидит в постели, уставившись на двух голубей, которые влетели в открытое окно и теперь отчаянно пытались выбраться.

И все же, несмотря на рассинхронизированную работу и помехи в виде заблудившихся птиц, на свет родилась книга, где ангел Азирафель и демон Кроули объединяют силы, чтобы остановить конец света, и где содержатся глубокие размышления на такие вечные темы, как ведьмы, пророчества, четыре всадника Апокалипсиса и домашние животные^6. Задержавшись только для того, чтобы сменить название с «Антихриста Вильяма» на «Благие знамения: Прекрасные и Точные Пророчества Агнессы Псих, ведьмы», они передали роман своим агентам, чтобы те уже придумывали, как его продать. После чего суммы, которые предлагали за эту действительно веселую книгу с явной коммерческой привлекательностью, очень быстро стали шестизначными и, по словам Колина, росли бы себе спокойно и дальше, не запаникуй сам Терри.

Вот опять – страх, что ему переплатят, разоблачат его, навсегда разрушат его доброе имя. И этот страх его так и не оставил. В 2006 году я был с Терри в Часовне, когда поступило предложение на сборник его статей – эта книга в итоге вышла под названием «Опечатки». Сумма – 750 тысяч фунтов. Терри пришел в ужас. Что за безумные издатели так разбрасываются деньгами? «Это все тестостерон! – воскликнул он в волнении. – Я отказываюсь от публикации». И не соглашался продать книгу еще восемь лет.

Физическим воплощением всех этих бизнес-страхов Терри, казалось, служил с виду невинный книжный магазин «Голлуэй и Портер» на Сидни-стрит в Кембридже. Сейчас он уже не работает, но до закрытия много лет специализировался на продаже уцененных книг – спасенных из-под ножа и предлагавшихся студентам за гроши. Терри знал этот магазин по поездкам в Кембридж на автограф-сессии в «Хефферс» за углом, а потом – в «Бордерс», и этот книжный эквивалент салуна «Последний шанс» преследовал его в кошмарах: он представлял, как проходит мимо «Голлуэй и Портер» и видит в витрине стопки книг со своим именем на обложке.

Из-за того же страха он повесил в кабинете, который был у него в новом доме в Солсбери до Часовни, большую фотографию промышленного шредера книжной сети WHSmith. Это, по сути, Мрачный Жнец книгоиздательского мира, и долгое время он служил негативной музой Терри – его голос зловеще нашептывал на ухо. Эта фотография, говорил Терри, напоминает, что писать надо лучше.

Не то чтобы он в принципе избегал ассоциировать свое имя с большими деньгами. Наоборот. «Спасибо за ваши слова», – говорили ему фанаты на автограф-сессиях. «Спасибо за ваши деньги», – отвечал Терри. Он никогда не скрывал, что ему хорошо платят, и не стеснялся называть себя богачом, когда им стал. В этом плане он, наверное, навсегда остался простым парнем из рабочего класса, который прорвался наверх. На кой черт стараться ради богатства, если потом нельзя им гордиться? Но точно так же в нем укоренилась вера рабочего класса, что деньги надо заработать. А иначе чем тут гордиться? Терри не раз, особенно в девяностые, соревновался с Джеффри Арчером в гонке за первую строчку списка бестселлеров – и привычно побеждал, причем с немалым отрывом^7. Но возмущался из-за слухов, что авансы Арчера якобы доходят до миллионов, потому что не понимал, как в таком случае книги могут окупиться и принести прибыль. Сам Терри не вынес бы таких условий. Он говорил: «Дело не в деньгах, но от них никуда не денешься». Он имел в виду, что в мире, который не горел желанием – особенно в первые десять лет – осыпать его восхвалениями критиков или престижными премиями, деньги, по другому выражению Терри, – это «способ вести счет». Но именно поэтому ему нужен был точный счет – не раздутый из-за сенсационных и, в сущности, нереалистичных авансов, а объективно и обоснованно отражающий его статус в книгоиздательском бизнесе.

Увы, единственное, чего деньги не обеспечили Терри – хотя легко могли бы это сделать, – это свобода от беспокойства о деньгах. «Терри был поистине самым финансово мнительным человеком из всех, кого я знал, – сказал Дэйв Басби. – Даже став мультимиллионером, он трясся из-за возможных финансовых катастроф. Никогда не чувствовал себя в безопасности».

Чем объясняется одно из первых финансовых решений, которые он принял в конце восьмидесятых, когда большие суммы только начали поступать на его счет. Как уже говорилось, Айлин Пратчетт всегда мечтала, чтобы ее сын нашел хорошую работу с пенсией – как его младший кузен Ричард в инженерном отделе Королевской почтовой службы, которого она не уставала приводить в пример. Поэтому она забеспокоилась, когда Терри в 39 лет отказался от такого солидного и денежного места в государственной компании и решил попытать счастья в зыбком и, главное, беспенсионном мире писательского фриланса. Конечно, Терри, как мы видели, умел сопротивляться амбициозным планам Айлин и поступать по-своему. И все же, очевидно, до конца жизни он оставался сыном, ждавшим одобрения матери. И потому, пока другие писатели тратили свои первые большие заработки на быстрые тачки или новые дома, Терри поступил иначе. «Как он мне рассказывал, одним из его первых решений после большого аванса было открыть пенсионный вклад», – говорит Дэйв.

Вскоре после смерти Терри мне в Часовню позвонили из банка «Коуттс», занимавшегося его финансами. Размер наследства Терри к тому времени уже рассчитали, завещание утвердили. Но в «Коуттсе» только что откопали стародавний вклад на его имя, о котором никто не подозревал и который, так сказать, завалился за диван на много лет. Нетронутый пенсионный вклад времен восьмидесятых, сделанный на черный день и для душевного спокойствия матери, тихо рос целую четверть века и достиг сногсшибательной семизначной суммы.

Знала Айлин о пенсии или нет, она все-таки примирилась с выбором сына, уверилась в его долгосрочной финансовой безопасности и даже им гордилась. Она дожила до его посвящения в рыцари в 2009 году и присутствовала на церемонии в инвалидной коляске. Слегка расстроилась из-за того, что протокол не позволил ей лично встретиться с королевой, но все равно была в восторге. И, наверное, радовалась еще больше, когда в 2010 году Терри назначили адъюнкт-профессором в Тринити-колледже. Мой сын – профессор! Впрочем, считала ли она его занятие работой в традиционном смысле этого слова – вопрос открытый. Однажды я позвонил ей, чтобы сказать, что Терри прибавит пару недель к своему промо-туру по Австралии – его первый отпуск за многие годы.

– Отпуск от чего? – поинтересовалась Айлин^8.

Но у всех свое определение «работы», а правда в том, что мало какой романист понимал «полную ставку» из выражения «писатель на полную ставку» так буквально, как Терри Пратчетт после увольнения. Порой в те первые десять лет могло навалиться так много работы и остаться так мало времени на что угодно еще, что злился даже он. И тогда он гневно жаловался на вечно пришпоривающие его силы, забывая, конечно, что главная среди них – это он сам.

«Однажды он позвонил мне в ярости от того, что издатели его не ценят, – рассказывал мне Дэйв Басби. – Он весь кипел. С него хватит. Уходит в длительный отпуск. Никаких книг минимум полгода. Я за него очень радовался. Он заслужил передышку. Кажется, он планировал путешествовать. Полгода я о нем не слышал, а когда мы снова созвонились, я спросил, чем он занимался в отпуске. Он раздраженно ответил: “Написал две книги”».

* * *

В 1988‐м Терри посетил вторую конференцию по продажам Transworld, на этот раз – как в полной мере профессиональный писатель, а не тот, кто подхалтуривает после основной работы. Со времени его выступления в 1986‐м компания, по воспоминаниям Ларри Финли из отдела маркетинга, сменила мышиное гнездо у Гатвикского аэропорта на элитный отель на пляжном курорте Майорки Кала-Виньес. Здесь на протяжении пяти дней сотрудники могли поучаствовать в том, что тогда еще не называлось «тимбилдингом», например, в гонках на каноэ, придумывании маскарадных костюмов и – о, вечная классика корпоративов, – употреблении алкоголя. А для культурной программы привозили авторов Transworld, чтобы те читали свои книги, общались и в целом представали в как можно более привлекательном для продажников свете. Во время этого действа Терри (то ли до, то ли после долгожданного, вне всяких сомнений, отчета о его ежедневной скорости) завел беседу с Филиппой Дикинсон, редактором детского отдела Corgi. Они обсуждали великие детские книги – «Стиг со свалки» (Stig of the Dump) и «Таинственный сад» (The Secret Garden), которыми оба бесконечно восхищались, и «Ветер в ивах», который Филиппе нравился меньше, чем Терри. Она читала его вещи о Плоском мире, но ничего не слышала о «Людях Ковра» и спросила, нет ли у него желания написать что-нибудь для детей.

Первые годы профессионального писательства Терри – это, конечно, годы завоевания Плоским миром Круглого. Тогда он написал хитро выстроенные «Пирамиды» (Pyramids), в которых провел на Диске раскопки и обнаружил древний речной край Джелибейби – подвиг в области литературной археологии, открывший невероятное многообразие мифов, и бессмысленных строительных проектов и содержащий в себе как минимум один меткий образ, за который наверняка бы передрались П. Г. Вудхауз и Рэймонд Чандлер: «Старушка была толстокожей, как плюсна бегемота». Тогда же он написал «Движущиеся картинки», каким-то образом умудрившись уложить всю историю кинематографа в несколько месяцев, – правда, в этой, пожалуй, улучшенной версии уже 50‐футовая женщина в грандиозной кульминации тащит вопящую обезьяну на верхушку шаткого небоскреба. Тогда же он превратил людей в фанатов Терри Пратчетта – в частности, в фанатов персонажей Терри Пратчетта: Ринсвинда, матушки Ветровоск, Ваймса, лорда Витинари. Тогда же он написал «Мрачного Жнеца» и «Мелких богов» (Small Gods), «К оружию! К оружию!» (Men At Arms) и «Роковую музыку» (Soul Music), причем выдавал эти переполненные событиями книги со скоростью две штуки в год, выстраивая и шлифуя вымышленный мир, как будто способный вместить все истории о нашем мире, какие Терри только захочется рассказать.

Но в те же годы Терри написал шесть романов для детей – причем подойдя к ним так же серьезно, если не еще серьезнее. Какое бы удовольствие ему до конца жизни ни доставляла работа над Плоским миром, в глубине души Терри всегда хотел нести людям то освобождающее чудо, что подарил ему самому в десять лет «Ветер в ивах». Стать автором такой книги – кульминация, к которой он стремился, возможно, еще с самых первых дней, когда добровольно вызвался писать «Детский кружок» в Bucks Free Press и когда решил, что его первым романом будут «Люди Ковра», – и он вернулся к этой цели, как только представилась возможность. С той лишь разницей, что теперь у него было особое преимущество. В те же годы он гулял по Мендипам и выдумывал сказки для дочери. Он читал Рианне «Хоббита», когда они вместе сидели в большом зеленом бархатном кресле перед камином в Гейз-коттедже. Он наблюдал, как маленькая девочка растет, исследует мир и ищет в нем свой путь, – и этот опыт изменил его творчество. Работа над детскими книгами всегда казалась Терри его персональной миссией. А теперь – особенно.

Вскоре после конференции Терри прислал Филиппе черновик «Угонщиков». Это было развитие идеи, опробованной еще пятнадцать лет назад в рассказе для Bucks Free Press «Ринсмангл, гном с Порожней пустоши», который, в свою очередь, основан на детских воспоминаниях Терри о том, как он в изумлении бродил по универмагу «Гемейджес» на Рождество. В каком-то смысле мы видим стандартный для фантастики сценарий «пробуждения»: есть Галантерейя[61] – клан номов, уверенных, будто магазин, где они живут («Братья Арнольд», девиз – «Все под одной крышей») – это и есть весь мир, но из-за посетителей они вынуждены задуматься о том, что существует и «снаружный мир» – великая и неведомая им вселенная. Но отдельное достоинство, то, что выделяет книгу из общего ряда, – это ее многослойность. Ее можно пробежать наискосок как лихую приключенческую историю с развеселыми шутками; но при желании ей можно позволить спровоцировать себя на размышления – о религии, политике, пределах научного познания, образовании. Другими словами, это идеальная книга для юных читателей.

Филиппа сказала, что все это прекрасно, но есть одна сложность. Терри написал «Угонщиков» так же, как романы о Плоском мире, – единым потоком, без глав и отбивок между эпизодами.

– Ее, конечно, придется поделить, – сказала Филиппа. И почувствовала, как Терри напрягся. – Дело в том, что так устроен этот жанр, – не отступала она. – Нужны главы, чтобы дети читали самостоятельно. И для родителей, которые читают детям вслух: «Ну ладно, еще одна глава – и спать…»

Терри ворчливо уступил. Он разделил книгу на главы – и впредь поступал так со всеми детскими книгами.

Во многом Филиппа была идеальным редактором для Терри. Она сама родилась в семье журналиста, ставшего писателем, – Питера Дикинсона, автора детективов и детских книг, – поэтому без труда понимала, как устроен Терри. Ее отец часто устраивал для всей семьи пробные чтения своих книг, и Филиппа отлично помнила, как однажды выдвинула какую-то претензию, но встретила ответ: «Ты совершенно не права». Поэтому была заранее готова к тем фразам Терри, что начинались со слов: «Мне просто интересно…»

Например: «Мне просто интересно, ты книгу-то читала?»

Или: «Мне просто интересно, неужели ты правда такая твердолобая».

Еще Филиппа сразу заметила, что для Терри редактура – самая скучная часть творческого процесса. Книга закончена, он уже пишет новую, и она интересует его куда больше, а очень часто и следующая уже обретает форму. Он по-прежнему работал в журналистском режиме: новый день – новая статья. К старой работе его приходилось тащить силком.

Но, как бы Терри ни брюзжал, он все же понимал ценность редакторского взгляда. И обращался за ним к тем, кому доверял, в самом начале процесса – когда истории еще податливы, когда еще надо заполнять пробелы и выбирать направление. Черновики для Филиппы часто озаглавливались «Нулевой черновик», и в них она то и дело натыкалась на пробелы с пометкой: «ЗДЕСЬ ЧТО-ТО СМЕШНОЕ». В первом черновике «Джонни и бомбы» (Johnny and the Bomb) содержалось еще более амбициозное заявление: «ЗДЕСЬ БУДЕТ ЧТО-ТО ГЕНИАЛЬНОЕ».

Должным образом разделенные на главы «Угонщики» вышли в сентябре 1989 года, и Терри без передышки прибавил к ним еще две истории: «Землекопы» (Diggers) – всего лишь через семь месяцев, в апреле 1990‐го, и «Крылья» (Wings) – всего лишь через пять месяцев, в сентябре, завершив так называемую «Трилогию номов». От крупных игроков поступили выгодные предложения адаптировать книги для кино и телевидения, но Терри – в своем будущем фирменном стиле – предпочел сравнительно маленькую компанию Cosgrove Hall Films. Основанная в Чарлтоне-кам-Харди рядом с Манчестером, Cosgrove Hall выпускала такие мультики для детей, как «Опасный мышонок» (Dangermouse) и «Граф Даккула» (Count Duckula). Но для Терри важнее было, что в 1983‐м они сделали кукольную версию «Ветра в ивах». «Угонщики», тоже кукольные, вышли на ITV в 1992‐м, став первой телеэкранизацией работы Терри – и, с его точки зрения, это был отличный результат^9.

К большому облегчению издателей, ради этих книг Терри не отрывался от Плоского мира – он просто добавил их в график. А затем с той же прытью выдал трилогию о Джонни Максвелле: «Только ты можешь спасти человечество» (Only You Can Save Mankind), где двенадцатилетнего героя затянуло в видеоигру, «Джонни и мертвецы» (Johnny and the Dead), где Джонни общается с духами на отданном под застройку кладбище, и «Джонни и бомба» – путешествие во времени в период бомбардировки Лондона, разумеется, содержащее «что-то гениальное» – даже много чего.

«Они все хорошие, – говорит Филиппа, – но в “Джонни и мертвецах” чувствуется дополнительная глубина. Эти книги позволяли ему исследовать то, что он не мог втиснуть в Плоский мир. Это была другая площадка, и он ею очевидно наслаждался». В 1994 году Филиппа имела удовольствие сообщить Терри по телефону хорошую новость: «Джонни и мертвецы» попали в шорт-лист претендентов на Медаль Карнеги – самую престижную награду в британской детской литературе. Но, даже привыкнув к темпераменту своего автора, она все равно удивилась его реакции на столь желанное для многих одобрение. «Он сказал, что не хочет иметь с этим ничего общего, – вспоминает Филиппа. – Попросил вычеркнуть его имя из списка».

Филиппа не помнит, как именно Терри объяснил этот самоотвод – вполне возможно, что и никак. Зато помнит, что аккуратно заметила в ответ, что Карнеги – это ближайший аналог Нобелевской премии в детской литературе Великобритании и ни с чем не сравнимая реклама, а значит, в редакции на отказ Терри последует настолько резкая реакция, что ей придется спрятаться под стол, пока вокруг бушует ядерная война. Терри вынужденно уступил, но премия досталась Мелвину Берджессу за роман «Дурь» (Junk), и Терри еще долго угрюмо кипятился из-за этого случая.

Дело в том, что для него попасть в шорт-лист и не выиграть было хуже, чем вообще не попасть. Так он считал по меньшей мере с 1989‐го, когда «Угонщиков» номинировали на премию Смартис Бук, только чтобы дисквалифицировать на том сомнительном основании, что история намекает на продолжение (а это действительно было так)10. И совершенно определенно продолжал так считать в 2007‐м, что я увидел со всей ясностью, когда «Господин Зима» (Wintersmith) попал в шорт-лист категории «Детская книга года» Национальной книжной премии. Конкуренция была сильной – среди номинантов числились Джон Бойн с «Мальчиком в полосатой пижаме» (The Boy in the Striped Pyjamas) и Франческа Саймон с книгой из ее не теряющей популярность серии «Ужасный Генри» (Horrid Henry). И все-таки Transworld заранее прозондировало ситуацию, и слухи выглядели многообещающе: победителя никто однозначно не называл, но до Часовни донесли отчетливое впечатление, что Терри, скажем так – подмигивание – не пожалеет, если придет. Послушавшись совета, мы с Терри переоделись и поехали на ночь в Лондон.

Когда оглашали победителя, на большом экране включили спутниковую трансляцию из какого-то театра – возможно, Ипсвичского, – и Рикки Джервейс извинился за отсутствие и с благодарностью принял награду за «Флэнималов глубин» (Flanimals of the Deep). Не успел он договорить, как Терри наклонился ко мне через столик и прорычал: «Вызывай машину». Мы ушли в сумрачном настроении, не попрощавшись.

Если в 2002‐м, когда Терри получил-таки Медаль Карнеги, все и прошло гладко, то только потому, что Филиппа предупредила его о победе за месяц, попросив соблюдать строжайшую секретность, на что он с удовольствием согласился^11. В вечер церемонии я с удивлением осознал, что всего полтора года назад, после мероприятия в Сан-Франциско, мы с Терри попивали пиво в баре «Крысолов» отеля «Палас»12. По телевизору шел баскетбол, но все внимание Терри приковала картина за стойкой, над полками с бутылками. Это было огромное полотно американского художника Максфилда Пэрриша – «Гамельнский крысолов»13.

У Пэрриша, сказал мне Терри, всегда надо смотреть на небо – и я вместе с ним пригляделся к прозрачной синеве, как будто начинавшейся за далекими горами на картине и кончавшейся в нашем зале. И вдруг Терри сказал:

– Ты же знаешь, что все это афера?

– В каком смысле?

И он рассказал мне историю, которая, возможно, зрела в нем уже давно, но только сейчас хлынула наружу, – историю о коте из Плоского мира, прожженном мошеннике, который придумал неплохую схему с поимкой крыс, но потом столкнулся с серьезными проблемами. Это была история Гамельнского крысолова с новым мрачным поворотом, и Терри рассказал ее от начала до конца, не сходя с места, словно его озарило прямо там, под сияющей картиной Пэрриша. А потом мы поднялись к нему в номер, я открыл ноутбук, он начал диктовать, а я барабанил по клавиатуре, изо всех сил стараясь не отставать.

«Крысы!

Они гоняли собак, они “всех кошек одолели, взбирались к детям в колыбели”, и…»[62]

И вот пожалуйста: и восемнадцати месяцев не прошло, а он уже получил медаль за «Изумительного Мориса и его ученых грызунов» (The Amazing Maurice and His Educated Rodents) – причем, к замешательству всех собравшихся корифеев, быстренько освободил ее от золотой фольги, чтобы откусить кусочек.

Небольшая ловкость рук, дамы и господа. Благодаря подсказке от Филиппы он получил месяц на подготовку розыгрыша. На выходных перед церемонией меня послали в Солсбери, чтобы подобрать шоколадную монетку подходящего веса и размера – такая в итоге нашлась в «Вулвортсе». Завидуй молча, Дэвид Блейн.

Это первая мейнстримная литературная награда Терри. «Добывайки» (The Borrowers) Мэри Нортон, «Голубиная почта» (Pigeon Post) Артура Рэнсома, «Обитатели холмов» (Watership Down) Ричарда Адамса, «Волшебный сад Тома» (Tom’s Midnight Garden) Филиппы Пирс… все это обладатели Медали Карнеги – как теперь и «Изумительный Морис» Терри Пратчетта. Может, отчасти из-за этого он и порывался отказаться от награды в 1996 году. Он так долго жаловался на отделенность от литературного мира – «16 лет презрения со стороны литературного истеблишмента», как писала The Guardian в репортаже с церемонии награждения Карнеги, – что во многом его нескончаемый снобизм стал для Терри своего рода поводом удалиться на окраину, где он мог чувствовать себя праведником в изгнании. Так что же будет, если традиционный литературный мир, как Терри его понимает, признает его и примет в свое лоно? Да, верно, премию присуждали библиотекари, что делало ее неоспоримо значимой, с точки зрения Терри. Но все-таки Карен Ашер, председатель жюри, недвусмысленно объявила «Изумительного Мориса» «выдающимся образцом литературного мастерства». Тут уж трудно избежать тревожного вывода, что Терри признали виновным в литературе.

«Писать для детей сложнее, чем для взрослых, если делать это хорошо»[63]. Так сказал Терри в речи на церемонии – и он в это искренне верил. Но и для тех, и для других куда легче писать с хорошим редактором, и, хотя он бы не признал этого на людях – возможно, даже под пытками, – с этим Терри более чем повезло^14. Когда Дайан Пирсон в начале 2000‐х ушла из Transworld, самым логичным претендентом на работу со взрослыми книгами Терри стала Филиппа. Одним из первых романов, которые попали в ее руки, стал «Шмяк!» 2005 года – 34‐й роман о Плоском мире, в котором командующий Ваймс раскрывал тайну смерти гнома-демагога грага Бедролома. Филиппа быстро прочитала первый черновик и позвонила Терри с первыми мыслями. Они уже хорошо друг друга знали, и она решила обойтись без обиняков.

«Я ему сказала: “Это же детектив, Терри, а я дочитала книгу – и так и не поняла, кто виноват”».

На том конце провода воцарилось молчание, а потом звонок оборвался.

Той ночью Филиппе не давали уснуть мысли о том, не слишком ли много она на себя взяла, не испортила ли она ненароком пятнадцатилетние отношения, столь важные для ее работодателей.

На следующий день раздался звонок.

– Я пришел к выводу, что ты все-таки не придирчивая зануда, – сказал Терри. Опасность миновала, как и всегда. Он уже переделывал книгу, оттачивая сюжет и развязку, прислушиваясь к редактору, чтобы получился хороший роман – ведь в этом вся суть.

* * *

В декабре 1993‐го Терри и Лин продали Гейз-коттедж и переехали в Чалк-вэлли в деревне Уилтшир, под Солсбери, – в тот самый «особнячок Судного дня», колоритный и ласково скрипучий домик, сложенный из обветренных камней, ровно такой, в каком ожидаешь найти 45‐летнего автора бестселлеров. Переезд после стольких лет дался тяжело, особенно Лин, уже прикипевшей к Роуберроу и готовой остаться там до конца жизни. С другой стороны, теперь у Терри водились деньги – а что еще с ними делать? Так они стали жителями долины Чалк-вэлли, подошедшей под ключевой критерий Терри: достаточно далеко, чтобы о ней никто не знал, но в то же время в двух шагах от канцелярского магазина. Как сказал Терри: «Я мог бы купить шотландский остров. Но куда там пойти, когда в принтере кончатся чернила?»15

Они с Лин рассматривали и пару других домов. Чуть-чуть не согласились на местечко рядом с Милтон-он-Стором в северном Дорсете, где были 30 акров земли и свой ручей, огромный огороженный забором сад, за которым уже сорок лет ухаживал один и тот же садовник, а также конюшня и каретный сарай. Продавцы угостили их в саду чаем с пирожными, и они, пока сидели там, видели зимородка, а это добрый знак. И все-таки им показалось, что город слишком близко.

Еще им предлагали бывший дом викария под Аксминстером, в Девоне, – с планировкой почти как в настольной игре Cluedo и тайным ходом, идущим наискосок через подвал. Некоторое время Терри и Лин забавлялись идеей заказать реплики орудий убийства из «Клюдо» – свинцовой трубы, канделябра, кинжала, веревки и гаечного ключа – и разложить их по комнатам. Но рядом велась застройка, подползая все ближе, а она могла испортить все удовольствие.

И они вернулись к дому, который смотрели первым и который имел дополнительное преимущество: недалеко жила мать Лин. Он стоял в лощине, окруженный холмами. Вокруг – 67 акров пересеченной местности с луговыми цветами. Через участок текла речка Эббл, на берегах которой водились водяные полевки, а в свое время покажутся и зимородки, и в одном памятном случае – выдра^16. Здесь хватало места для кур, овощей, фруктов, черепашек, домиков для сов – и даже овец. Были эти места богаты и историей. Зимой сквозь деревья проглядывал бывший дом прошлого премьер-министра сэра Энтони Идена, а продавец в сельском магазине еще помнил времена, когда к ним заезжал Уинстон Черчилль. Неподалеку находился Реддиш-хаус, где фотограф Сесил Битон принимал Грету Гарбо и приспособил второй этаж для петушиных боев – вот были времена, – хотя теперь там проживала певица Тойа Уилкокс, а петушиные бои давно запретили. Жил когда-то рядом и писатель Уильям Голдинг, похороненный на местном церковном кладбище.

Вдобавок ко всему, значительно повышая привлекательность этого места для Терри, здесь имелся теннисный корт. Не то чтобы игра в теннис интересовала его больше, чем вступление в какой-нибудь местный гольф-клуб, но он с первого взгляда понял, что большое плоское пространство идеально подойдет для замечательной теплицы – самой большой в его жизни, с зимним садом, клумбами, перголами, прудами и фонтанами. И он был прав – так и вышло.

– На что тебе столько земли? – спросил Терри его друг, Бернард «Ловкий Мастер» Пирсон.

– Чтобы ходить по ней и говорить: «Все это мое, мое, мое…» – ответил он.

Они переехали как раз к Рождеству. В том году зима выдалась снежной, и Рианна – тогда ей было семнадцать и она приехала домой из школы – помнит, как они с отцом шли через деревню в гости к бабушке и пели их старую любимую песню Whose Pigs Are These? (слова – народные, музыка – Пратчеттов). Еще она помнит, как однажды вечером оказалась на улице без ключей, и ей пришлось метать снежки в окно родительской спальни, чтобы Терри и Лин проснулись и впустили ее. Этот дом, конечно, был намного больше Гейз-коттеджа, где, в отличие от особняка, в гостиной не было ни огромного каменного камина, ни кладовки рядом с ним, со временем ставшей хранилищем бутылок со спиртными напитками странных расцветок, которые Терри дарили в зарубежных поездках^17. И места для гостей стало больше: в итоге на втором этаже даже появился Мемориальный Номер Крэйга Чарльза – после выходного, когда этот актер из «Красного карлика» (Red Dwarf) приезжал на ужин и остался переночевать. А со временем, как мы скоро увидим, дом обзаведется и своей обсерваторией. Но в главном атмосфера осталась той же: уютная обстановка, книги на всех горизонтальных поверхностях, припасы в виде домашних чатни, джемов и пирогов – и, конечно, кошки, которые – по крайней мере, Гарфилд – скоро научатся перескакивать речку одним поразительно атлетичным прыжком.

Не считая проверки, на месте ли кошки, подход Терри к переезду из Роуберроу нельзя было назвать особенно сентиментальным или даже аккуратным. Огромное количество его бумаг и даже кое-каких школьных тетрадей позже найдет новый владелец – в сундуке на чердаке. Но незадолго до отъезда Терри срубил дерево и подготовил на зиму прекрасную поленницу – и вот ее он никому оставлять не собирался. Он специально возвращался в Сомерсет, чтобы погрузить поленья в машину Лин. Во время этой важной операции Терри поскользнулся на тропинке – прямо как под снегопадом в ночь рождения Рианны. Но на сей раз он ударился головой о каменный порог и ненадолго получил слабую контузию.

Обошлось без серьезных последствий, но затем Терри обнаружил, что не может найти очень важный документ от Колина Смайта. Его прислали в Роуберроу перед самым переездом, и Терри знал, что положил его в какое-то надежное место, чтобы разобраться потом. Вот только он больше не помнил, где это «надежное место» находится. Повлияла на его память шишка на голове – или просто Терри был в своем репертуаре? Неважно. Пришлось звонить Колину и спрашивать, что тут можно сделать.

Тот документ был чеком роялти на 248 тысяч фунтов.

Очевидно, если так пойдет и дальше, Терри понадобится личный помощник.

СНОСКИ

1 В полночь Филиппа Дикинсон, редактор Терри, четко обозначила, что «полуночная сессия» займет только полуночный час и ни секундой больше. С этой логикой не поспоришь, но очереди ожидающих покупателей пришлось продвигаться с умопомрачительной скоростью.

2 Я говорю «знакомились с коктейльным меню», но на самом деле мы надолго остановились на том ярко-зеленом и липком, с арбузным вкусом.

3 В дальнейшем, после поездок в Австралию, федора сменилась акуброй. Обычно они цвета хаки, но на одном австралийском конвенте ему подарили черную, что его в высшей степени обрадовало[64]. «Бесспорно, день с новой шляпой – это очень хороший день», – однажды написал Терри. Его страсть к покупке шляп резко противоречила его же политике относительно других предметов одежды – которые он носил, пока они на нем не рассыпались. Однажды я вошел с Терри на Лондонскую книжную ярмарку и увидел на стене его гигантскую рекламную фотографию в рубашке с надписью «Австралия» на кармане. Эту фотографию сделали много лет назад. Посмотрев на настоящего Терри, я увидел, что на нем та же самая рубашка.

4 По одной оценке времен девяностых этот ряд протянулся бы от Лондона до Марокко. Сейчас, в 2021‐м, наверное, можно допустить, что книги Терри уже приближаются к мысу Доброй Надежды – возможно, с небольшим заходом в Малави. Так же, как Терри знал, что крушение поезда можно устраивать только на скорости 100 миль в час, знал он и то, что единственное достойное заголовков мерило количества проданных книг – достанут ли они до Луны. Однажды мы потратили ленивый вечерок, чтобы подсчитать, как далеко продвинулись его книги в этом направлении, но, когда стало понятно, что Терри еще даже на околоземную орбиту не вышел, его интерес к этой аналогии быстро угас.

5 История – и продажи – убедительно оправдывают это решение Нила, но, конечно, из-за его ответа мир теперь никогда не узнает, сколько Терри был готов заплатить за такую идею.

6 «Несмотря на тысячи лет искусственного отбора, любую собаку отделяют от волка всего лишь две кормежки»[65].

7 В Кембридже в 1998 году автограф-сессия Терри в «Хефферсе» совпала с сессией Арчера в «Уотерстоунсе» за углом. Тогда «Последний континент» занимал первую строчку, а арчеровская «Одиннадцатая заповедь» (The Eleventh Commandment) – вторую. Меня послали оценить длину очереди. Терри был доволен, узнав, что у Арчера она куда короче. Еще он был доволен вопросом Арчера его рекламщику, который я подслушал: «Да кто такой этот Пратчетт?»

8 Айлин героически не поддавалась чарам книг Терри – у них с Дэвидом хранилась огромная коллекция романов о Плоском мире в безупречном состоянии, ни разу не открытых. После того как из-за инсульта она лишилась возможности говорить, я помогал ей переехать из Уэльса, сдав книги на склад, а ее доставив на прокатном фургоне в дом престарелых, который Терри и Лин подыскали в Солсбери. Поездка предстояла долгая, мы ехали вдвоем, но у меня нашелся диск с аудиоверсией «Мора», и я подумал, что это неплохой саундтрек для путешествия. Не успели мы проехать и нескольких ярдов, как Айлин с удивительной силой хлопнула по кнопкам на приборной панели, чтобы выключить звук.

9 В отличие от киноверсии «Угонщиков», которую Dreamworks планировала десять лет, но в итоге так и не сняла. Хотя до этих мучений мы еще дойдем, когда будем говорить о том, что я называю «путешествия Терри в производственный ад».

10 По этому принципу, как впоследствии указывала Филиппа в едком письме в The Bookseller, пришлось бы дисквалифицировать «Льва, колдунью и платяной шкаф», если бы Смартис Бук существовала в 1950‐м. И пришлось бы лишить пары «Оскаров» 1973 года фильм «Крестный отец». Терри придется ждать до 1996 года, чтобы получить серебряный приз Смартис Бук в возрастной категории 9—11 лет за «Джонни и бомбу».

11 Питер Дикинсон, отец Филиппы, тоже попал в шорт-лист того года с «Веревочником» (The Ropemaker). Если Филиппа и испытывала смешанные чувства относительно победы Терри, она их хорошо скрывала.

12 Разумеется, местное пиво. Терри поддерживал меня в поисках местного пива, в какой бы уголок мира нас ни заносило, ведь оно производится из местной воды и потому помогает наладить особую связь с регионом. Ну или так нам нравилось думать.

13 Максфилд Пэрриш, художник и иллюстратор, 1870–1966. Можно сказать, этакий неоклассический Норман Рокуэлл. Его большой хит – «Рассвет» (1922): считается, что одно время его репродукция висела в четверти американских домов.

14 «Терри хоть когда-нибудь говорит “спасибо”?» – однажды спросила помощница Энн Хоппе. И Энн – редактору детских книг Терри в США – пришлось ответить, что, в общем… нет.

15 Еще один показатель удаленности дома: одна немецкая фанатка искала его целых две недели. Лидия поселилась в окрестностях, но все ежедневные поиски и расспросы местных так и не привели ее к дому до самого последнего вечера поездки. Терри утешил ее тем, что сводил в паб на бабл-энд-сквик – запеканку из капусты и картошки.

16 А в другом памятном случае – эму. По крайней мере, так кричал Терри, ворвавшись в Часовню: «Там гребаный эму!» Пока мы бежали на речной берег, он снизил ожидания: «А может, и страус». Это оказался нанду – и, увы, мертвый. Справедливости ради, в этом состоянии он и правда напоминал эму, хотя, скорее, эму Рода Халла[66].

17 Были здесь и лучшие вина Словакии. Плюс бутылка бристольского молока «Харвис» на приезд Айлин – никаких замен мать Терри не признавала. Вот только найти молоко «Харвис» было все труднее – по редкости его обходили только бристольские сливки «Харвис». А значит, Терри часто приходилось пополнять бутылку тайно, пока мать не видела. Очередная причина, почему отдельная кладовка такая полезная штука.

13. Карри с изюмом, мармелад и гофрированное железо

Летом 1995 года один фанат Терри Пратчетта рассматривал в сувенирном магазине «Кьюрисити Корнер» в Лавенхэме в графстве Саффолк недавно вышедшую официальную коллекцию фигурок по Плоскому миру. После долгих размышлений он взял коробочку для пилюль из сушеных лягушек^1 и подошел к кассе.

– Вы читали Терри Пратчетта? – спросил продавец. Фанат ответил, что читал – и вообще-то, много, и пару автографов получил.

– Тогда вас может заинтересовать вот это, – сказал продавец.

И дал брошюрку из стопки на стойке – рекламу некоего «Вечера Плоского мира от Clarecraft».

Так 12 августа 1995 года меня и занесло на склад с жестяной крышей в коммерческом районе в выработанном песчаном карьере на окраине саффолкской деревушки Вулпит. Потому что, дорогой читатель, тем фанатом Терри Пратчетта был я. Говоря откровенно, я в своей наивности полагал, что буду единственным гостем. Я ошибся на несколько сотен.

Хозяевами этого немного самодеятельного и неорганизованного, но многолюдного и, самое главное, чрезвычайно веселого мероприятия, посвященного Плоскому миру – первого в своем роде, – были Боб и Триш Бейкеры. Им принадлежал и склад с жестяной крышей, и Clarecraft Ltd – компания, которой Терри отдал права на выпуск коллекционных сувениров по Плоскому миру. В их число входили коробочка для пилюль из сушеных лягушек (номер в каталоге – DW63), а еще, как впоследствии подтвердят мои полки, фигурка Ринсвинда (DW01), Смерть на Бинки (DW24)2 и ограниченная серия «тощих» нянюшек Ягг (DW07), которых, могу сказать со знанием дела, выпустили всего дюжину^3.

Основатели Clarecraft – Бернард и Изобель Пирсоны. С 1980 года они делали в своей саффолкской студии модельки и скульптуры по индивидуальному заказу, в основном из керамики или олова, в том числе и для Фонда Толкина. Изобель услышала «Цвет волшебства» в «Женском часе» и начала читать первоисточник; Бернарда сперва отпугнули обложки Джоша Кирби, но он превозмог опасения, когда увидел, как романы понравились Изобель, и тоже проглотил их залпом. В 1990‐м они решили заполнить очевидный пробел на рынке и воплотить что-нибудь из вымышленного мира Терри Пратчетта в виде востребованных фигурок, сделанных и раскрашенных вручную. Ведь таков, разумеется, незыблемый закон, объединяющий фэнтези и коллекционные безделушки с незапамятных времен: где есть фэнтези, обязательно будут и коллекционные безделушки. Это все знают.

Терри самому не терпелось увидеть такое воплощение его литературного творения, но – пожалуй, незачем и уточнять, – только на своих условиях. Ему не улыбалось продавать права на мерчандайз Плоского мира какой-нибудь гигантской империи пластмассовых игрушек; с другой стороны, продать их разговорчивому бывшему полицейскому с трубкой, который объединился с женой в богемный дуэт скульпторов и назвал свой бизнес в честь родной деревни в Саффолке… ну, это уже другое дело – это уже по-пратчеттовски.

Впервые Бернард и Изобель встретились с Терри и Колином Смайтом в отеле «Стаффорд» в Сент-Джеймсе, в Лондоне, где Терри сразу сделал несколько набросков. «Никаких бородавок!» – строго наказал он под эскизом ведьмы матушки Ветровоск. А еще – «нос крючком» и «узел на затылке». Рядом с эскизом Ринсвинда он приписал: «встревоженное выражение», «жалкая клочковатая бородка» и «мешковатая мантия». Колин сохранил оригиналы тех рисунков и послал Бернарду по факсу копию. По этим инструкциям Бернард вылепил из мягкого модельного воска 14‐сантиметрового Ринсвинда. Затем аккуратно доставил фигурку на вторую встречу, неудобно назначенную на улице, в Ковент-Гардене, в знойный июньский день. Пока поблизости играла какая-то уличная духовая группа, Бернард осторожно открыл футляр с Ринсвиндом и с замиранием сердца увидел, как к нему тут же потянулся Терри. К счастью, тот коснулся только деревянного основания, моделька пережила жару, а сама последовавшая дискуссия пробилась через шум духовых. После того как Терри попросил о нескольких мелких изменениях в восьмиугольном медальоне Ринсвинда, они ударили по рукам. В 1991 году Clarecraft представили первые фигурки по Плоскому миру на ярмарке ремесел в бирмингемском Национальном выставочном центре. Терри, который тогда находился в режиме активного посещения всего, что способно помочь с рекламой, съездил туда на день с сумкой книг на подпись.

А теперь они были здесь, все вместе – Бернард, Изобель и Терри, – четыре года спустя, под жестяной крышей в, наверное, самый жаркий день самого жаркого лета в истории^4. Был там и я – ни с кем не знакомый, слегка вспотевший, а когда помещение постепенно превратилось в духовку, не так уж и слегка; а еще там было сотни три фанатов Плоского мира, и все радовались, что оказались здесь в компании самого Терри Пратчетта, и пратчеттовского мерчандайза, и друг друга.

Но жара, конечно… «Прямо как в Клатче^5, только поменьше мух и ни одного верблюда», – вспоминает Бернард, тоже заметивший, как на протяжении дня песок из бывшего карьера мало-помалу пробирался в здание. Терри в конце концов отказался от светло-коричневой федоры, в которой приехал, – часть облегченного летнего образа Терри Пратчетта, – и сменил ее на смоченное в воде полотенце. В этой бандане он и просидел немалую часть дня за столом, подписывая все, что попросят.

Каким-то чудом многим фанатам Плоского мира, несмотря на погоду, хватило сил принять участие в уличной реконструкции лодочной регаты Незримого Университета^6. Конечно, когда они не толпились у лотков с товарами на тему Плоского мира и на художественной выставке, посвященной Плоскому миру, размышляя о покупке за 10 фунтов значка городской Стражи в рамочке, выпущенного ограниченным тиражом специально к этому случаю^7. А поскольку кто-то решил, что на фэнтези-конвентах нельзя без маскарадов, был и маскарад. На глазах Терри и публики люди выходили на самодельную сцену в образах Ринсвинда, Сундука и – особенно смело в такое пекло – Библиотекаря, в ростовом костюме орангутана. Одна фанатка совершила драматический выход в идеальном костюме матушки Ветровоск, убедительности которому добавлял бледный грим, и застыла как будто на десять минут, леденя кровь публики (при такой погоде – немалое достижение), после чего медленно протянула длинную руку и указала перстом на Терри. Потом развернулась и ушла. По складу разнесся его голос: «Не знаю, кто ты, но больше так не делай!» Ее звали Пэм Гауэр, и она была не только поклонницей Плоского мира, но и актрисой – что, пожалуй, давало ей несправедливое преимущество на маскараде, хотя это никого не смущало. Напротив, все надолго впечатлились. Впоследствии Терри с уважением называл Пэм воплощением матушки Ветровоск.

Вскоре после выхода устрашающей матушки на сцене появилась фанатка в костюме Призрака Оперы. И снова подал голос Терри: «Черт возьми! Она из книжки, которая еще даже не вышла!» Помню, как меня это озадачило, хотя, конечно, никакой загадки тут не было. Уже в первые дни существования новинки под названием «интернет» многие, кто в тот день пришел на встречу, стали завсегдатаями новостной группы alt.fan.pratchett, где нередко появлялся и сам автор, обсуждая непосредственно с читателями незаконченные работы. Для меня все это стало откровением. Совершенно новый вид фанатского взаимодействия, одновременно волнующий и пугающий, о котором я раньше ничего не знал.

Завершил вечер Терри, зачитав отрывок из «Маскарада», который выходил той осенью и содержал на своих страницах того самого Призрака Оперы. Это было гвоздем программы, хотя, если быть до конца честным, главным триумфом дня для меня стало открытие, что на лотке Clarecraft продаются только белые фигурки – незавершенные, предназначенные для того, чтобы раскрашивать их дома своими красками «Виндзор и Ньютон»8. Если бы вы сказали этому фанату Терри Пратчетта, когда он уезжал из Вулпита в знойный августовский вечер с мешком добычи, что однажды Салли, дочь Триш Бейкер, сделает две его фотографии – в профиль и анфас, – чтобы он стал моделью для фигурки Шона Ягга из коллекции Плоского мира от Clarecraft (DW 136)…9 что ж, я бы решил, что августовская жара 1995‐го сказалась на вас особенно тяжело – а может, и на мне тоже. Но чего еще только не случится.

Из этого скромного, присыпанного песком начинания в коммерческом районе Вулпита вырос конвент Плоского мира. Первое мероприятие показало, что, очевидно, запрос на это есть, и следующим летом в Манчестере оно повторилось в масштабах покрупнее – и снова с участием Clarecraft. Терри, которому еще шестнадцати не было, когда он умчался в Питерборо в надежде увидеть Артура Кларка, теперь, в сорок восемь, получил собственный конвент.

Когда я начал искать билеты – причем, как мне казалось, заранее, – их, к моему ужасу, уже раскупили. Я все равно решился ехать и придумать что-нибудь на месте, но в Сети нашелся добрый человек, готовый продать свой билет. И 28 июня 1996 года я заселился в отель «Сачас», в номер с очень красивой фреской манхэттенского городского горизонта – но без единого окна. Первой в программе значилась дискуссия на тему «Итак, вы хотите стать издающимся автором». Участвовать должны были Колин Смайт и еще два человека, но к началу успел только Колин. Тем не менее ведущий без колебаний объявил тему – а именно: как начинающий писатель с новой рукописью в руках может совершить этот большой скачок и попасть в печать? – а затем, под аплодисменты, представил и самого Колина.

– Ну, даже не знаю, почему вы спрашиваете меня… – начал Колин.

Этим он задал тон всех выходных, полных веселья, – хоть мероприятие и получилось весьма безалаберным, а местами явно держалось на скотче и честном слове. Были викторина – «Испытание Незримого Университета» – и званый ужин субботним вечером, куда Терри явился в белом пиджаке и черном галстуке-бабочке. Недавно он впервые попал в Список богачей по версии Sunday Times – там сказали, что его состояние оценивается в 21 миллион фунтов. Следующим вечером на мероприятии с его участием темой множества подколок Терри и Колина была точность этой цифры и вопрос, насколько тогда, соответственно, богат Колин Смайт. Затем Терри прочитал отрывок из неоконченного романа, после чего объявил – как всегда, впечатляюще доступно: «Так! Я сижу здесь и подписываю все, что принесете». Под занавес Пола Руда^10 – председателя оргкомитета – торжественно окунули в детский бассейн, наполненный заварным кремом, под личным руководством Терри.

Мне очень хотелось поучаствовать. Я еще не был так погружен в мир фэндома Пратчетта, как некоторые: не общался на alt.fan.pratchett, даже не заглядывал туда просто почитать, не интересовался костюмами. Зато я обожал книги, мне нравилось настроение конвента, и я знал, что с моим техническим опытом мне хватит организационных и других навыков, чтобы сделать мероприятие лучше, если мне дадут шанс. И я познакомился с Полом Рудом.

Руд работал оценщиком недвижимости в Эссексе, и ему, как и мне, было лет 25. Когда ему только пришла в голову идея слета любителей Плоского мира, он представлял себе всего лишь скромные посиделки в комнате над пабом. Быстро стало ясно, что придется расширяться. В свое время я посетил собрание оргкомитета в доме Пола в Ромфорде и стал одним из десяти человек, работавших над программой второго конвента Плоского мира, который планировалось провести в Ливерпуле в 1998 году. Меня Пол сделал «ответственным за гостей» – мне поручалось вести переговоры с выступающими, заказывать для них транспорт, следить, чтобы им было комфортно, и так далее. Естественно, ничего не оплачивалось, зато можно было расхаживать по конвенту с рацией и наушником, а разве ценность этого можно измерить деньгами?

Еще я решил взять для программки конвента интервью у Колина Смайта о его коллекции первых изданий Пратчетта. Так я впервые попал, о чем уже рассказывалось, в Корнервейс в Джеррардс-Кроссе – в окружение документов и книг, собак и стекла «Лалик», картины Энн Йейтс и гонга. На лестничной площадке второго этажа и, судя по всему, простираясь за ее пределы во всех направлениях, стояли шкафы книг Терри Пратчетта со всего света. Мы с Колином поговорили и о них, и о бизнесе в целом. В его завораживающе захламленном и заставленном книгами кабинете бросалась в глаза стопка бумаг высотой футов шесть – выписки о роялти Терри Пратчетта, осознал я. Падающая башня выписок. Время от времени мимо проходил, задевая ее, дог Колина. Листы в нижней половине выглядели мокрыми и слипшимися. Это… собачья слюна? Похоже, что да^11.

Так вот, значит, как велся бизнес Терри Пратчетта. Меня удивило, что все это немного… неорганизованно?

– Кажется, здесь беспорядок, – сказал я.

– В каком смысле? – удивился Колин. – Конечно здесь порядок. – Он взял со стола лист бумаги и размашистым театральным жестом положил его на вершину башни. – Порядок есть, – повторил он: – Новые – наверху, старые – внизу.

Я сказал, что, если он вдруг захочет, я могу перевести все документы в цифру и упростить ему работу. Как только я вернулся домой в Челтнем, Колин позвонил и попросил поработать у него.

* * *

Дружба Терри с Бернардом и Изобель Пирсонами, выросшая из сотрудничества с Clarecraft, стала одними из самых важных и дорогих ему отношений второй половины его жизни. Они быстро поладили. Бернард, обычно расхаживающий в комбинезоне и клубе дыма из трубки, говорил витиевато, глубоким голосом, доносящимся откуда-то из пышной бороды, а его яркая харизма могла бы осветить целую комнату. Он успел послужить и в армии, и в полицейском патруле, и развлекал Терри историями о фронте и о попытке арестовать кого-то в день его свадьбы в эссекском Хэлстеде. Еще он был ходячей энциклопедией тайных полицейских знаний, усвоенных на улицах: например, когда лучше позволить чему-то случиться, когда разумное количество насилия может в долгосрочной перспективе принести пользу, и, наверное, самое важное – как не попасть под дождь. Терри, когда был в настроении, просто не мог наслушаться. Бесконечно уважая скульпторские навыки Бернарда, он прозвал его Ловким Мастером – и прозвище прилипло. А Изобель, по характеру спокойную и мудрую, Терри называл Оракулом или Ответственной Взрослой. Терри и Лин встречались с Пирсонами на Рождество, приезжали к ним в гости в День подарков с литрами того, что Терри с любовью называл «приправой»: смеси злой горчицы с хреном, для которой, по его заверениям, ростбиф – «только дополнение»12. А Бернард с Изобель наезжали к Терри и Лин в Чалк-вэлли, и Терри залезал в кладовку, чтобы открыть «интересные вина» из Словакии и других краев. Бернард и Изобель наслаждались его вниманием – а иногда даже его невниманием.

«Он слушал по-следовательски, – говорит Бернард. – Терри умел настроиться на разговоры, которые идут где-нибудь по соседству, пока ты о них и не подозреваешь. Однажды вечером я, очевидно, что-то увлеченно рассказывал, и тут Терри вскинул руку. “Тс-с‐с, Бернард! – сказал он, кивая на столик справа от нас. – Как раз начинается самое интересное”». В 1996 году Терри посвятил роман «Джонни и бомба» «Королевскому метеорологическому обществу, Королевскому монетному двору и Бернарду Пирсону, который если и не знает чего-то сам, то всегда знает того, кто знает».

В то же время дружба Терри и Пирсонов родилась из бизнеса и соседствовала с ним, а смесь бизнеса и дружбы всегда считалась огнеопасной. И можно смело сказать, что в этом смысле Терри не был исключением.

За годы Бернарду и Изобель доведется повидать крайне великодушного Терри, крайне капризного Терри и даже – изредка – Терри на самой грани срыва. Главным образом он срывался, если мерчандайз не соответствовал его мечтаниям, и не в последнюю очередь – его мечтаниям о скорости производства. В 2004‐м, когда коллекция марок по Плоскому миру, вдохновленная романом «Держи марку!» (Going Postal), задержалась в печати, на Бернарда обрушился длинный и классически убийственный имейл Терри:

«Ты уже хорошо поработал, и я все еще не утратил веры, что ты справишься и не выставишь нас обоих идиотами. Но, прошу, это должно получиться. Диск не может выпускать мюзиклы и снимать фильмы, но если мы даже с дырявой бумагой справиться не можем, то я вообще все брошу»13.

С другой стороны, был случай, когда Бернард и Иэн Митчелл – молодой ремесленник, которого Бернард нанял себе в помощь, – отправились на встречу по проекту, связанному с Плоским миром, в лондонский офис Transworld – Черную Лубянку, как его всегда называл Терри. «Получилась классическая ситуация с деревенщинами, – вспоминает Иэн. – Мы вдвоем в большом городе. Я – в смокинге, единственном, что у меня было приличного; Бернард – в рубашке с подпалинами от табака. И вот мы очутились в корпоративном мире, встречаем шестерых воротил из Transworld, очень нервничаем и чувствуем себя как рыбы без воды». И Терри знал, как им будет неловко. Вскоре после начала встречи зазвонил телефон.

– Это тебя, Бернард, – сказал один из представителей Transworld. – Терри Пратчетт.

Бернард взял трубку.

«На том конце провода Терри попросил подсказать ему какую-то известную мне деталь одного из событий военной истории, – вспоминает Бернард. – Что я и сделал. А он ответил: “Мне-то на самом деле все равно. Зато ты наверняка теперь выглядишь важным, да?”»

Бернард и Изобель оставили Clarecraft в конце девяностых в поисках нового начала и учредили B&I Waxworks, где Бернард с прежним мастерством взялся за фигурные свечи – или, как их тут же окрестил Терри, «заранее оплывшие свечи для молодого волшебника, у которого мало времени». По правде сказать, свечи, которые слишком жалко сжигать, изначально были провальной бизнес-идеей; и дело действительно «не выгорело». Но Терри посоветовал Бернарду мастерить миниатюрные модельки зданий Анк-Морпорка, запустив серию «Нереальная недвижимость». Бернард начал сразу с Незримого Университета и предлагал его частями по подписке – и вот это уже продавалось. В 2000‐м Бернард и Изобель переехали в Уинкантон на юге Сомерсета, где-то в 20 милях от особняка Терри, и – с кратковременной ссудой от него же под залог наследства, которое перешло бы Изобель после смерти отца, – открыли в центре города тематический магазин, посвященный Плоскому миру, под названием «Ловкий Мастер». Пока они не вернули заем, Терри поддразнивал Изобель вопросами в духе: «Как там твой отец? Здоров? Ох, какая жалость». «Мне правда было смешно, – говорит Изобель, – хотя другие за меня обижались». Ссуду они вернули полностью – с процентами, как требовал Терри, – и магазин быстро сделал себе имя. В 2011‐м, когда к бизнесу официально присоединились вышеупомянутый Иэн Митчелл и его партнер Реб Войс, он стал называться «Лавкой Плоского мира». До закрытия летом 2021 года и решения полностью перейти в интернет «Лавка» была для фанатов единственным местом, связывавшим Плоский мир с миром реальным. Как и для Терри. В свои последние годы он время от времени звонил в магазин, явно желая развеяться. «В магазине кто-нибудь есть? Вид хотя бы приличный? Хорошо, тогда приеду, побуду со своим народом».

Терри нравилось иметь в телефонной книге скульптора – не только для мерчандайза, но и для личных заказов. Это Бернард отлил ему кольца с черепами из разных металлов, а также несколько набалдашников для резных тростей. А в 2004 году, когда Transworld праздновало 21‐летие Плоского мира в Королевском обществе искусств в Лондоне, именно Бернард соорудил дубовую кафедру с прикованной к ней моделью Октаво – книги заклинаний, хранящейся в закрытой комнате в подвалах Незримого Университета, – в качестве подарка-сюрприза для Терри; хотя, учитывая известную ненависть Терри к сюрпризам, кафедру делали в сотрудничестве с ним и по его же четким спецификациям. Более того, он нетерпеливо забрал кафедру у Бернарда и привез ее в Часовню за неделю до мероприятия, чтобы самому нанести финальные штрихи. Мы с Терри целые выходные вырезали в Октаво полость и прилаживали оптоволоконный кабель для мерцающих световых эффектов. Его ошарашенное изумление и нерешительная радость на официальном открытии смотрелись идеально. А кафедра с тех пор поселилась в библиотеке Часовни.

И именно Бернард же откликнулся на желание Терри установить на территории особняка фонтан в форме Плоского мира. Это была удивительно масштабная задумка для Терри, который обычно не стремился увековечивать свои творения в виде огромных и закрытых для публики уличных монументов. С другой стороны – Великий А’Туин, слоны, Диск, стекающий с краев океан… что-то в этом было. «Только никакого стекловолокна, – говорит Бернард. – Это Терри обозначил четко. «Мне не нравится стекловолокно, – сказал он. – Из него делают яхты и машины “Лотус”». Уже были составлены подробные чертежи, просчитана сложная гидродинамика, но в конце концов в мастерской Бернарда попросту не хватило места, чтобы отлить самые крупные части фонтана. Идея зашла в тупик. В области заказных садовых украшений Терри удовольствовался скромной коллекцией статуй, символизирующих природные стихии – огонь, воду, землю и воздух.

Но суть капризности, конечно, в том, что никогда не знаешь, когда она нанесет удар. В 2001 году Бернард привез в Часовню, на суд Терри, восковую модель нового пополнения коллекции «Нереальной недвижимости». Как и всегда в таких случаях, она была завернута в газету и лежала в сетчатой корзине. Бернард распаковал модель на столе, они приступили к обсуждению. Я всегда жалел, что фанаты не могут видеть такие сцены – не знают степень их соавторства, внимания к деталям и понимания, что роль играют даже самые крошечные штрихи. В тот раз речь шла о штаб-квартире Стражи. Терри как раз писал «Ночную стражу» (Night Watch) и показал Бернарду пару отрывков, где Ваймсу, которого преследует убийца, надо вломиться в штаб ночью. Они обсуждали, где для этого добавить водосточную трубу.

В конце абсолютно позитивной и конструктивной беседы Бернард снова завернул модель и вернул в корзину.

– Спасибо, ребята, – бодро сказал он. – Больше не буду отнимать у вас время.

Не успел он переступить порог, как Терри, уже вернувшийся за рабочий стол и, казалось, полностью сосредоточившийся на экране компьютера, бросил походя, не поднимая глаз:

– Бернард, думаю, после этого больше зданий не надо.

Бернард посмотрел на меня. Он был совершенно раздавлен. Сокрушительный удар. Без зданий Плоского мира у него и бизнеса-то не было. Он ушел, понурив голову.

Но больше об этой реплике не вспоминали, и оказалось, здания таки никто не отменял. Их выпускали еще несколько лет, пока пальцы Бернарда в конце концов не потеряли прежнюю ловкость.

* * *

В течение девяностых Терри проводил два трехнедельных книжных тура по Великобритании в год: один в мае, один в ноябре. Каждый день он посещал два или (очень редко) три книжных магазина и подписывал около тысячи книг. Это приносило ему ни с чем не сравнимое удовольствие – за исключением тех случаев, когда не приносило (а это случалось очень часто). «В туре я довольно вздорный», – признавал Терри, подтверждая, что семи-восьмичасовым автограф-сессиям свойственно «подтачивать светские манеры».

В годы, когда я еще у него не работал, я всегда старался попасть на одну-две встречи так же, как старался сходить на концерты любимых групп, когда они выступали поблизости. Те из нас, кто, как я, отстаивал очередь, клал перед ним новообретенную книгу на подпись и наслаждался секундой в обществе автора, потом обычно уходили довольными. Но сколько эти туры приносили самому Терри нескончаемого фонового – а иногда и первопланового – раздражения, можно очень точно измерить по отчетам, которые он по окончании туров отсылал в издательство. Их задачей было оценить организацию мероприятий в книжных магазинах и помочь с отбором мест для проведения следующих туров; в издательстве этих отчетов ждали с нетерпением и тревогой, хотя никто и не просил Терри их писать. Для кристальной ясности он пользовался авторской звездной шкалой – в основном чтобы оценивать магазины и/или организацию, но порой – и отели, в которые его заселяли издатели. Каждый раз он пояснял систему в начале отчета:

Ноль звезд: Можно было и не ездить.

*: Автограф-сессия состоялась. Без изысков.

**: Что-то пошло не так.

***: Стандартная хорошая сессия, магазин не подкачал с такими вещами, как столы, планировка, организация.

****: Три звезды плюс радушный персонал, дружелюбная атмосфера, фактор комфортности.

*****: Лишь Аллах совершенен.

Достойные заслуживали похвалу, но те магазины, в которых Терри больше не желал появляться, бесцеремонно отправляли в «дерьмовый список», как его категорично прозвал автор.

Перечитывая эти отчеты сейчас, не могу не прийти к выводу, что Терри был живым «Трипэдвайзером» до того, как придумали «Трипэдвайзер». Иногда он сразу видел, что ему не нравится, – например, «запах рыбы в лифте» в отеле «Фолкстоун» или разочаровывающий фастфуд после автограф-сессии в филиале «Оттакарс» на острове Уайт: «Перекусил на обед «филе-о‐фиш» из «Макдоналдса», чувствовал вкус испорченного жира еще несколько дней». В других случаях, чтобы понять, что не понравилось, ему самому приходилось задуматься. «Пытаюсь понять, почему там было так ужасно, – писал Терри об автограф-сессии в туре, посвященном изданию «Роковой музыки» в мягкой обложке. – Наверное, здесь подойдет что-нибудь вроде «дерзость» или, возможно, «высокомерие»… Работники стояли прямо у меня за спиной и обсуждали, как они устали и как их загоняли… Я почувствовал себя каким-то экспонатом… Магазин – в дерьмовый список».

Но по большей части он в этих отчетах открыто возмущался. Возмущался из-за неудобных столов и из-за магазинов, где покупателей заставляют ждать в очереди снаружи, на холоде, когда внутри достаточно места, и из-за отелей, где шланг пылесоса, видимо, не дотягивается до углов номера. Возмущался из-за магазинов, которые по-прежнему принимают предзаказы на автографы, несмотря на то, что Терри много лет повторял, что это попросту непрактичный расход его времени. Критиковал менеджеров в целом и персонал одного сетевого магазина в частности: «вальяжные маркетологи, которых слегка забавляют, но и утомляют всякие там популярные писатели в их магазинах».

Возмущался из-за черствых сэндвичей или – еще хуже – полного отсутствия черствых сэндвичей, из-за запаха из гостиничного чайника при кипячении. Возмущался из-за дешевых отелей – «лучше кого-нибудь убить, чем еще раз жить в таком месте», – и возмущался из-за дорогих: «слишком кичится своей шикарностью». А иногда возмущался из-за самой концепции отелей: «Типичный британский отель. Да, все настолько плохо». А уж персонал отелей… «Хрестоматийный образчик врожденного мрачного дискомфорта британских отелей с работниками, чей духовный дом – дешевый пансион Джонс, “уксус – доплата 5 пенсов”». О другом отеле: «Персонал надо сослать на курсы языка тела». О другом: «Помойка… персонал бестолковый даже по гостиничным меркам».

Возмущался из-за менеджеров книжных, которые с ним не разговаривали, и из-за менеджеров, которые разговаривали слишком много. «Управляющая была приятной, общительной и всего через три минуты поделилась, что не понимает мои книги. С чего она взяла, что это так важно? Кто знает?» В другом магазине «менеджер слонялся по залу, как заблудшая душа». В третьем «менеджер вел себя так, будто они меня наняли». И в целом: «Если еще хоть один менеджер скажет, какой был прекрасный день, когда приезжала “мисс Шик” и подписала пятую часть книг от того, что подписал я, я пристеплерю его прямо к его столу».

Возмущался из-за интервью, которые ставили в график без предупреждения, и возмущался из-за интервью, о которых договаривались заранее. «Ужинал и отдыхал в “Лэнгэм Хилтон” до передачи Ричарда Эллисона в 23:00. Как только он сказал: “Ну что ж… расскажите слушателям, что такое Плоский мир”, – я понял, что потратил вечер зря». После встречи с Шериданом Морли для «Артс Программ» на BBC Radio 2 Терри заключил: «Он, наверное, не прочел бы книгу, даже если бы ее напечатали на банкнотах, но 10 минут мы кое-как заполнили»14.

В мае 1997 года, во время тура, посвященного книге «Ноги из глины» (Feet of Clay), он возмущался, что его накормили «пирогом из воска», и что его подгоняли в «Джеррольдсе» – универмаге в моем родном городе Норидже, где очередь протянулась через весь зал, далеко за пределы книжного отдела. «Я еще не успел допить не самый лучший чай, как от меня уже требовали начать, “чтобы они не разбрелись – а то они уже в мужской одежде”». Терри отметил, что его «невежливо торопили приступить к автограф-сессии, пока очередь не дошла до женского нижнего белья»15.

Иногда он чувствовал недомогание, иногда – раздражение, иногда – и недомогание, и раздражение сразу, и тогда возмущался из-за этого тоже. «К сожалению, из-за чего-то – жары, салата на обед, вони подгорелого ковра, почему-то всегда пропитывающей “Уотерстоунс”, – у меня началась какая-то мигрень по всему телу. Но все же я, к своему удивлению, дотянул до конца и меня не стошнило».

И вот что главное: не так уж и много он просил. Джоан Коллинз, потрясенно узнал Терри из сплетен в одном книжном, требовала свежевыжатый апельсиновый сок в стакане на серебряном подносе и предпочитала, чтобы книги ей передавали стопками не больше четырех штук в каждой^16. Ах да, и подписывала она их ровно 60 минут и ни минутой больше, после чего величественно вставала со стула и оставляла страждущих за спиной^17. В этом контексте чашка чая, нормальный стул и стол, чтобы подписывать книги столько времени, сколько понадобится, кажутся чем-то почти банальным.

Но, пожалуй, в этом и суть. Именно этот контраст – между тем, как мало он просил, и тем, как редко это получал, – безжалостно мучил Терри, доводя его до все более и более высоких пиков пратчеттовского негодования с каждым новым годом и новым туром.

«Не было стола для автографов! – крайне изумленно написал он об одном магазине в 1995 году. – Только низкий книжный шкаф, за которым некуда было девать колени, пока я не попросил вынуть полку… Затем мне дали такой низкий стул, что я выглядел как карапуз за ужином со взрослыми». Унижения, которые ему приходилось терпеть из-за невозможности нормально сидеть в магазине, проходят через отчеты красной нитью, достигая апогея, пожалуй, в туре к выходу «Патриота» в 1997 году, когда Терри написал: «Чтобы хоть как-то примоститься за столом, пришлось широко раздвинуть ноги, будто старушке у моря, проветривающей свои юбки».

Поэтому, когда он гневно обрушивается на книжные магазины, это не рок-звезда злится, что ей не принесли миски с M&Ms, разложенными по цветам; это злится обычный человек, который провел в дороге несколько часов и хотел бы присесть.

Я не жду подарков. Даже ручек не жду. Но я требую, чтобы они знали, как организовать чертову автограф-сессию! Это значит – стол! И стул! Причем такие стол и стул, чтобы можно было сидеть и подписывать около трех часов в приемлемом комфорте, пока этот самый магазин зарабатывает кучу денег! О боги, почему нужно объяснять что-то настолько элементарное? До ноябрьского тура мы обязаны пустить по отобранным магазинам тактичное письмо – потому что отныне, если меня проведут к низкому шкафу и просиженному креслу, уж поверьте, вовно попадет на гентилятор, и плевать я хотел на очередь.

В течение этого времени Терри познал тысячу мелких унижений, неизбежно присущих рекламным турам писателя, – и, надо сказать, многие встречал добродушно. Он познал, каково сидеть у всех на виду в магазине WHSmith и слышать, как прохожий путает тебя с Терри Уэйтом^18. У него были прозвища для конкретного вида случайных зевак – «Узи», сокращение от «Uzithen?» (искаж. «кто это?») и «Izzeeonnatelly?» (искаж. «Это кто-то с телика?»), а также «Nevrerdovim» (искаж. «впервые о таком слышу»). Терри познал, каково подписывать книги, пока вокруг стоит вот такое, как он выражался, «шушуканье»19. Однажды в Милтон-Кинсе опоздавшего и пробивавшегося через толпу к столу Терри остановил охранник. «Прости, приятель, очередь начинается там». Терри просто развернулся и ушел в конец очереди. «Повезло вам сегодня», – сказал он там и начал подписывать книги. В другой раз, пока он подписывал книги по предзаказу в служебном помещении магазина в Честере, кто-то сунулся в дверь и отчитался об очереди снаружи: «Их уже больше, чем у человека с гигантскими овощами», – и Терри не знал, чем ему больше гордиться: тем, что он обгоняет Джеффри Арчера, или тем, что он обгоняет человека с гигантскими овощами.

Но однажды в Бейсингстоуке, в конце очень долгого дня и не в самом веселом настроении, Терри вошел в магазин и прямо заявил менеджеру: «Принесите джин-тоник, или я вас убью». Между прочим, сработало. «Будет!» – бодро отозвался менеджер, и джин-тоник был у Терри в руках, не прошло и полутора минут. «Первое впечатление – самое важное», – напишет потом Терри^20.

Но не будем заблуждаться: в тех турах девяностых много делалось и для его удобства. От Transworld его часто сопровождала Салли Рэй – рекламщица, на которую, считал Терри, должны равняться все рекламщики. Салли заранее писала в магазины, советуя приготовить пакет мороженого гороха, чтобы охлаждать запястье Терри, – к этой тактике он прибегал много раз, с годами все больше испытывая в ней потребность^21. Да, и не могли бы они проследить, чтобы у него не ходили за спиной – он из-за этого нервничает и начинает опасаться, что на него вот-вот нападет псих с топором.

К тому же Терри нравился личный водитель, предоставленный Transworld, и машина, на которой он ездил, – стильный серебристый «Ягуар». В Солсбери водителем Терри был Крис Уитмарш, бывший дальнобойщик, человек в кардигане с пуговицами в виде футбольных мячей, на слегка помятом «Мерседесе», где всегда горел как минимум один индикатор неисправности – хотя кто знает, не заклеивал ли Крис остальные черным скотчем, чтобы не напугать Терри, – по-королевски развлекавший его историями о долгих поездках и темных ночах в дороге. Но в турах его возил Грэм Гамильтон – бывший водитель Фредди Меркьюри, хотя Терри больше впечатлило, что Грэм работал у политиков и, соответственно, прошел курс «ухода от преследования». Он будто чувствовал себя уверенней, зная, что за рулем сидит самый подходящий человек на случай, если в уотфордском «Уотерстоунсе» все пойдет совсем плохо^22.

И, конечно, хватало в тот период и побед. Например, в Колчестере в ноябре 1997 года: «Подписывал чуть больше трех с половиной часов, очередь длиннее, чем в Манчестере. Как этот средних размеров город мог обойти крупный?» И в лондонском «Форбидден Плэнет» в 1996‐м: «Неофициальная длительность мероприятия – 4 часа 42 минуты, то есть самая длинная непрерывная автограф-сессия в моей жизни с отрывом больше чем в полчаса». Этот рекорд Терри еще побьет, когда будет подписывать в том же магазине «Патриота» аж целых 5 часов 38 минут. Были и – слава богу – кулинарные триумфы. «Картофель в мундире подали с салатом и шинкованной капустой», – одобрительно заметил он после долгого утра с автографами. «Приличные сэндвичи», – написал он в другом отчете. «Еще одна двухчасовая очередь. Хорошие стенды в зале, прохладные напитки, счастливые фанаты. В таком месте и подписывать приятно».

Но почему-то этих удач, когда все – и магазины, и фанаты, и картошка – сходилось в одном великолепном книжнопрезентационном сплаве, никогда не хватало. «Сейчас, – написал Терри в 1998‐м, – когда я думаю, что потратил как минимум год из последних десяти на автографы, у меня начинается депрессия». Даже греющие душу моменты как будто не приносили удовольствия. В мае того года он выступал в большом шатре на Литературном фестивале Sunday Times в Хей-он-Уае. Айлин и Дэвид, его родители, тогда проживали в этом городе, – в купленном Терри коттедже, который они, объединив свои имена, назвали «Дэвин», – и теперь гордо сидели в первом ряду. Интервью прошло успешно, затем Терри два часа подписывал книги в шатре-магазине. «Но… просто скажем так: второй раз не поеду, – написал он. – Все то же высокомерие, которого я и боялся, – привычное отношение в духе “Аттила в гостях у римского сената”».

Но на самом деле признаки усталости проявлялись уже в ноябре 1996 года, под конец тура к выходу «Санта-Хрякуса». «Каждый день я подписываю книги (и вживую, и по предзаказам) как минимум по шесть часов, чаще – по семь, иногда – больше, – писал Терри. – Очереди все длиннее и скорее похожи на конвейеры, предзаказов становится больше, все чаще и чаще я приезжаю за минуту до начала сессии. Я не могу продолжать так бесконечно. Это сказывается и на голове, и на запястье. Адреналин помогает, но рано или поздно ведро достигнет дна колодца».

Но оно его так и не достигло. В туре к выходу «Изумительного Мориса и его ученых грызунов» в 2001‐м Терри пришлось особенно тяжело. В Стокпорте, на первом же мероприятии, стол стоял слишком близко к двери: «Даже ноги отморозил, подписывать было очень холодно». Сразу после этого в Манчестере не принесли в номер заказанный сэндвич, а значит, «на ужин были орешки из мини-бара»23. А потом еще книжный магазин в Ланкастере, не успевший оправиться после недавнего ремонта: «Уму непостижимо. Разумный менеджер отменил бы. Здравомыслящий писатель сбежал бы. Переломайте мне ноги, если я еще раз соглашусь».

Чуть позже – оставившая неприятный осадок встреча с управляющим. «Я встретил, кажется, администратора. Говорили мало. Возможно, он был раздражен. Кто поймет этих книготорговцев? Все-таки в его магазин ввалилась толпа посетителей, купила у него кучу книг, а это всегда нарушает устоявшийся порядок вещей». За этой обидой последовал неудачный перекус в Ипсвиче: «Тарелка самых безвкусных суши, какие только можно найти (роллов с рыбной пастой), и сухие сосиски. По-моему, это было подношение какому-то местному духу, потому что о них никто и слова не сказал». И, наконец, последняя капля: «В Рединге я обнаружил, что даю автографы под стендом с Г*рри П*тт*ром. Неплохо подкололи».

После этого Терри сделал выводы. Было ясно, что он сыт по горло большими турами. «Это уже не удовольствие. Это наказание». Ему надоело, что его воспринимают как часть какого-то пакета «писатель/рекламщик». «Он прибывает, ты помещаешь его в комнату, он подписывает предзаказы, подписывает книги, уезжает». График слишком плотный, требований – слишком много. Он ел когда попало и недосыпал. Здоровье становилось ни к черту. «Большую часть второй недели меня мучила непрерывная головная боль, и мне приходилось регулярно принимать растворимый аспирин, чтобы хоть немного ее унять».

И стоило ли оно того? «Кто знает, сколько вообще продаж дают автографы». Мысль, будто это прививает магазинам верность бренду, тоже выглядела сомнительно: «Эта верность, как золото фейри, пропадает на следующее утро». И даже фанаты в какой-то степени начали считать такие автограф-сессии чем-то само собой разумеющимся и негодовали, когда он пропускал их город.

«Я занимаюсь этим вот уже тринадцать лет, – писал Терри в момент рефлексии, – и, похоже, стал одним из тех «трудных» авторов, которых презирал вначале. Единственное мое оправдание – меня заставили. Я не требую копченого лосося и не ухожу через час, но все-таки хорошие магазины не повышают настроение так, как плохие – портят. Не знаю, можно ли здесь попробовать что-нибудь новое, но я бы попробовал».

В этот раз, похоже, он и правда был настроен решительно. Он проводил черту. «Послушайте, давайте поставим большие туры на паузу, – писал он в издательство. – Я думаю, большие туры должны уйти в прошлое – причем желательно раньше меня».

В следующем, 2002‐м, году Transworld выпустило «Ночную стражу», 29‐й роман о Плоском мире, и Терри взял шляпу и сумку и снова отправился в дорогу.

* * *

Во время разъездов девяностых произошло одно нешуточное событие, причем никак не связанное с плохо пропеченной картошкой или отелями, «где половицами можно дирижировать». В середине девяностых Терри отправился в тур, но обнаружил, что в магазинах, где он должен раздавать автографы, нет ни одного экземпляра его новой книги. Эта оплошность дистрибьюторов, с которыми тогда работало Gollancz, была бы неприятна везде, но то, что она случилась именно в Австралии, только усугубило недовольство Терри. Он не для того преодолел долгий путь до Австралии, чтобы в итоге не подписывать книги, и сразу четко дал это понять. Однако и Колин, и в конце концов Терри решили проявить снисходительность: ошибки признаны, уроки усвоены, больше не повторится и так далее. А потому, когда это все-таки повторилось, причем во время следующего же австралийского тура, Колин решил, что у него нет другого выбора, кроме как разорвать сотрудничество. Малкольм Эдвардс давно ушел из издательства; жаль было терять помощь Джо Флетчер, редактора Терри в Gollancz. Но ничего не поделаешь. В 1998‐м Transworld выпускало книги Терри в твердой обложке в своем импринте Doubleday, а в мягкой – в импринте Corgi.

В тот же год в Ливерпуле состоялся второй конвент Плоского мира, в отеле «Аделфи», где персонал – и не в последнюю очередь внушительная управляющая Айлин Дауни – еще нежились в лучах славы после прошлогоднего шоу BBC «Отель» (Hotel)24. Там почти тысяче посетителей выпал шанс насладиться Битвами Сундуков – низковаттной версией «Битв роботов», – отрывками из еще не изданных «Carpe Jugulum» и «Пятого элефанта» (The Fifth Elephant) в исполнении Терри и благотворительным аукционом, длившимся целую вечность – особенно для Бернарда Пирсона, который проводил его в костюме Наверна Чудакулли, душном и сделанном в основном из обрезков старого ковра. В кулинарную программу входила, как принято считать, одна из последних в истории подач вымирающего кулинарного феномена – Великого Британского Карри с обязательным изюмом, – и еще что-то на основе желе вместо пудинга^25. Чтобы обозначить прогресс, организатора Пола Руда ритуально макали в детский бассейн с тапиокой вместо заварного крема. Но главное, что, как и в Манчестере, веселье и дружба хлестали через край. Не будет преувеличением сказать, что кое-кто из гостей уезжал со слезами на глазах.

Еще в те выходные согласился приехать – хотя, похоже, с некоторой неохотой – Патрик Дженсон-Смит, помощник управляющего директора Transworld, позже составивший для ключевых сотрудников компании, работающих с Пратчеттом, служебную записку о своем опыте. «Почти стыдно признаться, но… – начал Патрик, – …мне очень понравилось на конвенте Плоского мира». Этого создателя крайне успешного импринта Black Swan, где выходили Джоанна Троллоп и Мэри Уэсли, часто щеголявшего в синем блейзере с золотыми пуговицами, сложно было назвать любителем фэнтези-конвентов. Или нет? Однажды он надевал платье, чтобы сыграть принцессу Диану в ежегодной Издательской Пантомиме, а значит, на каком-то глубинном уровне мог понять маскарадную часть мероприятия. Да и кого, в конце концов, считать типичным фанатом Плоского мира? За ответом в том числе на этот вопрос Патрик и отправился в Ливерпуль. «Меня заворожило смешение людей на конвенте, – сообщил он подчиненным. – Там хватало ребят из бригады бород-и‐анораков, но были и мужья с женами из среднего класса, порой с детьми, а также такие очаровательно колоритные персонажи, как Тони Льюис, бывший офицер по общеобразовательной подготовке, ныне вышедший в отставку и живущий на барже посреди канала; могильщик из Террока; Роски Фриско, бывший пианист из группы Джей Джей Кейла, однажды проехавший на мотоцикле через всю Америку ради встречи с Элвисом Пресли и его автографа на двигатель»26. Возможно, и правда нет смысла втискивать всех посетителей конвента Плоского мира в один джемпер. Терри обобщил их один-единственный раз, когда сказал: «Они пьют, как регбийный клуб, но дерутся, как шахматный клуб».

О выступлении автора в Ливерпуле Патрик писал: «Терри, незачем и говорить, был в своей стихии. Он питается вниманием, но не могу не сказать, что он мастерски обращается с фанатами. Каждый вечер он оставался до поздней ночи – общался, фотографировался, подписывал книги, футболки, фигурки, любые бумажки…»

Патрик заключил, что это «душевное мероприятие», и прибавил: «Даже подумываю съездить еще!» Перед уходом он расстался с 70 фунтами на благотворительном аукционе Бернарда ради большого желтого дорожного знака, указывающего путь к конвенту. Помощник директора забрал его на поезде в Лондон и повесил у себя в кабинете в Transworld.

«Слышал, ты работаешь у моего агента», – сказал мне Терри в конце того самого конвента, когда я в должности «ответственного за гостей», гордо щеголяя наушником, проводил его до голубого «Форда Мондео» на парковке «Аделфи». Я действительно работал в Colin Smythe Limited – каждый день ездил в Корнервейс, понемногу оцифровывая падающую башню отчетов о роялти, разрабатывая сайт компании и в целом наводя компьютерный порядок. Вскоре после этого меня и стали посылать в Солсбери в помощь Терри – по компьютерным и административным делам. И Терри это, похоже, нравилось. По крайней мере, число дней в командировках постепенно росло, пока не сравнялось с числом дней в Корнервейсе. В пики спроса я чувствовал себя каким-то героем песни Beatles, четыре дня в неделю работая на Колина, а другие четыре дня в неделю – у Терри[67]. По сути, меня переманили – но тайком и мало-помалу, за несколько месяцев. Наконец весы покачнулись – и Терри попросил меня сыграть роль Аманды, пока он играет роль Джилли Купер.

Мой первый рабочий день выпал на пятницу в начале декабря. Хлестал дождь, когда я въехал в ворота, остановился во дворе и быстро спустился по склону к дому. Волнуясь и на самом деле плохо понимая, чего ожидать, я сидел на кухне и нервно разговаривал с Лин, которая заварила мне «Эрл Грей» – с молоком, как я люблю. Мне не объяснили, где Терри. Может, он поздно встает, ведет расслабленную жизнь? Я представил, как в конце концов он спустится в бархатном смокинге и шелковом кравате. Вроде бы маловероятно – исходя из того, что я о нем знал, – но, может, так уж оно заведено в писательских домах.

Где-то через двадцать минут с грохотом распахнулась задняя дверь, впустив порыв холодного и сырого воздуха. Ввалился Терри в кожаном коричневом пыльнике и потертой шляпе, весь промокший и продрогший. Он кормил черепашек.

– Что делаешь? – спросил он вместо приветствия.

– Э‐э… ничего, Терри, – ответил я.

– Ну так делай что-нибудь! – прикрикнул он. – Что угодно! Я же теперь тебе плачу.

СНОСКИ

1 Пилюли из сушеных лягушек – лекарство, которое принимал казначей Незримого Университета, чтобы совладать со своим безумием. Коробочка для пилюль из сушеных лягушек – это, ясное дело, коробочка, где хранят пилюли из сушеных лягушек. С красивой фигуркой лягушки на крышке. Бесплатный пластмассовый горшочек с пилюлями из сушеных лягушек раздавали гостям на мемориальной церемонии в «Барбикане». На самом деле это были всего лишь мятные леденцы, в которых не было ни сушеных лягушек, ни каких-либо других, – как, мы надеемся, понимали наши гости.

2 Пол Кидби, сменивший Джоша Кирби на посту официального иллюстратора Плоского мира, оценил фигурку с точки зрения необходимых художнику анатомических познаний: уши Бинки прижаты к голове, тогда как у коня, вставшего на дыбы, они бы стояли торчком. «Так-то оно так, но ты попробуй отлить уши, стоящие торчком», – прагматично ответил Бернард.

3 А тут анатомическими познаниями блеснул Терри, заметив, что первые нянюшки Ягг недостаточно пышные, после чего их тут же отозвали и переделали. Я знаю только двоих других обладателей «тощей» Ягг: Колин Смайт и покойный сэр Терри Пратчетт. Где-то есть еще девятеро. Проверяйте полки.

4 1995‐й – самый сухой год в истории Великобритании, пересушивший даже знаменитую засуху 1976‐го.

5 Засушливая страна на краю Диска. Родина очень крепкого кофе.

6 Естественно, отсутствие реки им не помешало. Лодочная регата Незримого Университета проходит на легендарно неспешных водах реки Анк: две студенческие команды в обуви с плоской подошвой тащат лодки по ее корке.

7 Да, я купил. Как и гномий хлеб авторства Бернарда.

8 «Наверняка ты из тех, кто раскрашивает модели перед тем, как собрать», – однажды обвинил меня Терри. И был абсолютно прав – а иначе чего вообще стоит цивилизация? Сам Терри, напротив, первым делом собирал и только потом раскрашивал. У меня так и не получилось подобрать нужный красный цвет для плаща Ринсвинда. В конце концов мне дали тюбик со специально смешанной краской из Clarecraft. Я с удовлетворением отметил, что на тюбике написано «Особый красный цвет Ринсвинда».

9 Младший из детей нянюшки Ягг, изобретатель универсального Ланкрского армейского ножа. Пожалуй, я имею полное право гордиться. Определенно могло быть гораздо хуже.

10 Позже Пол взял фамилию жены и стал Полом Крузицки. Реакция Терри – «Для меня он навсегда останется Рудом».

11 Для оцифровки пришлось поработать скальпелем, чтобы разделить пораженные страницы. Они схватились, как бетон. Стивен Бриггс, друг и соавтор Терри, однажды метко заметил, что у агента Терри кабинет, как у писателя, а у самого Терри – кабинет, как у агента.

12 Как и устрицы Килпатрик – еще одно любимое блюдо Терри – по его словам, лишь удобное средство, чтобы донести до рта вустерский соус.

13 Терри спасли от раннего выхода на пенсию. Марки вышли и очень быстро снискали оглушительный успех.

14 Но был и плюс: когда туры заводили Терри на радио BBC и, следовательно, к отелю «Лэнгам» напротив Бродкастинг-хауса, отличавшемуся необычайно обильным шведским столом, он мог позавтракать вместе с Рианной, которая жила и работала сценаристкой в Лондоне, – «семейное время», как это называл Терри.

15 Но было поздно! В той очереди стоял мой отец – покупал мне подарок, – и он действительно некоторое время базировался в отделе нижнего белья. Перед ним в очереди ждала школьная директриса, а позади – медсестра из Больницы Норфолка и Нориджа, и они рассказали ему, как любят книги Терри. Мой отец фанатом не был, но после этих встреч навсегда изменил мнение об аудитории Пратчетта, типичным представителем которой до тех пор считал своего сына.

16 СХЧП.

17 Тоже СХЧП.

18 Этого англиканского переговорщика освободили из заложников в Ливане за несколько лет до этого. Из общего у Уэйта и Пратчетта только имя и борода, при этом Уэйт намного выше и англиканистее.

19 «Шушуканье» (Susurration) – официально любимое слово Терри в английском языке, хотя, как и учителя в «Маленьком свободном народце» (The Wee Free Men), он знал еще много длинных слов, таких как «мармелад» и «гофрированное железо». В той же книге Тиффани Болен размышляет о слове «шушуканье»: «шушукаться – говорить очень тихо, шепотом»[68].

20 Когда Рианна устраивалась на свою первую работу, в игровой журнал PC Zone, – «чешуйчатые лапы журналистики», по словам Терри, дотянулись до нее так же, как в свое время до него, – возник неловкий момент, когда она поняла, что собеседование с ней проводит человек, который в прошлой жизни в WH Smith встретил особенно разъяренного Терри Пратчетта, и его шрамы еще не зажили. Каким-то образом она обошла этот каверзный момент и получила работу.

21 В 1997 году Бернард Пирсон подыскал для Терри подставку под руку с двумя встроенными пачками льда. Тот опробовал ее в туре по Австралии, но она оказалась слишком громоздкой. В том году Терри уже начал переживать о «накопленном вреде» для запястья из-за переизбытка автографов.

22 Однажды Терри с Грэмом за рулем обогнал меня на пути из Манчестера в Глазго. Не такое уж большое достижение, если бы не один пустяк: я летел самолетом.

23 Не могу передать, как это должно было разозлить Терри, который ненавидел покупать что-то по взвинченным ценам в гостиничных мини-барах, где бы он ни находился и как бы ни был голоден.

24 «Отель» был пробным заходом BBC в формат «реалити-шоу», у которого конечно же не было никаких шансов прижиться.

25 Оргкомитет конвента заранее приезжал в Ливерпуль на дегустацию и отбор еды, но я отпросился, решив, что еда на конвенте все равно будет типичной едой на конвенте и чем меньше будет возможностей ее попробовать, тем лучше.

26 Большой фанат Пратчетта, регулярно писал комментарии на alt.fan.pratchett, а также занимался реставрацией автомобилей – у покойного Рокки Фриско был «Мини Купер» по имени Сундук.

14. Резиновые перчатки, телеснобы и «Оливетти» на вокзале Ватерлоо

Когда я начал работать у Терри, кое-что он прояснил сразу. Он сказал, что у него аллергия на тех, кто делает вид, что занят, когда не занят. Его конкретные примеры: продавцы в безлюдных бутиках дорогой одежды, которые поправляют стопки безукоризненно сложенных джемперов на идеально чистых полках; рабочие на затянувшихся стройках, усердно машущие лопатами. «Вот честно, Роб, – сказал Терри, – никогда так не делай. Если поймешь, что тебе нечем заняться, пойди газету почитай или сходи в Студию и посмотри новости. Не думай, будто тебе нужно изображать занятость».

Я решил, что это правильно с его стороны. Это говорит о восхитительно просвещенном отношении к рабочему месту. И я бы с радостью согласился и избавил его от раздражения, сидя в свободное время за теликом, если бы не один пустячок: свободного времени у меня не было.

Надо оговориться: это не значит, что я всегда был занят работой. Как я уже упоминал, каждый день мы с Терри среди прочего занимались если не противоположностью работы, то явно не совсем работой – тем, что мы заносили под литеру «Д», «Дуракаваляние». Зато могу честно сказать, что за многие годы на этой должности ни разу не было секунды, когда я не был занят хоть чем-то. Закинуть ноги на стол и почитать газетку? Нет. Ни разу.

В ту первую дождливую пятницу мы вместе пошли в Часовню.

– Когда-нибудь заполнял налоговую декларацию? – спросил Терри. Я признался, что нет. Он бросил мне толстую манильскую папку с документами. – Ознакомься.

Так прошли мои первые часы – изучение тонкостей ежеквартальной декларации для налоговой службы, расходы с НДС и без НДС, стоимость продаж и стоимость закупок, – а Терри в это время сидел за столом и писал книгу – тогда он работал над «Вором времени».

И, конечно, в то утро я заваривал чай – уж в этом-то у меня опыт был^1. Я все не мог избавиться от ощущения сюрреалистичности происходящего. Помню, как стоял на кухне Часовни, раскладывал по чашкам чайные пакетики, пока кипятился чайник, и думал: «Там сидит самый настоящий Терри Пратчетт. Пишет следующую книгу Терри Пратчетта», – но никак не мог до конца поверить в эту странную ситуацию.

Позже Терри внезапно встал и объявил:

– Так! Теперь отвечаем на почту.

Он взял со стола желтую картонную папку и вывалил содержимое на пол. Писем было немало, но и не слишком много. Я даже удивился. Думал, будет больше.

Тогда Терри наклонился за большой матерчатой сумкой, стоявшей на полу, – и опрокинул ее над горкой писем. Вот это уже другое дело, вот так я себе и представлял фанатскую почту Терри Пратчетта за неделю.

Тогда Терри снова наклонился и, взяв другую матерчатую сумку, еще больше первой, вывалил на пол и ее содержимое. Теперь мы смотрели на курган, доходивший мне до коленей. Терри даже бровью не повел.

А я лучше представил себе ситуацию с почтой.

У Терри тогда было кресло из тех, что якобы исправляют осанку, и он устроился на нем с чаем, пока я сидел за клавиатурой, вскрывал письма и читал вслух. Затем он диктовал ответ. И вот так следующие четыре часа мы как могли продвигались к подножию почтовой горы. Во время этого путешествия я начал разбираться в разновидностях писем, которые приходили Терри. Многие люди просто хотели поблагодарить его за книги, на что следовал стандартный ответ: «Спасибо вам за деньги». Другие хотели знать, откуда он берет идеи, – на это Терри обычно отвечал что-то вроде «на складе в Кройдоне» или «у мужика в киоске за Бейсингстоукским вокзалом». Третьи менее конкретно интересовались, как он это делает. «В чем хитрость?» – такой вопрос часто просвечивал между строк. «Они как будто хотят, чтобы я сказал, на какую кнопку нажать, – говаривал Терри, – или на какой сайт зайти, или на какие заочные курсы записаться». Почему-то казалось, что его честный ответ – то есть что в его случае потребовались многие часы собственно писательства, в том числе в нетрадиционное время дня, плюс неизбежная и необъяснимая удача, – таким людям не подойдет. И все же он отвечал как есть.

Были также родственные предыдущим письма в духе «Я написал роман – что теперь делать?» (Терри: «Найдите себе приличного агента». С непроставленным ударением на слове «приличный».) Еще одна богатая жила переписки – конкретные вопросы о персонажах: например, что случилось с Сэмом Ваймсом между «Патриотом» и «Пятым элефантом»? Чем он занимался между романами? (Терри: «Ничем. Он выдуманный персонаж».) Поступали и многочисленные просьбы прислать подписанную фотографию. «И зачем людям нужны подписанные фотографии писателей? – риторически вопрошал Терри, добавляя после короткой паузы: – Особенно моя». И еще были письма, написанные зелеными чернилами на фиолетовой бумаге, часто – с нарисованной летучей мышью или чем-нибудь в этом роде в верхнем уголке, которые мы обычно откладывали под конец работы, когда уже войдем в ритм.

Хватало и просьб об интервью для школьных журналов, школьных или студенческих проектов – как мы видели раньше, такое послание всего раз сподвигло Терри на телефонный звонок, обычно же он ссылался на загруженность и желал всего наилучшего. Иногда в толстом конверте формата А4 обнаруживались письма от целого класса из 35 человек – очевидно, последствия какого-то задания «напиши автору». В таких случаях Терри никогда не отвечал одному учителю, как поступил бы я: он отвечал каждому ученику по отдельности. И еще был особый тип родительских писем – обычно от матерей – с благодарностью за то, что Терри вдохновил их детей – обычно сыновей – читать книги. Порой родители добавляли, что его книги – единственное, что читает сын. На первый взгляд это был поразительный комплимент, свидетельство особого притяжения творчества Терри и его способности делать чтение менее пугающим. И все же для него самого этот комплимент, многократно повторяясь, начал звучать почти как оскорбление: нормальные-то книги сын не читает, как будто говорили матери, а ваши – читает. И все-таки он диктовал благодарные ответы и на эти письма^2.

Я сперва недоумевал из-за его готовности тратить на это столько времени и сил. Разве ему не надо дописывать роман? Ну, да, очевидно, надо. И все-таки письма стояли высоко в списке приоритетов. Отчасти, осознал я, потому что в нем навсегда осталась частичка любителя фантастики, который написал Толкину и получил ответ – причем со следующей же почтой. Терри знал, каково это: вот так обратиться к кому-то – и быть услышанным, вознагражденным контактом. Но я пришел к выводу, что это было и своего рода заботой. Очевидно, что для литературных критиков определенного типа претензии к творчеству Терри Пратчетта – на которые имеет право каждый – часто становились поводом для нападок на его читателей, что уже казалось куда более специфичной и непонятной реакцией на книги. Примечательный пример подобного рикошета – дискуссия 1994 года на уже давно отмененной передаче об искусстве «Лейт Ревью» на BBC2, где поэт Том Полин не только не сдерживался в стенаниях о стиле Терри – «абсолютный любитель! Он даже пишет без глав!», – но и позволял себе подобные высказывания о его читателях: «это как перевернуть камень – видишь, как там бегают насекомые, и думаешь: чем же они заняты? Кладешь камень на место и уходишь». Колумнистка Эллисон Пирсон в той дискуссии поддержала Полина презрительной миной, полной самодовольной насмешки, и добавила, что «удивилась бы, если бы эти книжки захотели читать женщины», – важное замечание, которое даже походило бы на правду, если бы вы готовы были закрыть глаза на существование чуть более чем половины читателей Терри Пратчетта. Подобная рефлекторная враждебность и неприятное невежество, замаскированные под осведомленное мнение, заставили Терри не только пренебрежительно относиться к передачам на BBC2 с их бездумным снобизмом, но и сильнее оберегать своих поклонников и по возможности отплачивать им за верность. Им-то за что достается? Мир полон критиков с понятными им одним принципами; всем своим надо сплотиться и отбиваться.

Но и это еще не все. У Терри явно сложилось представление, что его успех в каком-то важном смысле зависит от открытости: автограф-сессии, конвенты, письма, не говоря уже о переписке на alt.fan.pratchett. Он общался с читателями не только через слова на страницах, но и всеми перечисленными способами. И – как минимум, на его взгляд, – те читатели, которые ни разу не ходили на автограф-сессии или конвенты и не слали ему письма, все равно каким-то образом знали, что он может ответить, и воспринимали его соответствующе. Поэтому для него ответы на почту были практически суеверием: если хотя бы не стараться, то основное звено в цепи порвется и вся связь с читателями прекратится.

В тот день мы распечатали надиктованные письма на его огромном лазерном принтере – практически музейном, размером примерно с барабанную сушилку; он пыхтел и фыркал в углу кабинета. Скоро от такой интенсивной работы в нем кончилась краска. Терри натянул резиновые перчатки и научил меня пополнять из пластиковых бутылок грандиозный резервуар – процесс кропотливый и грязный, устаревший уже тогда. Я был впечатлен до глубины души. Вот он – менталитет гика, хорошо мне знакомый: использовать электронику намного дольше задуманного срока эксплуатации. Мы оба обожали технологии и следили за последними новинками. Но ретротехника, поддерживаемая в полностью рабочем состоянии назло неумолимому ходу времени, – это, вне всяких сомнений, лучшая техника на свете.

Поэтому Терри и пользовался факсом еще несколько лет после того, как о них все забыли. Последний факс, пришедший в Часовню по официальному делу, был от Колина Смайта где-то в 2002‐м. Машина впервые за много месяцев с дребезгом ожила, но чернила в картридже так затвердели, что на чистом листе бумаги остались только разрозненные строчки азбукой Морзе – не столько документ, сколько крик о помощи. Пришлось звонить Колину и спрашивать, что он нам послал, обессмысливая весь процесс. Но это было делом принципа: да, мир ушел дальше, все теперь сидят в электронной почте, но факс выжил и работает (не считая чернил), а значит, его никто не выбросит.

Увы, бедный многострадальный лазерный принтер оказался не столь стойким. Однажды, вскоре после моего приезда, он фыркнул и сплюнул в последний раз. Тогда Терри послал меня в Глостер к человеку, с которым познакомился в какой-то новостной группе; тот толкал принтеры НР по сниженным ценам – совершенно законно, нисколько не сомневаюсь. Я расстался с сотней фунтов из денег Терри и вернулся из того глостерского схрона сразу с тремя штуками в машине. Почему тремя? Чтобы разобрать два из них на запчасти и поддерживать жизнь в третьем, когда он неизбежно сломается, что случится, как только эту модель – равно неизбежно – снимут с продажи. Мне, как ретрогику на зарплате, приходилось готовиться ко всему. Та сделка в Глостере на какое-то время снабдила кабинет рабочими принтерами. Затем в 2003‐м Терри выиграл премию сети WHSmith за «Маленький свободный народец» в номинации «Выбор подростков» и – какая радость – решил потратить 500 фунтов призовых денег на принтер, который – прикиньте – печатал в цвете. Грандиозное пополнение кабинетного арсенала. С этого момента черновики Терри с их беспорядочными цветными пометками можно было, если понадобится, воспроизвести во всей красе.

Итак, мой первый день у Терри свелся к налогам и письмам. Моя вторая неделя – к рытью канавы. Канава была два фута[69] глубиной и фут шириной, тянулась на 150 футов по дуге от Студии к Часовне, и копал я по старинке – лопатой. В декабре, попрошу не забывать. Вот Аманда хоть раз копала 150‐футовую канаву для Джилли Купер? В декабре? А вы спроси́те, спроси́те.

Если вам интересно, это было не какое-то упражнение в армейском духе, которое Терри придумал для поддержания дисциплины. Я предложил провести связь между Часовней и Студией, где располагался его кабинет до того, как построили Часовню, и где теперь находились мастерская, второй кабинет и подсобка. Туда отправлялись умирать старые компьютеры – вернее, отправлялись жить дальше. Благодаря чуду современности по имени «кабель Cat 5» эти два места смогли сообщаться с помощью локальной сети и интеркома. Более того, тексты Терри автоматически бэкапились на компьютеры в Студии, что гарантировало спасение от любых грядущих оплошностей с дискетами, карманами рубашек и стиральной машиной. Конечно, то были времена до домашнего вай-фая – и тем более до домашнего вай-фая в такой глуши, как Чалк-вэлли. В те дни, если вы хотели, чтобы компьютеры разговаривали друг с другом, вам нужно было проложить между ними провода. А если вы хотели, чтобы провода тянулись через 150 футов сада и четырехфутовых каменных оград, вам приходилось рыть для них канаву. Терри сперва подумывал протянуть провода на миниатюрных телеграфных столбах – хотя бы из-за их внешнего вида. Мы немного поспорили. Я заметил, что тогда у молнии будет возможность поджарить компьютеры на обоих концах. Терри уступил – и мы выбрали канаву.

Для человека не то чтобы привычного к ручному труду это была тяжелая работа. Но я справился – и в пятницу Терри зашел в Студию, где я, как Александр Грэм Белл, испытывающий свой эксперимент в телефонии на мистере Уотсоне в соседней комнате, с гордостью продемонстрировал ему присланное сообщение: «Привет из Часовни». Терри смотрел с крайним скепсисом. «Ты мог это и здесь написать», – сказал он. И тогда я велел ему набрать собственное сообщение – «Привет Часовне из Студии, с любовью, Терри», – и мы отправились в соседнее здание, где – фокус-покус – на экране нас уже встречал его текст. Теперь Часовня и Студия официально разговаривали^3.

– Ты очень хорошо поработал на неделе. Спасибо, – сказал Терри, когда я покидал свой пост на выходные. Я надулся от радости. Впервые я слышал беспримесную благодарность от начальника. Но Терри есть Терри: думаю, это был и последний раз.

Соединение Часовни и Студии – только первый из ряда проектов в области электроники, которые мы с Терри осуществили в следующие месяцы, чтобы автоматизировать жизнь в кабинете. Кое-что мы делали потому, что это правда было полезно, а кое-что – просто потому, что могли, и еще – потехи ради. Мы сделали так, чтобы его ключ в скважине двери Часовни поутру отключал сигнализацию, запускал компьютер и открывал текущий файл, так что, когда он вешал куртку и садился за стол, все уже было готово к работе. Мы сделали так, чтобы он мог, не только не вставая из-за рабочего стола, следить за температурой в теплице – этим он и так занимался еще со времен Гейз-коттеджа, – но и удаленно открывать и закрывать в ней вентиляцию, не выходя из Часовни. Мы установили дистанционную систему для оросителей – если честно, без особых причин, просто потому, что нам был интересен любой способ без нужды усложнить полив хищных растений. Еще в теплице находились червятники Терри, и мы установили систему, позволяющую регулировать в них температуру на расстоянии. Еще мы разместили в Часовне датчики, чтобы следить за стоявшей неподалеку обсерваторией: за температурой телескопа, температурой воздуха внутри и снаружи здания. А саму обсерваторию оборудовали детектором молний, который автоматически закрывал крышу, если улавливал электрическую активность в атмосфере. Нам не терпелось посмотреть на эту штуку в действии – и мы ужасно злились, что ни одна гроза не подходила достаточно близко, чтобы ее активировать. Мы без конца подкручивали параметры, расширяя радиус действия детектора, – пожалуй, это можно было назвать охотой на грозу. Наконец молния ударила где-то на острове Уайт – в безобидных 50 милях от нас, – и, к нашему неизмеримому удовлетворению, над нашими головами торжественно закрылась крыша. Дело было сделано.

Каждый из этих проектов мы делали вдвоем, причем, согласно освященной временем этике любительской электроники, из дешевых пассивных элементов, припаянных к прототипной макетной плате. Профессионалы бы поморщили нос, но так уж у нас было заведено, а если ты вырос в церкви домашней электроники, то некоторые традиции неколебимы.

Среди других моих обязанностей была установка в домашнем громогласном DVD-проигрывателе декодера для разных регионов, чтобы можно было смотреть как британские, так и американские диски, и замена хлипких петель на «Оливетти Куадерно». Это был первобытный ноутбук, который Терри приобрел еще в 1992 году, на туманной заре портативных компьютеров, и который до сих пор брал в поездки, чтобы писать в свободное время, если таковое возникнет, – например, в машинах, залах ожидания, гримерках, подсобках книжных магазинов и в перелетах, в том числе в пустые минуты между посадкой и буксировкой на летную полосу^4. Он был очень привязан к этому ноутбуку. А я был доволен своей работой с петлями после того, как целые выходные изготавливал новые с помощью эпоксидного клея и спичек. Скажу без ложной скромности, что они были прочнее заводских, сделанных, судя по всему, из сплава пыли и сыра. И уж точно лучше скотча, которым пользовался Терри.

Но случилось страшное. На вокзале Ватерлоо, спеша с ноутбуком в Солсбери, я услышал зловещий треск рвущейся сумки, а за ним – тошнотворный скрежет «Оливетти Куадерно», отскочившего от бетона и сгинувшего в щели между поездом и перроном. Я пришел в ужас – как, полагаю, любой, кто только что закинул компьютер нового начальника под поезд. Добрые станционные работники извлекли ноутбук с путей, хоть при этом и протащили его по всей стенке платформы, но теперь одними новыми петлями здесь явно было не обойтись.

Это был очень долгий путь в Солсбери. Я не мог себе представить, чтобы Терри отреагировал спокойно. Но я ошибался как никогда.

– Подумаешь, Роб, – сказал Терри умиротворенно. – Всякое бывает. Чаю?

Ну ладно, не совсем. Он просто-таки раскалился докрасна и потом остывал еще четыре часа. Открыв расцарапанный ноутбук и оглядев черный и потрескавшийся жидкокристаллический экран, он скорбно произнес: «Похоже на амеб». Я отлично понимал его гнев. С точки зрения Терри – да и со своей, раз уж на то пошло, – я повредил драгоценную реликвию, причем реликвию, которую еще использовали по назначению. Но он меня не уволил, а в конце концов и простил. Кажется.

Что мы так и не воплотили в жизнь, хоть и посвятили этой идее много времени, так это систему спасения для жесткого диска Терри. Она должна была заработать в случае, если в Часовне начнется пожар, способный уничтожить все сохраненные тексты Терри, а главное – текущую работу. План заключался в том, чтобы присоединить жесткий диск к ракете и построить рельсы вдоль балок здания. Пожар в Часовне запалит фитиль ракеты, и она вылетит по рельсам через заранее ослабленную черепицу, спасая жесткий диск. На заданной высоте ракета прекратит полет и раскроет миниатюрный парашют, чтобы, в стиле миссии «Аполлон», опустить жесткий диск на землю, подальше от Часовни, где мы его и найдем после пожара. Конечно, во многом необходимость в такой чрезвычайной процедуре отпала из-за отдельного резервного хранилища, заработавшего в Студии. Но в первую очередь нас останавливало понимание, что если мы такое построим, то будем изнывать от искушения поджечь Часовню, чтобы проверить, как оно работает.

Завершив этот проект, который был не проще любого другого проекта, где электронные системы сочетаются с ракетостроением, я поставил у двери Часовни сборный стол из «Икеи» – это стало моей базой. Терри обрадовало, что на рабочем месте его нового личного помощника есть лоток «Входящие». Он подходил, клал туда листок и возвращался на свое место – сама формальность такого делегирования обязанностей приносила ему бесконечное удовольствие. В первые недели мы оба немного тушевались и ориентировались по обстановке. Я разбирался, в чем заключается моя работа, а Терри привыкал к странному распорядку – к тому, что после стольких лет принципиального одиночества допустил в свой личный кабинет постороннего. Этот процесс акклиматизации шел долго и не без заминок. Например, я уже какое-то время базировался за столом у двери, когда Терри ни с того ни с сего заявил:

– Не пойми меня неправильно, Роб, но, хоть мне и нравится твое общество, тебе, наверное, лучше работать в Студии.

Объяснений не последовало, и мне оставалось гадать, оплошал ли я в чем-то или все это время раздражал Терри, сам того не замечая. Но начальник есть начальник. До конца дня я перебрался в Студию и на следующее утро направился прямиком туда.

Не успел я досидеть там до первого вечера ссылки, как зазвонил интерком.

– Не можешь зайти, сделать одну мелочь? – спросил Терри. Я перешел в Часовню, мы с Терри сделали одну мелочь – и больше вопрос о моем изгнании в Студию не вставал.

* * *

Где-то между автоматизацией вентиляции в теплице, защитой телескопа в обсерватории от шальных молний и разработкой ракетных спасательных операций для Часовни писались книги. В одном только 2001 году вышло сразу три: «Вор времени», «Последний герой» (повесть со множеством иллюстраций Пола Кидби) и удостоенный медали Карнеги «Изумительный Морис и его ученые грызуны». В следующие три года Терри напишет «Ночную стражу», «Маленький свободный народец», «Пехотную балладу» (Monstrous Regiment), «Шляпу, полную неба» (A Hat Full of Sky) и «Держи марку!» – потрясающе разнообразные взрослые и детские книги, в которых его стиль словно каждый раз меняет направление, растет и достигает новых высот. До сих пор в голове не укладывается, что я был рядом, когда все это писалось. Но я был.

Терри исполнилось 52. Он уже не считался самым продающимся писателем Британии – это звание он уступил Дж. К. Роулинг, чью серию романов о Гарри Поттере, начатую в 1997 году, отлично приняли читатели. Ну ладно, если отнести книги Роулинг к детской литературе, Терри все еще можно было назвать самым продающимся взрослым писателем Британии. Хотя это уже натяжки, и, несомненно, утрата неоспоримого безнатяжечного статуса большой шишки его уязвила. С другой стороны, успех Роулинг был настолько феноменальным и бьющим все рекорды, что она в каком-то смысле создала отдельную категорию конкуренции, и с этой точки зрения ситуация уже задевала меньше. Но все равно задевала. Вспоминаются слова Бинга Кросби о Фрэнке Синатре: «Певцы вроде Фрэнка рождаются раз в столетие. Так почему он родился в мое?» Во многом для Терри самым раздражающим аспектом появления Джоан Роулинг в его столетие было то, что пресса постоянно их стравливала, хотя Терри такая борьба совершенно не интересовала. После того как он раскритиковал статью о Роулинг в журнале Time из-за того, что в ней снисходительно отзывались о фэнтези в целом, об этом писали так, будто его претензии касались самой Роулинг, а не статьи в журнале Time. Но «Пратчетт атакует Роулинг», как это подали на сайте BBC, всегда будет звучать завлекательнее, чем «Пратчетт атакует статью в журнале Time».

Еще унизительнее для Терри были регулярные вопросы, вдохновил ли Хогвартс (появился в 1997 году) его Страшдество (появилось в 1976 году, в «Темной стороне солнца»)[70] и не отсылает ли мальчик-волшебник в очках Думминг Тупс (родился в 1990 году, в «Движущихся картинках») к мальчику-волшебнику в очках, упомянутому Терри в его отчете о туре как «Г*рри П*тт*р»5. Не меньше раздражало то, как в заслугу Роулинг время от времени ставили «революцию» в «доселе умиравшем» мире фэнтези. Эндрю Марр на BBC незабываемо представил Терри как человека, «следующего по стопам Филипа Пуллмана и Джоан Роулинг». В ответ Терри, особенно в тот период интенсивной и вездесущей потерромании, не мог не ощетиниться и не поинтересоваться, а что же вдруг случилось с его собственными стопами.

Впрочем, за кулисами победило великодушие – пусть порой оно и казалось великодушием тихо тлеющего вида. Терри написал Роулинг, поздравив ее с тем, что она сместила его с вершины, и спросил, не было ли у нее еще «момента», – объяснив, что у него самого «момент» случился над Атлантическим океаном, в кабинке туалета в салоне первого класса, когда он посмотрел в зеркало и спросил себя: «Почему я?» Возможно, это не самые громкие дифирамбы. На самом деле даже с подколкой – отдаленно римское по ощущению напоминание победителю в мгновение его триумфа о роли везения. Но нельзя не отметить, что он писал это хотя бы честно и даже с сочувствием. Позже Терри и Роулинг были на одном мероприятии в Эдинбурге во время знаменитого Эдинбургского фестиваля и вежливо кланялись друг другу с разных концов комнаты. Случился между ними и короткий, но совершенно дружелюбный разговор; в конце Роулинг извинилась, что ей нужно идти.

– Наверное, пора подписывать поттеровскую подставку под туалетную бумагу, – предположил он. Роулинг рассмеялась.

– Терри, – сказала она, – ты даже не представляешь.

Впрочем, несмотря на все большие и малые обиды из-за того, что его столкнули с пьедестала, возможно, это испытание даже придало Терри энергии, а то и раскрепостило его. Было очевидно, что статус лучшего вернется не скоро, этим бременем можно больше не забивать себе голову. Он побывал на вершине, больше ему доказывать нечего. Так, может, теперь он волен писать в свое удовольствие? Как бы то ни было, теперь он приступил к ряду книг, не похожих ни на что из его прежнего творчества.

Многое в творческом процессе Терри поражало меня тогда и поражает сейчас. Никаких тебе карточек. Никакой доски, никаких стикеров на стене у стола, только и ждущих, чтобы их расположили в правильном порядке. Даже никаких заметок в блокноте. Я думал, существует некий грандиозный план – схема, описывающая в общих чертах текущие и новые 300–400‐страничные истории. Но нет. Сюжет каждого романа разворачивался по мере написания, и в процессе Терри хранил, вращал, вертел и прокручивал его туда-обратно только в голове. А главное, без труда. И каждый нюанс истории всегда был в его полном распоряжении.

Сам он называл это «Долиной Облаков». Писать роман – все равно что отправиться в путешествие с одной стороны Долины Облаков на другую. В долине стоит густой туман, но, если повезет, можно разглядеть со своего места другую сторону и заметить поднимающиеся над туманом верхушки пары деревьев или другие ориентиры. И задача в том, чтобы направиться к одному из ориентиров – спуститься в туман и посмотреть, что проявится по пути, но стремиться при этом к той точке выхода, которую ты наметил для себя на другой стороне. Для этого Терри часто находил полезным в первую очередь написать финальные сцены предполагаемой книги – или как минимум сразу написать сцену на той стороне долины, какой он ее себе представлял в момент отправления. Путешествие не обязательно закончится именно там, но, если понадобится, эти слова всегда можно переделать или адаптировать – а то и вовсе вычеркнуть после того, как они сослужили свою службу, то есть придали путешествию чувство направления в начале. Люди часто говорят, что у них есть отличная идея для завязки романа. Терри знал, что главное – и почти всегда самое трудное – это найти отличную идею для концовки романа. И, более-менее разглядев эту точку назначения, он уже был готов погрузиться в туман. С этого момента со стороны вся работа за клавиатурой могла показаться актом импровизации – вот только многое из того, что происходило во время путешествия на другую сторону долины и становилось ключевыми сценами и событиями романа, зрело в его воображении неделями, месяцами, а то и годами.

Я быстро узнал о местонахождении и устройстве «Ямы» – папки в компьютере, куда он сбрасывал все шальные идеи, случайные пассажи и сиротливые предложения. В любой момент из Ямы можно было что-нибудь достать и применить – в соответствии с принадлежностью Терри к уже упоминавшейся «безотходной литературной школе» и с принципом не давать ничему полезному пропадать напрасно. Сцена охоты на Большенога в «Незримых академиках» спасена из Ямы и поставлена в начало книги уже под конец работы. Терри однажды написал сцену погони с участием преподавательского состава Незримого Университета, основанную на древних и неизменно безумных оксбриджских традициях с участием уток и лебедей. С тех пор сцена все никак не могла найти себе дом – и вот, наконец, нашла. «Прогуляюсь по Яме, посмотрю, нет ли там чего», – говаривал Терри. Потом подравнивал углы и вставлял деталь в паз так, что стыков не было видно^6.

Так он и писал – отдельными самодостаточными отрывками, на вид разрозненными, а потом сшивал их и подрезал, удаляя лишнее – или, вернее, отправляя в Яму. После чего полировал результат снова и снова, пока он не становился достаточно идеальным, чтобы в нем можно было увидеть собственное отражение. Сам он часто использовал метафору «лоскутов»: текст – это отдельные отрезы ткани, которые он сшивает воедино, чтобы получить цельный узор. Но какую метафору ни возьми, видно, что в Терри глубоко сидело представление о романе как о вещи, которую делают. Это было связано с его ощущением, что писательство – сродни «полезному ручному труду». А еще – с его отцом-механиком, чьей практичностью Терри не уставал восхищаться, и с бесконечной любовью самого Терри разбирать все подряд, смотреть, как оно работает, и собирать обратно. В его представлении писатель во многом походил на механика, а романы – на механизмы, и это досталось Терри от Дэвида Пратчетта.

Однако теперь он решил делегировать самую механическую часть писательского процесса – печать – новообретенному помощнику. Причем почти сразу. Сперва – та пугающая просьба «подчистить», пока Терри куда-то отошел, предоставив мне разбираться с шрифтами и отбивками в свежем тексте. А вскоре после этого я сидел за клавиатурой и печатал письма под диктовку, и тут вдруг Терри велел открыть новый файл и записать несколько абзацев для «Вора времени». Что я с радостью и сделал, хоть и был несколько поражен. Это быстро вошло в привычку. Терри садился в мое кресло, заложив руки за голову, а я садился в его кресло и стучал по клавиатуре – вслепую на скорости 60 слов в минуту, ведь он меня не дожидался. Ему так было удобнее – прослушивать предложения целиком перед тем, как они лягут на страницу. Это как будто помогало выстраивать их ритм и форму.

По мне он оценивал и реакцию читателя. Теперь у него в любой рабочий день имелась под рукой подопытная свинка, и я, хотя даже не думал об этом, когда устраивался на работу, был только рад ею стать. Что ни говори, а слушать, как тебе в реальном времени диктует новый роман Терри Пратчетт, намного интереснее, чем заполнять налоговые декларации – и тем более рыть 150‐футовые канавы. А уж для человека, который безропотно отстаивал очереди в дни выхода, чтобы купить эти самые романы как можно раньше, это была привилегия на грани безумия – и я наслаждался ею вовсю. В «Воре времени», когда молоковоз Ронни Соака, пятого всадника Апокалипсиса, ушедшего из группы раньше, чем она прославилась, проехал мимо окна гробовщика, и в стекле его имя отразилось как «Каос»… ну, это было настоящим откровением. Я‐то, наверное, к этому времени набрал слово «Соак» уже раз 200, ни о чем не подозревая. И, если честно, думаю, и сам Терри не подозревал до самого конца. Я вскочил с кресла, врезал кулаком по воздуху и крикнул «Да!». Терри только сидел, сложив руки на груди, опустив подбородок и медленно кивая в стиле «очень доволен, но показывать этого не буду».

А после диктовки Терри просил читать вслух то, что получилось. На этом этапе он возвращался за клавиатуру, чтобы самому исправлять написанные абзацы и добавлять новые. Но было видно, что диктовка ему помогает, и он писал так все чаще и чаще, пока через пару месяцев этот метод не стал основным. Писательство, которое столько лет было делом одиноким, с появлением личного помощника внезапно приобрело коллективный аспект, и что-то в глубине Терри, к его удивлению (и уж точно – к моему) на это отозвалось.

Так был написан «Вор времени», а потом «Изумительный Морис», и «Пехотная баллада», и «Маленький свободный народец», и все остальное, а в 2011 году «Незримые академики» вышли с посвящением: «Эта книга посвящается Робу Уилкинсу, который записал ее большую часть под диктовку и у которого хватало здравого смысла время от времени смеяться». Если вы читали Терри Пратчетта, вас можно не убеждать, что смеяться было несложно – само собой получалось. В те годы я не раз задумывался за клавиатурой о своем абсурдном везении: мне платят за то, что я смеюсь.

«Какой счет? Какой счет?» – спрашивал Терри, и я говорил число слов. Когда мы переваливали за 100 тысяч – длину романа, обозначенную в договоре, – он говорил: «Ну, дальше работаем бесплатно». И мы продолжали.

Я по умолчанию вошел в небольшую группу помощников Терри. У него всегда были консультанты. Он знал, кому позвонить в непростой момент, чтобы достигнуть ясности и найти дорогу в путешествии через долину. Среди этих людей были Бернард Пирсон, Дэвид Лэнгфорд, Дэйв Басби и Нил Гейман. Их телефоны могли зазвонить в любое время дня и ночи, даже в выходные, и разговор начинался со слов Терри: «Так, ну ты сам знаешь такие истории», – после чего он пересказывал весь сюжет. Как сказала Рианна: «Он не всегда говорил о работе, чтобы узнать твое мнение. Он говорил о работе, потому что хотел поговорить о работе». Соответственно, все адресаты звонков такого типа привыкли, что разговор может вдруг оборваться безо всяких «до свидания» и без малейшего предупреждения – да и без того, чтобы они хоть что-то посоветовали или вообще открыли рот. Терри просто осознавал, что сам себе все объяснил, и спешил обратно к компьютеру. Теперь и я стал одним из часто немых, но поддерживающих консультантов – с тем преимуществом, что я всегда был под рукой, в кабинете.

Кроме этой группы советчиков имелся небольшой круг экспертов, к которым Терри мог обратиться с конкретными вопросами. В области науки это были профессора Джек Коэн и Иэн Стюарт. Джек, скончавшийся в 2019 году, был биологом, а Иэн – математиком. Они познакомились с Терри в 1999 году, когда Уорикский университет присвоил ему почетную докторскую степень. Терри, в свою очередь, сделал Джека и Иэна «почетными волшебниками Незримого Университета», и в свое время они втроем работали над серией «Наука Плоского мира» (Science of Discworld)7. Еще был Стивен Бриггс – чиновник из Министерства окружающей среды, продовольствия и сельского хозяйства, пробовавший себя в любительской драме и написавший Терри в начале девяностых с вопросом, можно ли адаптировать «Вещих сестричек» для сцены. Терри не только дал разрешение, но и съездил посмотреть получившуюся постановку, и привез шампанское для актеров. За этой адаптацией последовало еще много других. Стивен вместе с Терри разработал карту Анк-Морпорка, а потом – и атлас Плоского мира: оба вышли в девяностых, положив начало созданию «Путеводителя по Плоскому миру» (The Discworld Companion) и других подобных справочников. Возможно, Бриггс помнил, что и где находится в Плоском мире, лучше самого Терри. И, наконец, Жаклин Симпсон, фольклористка, стоявшая в очереди за автографом, когда Терри спросил, кто из присутствующих знает больше вариаций песни о сороках (One for Sorrow) – той, где «одна – к печали, две – к радости» и так далее. «По последнему подсчету – семнадцать, Терри», – ответила Жаклин со своим слабым немецким акцентом, уверенно заткнув за пояс всю очередь и с ходу ворвавшись в телефонную книгу Терри для всех вопросов о народных песнях, сказках и мифологии. В конце концов они вместе написали «Фольклор Плоского мира» (The Folklore of Discworld).

А зачем, можете удивиться вы, Терри вообще требовалась квалифицированная академическая помощь – в его-то жанре? Что, фэнтези-романы проходят какие-то экспертные проверки? Он же все просто придумал, нет? Ну, в какой-то мере да. И в то же время буйное воображение – это хорошо, но, если хочешь увлечь читателя, твой вымысел должен неукоснительно следовать собственной внутренней логике. А уж если твоя цель в конечном счете – сатирическая, а твоя сатира – на мир, в котором мы живем, то, чтобы эту сатиру поняли, книга должна отвечать еще и логике реального мира. Вот что, оказывается, трудно в фэнтези: чтобы в него поверили, оно должно быть реальным.

Вот почему Терри звонил доктору Пэту Харкину и спрашивал, какой нужен момент силы, чтобы открутить человеку голову. Пэт был суперфанатом Пратчетта, ходившим на конвенты и собиравшим все сувениры, связанные с его книгами, а также доктором медицины и председателем приемной комиссии в Университете Лидса. И он также был одним из главных профессиональных консультантов Терри. Тот обожал ему напоминать, что, хоть Пэт и получил одну докторскую степень, сам Терри благодаря щедрости университетов, которые начали осыпать его почетными степенями в 1999 году и с тех пор не прекращали до самого конца его жизни, уже многократный доктор.

– Доктор Харкин? – говорил Терри, когда Пэт брал трубку. – Говорит доктор доктор доктор доктор доктор Пратчетт^8.

А потом спрашивал, сколько ушной серы производит за жизнь средний человек. Ну или, опять же, какой момент силы нужен, чтобы открутить голову другому человеку.

Заключение Пэта по последнему вопросу – средний человек на это не способен.

– Но это будет делать орк, – сказал Терри.

Пэт задумался.

– Ты сам придумал этого орка, Терри… поэтому, что бы ты ни написал, это и будет правильным ответом.

– Но я хочу, чтобы это был правильный правильный ответ.

И вот в этом вся суть: в поиске правильного правильного ответа. Вот почему во время работы над «Держи марку!» мы целый день собирали из чего попало семафорную систему связи на полу Часовни, строили башенки из спичечных коробков – и в конце концов однозначно установили, что на каждой башне нужно по два человека, чтобы система работала так, как описано.

Но всему есть предел. Очень редко, но все-таки бывало, что Терри терял терпение в своих переговорах с логикой известного мира и вспоминал о праве писателя на хотя бы капельку художественной вольности. И Пэт Харкин об этом знал. На презентации DVD телеэкранизации «Цвета волшебства», проходившей в лондонском «Форбидден Плэнет», Терри, к своей большой радости, неожиданно увидел в очереди за автографом Пэта Харкина.

– А, Пэт, ты-то мне и нужен, – сказал он. – У меня вопрос: сколько времени тело должно провести в пещере, чтобы рассыпаться в пыль и развеяться?

Пока очередь ждала, Пэт думал, сколько считал возможным, и наконец заявил, что этого просто не может быть.

Когда он уходил, Терри крикнул вслед:

– А мне все равно. И может, и будет^9.

Знал об этом и я. Узнал, когда мы с Терри поспорили из-за тарелки и горошины. Я уже давно у него работал. Мы обедали в деревенском пабе бабл-энд-сквиком – неизменный заказ Терри в таких случаях. У него появилась задумка для плоскомирского романа с рабочим названием «Черепаха останавливается». Великий А’Туин – звездная черепаха, несущая Диск, – занеможет. Это потребует исследовательской экспедиции внутрь черепахи, относительно чего Терри, разумеется, уже проконсультировался со знакомым зоологом Джоном Читти – бакалавром ветеринарии, доктором зоологической медицины, дипломированным биологом, членом Биологического общества и Королевской коллегии ветеринарных хирургов, ни больше ни меньше, – чтобы узнать, что именно можно увидеть, если отправиться внутрь черепахи. Но теперь насущным вопросом было, как именно волшебники Незримого Университета узнают, что Великий А’Туин болен? Мы перебрасывались идеями в кабинете и во время обеда в пабе. Может, по каким-нибудь магическим вибрациям, которые могут уловить волшебники? Нет. Слишком просто. Слишком похоже на звуковую отвертку Доктора Кто – то есть не вариант.

Тогда, предложил Терри, может, они заметят, что межзвездная черепаха стала медленней перебирать ластами, с какой-нибудь высокой точки на Диске?

Меня это озадачило.

– Терри, с Диска невозможно увидеть такое явление.

Терри не сдавался.

– Почему? Может, они сидят на Башне Искусства с телескопом.

– Нет, даже тогда они не увидят Великого А’Туина.

– Увидят, – сказал Терри. – Это же самое высокое здание на Диске!

– Все равно не настолько высокое, – ответил я. – Это так не работает.

Для иллюстрации я взял тарелку с остатками своего обеда и поднял между нами на кончиках пальцев.

– Так, моя рука – черепаха, тарелка – Диск, горошина на тарелке – башня. Невозможно, чтобы кто-нибудь с горошины увидел мою руку под тарелкой.

Терри все сильнее и сильнее обхватывал себя руками – это обычно довольно надежный признак того, что он вот-вот взорвется. И пожалуйста…

– Так! – крикнул он. – Это мой долбаный мир, что хочу, то в нем и творю!

На несколько секунд повисла тишина, как будто охватившая весь паб. А потом мы оба рассмеялись – отчасти из-за гениальности его довода, а отчасти из-за полной абсурдности всего, что творилось в последние двадцать минут в жизни двух взрослых людей.

Когда мы возвращались в свой творческий забой, когда утихали споры и находились правильные правильные ответы (или в них отпадала нужда), книга отправлялась редакторам Терри: в Великобритании – Филиппе Дикинсон, в США – Дженнифер Брель или Энн Хоппе, которые знали Терри достаточно хорошо, чтобы перезвонить ему так быстро, как это возможно, желательно – на следующий день, и дать отзыв на 80 000–100 000 слов, только что обрушившихся к ним во входящие. Время обстоятельных редакторских комментариев наставало потом, и первые звонки просто подтверждали, что книга получена, прочитана, а если повезет, то и понравилась. Во время этих звонков я наблюдал за Терри с другого конца комнаты и видел, как он молча слушает и изредка говорит «о’кей». В конце концов он вешал трубку, смотрел на меня и объявлял:

– И снова нам все сошло с рук.

И возвращался к новому роману, где уже было написано несколько тысяч слов.

* * *

В сентябре 2001‐го – я тогда проработал чуть меньше года – Терри и Лин отправились в отпуск. Не считая Рождества, это был первый случай с моего появления на орбите Терри – включая мой период в Colin Smythe Limited, – когда он взял хотя бы день выходного, не то что несколько недель^10. Это казалось историческим моментом. Тем летом Терри уже заговорил о том, чтобы «сбавить обороты» – а то и уйти из литературы. Казалось, три книги того года довели его до истощения. Он сказал, что возьмет перерыв и, пока будет в Австралии, хорошенько подумает о будущем. «Ты можешь не волноваться, – сказал он сухо. – Говорят, каждый может написать хотя бы один роман»11.

Они с Лин полетели в Сидней, а потом на курорт «Сейлс Ин Дезерт» в двух шагах от знаменитого священного места аборигенов – Улуру, ранее известного как Айерс-Рок. И вот там наконец, после стольких лет тяжелого труда, Терри расслабился, удалившись от мира. Закончив же расслабляться, удалившись от мира, – возможно, это даже заняло у него целый день, – он уселся в теньке и начал читать правки «Изумительного Мориса», присланные в Часовню за неделю до его вылета. А закончив с ними, он начал роман с рабочим названием «Лес разума».

В середине его отпуска, 11 сентября, террористы протаранили на самолетах башни Всемирного торгового центра в Нью-Йорке. Не лучшее время, чтобы быть вдали от дома. Терри позвонил мне, и я поспешил найти им ближайший рейс обратно в Англию.

Мир все еще казался зыбким и нестабильным полтора месяца спустя, когда Колин позвонил с грустным и неожиданным известием о смерти Джоша Кирби. Он чуть-чуть не дожил до 73.

В первый раз я поехал в студию Джоша неподалеку от Дисса в Норфолке с некоторыми ожиданиями, основанными на том немногом, что я о нем знал. Я знал, что он водит красный «Порше» и живет в особняке под названием «Старый Приходской Дом». Еще я знал, что его иллюстрации украшают обложки десятков бестселлеров, многие из которых написал Терри Пратчетт. Я воображал, что он живет на широкую ногу.

На самом деле «Порше» оказался древним и облезлым 927‐м (его номер оканчивался на S, а значит, зарегистрировали его не позднее 1978 года), а особняк – деревянным оштукатуренным домом начала семнадцатого века, очень милым, но ветхим, возможно даже, сохранившим оригинальную кухню с отполированным ногами полом из каменных плит. Во входной двери был по меньшей мере десяток замочных скважин, так часто меняли замки. Джош, неизменно в одном костюме – джинсы, джинсовая рубашка и дезерты, – рисовал в бывшей кладовке, только при дневном свете. Мольбертом ему служила стопка старых газет с прислоненным к ним холстом. У стен по всему дому стояли – иногда трехфутовым слоем – оригиналы картин, потому что он не мог заставить себя с ними расстаться, хоть кое-кто и заплатил бы за них тысячи фунтов. На этих картинах лежала рукописная табличка: «Другие плакаты, как эти, – 50 пенсов», чтобы ввести в заблуждение грабителей. Каждую обложку Джош делал от месяца до шести недель. По его словам, он получал 750 фунтов за издание в твердой обложке и 750 – за издание в мягкой. На момент смерти этот замечательный человек и успешный коммерческий художник, чьи работы мгновенно узнают миллионы читателей по всему миру, зарабатывал меньше порога подоходного налога.

Тем временем Терри предложили написать эссе для брошюры большой технологической компании. Обычно он отказывался от подобных коммерческих заказов, но этот привлек его внимание – и в Терри ожил бывалый журналист-фрилансер.

– Они дают 8 фунтов за слово! – изумлялся Терри. – По-моему, это слишком здо́рово, чтобы отказываться.

Я согласился, что расценки очень щедрые, заказ стоит поставить в график. Но потом задумался.

– Только погоди. А сколько ты получаешь за слово в этом романе?

– Не знаю, – ответил Терри. – А сколько?

Не самый сложный подсчет – и все же мышление писателя удивительным образом существовало отдельно от мышления журналиста-фрилансера, и до сих пор Терри в голову не приходило посчитать. Ответ получился такой: Терри получал миллион фунтов за каждый роман. В каждом романе было 100 тысяч слов. Следовательно, как романисту ему платили по 10 фунтов за слово.

Предложение компании с 8 фунтами за слово вежливо отклонили на том основании, что это непрактичный расход времени Терри.

СНОСКИ

1 Звание излюбленного сорта чайных пакетиков в Часовне принадлежало «Эрл Грею», пока однажды катастрофическая нехватка припасов не вынудила нас перейти на «Леди Грей». Обратной дороги не было. Дальше ответом на нашу безумную бергамотовую зависимость был только «Леди Грей».

2 После смерти Терри мы с Лин в конце концов собрались с силами и перебрали кое-что из накопившейся фанатской почты. Первое же письмо, которое она вынула из горы, оказалось из категории «мать благодарит Терри за то, что сыновья начали читать». Оно было от Силлы Блэк.

3 Еще через канаву проложили традиционный интерком. Среди первых звонков Терри в Студию была просьба: «10–17 для кофе». Так я впервые заглянул в его прошлое энтузиаста любительского радио, хотя в остальном он его умело скрывал.

4 У Терри было весьма широкое понимание «свободного времени» для писательства. Энн Хоппе, редактор детских книг Терри в США, хранит теплое воспоминание о небольшом обеде в отдельном кабинете нью-йоркского «Грамерси-Тэверн», куда Терри пригласили издатели и представители книжного магазина «Барнс энд Нобл» во время его промотура по случаю выхода «Маленького свободного народца». Пока десяток гостей за длинным столом вел дружеские беседы, почетный гость сидел с ноутбуком, погруженный в работу.

5 Когда Пол Кидби показал Терри первый эскиз Думминга Тупса, Терри попросил «ориентироваться на Билла Гейтса». Пол предпочел внешность Джона Леннона. Гарри Поттера ни у кого и в мыслях не было. Впрочем, в интервью для Independent в ноябре 2001 года журналист отметил, что Терри Пратчетт «живет в Уилтшире с женой и пятью кошками и работает с личным помощником, похожим на повзрослевшего Гарри Поттера».

6 Колин Смайт обратил внимание на это мастерство Терри уже давно – во время редактуры «Страты». Он заметил резкий переход в начале книги и предложил что-то добавить, чтобы его сгладить. Терри сел за пишущую машинку Колина и напечатал отрывок. Когда книга вышла, Колин уже не мог найти добавленный абзац.

7 Один из ухаживавших за Терри медиков рассказал мне, что под самый конец, когда Терри уже почти не говорил, он спросил его, кто самый умный человек, которого тот встречал. «Джек Коэн и Иэн Стюарт», – ответил Терри без промедления.

8 Уорикский университет первым сделал Терри почетным доктором, потом были Портсмутский (2001), Батский (2003), Бристольский (2004), Новый университет Бакингемшира (2008), дублинский Тринити-колледж (2008), Брэдфордский (2009), Уинчестерский (2009), Открытый университет (2013), Университет Южной Австралии (2014). Так что он был доктор доктор доктор доктор доктор доктор доктор доктор доктор доктор Пратчетт, на минуточку. И не будем забывать почетное членство Университетского колледжа Лондона (2011) и звание адъюнкт-профессора Тринити-колледжа (2010).

9 В то время Терри обдумывал роман «Народ».

10 Терри не раз звонил мне в День подарков и с немалой надеждой в голосе интересовался, «не достали ли меня эти семейные сопли» и не готов ли я, следовательно, приехать и «немножко поработать».

11 Однажды я поинтересовался мнением Терри об этой расхожей мысли. «Ты правда думаешь, что каждый может написать хотя бы один роман?» – спросил я. «Вообще-то да, – ответил он. – Но вот хороший ли…»

15. Удачно подвернувшиеся программы, горизонтальное богатство и гитарист с чили

Преемником Джоша Кирби на посту «официального художника Плоского мира», как выражался Терри, стал Пол Кидби. В 1993 году его сестра Линда подарила Полу «Цвет волшебства» на 29‐летие, и он, как и я, впервые встретил Терри на автограф-сессии в девяностых, в случае Пола – в Бате, где он пошел на классический риск: дал Терри конверт со своими рисунками в надежде, что тот разглядит в них потенциал. Терри они так понравились, что он позвонил Полу в конце тура, а позже благодаря тому разговору попросил сделать рисунки для «Портфолио Пратчетта» (The Pratchett Portfolio) – иллюстрированного справочника о персонажах Плоского мира, вышедшего в 1996 году.

Затем Терри предложил Полу поработать над иллюстрированной повестью «Последний герой». Немалая часть 2001 года, моего первого полного года в Часовне, была посвящена совместной работе с Полом над этой книгой и попыткам обогнать жесткий издательский дедлайн. В тот раз снова возобладал дух домашнего производства. Нам и в голову не пришло купить специализированную программу – тогда это считалось огромными расходами даже для писателя-миллионера. Но в 2000‐м на подписании книг в США Терри удачно подвернулся кто-то из Adobe и подарил ему диск с Photoshop 6. Он-то и стал нашим инструментом, но сперва надо было перенести картины Пола (акрил, доска) на компьютер – второй по характеристикам ноутбук, который я мог тогда себе позволить^1. Для меня это означало поездку за 100 миль в Данстейбл, где мы нашли специалиста с подходящим оборудованием, чтобы отсканировать картины в нужном разрешении и перенести их на диск. О том, чтобы сканировать самим, на имеющемся у нас оборудовании, не могло быть и речи. Мне приходилось гонять в Данстейбл несколько раз в неделю по мере того, как Пол завершал картины. А потом – ехать 100 миль обратно в Солсбери и загружать изображения на ноутбук, после чего мы с Полом обрабатывали их в удачно приобретенном «Фотошопе» со всей его раздражающей медлительностью.

Каждый этап длился будто целую вечность, мы по полдня ждали, когда же компьютер обработает наши запросы. Помню одно особенно долгое ожидание, когда программа загружала нашу попытку добавить динамичное размытие на иллюстрацию, на которой Коэн-Варвар напополам разрубает мечом игральную кость, – и все это только чтобы бросить один взгляд, сказать «Боже, какой ужас» и начать заново. Не ускорял процесс и абсолютный перфекционизм Пола^2. И все-таки мы каким-то чудом успели и выпустили книгу, которой остались крайне довольны и которая впоследствии – по строгому наказу Терри – никогда не переиздавалась без оригинальных иллюстраций.

За одиннадцать лет до этого, в более примитивных условиях, Терри выпустил «Эрика» (Eric) с иллюстрациями Джоша Кирби, и, пока мы делали «Последнего героя», я всерьез думал, что это может стать будущим Терри, новым ритмом его творчества: где-то два полноразмерных романа, затем иллюстрированная повесть, потом опять романы и так далее. Куда там – больше мы такого никогда не делали. «Рассказы дорого мне обходятся», – говорил Терри. Они поглощали идеи и силы. Похоже, так же он относился и к повестям. Предпочитал посвящать себя крупной форме.

Первый роман о Плоском мире, для которого Пол делал обложку, – «Лес разума». Пол к тому времени уже стал адресатом знаменитых звонков Терри, – во время которых тот пересказывал сюжеты скорее для себя, чем для собеседника, – и еще Терри посылал ему первые страницы. Однажды Пол приехал в Часовню и нервно развернул картину: Сэм Ваймс с повязкой на глазу и сигарой в зубах во главе городской Стражи, в подражание картине Рембрандта «Выступление стрелковой роты капитана Франса Баннинга Кока и лейтенанта Виллема ван Рейтенбюрга», также известной как «Ночной дозор». Там, где Рембрандт изобразил себя выглядывающим из-за спин, Пол поместил портрет Джоша. И это было изумительно – идеальное посвящение. А вдобавок ко всему у романа автоматически появилось название получше. Именно благодаря Полу «Лес разума» стал «Ночной стражей»[71].

Можно ли назвать «Ночную стражу» лучшей книгой Терри? Я бы назвал, как и многие другие читатели. Отчетливо чувствовалось, как во время написания он тянулся к чему-то – причем вполне буквально. Это читалось по языку его тела – по тому, как он прохаживался по Часовне, надиктовывая мне абзацы, как хватал и сжимал что-то в воздухе, словно ловил нужные слова. Большие фрагменты, казалось, появлялись за одну ночь – Терри врывался в кабинет поутру, распираемый всем тем, что на него снизошло, пока он лежал без сна. В книге появилась новая для него мрачность. Да, это прекрасная мрачность, по-прежнему инкрустированная искрометным юмором, но все-таки мрачность. Сэма Ваймса и его разум затягивало в куда более циничные, задумчивые и усталые состояния, чем в любом другом романе о нем. И, возможно, самое важное: страницы пронизывали пугающе тревожные размышления о том, что происходит с по большей части шутливым скептицизмом насчет загробной жизни – состоянием «добродушной неопределенности»[72], как говорится в книге, – когда он все-таки сталкивается с неизбежным концом. Роман написан за шесть лет до диагноза Терри, но я часто думал, не было ли это первым намеком на то, что он уже о чем-то догадывался. Так это или нет, а другой книги, где Сэм Ваймс настолько бы вобрал в себя Терри, по-моему, не найти – как не найти другой подобной книги о Плоском мире.

Какое бы место ни занимала «Ночная стража» среди книг Терри, она определенно войдет в историю как единственный роман о Плоском мире с персонажем, названным в честь Кена Фоллетта. Этот валлийский романист купил себе место в будущей книге Терри Пратчетта за 2200 фунтов на благотворительном аукционе, а благополучателем его щедрости стал Медицинский фонд помощи жертвам пыток^3. Фоллетт попросил сделать его великаном. Терри просто посмотрел на него и спросил: «Как хочешь умереть?» – что, как признался Фоллетт, его «слегка обескуражило». «Пратчетт убьет Фоллетта?» – вопрошал заголовок в The Guardian. Но Терри его пощадил. Книжный доктор Фоллетт, бывший глава Гильдии Убийц, виртуозно играет на лютне – сам Фоллетт играет на бас-гитаре и балалайке – и (еще одна отсылка к реальности) обладает роскошной шевелюрой. «Кстати, как ты думаешь, у него свои волосы?» – спрашивает леди Мизероль племянника. Племянник не отвечает^4.

В 2003 году, когда на BBC обнародовали результаты «Большого чтения» – общественного опроса, призванного выявить 200 лучших романов по мнению британцев, – «Ночная стража» заняла 73‐ю строчку. Она стала одним из пяти романов Терри Пратчетта в топ‐100. Лишь у одного писателя в верхнюю половину списка вошло столько же книг – у некоего Чарльза Диккенса^5. Разумеется, надо признать, что в списки, составленные по результатам таких опросов, чаще попадают книги новые и потому свежие в памяти. «Ночная стража» вышла за несколько месяцев до опроса, а Диккенс – давайте скажем прямо – давненько не выпускал ничего новенького. Возможно, здесь также будут уместны слова, которые Терри однажды сказал о Толкине: «Он мертвее меня»6. Заодно эта общая теория «свежести» объяснила бы, с чего вдруг «Мандолина капитана Корелли» (1995) с таким заметным отрывом обошла «Войну и мир» (1859).

Ну да не суть: для тех из нас, кто смотрел телевизор в окрестностях Солсбери, настоящей загадкой было «куда делись две другие книги Терри?» Перед объявлением своего списка BBC послала в Часовню съемочную группу, чтобы записать интервью с Терри. И во время этого интервью нам сообщили о попадании в топ‐100 семи его книг – что ставило его в рейтинге популярности выше даже могучего Диккенса.

Но где-то между записью интервью и выходом передачи квота Терри в топ‐100 снизилась до пяти романов, уравняв его с Диккенсом, а из интервью убрали все упоминания о семи книгах в верхней половине списка.

Ну и ну. Дело о Пропавших Пратчеттах. Что можно сказать об этой любопытной нестыковке спустя почти двадцать лет? Последствие ли это настоящей ошибки в подсчетах, позже молча и скромно исправленной? Или же – как наверняка заявят любители теорий заговора – результат осторожных манипуляций за кулисами? Мы видели неподдельное волеизъявление народа – или же мысль о том, что Терри сбросит с пьедестала Чарльза Диккенса, в решающий момент оказалась страшновата для британского национального телевещания?

Я знаю, как это решил воспринимать Терри, и его толкование событий, пожалуй, можно уложить всего в одно слово: фальсификация!

Но опустим милосердную завесу времени над этими потенциально неудобными соображениями. Лучше просто заметим, что если считать книги во всем топ‐200, то у Терри набирается пятнадцать – и тут уже никто его не догнал, даже Диккенс (семь). И уж точно не Толкин (две). И даже не Толстой (тоже две)7.

* * *

Терри называл себя «горизонтально богатым». Он имел в виду, что деньги его не изменили. Он остался тем же, интересовался тем же, а с деньгами просто мог себя в этом не ограничивать. Так, например, он и до того, как разбогател, покупал книги. А теперь покупал их больше – и создал в бывшем двойном гараже и кладовке садовника, по соседству с кабинетом в Часовне, целую личную библиотеку с красивыми шкафами^8.

Он и до богатства строил теплицы. Теперь он просто построил теплицу побольше. Да, она гигантская, стоит на бывшем теннисном корте, и ее распирает от растений, потому что там, похоже, способно вырасти все, что угодно, и назвал ее Терри «Парком юрского периода». Но все равно это та же теплица.

Он и до богатства путешествовал на самолетах – по крайней мере, когда требовалось. Теперь он путешествовал в салоне первого класса, обычно приговаривая перед тем, как при посадке повернуть налево: «А вот Нил Гейман сейчас повернул бы направо».

Он и до богатства – задолго, задолго до богатства – любовался звездами. Теперь он любовался ими не через дешевый подаренный родителями телескоп, заставлявший луну над Фоти-Грином дрожать, а через четкий Meade LX 200 со встроенной GPS, установленный в обсерватории с медным куполом, специально возведенной напротив Часовни из кирпича, кремня и известковой штукатурки^9. Терри хотел назвать ее Мемориальной обсерваторией имени Патрика Мура, и Патрик Мур, на тот момент живой и здоровый, дал свое разрешение в комплекте с росписью, которую мы хотели выгравировать на медной табличке. Увы, этого Терри так и не успел сделать.

Как Терри получил разрешение Патрика Мура? Он стал частым гостем субботних сеансов наблюдения за звездами в Фартингсе – особняке Мура в Селси в Западном Сассексе. Терри обожал Мура – очевидно, как из-за его участия в передаче «Небо ночью» (The Sky at Night), так и из-за того, что он был полиматом и бездонным кладезем мудрости, при этом даже отдаленно не забронзовевшим. Терри не испытывал особого почтения к знаменитостям. Однажды в Дублине я имел честь представить его Боно из U2, пояснив, что Боно принадлежит отель, где мы находимся. «О, отлично, – сказал ему Терри. – Можно мне молочный коктейль?» И, надо отметить, он его получил. Но Патрик Мур – дело другое. В первый раз, когда мы приехали в Фартингс, Терри в полном благоговении опустился на колени перед его инвалидной коляской^10.

Фартингс – классический псевдотюдоровский дом с узкой гравийной дорожкой и стеклянной пристройкой у фасада – своеобразным шлюзом, который не позволял посетителям выпустить наружу любимых кошек Патрика. В самом особняке стоял его ксилофон, а все стены были увешаны артефактами. Патрик, которому уже было за 80, в то время жил один, с сиделками, но на сеансах наблюдения за звездами мы с Терри оказывались в разношерстной и веселой компании фанатов астрономии, в числе которых были Дирк Маггс, экстраверт и аудиопродюсер с эспаньолкой; Джон Кулшоу, пародист, с удовольствием изображавший Патрика для Патрика, к радости Патрика; и Брайан Мэй, астрофизик, также известный в узких кругах как гитарист Queen. На кухне подавали миски с «чили по-астрономски», а потом мы выходили в сад и наблюдали метеорный поток Персеиды или другое световое шоу, приготовленное для нас небесами. Помню сюрреалистическое ощущение, когда, стоял за плитой Патрика Мура, помешивал чили в кастрюле, а по бокам от меня Терри и Брайан Мэй мерились степенью своего фанатства, в конце концов придя к выводу, что своим делом надо заниматься либо бескорыстно, либо за все деньги мира. Затем Терри процитировал однажды услышанную фразу Дэвида Джейсона об актерском искусстве: «Вы – ваша валюта, тратьте ее с умом». «Думаю, это сказал Ронни Баркер», – поправил его Брайан Мэй. В дальнейшем Терри заплатит 5 тысяч фунтов за то, чтобы Патрику Муру составили и официально утвердили герб, на который имеют право все рыцари, но только за свой счет. Терри презентовал герб Патрику на специальном выпуске «Небо ночью».

Дух Патрика пронизывал всю обсерваторию Терри – хотя она была куда меньше и куда роскошней, чем у Патрика: у того обсерватория была из бетонных плит с крышей из гофрированного металла, весело позвякивающего при вращении. Медный купол обсерватории Терри раскрывался плавно, бесшумно и – самое важное – автоматически, а дубовые лестницы и красные кожаные перила в сочетании с медью, древесиной и кремнем создавали жюль-верновскую атмосферу. Окуляр грела 100‐ваттная лампочка, которая автоматически переключалась на красный свет, пока мы шли через темную лужайку к зданию, чтобы не испортить наше привыкшее к темноте зрение. Однажды мы подключили к окуляру камеру, чтобы видеть изображение с телескопа на компьютере в Часовне, не выходя на улицу. Но это уже был перебор. «Не то ощущение, – сказал Терри. – Нужно чувствовать прохладу в штанах».

Итак, оборудованная обсерватория, гигантская теплица, многочисленные книги в изготовленных на заказ библиотечных шкафах… все это, безусловно, баловство богатого человека – но богатого «горизонтально». В чем-то Терри просто стал еще больше Терри. В то время как амбициозные аппетиты «вертикально богатых» – тех, в ком деньги пробуждают новый интерес к яхтам, особнякам на юге Франции и золотым вертолетам, – не пленяли его воображение. Как ни удивительно в сложившихся обстоятельствах, Терри во многом был нестяжателем. Сохранял горизонтальность.

Вот почему он не купил себе, например, коллекционный «ДеЛореан DMC‐12» с дверцами в виде крыльев чайки, как в фильме «Назад в будущее», – а ведь мог бы. Мы оба любили этот фильм и часто его обсуждали. И в одном обсуждении решили, что дверцы автомобиля, переносящего Марти Макфлая в прошлое, – это самые иконические автомобильные дверцы в истории. Бог с ним, со стильным корпусом из нержавеющей стали: без дверец он бы буквально ушел в прошлое, прямо как в фильме, только обратно бы уже не вернулся. Но с ними… ну, это всем машинам машина.

– Так, – сказал Терри. – Хочу себе такую.

Я был в восторге. Мне казалось, такая машина и должна быть у Терри Пратчетта. Мне казалось, она принесет ему много удовольствия и радости. Это же машина доктора Эмметта Брауна! Я приступил к поискам – а это было задолго до того, как интернет стал интернетом, – и нашел телефонный номер одного автосалона в Белфасте. В его каталоге значилась леворульная модель, доступная для продажи, и Терри, с бурлящим энтузиазмом, был уже готов. Учитывая дальнейшие события, жалею, что его отговорил. Я предложил дождаться праворульной модели, чтобы он не рисковал, обгоняя тракторы на уилтширских проселках, и Терри нехотя признал, что это благоразумно. Белфастский продавец просил предоставить все ему.

Прошло недель восемь, вестей от продавца не было, и я уже начал думать, что о нас забыли. И вдруг однажды Терри передал мне трубку.

– Нашел!

И образец был прекрасным – чрезвычайно редкая праворульная модель, зарегистрированная в Северной Ирландии: низкий пробег, новенький двигатель, прошедшая полное обслуживание, готовая к эксплуатации и доступная по смешной цене – каких-то 12 тысяч фунтов. Я отправил чек на депозит и начал организовывать доставку машины из Белфаста в Солсбери. По плану я должен был полететь в Шотландию, забрать «Делореан», когда он сойдет с парома в Странраре, и перегнать на юг. Мне это было не в тягость. Я уже подыскивал макфлаевский жилет и кроссовки «Найк».

За неделю до дня «Д» Терри засомневался и передумал.

– Дело в том, – сказал он, – что «Делореан» моей мечты никогда не ломается, ему не нужен ремонт, не нужен гараж. А этот…

По правде сказать, Терри, если бы пожелал, мог бы позволить себе целый пратчеттовский гараж «Делореанов» и любых других коллекционных киномашин с отдельным штатом механиков^11. Но нет. Он предпочел владеть «Делореаном» в воображении. Я позвонил в автосалон, чтобы отменить доставку, потеряв депозит. Через час быстрое течение его мыслей уже унесло покупку машины из «Назад в будущее» так далеко в море, что ее уже не было видно.

Но какая-то машина ему требовалась, и в реальном мире, обозначая свой новый статус, он наконец сменил старенький голубой «Форд Мондео» на «Ягуар» – традиционный выбор выбившегося в люди выходца из рабочего класса. Но при этом «S‐тайп», самый неброский «Ягуар», какой только можно купить. Иметь «S‐тайп» – это как иметь «Форд», имея «Ягуар». Его «ореховая» отделка и «хромовая» решетка ради снижения цены были сделаны из пластмассы. Производитель – и Терри – официально называли покраску «золотой», но – в чем-то символично – каждый раз, когда я вводил данные машины для платы за въезд в центр Лондона, система меняла цвет на бежевый.

И Терри не собирался превращать покупку в особый повод. Просто однажды воскресным утром заехал в автосалон прямо в одежде для работы в саду и где-то через час вернулся, уже заказав новую машину. В понедельник он рассказал, какое невероятное впечатление на него произвела история продавца о недавнем покупателе такой же модели – ирландском фермере, который возил на ней к ветеринару больную овцу. Я подумал, что эту байку лучше отнести в разряд «СХЧП» и что продавец наверняка подготовился к возможному визиту Терри, но его она совершенно покорила. Не считая возможного превращения в импровизированную «зооскорую», больше всего в «Ягуаре» его поразил цифровой компас на приборной доске. Он посадил меня с собой в машину и наматывал круги возле Часовни, чтобы показать, как при каждом повороте поворачивается и компас на дисплее. Ему снесло крышу – как, если честно, и мне. Потом мы вернулись в кабинет и впоследствии почти не говорили о машине. Он ее купил и водил, при этом практически о ней забыв.

Он мог быть как ужасно скупым, так и спонтанно щедрым. Если он жертвовал на что-то деньги – а это случалось часто, – то обычно на начинания в его округе. Оплатил прожекторы для местного спортивного центра – щедрый жест для человека, ни разу в жизни не бывавшего в спортивных центрах. Вложил деньги в переезд сельского магазина – и принял участие в церемонии его открытия, где весело перерубил мечом длинную связку сосисок, на радость местным фотографам. Помог построить новую школу, а через несколько лет оснастил ее крышу солнечными панелями. Чуть дальше от дома дал 35 тысяч фунтов на постройку больницы для ежиков рядом с Эйлсбери и собрал финансирование для экспозиции «Совиный парламент» в фарнэмском «Птичьем мире». Дал 10 тысяч на награду за информацию об убийцах лебедей рядом с Бернем-он-Си^12. Пожертвовал кучу денег в Фонд орангутанов, к которым испытывал особую слабость, а после постановки диагноза передал миллион долларов Фонду исследований болезни Альцгеймера и еще 120 тысяч фунтов – благотворительной организации «Достойная смерть» (Dignity in Dying), чтобы помочь им провести свой билль через парламент. Под выход «Держи марку!» в 2004 году он сделал пожертвование в Почтовый музей Бата и отреставрировал их машинку для перфорирования. Но все-таки, насколько возможно, Терри предпочитал не выходить за пределы окрестностей и жертвовать деньги на «то, до чего я могу дойти пешком».

Вот почему одним летним вечером мы отправились в соседнюю деревню на собрание по поводу церковной крыши. На ее ремонт требовалось 75 тысяч фунтов, и Терри хотел поучаствовать. Он не первый раз подумывал пожертвовать деньги на реставрацию местной церкви, хотя уж где-где, а в церкви, местной или любой другой, его можно было встретить не чаще, чем в спортивном центре. Терри, убежденный атеист, говорил: «Я ни разу во взрослой жизни не входил в церковь с мыслью о религии». И все-таки он верил, что уход за церквями – «право и обязанность каждого англичанина». В соответствии с этим принципом, от его щедрости уже выгадали две местные церкви, а теперь выгадает и эта – крошечная, построенная еще в тринадцатом веке. Терри, очевидно, способен был оплатить ремонт в одиночку. 75 тысяч фунтов он мог позволить себе с легкостью.

Тем вечером был очаровательный летний свет, и я достал маленькую цифровую камеру, которую носил при себе, и попросил Терри в его кожаной куртке и шляпе встать у ограды, на фоне зеленого поля на склоне. Спустя несколько месяцев этот импровизированный портрет появился на обложках его книг, но я в выражении его лица могу видеть только то, что слышал тогда из уст, а именно: «Давай уже поскорей фотографируй и пошли».

Зал наполнился до отказа – с учетом размера церквушки это значило, что пришло не меньше двадцати человек. С задних рядов я с переполняющей меня гордостью наблюдал, как Терри встает, чтобы сыграть роль местного ангела и решить проблему мановением руки.

– Я очень богатый человек, – начал он, – и легко могу выписать чек на нужную сумму.

Зал наполнился эйфорией, точно воздушный шар.

– Но не буду.

Шар сдулся – вместе с моей гордостью.

– Это должно быть делом всей деревни, – продолжил Терри. – Я готов внести свой вклад, но, по-моему, участвовать должны все^13.

Похоже, решение проблем одним взмахом звуковой отвертки – или, в данном случае, волшебной чековой книжки – в реальной жизни привлекало Терри не больше, чем в книгах. И это было справедливо. В данном случае он точно знал, что он не единственный богач в помещении. Если люди подумают, что он с радостью оплатит что угодно, будет ли конец просьбам? А просьб и так хватало. У Терри появилось типичное для богачей опасение, что его облапошат: как он выразился, «может, я и мультимиллионер, но все-таки знаю, что 10 фунтов за чашку чая – это перебор». А в случае с церковной крышей – нет ли даже чего-то высокомерного в том, чтобы взять все бремя на себя? Терри это явно претило. У Пратчеттов, как помнит Рианна, был семейный девиз, переходящий из поколения в поколение: «Папа всегда говорил: “Пратчетты помогают тем, кто помогает себе”»14.

Сработала эта политика и с церковной крышей. Другие тут же его поддержали, и в деревне провели благотворительный праздник, в котором поучаствовала вся округа, как и хотел Терри, пришедший на этот праздник в качестве почетного гостя. Деньги были собраны, и он тоже внес свой вклад.

Я никогда не был уверен, что он до конца понимает, сколько у него теперь денег. А может, ему просто нравилось делать вид, что он этого не понимает. И все-таки порой он словно бы не мог уместить в воображении размеры собственного богатства. Однажды ему сказали, что было бы разумно отложить определенную сумму из накопленного капитала и учредить благотворительный фонд, чтобы спонсировать достойные начинания. Вроде бы его захватила эта мысль. В Часовню прибыла небольшая делегация из банка «Коуттс» во главе с Кевином О’Мэлли, который вел его дела; Лин испекла лимонный кекс с глазурью, и за чаем Терри в мельчайших подробностях объяснили, как ведутся такие дела, какие у этого будут налоговые последствия, и так далее.

На протяжении всей презентации Терри одобрительно кивал, а когда они договорили, сказал: «Я за, и я тут думаю – ну сколько, тысяч двадцать пять?»

Банкиры неловко замолчали, прочищая горло и ерзая. Оказалось, для начала они подумывали о сумме чуточку побольше – если точнее, то на 1 975 000 фунтов побольше: речь шла о первоначальном вложении в 2 миллиона.

Вскоре после этого встреча закончилась.

Впрочем, в конце концов Терри передумал. После новых размышлений, совещаний и изучения ситуации он вложил-таки рекомендуемую сумму. Так из тех обсуждений и родился «Фонд Плоского мира» (Discworld Foundation), по сей день спонсирующий проекты, касающиеся детского образования, дикой природы и прочих волновавших Терри областей.

Но вот сложные схемы уклонения от налогов, от которых мог выиграть он сам, его не интересовали ни капли. Терри прилежно платил подоходный налог и гордился этим. Однажды, наслушавшись новостей о скором повышении подоходного налога для богатых он позвонил своему бухгалтеру Марку Бумле.

– Я тут много читаю в газетах о хитрых бухгалтерах, которые спасают клиентов от уплаты налогов, – сказал он. – Что бы посоветовал ты, как мой хитрый бухгалтер?

Марк, распознавший проверку, ответил:

– Как твой хитрый бухгалтер, Терри, я советую вот что: плати налоги.

И Терри платил.

* * *

Вместо «ДеЛореана DMC‐12» он купил пастушью кибитку. У нее не было дверей в форме крыла чайки, и она вряд ли пригодилась бы Марти Макфлаю, но по-своему и она помогала путешествовать во времени. Именно здесь Терри придумал Тиффани Болен, именно здесь впервые заговорил об истории, которая в 2003 году станет называться «Маленький свободный народец».

Выезжая из родной долины, Терри видел на холмах заброшенные, заросшие бурьяном остовы старых пастушьих кибиток – обломки дерева и металла, реликты девятнадцатого века, некоторые – с целыми колесами. Они его притягивали. Ему пришла в голову мысль вернуть одну из них к жизни и поставить в своих владениях.

Терри было важно, чтобы кибитка происходила из долины – оригинальные корпус и колеса, стенки из старого гофрированного железа. Терри нашел в округе человека, который мог помочь ему с этим проектом. Увидев законченную реставрацию, Терри был как никогда на моей памяти близок к тому, чтобы скакать от радости.

– Смотри! – говорил он мне. – Есть даже антигравитационная покраска!

Я не понял, о чем это он. Потом пригляделся поближе. Некоторые листы железа прибили вверх ногами, поэтому подтеки краски на них как будто устремлялись вверх.

Сперва Терри поставил кибитку в поле за амбаром – он называл это поле Кро, понятия не имею почему. Потом передвинул на поле ниже по склону, к реке. Однажды, отправившись туда, они с Рианной заметили на соседнем поле попавшую в беду овцу. «Кибитка словно наделила нас особым пастушьим зрением», – рассказывает Рианна. Вдвоем они спасли перепуганную и промокшую овечку из тернового куста, где она застряла. В сезон ягнения кибитка для нас закрывалась – там селилась пастушка Пэт, приглядывавшая за отарой Терри, и тем самым возвращала кибитке первоначальную функцию. Но в другое время, если погода была хорошей, мы отправлялись туда на обед: сэндвичи, яйца по-шотландски и маринованные огурчики – куда же без них. Терри сидел внутри, я – на ступеньках, печатая под диктовку на старом ноутбуке «Сони». Ни тебе вай-фая, ни телефона, никаких помех. Почему-то эти часы всегда завораживали – меловой холм, ивы и боярышник вокруг, журчит речка, мелькнет порой на краю зрения ярко-синий проблеск зимородка, словно показавшийся на миг Нак-мак-Фигль, которых именно по этой причине Терри и сделал синими. Я никогда не чувствовал себя ближе к Плоскому миру, чем тогда с Терри. В той кибитке его слова струились, как воды речки Эббл. «Первый черновик – это когда просто рассказываешь себе историю», – частенько говаривал он, и там родился почти весь первый черновик «Маленького свободного народца», там Терри рассказал себе историю Тиффани Болен, которая оказалась «в странном домике матушки Болен, перемещавшемся с места на место» там, где «холмы мирно лежат, греют округлые зеленые спины в лучах летнего солнца» и где ноги ступают по мелу, который, предположительно, «слишком мягок, чтобы на нем могла вырасти ведьма». Как писал Терри:

Тиффани никогда не шумела в кибитке наверху. Она обожала там бывать. Любовалась на канюков в небе и слушала тишину.

Нет времени на тишину, нет времени, чтобы прислушаться[73].

Мы еще не представляли, насколько правдивым окажется последнее предложение.

СНОСКИ

1 Я, как и Терри, из принципа никогда не покупал лучшую модель любого прибора, всегда – вторую, что неизменно оказывалось практичнее.

2 Здесь подходящее место, чтобы вставить: логотип компании Пола – это две противостоящие друг другу или, пользуясь правильным геральдическим термином, «восстающие» улитки.

3 Это пример благородной литературной традиции, получившей название «такеризация» – в честь Уилсона Такера, американского фантаста, любившего заимствовать у друзей имена для своих второстепенных персонажей.

4 Это просто шутка – без намека, будто роскошная шевелюра Кена Фоллетта не коренится в его голове. Кстати говоря, Роберта Мизероль, Нед Коутс (в русском переводе – Нед Тренч), доктор Джон Лоун (в русском переводе – Джон Кровопуск) и Энди Хэнкок – тоже такеризации. Позже мы не обойдем вниманием и дворецкого Вилликинса, и Нак-мак-Фигля по имени Явор Заядло (Rob Anybody).

5 Другие четыре Пратчетта в топ‐100: «Мор, ученик Смерти», «Стража! Стража!», «Благие знамения» и «Цвет волшебства». Большая пятерка Диккенса: «Большие надежды», «Дэвид Копперфильд», «Рождественская песнь в прозе», «Повесть о двух городах» и «Холодный дом». Это был самый прекрасный список, это был самый злосчастный список…[74]

6 Терри сказал это Алану Тичмаршу на дневной передаче BBC «Пеблл Милл» в 1995 году. «Сравнения одиозны», – начал Тичмарш – очень часто верный признак, что сейчас кто-то приведет одиозное сравнение. И пожалуйста… «Вас не расстраивает, когда люди говорят: “Значит, вы как Толкин”?» Ответ Терри «Он мертвее меня», пожалуй, не вполне попадал в настроение дневного телевидения, зато избранный им для этого случая костюм – кремовый бомбер и брюки в тон – был в этом отношении безукоризнен.

7 Его ближайшей конкуренткой стала Жаклин Уилсон с четырнадцатью книгами, за ней – Роальд Даль с девятью. Томас Харди? Джейн Остин? Джордж Оруэлл? Где-то в хвосте, с четырьмя, тремя и двумя соответственно. Может, в следующий раз побольше напишете, а? И желательно – недавно.

8 Терри так не терпелось опробовать новые библиотечные шкафы, что он привез из дома несколько тележек книг и заставил все полки раньше, чем плотник вернулся нанести последний слой лака.

9 Даже до постройки обсерватории мы с Терри любовались звездами из сада, пользуясь чернотой уилтширского неба, и однажды соорудили на лугу систему антенн, чтобы слушать Юпитер. Зачем? Захотелось. Юпитер, кстати говоря, звучит как волны на пляже – с короткими вспышками, как это описал Терри, «треска попкорна».

10 «Фартингс! – внезапно объявил я, когда в тот вечер мы проехали табличку с названием особняка. – Far things – “далекие вещи”. Дошло?»

С гордостью привожу этот случай как единственный за историю нашей дружбы, когда у Терри был повод рассердиться, что до него дошло позже, чем до меня.

11 Я это говорю как нынешний обладатель всего транспорта – мотоциклов, детских велосипедов, «Релайант Робинов», «Бентли Дерби» 1936 года – из второго сезона «Благих знамений» от Amazon Prime.

12 С этого взноса начались отношения Терри Пратчетта и Бернем-он-Си, достигшие великолепной кульминации в 2011 году, когда Терри зажег огни на городской рождественской елке. Вот они, головокружительные высоты славы.

13 Это самая маленькая деревня в Уилтшире: она состоит из двух больших домов – сельского особняка восемнадцатого века и бывшего жилища викария семнадцатого века – и десяти коттеджей. Взрослое население – девятнадцать человек, всего на одного больше, чем зарегистрировано в местной кадастровой книге 1086 года.

14 Терри часто называл эту философию «Миллионами Брюстера», подразумевая, что невозможно разбогатеть, ничего не тратя. Не соответствует реальному сюжету «Миллионов Брюстера», ну да ладно.

16. Гонки, хиты и полистироловые зубы

На протяжении девяностых и нулевых у Терри всегда было кое-что общее с поп-группой Take That: ни он, ни они не могли покорить Америку.

Take That пытались сделать это с двумя разными составами и рядом международных хитов, созданных для радио и стадионов; Терри – с 33 международными бестселлерами о Плоском мире. Но итог один. С точки зрения топ‐10 того времени Соединенным Штатам не нужны были ни Терри, ни Гэри Барлоу.

Беспокоило ли это Гэри Барлоу так же, как беспокоило Терри? Не мне судить. Но точно могу сказать, что Терри это беспокоило, и очень. Его, как почти всех писателей, неизбежно манил престиж списка бестселлеров по версии New York Times – и, соответственно, право называть себя автором бестселлеров по версии New York Times, – и манил все сильнее, но время шло, а ничего не менялось. В 2000 году этой амбиции исполнилось 29 лет. Хотя первые права на зарубежное издание Терри купили в Америке – St Martin’s Press на «Темную сторону солнца» – после этого продвижение в Штатах забуксовало и отказывалось разгоняться. Казалось, книги Терри становились хитами где угодно в мире, но только не там. Цитируя яркий заголовок 2000 года из Chicago Tribune: «Плоский мир очаровал планету, но не США».

Чем же объясняется такая долгая неспособность очаровать крупнейший книжный рынок мира? Терри часто слышал аргумент, будто его книги – и особенно юмор – в конечном счете слишком «британские» на американский вкус. Но та же самая «британскость» вроде бы не помешала угодить вкусу эстонцев, испанцев, австралийцев, русских, финнов, болгар…

Еще ходила теория, что книги Терри пали жертвой плохих издателей, и в эту теорию он был куда более склонен верить. Не то чтобы он считал Америку чемпионом по провалам в издании его книг. Это звание окончательно и бесповоротно было закреплено за Германией, где Heyne Verlag выпустило «Мора» и «Вещих сестричек» с одинаковыми обложками, рекламировало «Безумную звезду» как первую книгу о Плоском мире, потому что не сразу получило права на «Цвет волшебства», а получив, выпустило двойное издание «Цвета волшебства» и «Посоха и шляпы» с обложкой Джоша Кирби, где изображался летающий «Моррис Майнор», бегающие и размахивающие дубинками британские «бобби» и газовый счетчик. Эта квинтэссенция «британскости» не имела никакого отношения ни к «Цвету волшебства», ни к «Посоху и шляпе» и лучше бы подошла юмористическому роману Роберта Рэнкина «Ростки гнева» (The Sprouts of Wrath) – и неспроста: она действительно к нему подходила, потому что для него изначально и рисовалась.

И будто мало было унизить Терри общей обложкой с другим автором, Heyne превзошло само себя, когда в 1991 году выпустило «Пирамиды», запихнув прямо в текст рекламу супа быстрого приготовления. Этот ошеломительно наглый продакт-плейсмент был бы плох, даже если бы рекламному отделу хватило такта посоветоваться с Терри, где именно он бы предпочел разместить рекламу супа – если бы вообще предпочел. Но его даже не спросили. Терри, понятное дело, бушевал. Он стал писателем не для того, чтобы толкать людям суп. И сменил немецкого издателя, как только смог^1.

В его американской издательской истории ничто не могло тягаться с этим фарсом, и все же продвижение «Плоского мира» на рынке США местами оставляло желать лучшего. Вплоть до «Ведьм за границей», двенадцатого романа в цикле, там появлялись только издания в твердой обложке от Science Fiction Book Club – специализированного импринта Nelson Doubleday, что, по сути, прямым текстом советовало всем незаинтересованным в нишевой фантастике проходить мимо. Затем книги взяло в работу HarperPrism – фантастическое и фэнтези-отделение HarperCollins – и с радостью выпустило их не по порядку. Американские читатели получили «Роковую музыку» раньше «Дам и господ» и «К оружию! К оружию!», «Ноги из глины» – раньше «Интересных времен» (Interesting Times) и «Маскарада», а «Патриота» – раньше «Санта-Хрякуса». Велика ли разница? Может, и нет, но понятно, что Терри это раздражало безмерно. В 1999 году, когда HarperCollins приобрело Avon Books с их импринтом фантастики Eos и объединили каталоги, снова пострадали его книги. Все это не имело бы значения, если бы он чувствовал какой-то прогресс. А он, наоборот, чувствовал, что его просто без толку мотает из стороны в сторону.

В девяностых, чтобы распутать кое-какие узлы и вправить кое-какие мозги, он решил нанять американского агента – того, кто сможет представлять Терри по ту сторону Атлантики агрессивней, чем мог Колин Смайт. Для такого писателя, как Терри, и с такими амбициями, как у Терри, вариант был только один. Ральф Вичинанза собрал самый внушительный в мире список клиентов из авторов фантастики, фэнтези и хоррора, включавший Стивена Кинга, Роберта Хайнлайна, Фрэнка Герберта, Питера Страуба и Джорджа Р. Р. Мартина. Бритоголовый и ясноглазый Ральф чем-то напоминал астронавта «Аполлона» в отставке, хотя жил с куда большим размахом, чем свойственно астронавтам. В рекламном ролике парижской IT-компании Capgemini, в котором также участвовали продюсер Дэвида Боуи Тони Висконти и австралийский теннисный тренер Даррен Кэхилл, Ральф что-то рисовал, стоя на подъездной дорожке с фонтаном у какого-то большого замка с башенками в стиле Уолта Диснея, который на самом деле был его домом на Лонг-Айленде. В той же рекламе его окрестили «литературным консультантом Стивена Кинга» – это вам уже не простой агент. Приезжая в «Кларидж» в Лондоне, где он всегда останавливался, Ральф первым делом давал огромные чаевые консьержу, чтобы тот гарантировал идеальное обслуживание. Но при всей своей дорогостоящей элегантности в переговорах он демонстрировал хватку терьера и умел быть взрывоопасно прямым, если этого требовали обстоятельства.

Терри относился к Ральфу одновременно с подозрением – его обычный взгляд на новичков в уже утвердившейся команде соратников – и с молчаливым восхищением. Также его самолюбие, безусловно, тешила мысль о том, что о нем говорит присутствие в списках Ральфа. Теперь тот применил свое значительное влияние, чтобы определить американское будущее Терри.

А вскоре после этого, в 1999 году, в жизни Терри появился человек, сыгравший еще более важную роль в переломе ситуации. Дженнифер Брель, редактор HarperCollins в Нью-Йорке, по ее собственным словам, заслужила в компании репутацию «девушки, которой скидывают странные книжки». В свое время в число этих книжек попали и романы Терри – но она сразу поняла, что эти книжки вовсе даже не странные, и что «странные» – только один из вредных и ограничивающих ярлыков (наравне с определениями «фантастика» и «юмор»), которые лучше бы как-нибудь с них стряхнуть. «Его творчество куда шире, – говорит Дженнифер. – Это не просто шуточки. Это социальная сатира. Книги рассказывали о том, как люди себя ведут и как взаимодействуют. Из них можно было извлечь гораздо больше, чем просто хиханьки».

Терри и Дженнифер встретились не сразу. Поначалу они только разговаривали по телефону, причем она добродушно терпела глубоко укоренившийся скепсис Терри относительно ее способности что-то изменить в его продвижении в США и не теряла оптимизма. В конце концов во время поездки в Англию она навестила Часовню – и не успела еще переступить порог и снять куртку, как оторопела от того, что Терри громко щелкнул пальцами у меня перед носом и гаркнул: «Роб – подай чай!»2 Впрочем, скоро к ней вернулось самообладание, и за следующие пару часов они с Терри достигли такого взаимопонимания, что ему стало казаться, будто он знал ее всю жизнь. Он увидел в Дженнифер то же, что ему повезло найти в Филиппе Дикинсон, своем британском редакторе: не просто сторонника, но и человека, который видит его творчество с абсолютной ясностью – что в нем содержится, чего не хватает и что нужно добавить для лучшего вида. Любому иностранному писателю из каталога крупного американского издательства нужен свой четырехзвездный генерал, готовый собрать войска во всех отделах и начать наступление на рынок. Своего Терри наконец-то нашел.

С выходом «Пятого элефанта» в апреле 2000 года дела пошли в гору. Выбравшись из уголка фантастики, Терри публиковался в мейнстримной линейке HarperCollins. Это дало необходимую перезагрузку. Помимо основного, было выпущено особое издание «Пятого элефанта» тиражом в пять тысяч экземпляров – с шестнадцатистраничным приложением о «Мире Терри Пратчетта», путеводителем для новичков по его циклу, тогда насчитывавшему 24 книги. Понадобится время, но с этого момента постепенно, книга за книгой будет расти число рецензий, интерес, фэндом – с выходом «Правды» (The Truth), «Вора времени», «Ночной стражи», «Держи марку!», «Пехотной баллады», пока, наконец, не настанет главный прорыв.

Осенью 2005 года HarperCollins выпустило «Шмяк!». В те времена новый список New York Times рассылался издательствам заранее, в среду с трех до семи. В ту среду Дженнифер Брель отправилась в двухчасовую дорогу домой до того, как пришел список. Поэтому новости очень не вовремя упали на ее «Блэкберри», когда она отъезжала от Центрального вокзала Нью-Йорка в набитом пригородном поезде «Метро-Норт». Хуже того, она поняла, что сидит в «тихом» вагоне, где разговоры по телефону не одобряются. Но какого черта – не ждать же! Она позвонила в Часовню.

– О боже, это хит, хит! Терри! Терри! У тебя бестселлер New York Times!

Другие пассажиры неодобрительно зашикали, но она решила не обращать внимания.

Озадаченный Терри за столом в Англии сказал:

– Дженнифер… ты плачешь? Ты плачешь! Дженнифер, это же всего лишь список.

– Терри! – прокричала она автору и всему вагону. – Мы так вкалывали, что ты дашь мне поплакать!

Тут уже шиканье приобрело агрессивный окрас.

– Мне пора, – сердито сказала она и повесила трубку.

Оставался только один вопрос – сможет ли Терри повторить этот успех в Америке с детской книгой. В начале их деловых отношений Терри сказал Дженнифер: «Мы с американским детским книгоизданием не дружим». Они говорили о книге, которая выходила в том году в Великобритании, но до сих пор не вызвала у американских издателей никакого интереса. Пожалуй, теперь уже было поздно, но Дженнифер проследила, чтобы рукопись попала на стол Нэнси Геллер, ридера детского отдела HarperCollins. Вскоре после этого Геллер сказала своему начальнику Роберту Уоррену: «Мне очень понравилась рукопись Терри Пратчетта». Этот момент оказался судьбоносным, потому что: 1) голос Нэнси Геллер было слышно за пределами ее кабинета, и 2) редактором, которого ее голос достиг, оказалась Энн Хоппе. Энн прочитала и полюбила достаточно романов о Плоском мире, чтобы ее уши сами реагировали на упоминания Терри Пратчетта. Она встала из-за стола и зашла в кабинет Нэнси Геллер. «У меня осталось почти – но не совсем – стыдное воспоминание, как я буквально вырвала рукопись у нее из рук, – говорит Энн. – Счастье еще, что я от воодушевления хотя бы не порезала ее бумагой. А ведь могла бы».

Два американских редактора уже отказались от книги, прежде чем Энн выбежала с ней из кабинета, а потом вернулась и убедила коллег, что ее нужно издать. Этой книгой был «Изумительный Морис и его ученые грызуны»3. К тому моменту, как Терри заключил сделку с Ральфом Вичинанзой, у Энн оставалось всего два месяца, чтобы издать книгу одновременно с Великобританией. Она быстро заказала обложку и послала на одобрение Терри.

«Терри ответил, что ему в ней нравится лишь одно – она прямоугольная, – говорит Энн. – Я поблагодарила его за любезное одобрение формы книги».

Так начались рабочие отношения Терри и Энн – по ее словам, в первые дни испытывавшей перед ним «здоровый ужас», – и она быстро стала третьей ключевой редакторской фигурой в его жизни. Это, конечно, как уже выяснили Филиппа Дикинсон и Дженнифер Брель, означало стычки, споры, во время которых все приличия отправлялись куда-то в сторону форточки, и долгие периоды упрямого бодания. Когда Энн послала Терри подробный – на несколько страниц – список замечаний к первому черновику «Финта», он позвонил ей и сказал: «По сути, Энн ты мне тут пытаешься сказать: “Напиши книжку получше”». И бросил трубку. Но, конечно, успокоившись, прошелся по ее пунктам – и все-таки написал книжку получше, а ведь ради этого в конечном счете все и делается.

«Морис», несмотря на то что издавался в спешке, попал в американские списки 2001 года и собрал номинации. На продвижение «Маленького свободного народца» в 2003‐м и «Шляпы, полной неба» годом позже, времени уже было больше, не говоря уже о следующей книге. В 2006 году Энн уже писала Терри имейл, начинавшийся со слов: «Дорогой автор романа “Господин Зима”, бестселлера New York Times». Через пять лет Терри станет такой важной фигурой в США, что Американская библиотечная ассоциация присвоит ему премию «За вклад в подростковую литературу».

Итак, у него наконец получилось. Он стал автором бестселлеров New York Times в обеих своих категориях и нашел двух преданных и активных редакторов – и их команды на каждом из этих фронтов, – которые проследили, чтобы он не покидал этого списка до конца творческой жизни.

Оставался последний барьер: Голливуд.

И вот он оказался посложнее.

* * *

В 2003‐м, через год после выхода кинохита «Гарри Поттер и Тайная комната» и через два года после выхода кинохита «Гарри Поттер и философский камень», а также через год и два соответственно после выхода первых двух хитов Питера Джексона из трилогии «Властелин колец», Терри дал интервью своему американскому издателю HarperCollins. В нем есть следующий отрывок:

ВОПРОС: Сейчас, когда фэнтези считается кассовым, что не дает Плоскому миру выйти на большой экран?

ТЕРРИ: Э‐э… в основном я.

И это безусловная истина. Раз за разом на протяжении карьеры Терри Пратчетта Голливуд приходил за Плоским миром с грандиозными планами на крупнобюджетные экранизации с адаптацией от первоклассных сценаристов, постановкой режиссеров премьер-лиги и привлечением звездных актеров. И раз за разом эти планы упирались в стену. Главная причина?

Э‐э… в основном он.

Он не мог разжать хватку. А в творческом формате, основанном на командной работе, добровольном делегировании задач и обильных компромиссах, это всегда проблема. Помните: этот человек настаивал на том, чтобы лично проверять каждый пустяк в линейках фигурок по Плоскому миру. Он так долго держал этот мир у самого сердца – и при этом добился такого успеха, – что идея доверить его машине гигантской индустрии, в которой решения могут принимать десятки людей, в число которых сам Терри не входит… что ж, это шло наперекор всему, во что он верил.

И, как он говорил, причин для компромиссов у него не было. «Зачем мне это? – сказал Терри в том интервью 2003 года. – Деньги? Есть у меня деньги. Слава? Сомневаюсь. Ринсвинд, или Ваймс, или матушка Ветровоск на гибком целлулоиде? А миру это надо?»

Но, по правде говоря, кое-что Терри бы от этого получил – и не в такой уж глубине души он сам это знал. Он бы получил огромное удовлетворение от того, что его работу превратят в успешный фильм, чего он сам жаждал все сильней, и эту жажду только подпитывали полные кинозалы на фильмах по Роулинг и Толкину во времена той золотой лихорадки фэнтези на большом экране. Терри и сам был фанатом кино – и в первую очередь фанатом популярных фильмов. В Фениксе, штат Аризона, на американском конвенте Плоского мира 2009 года мы посещали Тумстоун, чтобы Терри потешил свой интерес к Уайатту Эрпу и оживил юношеские воспоминания о Берте Ланкастере и Кирке Дугласе в вестерне «Перестрелка у корраля О‐Кей». В Новой Зеландии мы ездили на экскурсию в Хоббитон – незадолго до этого остановив машину в Матамате, городе с атмосферой пятидесятых, и одновременно запев Mr. Sandman, вспомнив момент прибытия Марти Макфлая в Хилл-Вэлли пятидесятых^4. А ведь Терри не был туристом. Однажды во время перерыва в книжном туре по США я его озадачил, предложив отправиться на южный край Гранд-каньона. «Зачем? – спросил Терри. – Это просто дыра в земле». Но паломничества, связанные с фильмами – разумеется, только с правильными фильмами, – вытаскивали его куда угодно.

И все-таки вот он: 2003 год, 55 лет, почти 40 книг, но ни одной экранизации за плечами. Недавно продюсерская компания Film4 сказала Терри, что Плоский мир «слишком интеллектуальный и утонченный» для кино, чем разозлила его без меры. Еще кто-то сказал ему, что экранизация «Творцов заклинаний» «будет похожа на пародию на Гарри Поттера» – и это разозлило его еще больше. «Я пытался что-то ответить, – рассказывал Терри, – но у меня откручивалась макушка». Он успел привыкнуть говорить о кинобизнесе с желчью – уже даже не разочарованный и не разъяренный множеством способов, которыми киноиндустрия сговорилась его бесить, а просто смирившийся с ее изнурительными порядками и даже выработавший против них иммунитет. «Через какое-то время, – говорил он, – узнаешь, чего стоит большинство договоров на экранизации, – как там это замечательно говорится? Ах да: ни хренашеньки. Много кто предлагает договор, но мало кто может снять фильм. Им бы просто заиметь права, и побольше. Да пошло оно все к черту».

И все же каждый раз, когда Терри отважно отворачивался, этот мерзкий бизнес умудрялся затянуть его обратно. Даже в том интервью 2003 года для HarperCollins, с четкими заявлениями о презрении и пренебрежении, присутствовал признак теплившейся в его сердце надежды: «Экранизация моей трилогии «Угонщики» от Dreamworks вроде бы сдвинулась с места», – сказал он.

И снова обман. На самом деле противостояние Терри с Голливудом и гибким целлулоидом только начинались.

Dreamworks Animation приобрела права на трилогию о номах в 2001 году почти за миллион долларов. Они планировали сделать из трех детских книг Терри – «Угонщиков», «Землекопов» и «Крыльев» – один полнометражный мультфильм с рабочим названием «Угонщики», выбрав режиссером Эндрю Адамсона. Чтобы убедить Терри, что они – лучшая команда для адаптации его творчества, Dreamworks устроила для него экскурсию по своей студии в Калифорнии. В тот раз я с ним, к моему бесконечному сожалению, не ездил, но знаю, что там ему показали черновой монтаж последнего фильма Адамсона и подарили набитый под завязку мешок сувениров, среди которых был какой-то плюшевый зеленый огр с луковицей в руке. Фильм Терри не впечатлил, но впоследствии многие с ним не согласятся. Когда подписали договор на «Угонщиков», «Шрек» уже вышел и готовился заработать 484 миллиона долларов, а заголовок BBC News сулил, что «Пратчетта обработают по-шрековски».

«Мало у каких писателей творчество настолько подходит для анимации, как у Терри Пратчетта», – сказал Джеффри Катценберг, генеральный директор, сооснователь и «К» в Dreamworks SKG^5, анонсируя фильм. Приводилась цитата самого Терри: «Мне нравится “Побег из курятника” и “В поисках галактики”, и как тут не впечатлиться, когда однажды вечером тебе звонят из голливудского офиса Dreamworks, и на следующий же день его представители приезжают на обед в Уилтшир»6. Адамсон воодушевленно рассказывал, как он надеется, «что каждый раз, выходя из кинотеатра и замечая что-то краем глаза, люди будут думать, что это персонажи фильма». Увы, у Терри появилась веская причина недолюбливать того зеленого огра с луковицей из мешка сувениров. Крупный оскаровский успех «Шрека» означал, что Адамсон вдруг стал занят как никогда. Он снял «Шрека 2», потом «Лев, колдунья и платяной шкаф» затянули его в Нарнию. «Угонщики» и те самые персонажи, что должны были преследовать вас вне кинотеатра, пропали с его горизонта, а Терри начал саркастично поговаривать, что фильм снимут, «когда закончат “Шрека 27”».

Прошли годы – вообще-то, целых семь, – но ничего не происходило, и эта (как выяснилось, типичная) часть процесса была одной из причин, по которым ярился Терри, ведь долгие периоды, в которые ничего не происходит, – природный враг писателя, работающего в жанре фэнтези. Но в конце концов в 2008 году до нас дошли слухи, что на «Угонщиков» от Dreamworks поставили британского режиссера Дэнни Бойла – только чтобы снять его, когда осенью того же года ударил глобальный банковский кризис и мультфильм снова отложили в долгий ящик. Через год, в 2009‐м, на него позвали Саймона Бофоя, сценариста «Миллионера из трущоб». Но мы так ничего и не увидели, а еще через год, в 2010‐м, проект передали Джону Орлоффу, сценаристу детского фэнтези-мультика «Легенды ночных стражей». В то же время в режиссерское кресло теперь звали англичанина Ананда Такера. Неужели проект сдвинется с мертвой точки и камеры наконец заработают? Шестеренки вроде бы завертелись – в 2011‐м я даже сопровождал Терри и Колина Смайта на встречу с Анандом Такером и Джеффри Катценбергом в «Фо Сизонс» на Пикадилли.

На хорошо накрахмаленной скатерти сервировали чай и сконы. Пожалуй, в каком-то смысле мы уже отмечали десятилетие сотрудничества Терри Пратчетта и Dreamworks Animation Studios, хотя, учитывая, что до сих пор не было снято ни одного кадра, никто об этом не упомянул. Катценберг – человек располагающий, дружелюбный и куда более открытый, чем ожидаешь от главы студии, – прилетел в Лондон на премьеры мюзикла по «Шреку» и фильма «Кунг-фу Панда 2», и я помню, как меня отвлекало, что за другим столом в ресторане сидел Джек Блэк, прилетевший на вторую из этих премьер. Тем не менее я внимательно слушал, как Катценберг проводил для Терри ликбез на тему того, насколько далеко могут продвинуться проекты, чтобы так ни к чему и не прийти. Мы осознали, что в Dreamworks уже потратили круглую сумму на до сих пор бесплодные попытки снять мультфильм по трилогии о номах. И, хотя это была довольно устрашающая мысль, чем-то она и успокаивала: ведь раз Dreamworks так глубоко в это влезла, ей уже не остается ничего другого, кроме как снять фильм.

Не факт. Катценберг рассказал, что в прошлом Dreamworks потратила 18 миллионов долларов на проект, который потом закрыли.

– Но зачем? – спросил Терри.

– Чтобы не потерять еще восемнадцать миллионов долларов, – сухо ответил Катценберг.

И все-таки их посылом было «Мы доведем дело до конца». Ананда Такера переполняли блестящие идеи, и Терри, хоть и был привычно уверен, что все равно ничего не получится, проникся к нему симпатией. Обратно в Солсбери мы ехали с уверенностью, что проект хотя бы ожил. Или, по крайней мере, я ехал с такой уверенностью. Терри-то уже думал о чем-то другом.

И правильно делал. Снова ничего не произошло. Минуло еще два года. Наконец в 2013‐м Dreamworks купила права на линейку игрушек «Куклы-Тролли» – это те маленькие пластмассовые сказочные человечки с копной волос неоновых расцветок, которые часто болтаются на школьных рюкзаках и в Британии известны как «тролли-гонки»[75]. Этот бренд планировалось совместить с «Угонщиками», заменив номов троллями. Бинго! Готовый мерчандайз! Dreamworks подготовила для нас пару эскизов номов, которые теперь выглядели как тролли из девяностых от компании Russ Berrie. Прошла очередная встреча. Терри с упавшим сердцем промотал картинки на «Айпаде», который ему передали через стол. Похоже, теперь он должен был вкладывать слова в уста уже существующих пластмассовых игрушек; сбывались его худшие страхи по поводу того, что бывает с писателями, когда они связываются с Голливудом. Сделку отменили^7.

У Нила Геймана есть такие мудрые слова о предложениях экранизации его книг: только когда он сядет в первом ряду с попкорном и погаснет свет, он позволит себе поверить, что фильм правда снимут. И Нил сам подтвердит, что Терри придерживался еще менее романтической точки зрения: есть только одно время, когда можно поверить, что по твоей книге снимут фильм, и это время – никогда.

На взгляд Терри, конец всех переговоров и торгов с киномиром предрешен: это разочарование. А лучший способ избежать разочарования – действовать на опережение и вести переговоры, не надеясь ни на что. По словам Терри, вспоминать которые теперь особенно невыносимо: «В Голливуде полно людей, которые могут сказать «нет», и только один человек, который может сказать «да». Пока дожидаешься Голливуда, умереть можно».

Преимущество этого подхода – с точки зрения Терри, конечно, – заключалось в том, что он мог спокойно относиться к встречам насчет таких проектов, а также с легкостью – и к некоторому нашему дискомфорту – говорить, что думает. И это, в свою очередь, объясняет его небольшой разлад с Сэмом Рэйми из-за Тиффани Болен.

В январе 2006 года было объявлено о продаже Sony Pictures прав на экранизацию «Маленького свободного народца» – первого приключения Тиффани Болен. Режиссером должен был стать Сэм Рэйми, как только доделает третий фильм трилогии о Человеке-Пауке. Подозреваю, тут даже Терри позволил себе незаметно порадоваться. Сценаристкой между тем назначили Памелу Петтлер, много работавшую на американском телевидении и написавшую для Тима Бертона сценарий «Трупа невесты», который нравился Терри. Памела даже прилетела из Америки – судя по всему, на частном самолете в Бристольский аэропорт, чем произвела на нас огромное впечатление. Прибыв в Часовню, она сразу угодила Терри, когда стала рассматривать полки, доставать знакомые книги и воодушевленно о них рассказывать. Еще она с бурным восторгом взяла с полки фигурку пикста Явора Заядло из клана Мелового холма, которую недавно сделал Пол Кидби на день рождения Терри. Все это пришлось ему по душе. Памела осталась переночевать, и они с Терри гуляли по меловым холмам, обсуждая местную геологию, которая ее заинтересовала, а также Тиффани Болен. Очевидно, Памела сроднилась с книгой и отлично понимала, что в ней хотел передать автор. Встреча не могла пройти лучше. Верный признак, что Памелу одобрили: тем вечером Терри позвал ее, Лин и меня в ресторан «Каслмэн» в Четтле – наверное, его самый любимый ресторан во всем мире, в основном из-за местного средиземноморского рыбного рагу и мороженого из медовых сот. Там мы открыли вино и продолжили беседы о книгах, в конце концов неизбежно заказав медовое мороженое. Вечер прошел замечательно от начала до конца – отличный способ завести новые рабочие отношения. На следующий день Памела улетела обратно в Лос-Анджелес, писать сценарий.

Спустя полгода из лос-анджелесского офиса Сэма Рэйми прислали черновой вариант «Маленького свободного народца». Нам не терпелось посмотреть, что стало с книгой Терри, если до сих пор все выглядело так многообещающе. Пока что ни одна из запланированных американских экранизаций не дошла даже до этапа сценария, которым можно было бы ударить по столу. И вот, наконец, заметный шаг на пути Плоского мира в мировые кинотеатры: стопка бумаги. Это следовало отметить. Лин однажды купила для Часовни большую медную кафедру, которая когда-то стояла в церкви, и она стала моей и Терри трибуной для торжественного зачитывания готовых отрывков из книг или черновиков речей. Я вытащил сей монументальный предмет мебели на середину Часовни, потянув при этом немало важных связок, водрузил на него сценарий с удовлетворительным «шлеп» и устроил для Терри, сидящего за столом, читку одного актера.

Тут я должен признать, что явно найдутся чтецы сценариев и получше меня. И явно найдутся чтецы сценариев о девятилетних ведьмах и грозных воинах-пикстах с шотландским акцентом получше меня. Велика вероятность, что мои потуги изобразить глазговский диалект начинались где-то у северного Уэльса, закладывали бешеный вираж через Англию в направлении Лидса, забегали освежиться в Бристоле и – с совсем коротким крюком по югу Индии – наконец останавливались в моем родном Норфолке.

Но это неважно. Терри слушал внимательно и молча. Только когда я дошел до 21‐й страницы из 80, он отреагировал.

– Хватит! – крикнул он. – Хватит! Просто хватит!

Я остановился. Терри кипел от гнева. Неужели дело в моем шотландском акценте? Нет. Дело было… абсолютно во всем. Бойкая, решительная, не лезущая за словом в карман Тиффани Болен стала, по словам Терри, «какой-то диснеевской принцесской», загадывающей желание на падающую звезду.

– Звони Сэму Рэйми, – рявкнул Терри.

Я обратил его внимание на то, что в Лос-Анджелесе сейчас четыре утра и офис Рэйми закрыт. Придется подождать несколько часов, прежде чем Терри сможет высказать все, что ему не терпится высказать. Очевидно, для него было мучительно упереться в столь непредусмотрительную разницу во времени. Он уже закусил удила. Далее последовал очень долгий день, когда Терри пытался работать, но не мог и то и дело вскидывался с вопросом: «А теперь? Все еще рано?»

Наконец мы достаточно углубились в британский день, чтобы имело смысл звонить в Лос-Анджелес.

– Я представитель Терри Пратчетта, – сказал я. – Мы можем поговорить с Сэмом Рэйми?

Я услышал, как звонок перенаправляют, и жестом показал Терри взять трубку. Последовала очередная довольно долгая задержка, во время которой играла музыка, а Терри сидел и, предположительно, вносил финальные поправки в речь, зревшую у него в голове в последние пять часов столь впечатляющего бессилия.

Наконец вернулся человек, отвечавший мне.

– Мне очень жаль, – сказали нам. – Сэм сейчас не может подойти к телефону. Вы по поводу сценария?

И вот наконец-то открылось окно для так долго кипевшей реакции.

– Да, – сказал он. – Сценарий – говно.

– О… кей… – робко отозвался голос на том конце провода. – Ну… спасибо.

Терри положил трубку. Я сидел на своем месте, оторопевший и немало устрашенный. Идея, что этот черновик – только первый этап долгого диалога, в котором идут на компромиссы, пока не найдут вариант, устраивающий все стороны… что ж, Терри она, очевидно, была не то чтобы близка. Он молча вернулся к работе.

Больше звонков не последовало – буквально ни одного, – как и версии «Маленького свободного народца» от Сэма Рэйми.

* * *

Когда правильно воплощенная версия Плоского мира с живыми актерами наконец появилась на мировых экранах, это были не кино-, а телеэкраны, и благодарить нужно было не Голливуд, а канал Sky TV. Которого, кстати говоря, у Терри не было^8. Но это не помешало возникнуть рабочим отношениям, которые за шесть лет принесли плоды в виде трех хорошо принятых экранизаций и наконец подарили Терри хоть какой-то приятный опыт в этой доселе мучительной области его творческой жизни.

В 2005 году в уинкантонскую «Лавку Плоского мира» во время одного из фанатских мероприятий, которые регулярно проводили Бернард и Изобель Пирсоны, вошел человек в белых туфлях из змеиной кожи. В это время в магазине кишмя кишели любители Плоского мира в тематических костюмах – но эти белые туфли все равно выделялись. Их хозяином был Род Браун из продюсерской компании The Mob, и он пришел с предложением для Терри. На тот момент никто из нас слыхом не слыхивал о The Mob и не знал, чем они занимались. Самым выделяющимся пунктом в резюме Рода была работа над «Командой мечты» (Dream Team) – многолетним телесериалом от Sky TV о вымышленном футбольном клубе c настолько дикими сюжетными поворотами, что на ее фоне комикс «Рой из “Роверов”» выглядит документалкой Кена Бернса^9. Терри, очевидно, его не смотрел, не имея ни канала Sky, ни хоть какого-то интереса к футболу. Еще Род работал над игровым шоу Strike It Lucky от ITV с ведущим Майклом Бэрримором – какое-то время пятой по рейтингам телепередачей на британском телевидении – и вот его Терри, вполне возможно, видел или хотя бы что-то о нем слышал. Но все это не имело особого значения. Сейчас Род потрудился приехать в Уинкантон, и Терри выслушал его лично. В столовой Бернарда и Изобель в задней части магазина прошли импровизированные переговоры, и на них Род сделал предложение: двухчастная трехчасовая экранизация «Санта-Хрякуса» с крупным бюджетом и роскошными костюмами, приуроченная к празднику, причем главным спонсором готов стать канал Sky. Род говорил увлекательно, интересно и убедительно. Терри, как он любил выражаться, «понравился его стиль». В конце встречи – мне показалось, что Род удивился не меньше нашего, – Терри встал и сказал: «Хорошо. Теперь вам всего-то осталось это снять».

Через пару недель состоялась вторая встреча, теперь – в Часовне. Род привел своего бизнес-партнера Йена Шарплса и Вадима Жана – режиссера-англичанина на черном «Рэндж Ровере» и в дутой куртке, снявшего британскую комедию «Леон-свиновод» (Leon the Pig Farmer). Они рассказали о «Санта-Хрякусе» и о том, что надеялись из него сделать, как представляли себе превращение истории о ежегодном зимнем празднике Плоского мира в традиционный семейный фильм, который будут показывать каждое Рождество. Прозвучали имена актеров. На роль Альберта, слуги Смерти, предлагался Дэвид Джейсон. С точки зрения Терри, Джейсон был королем телевидения. А на озвучку Смерти, может, пригласим Иэна Ричардсона? Терри и тут не имел ничего против. И снова все выглядело хорошо. А то, что ребята из The Mob – не лощеные корпоративные роботы, так это для Терри только лучше. Еще ему, бесспорно, нравилось то, что его готовы вовлечь в производство. Плюс для них, похоже, в Sky были открыты все нужные двери. Голливуд пусть пока покурит в сторонке. А этот проект, кажется, может к чему-то прийти.

Не притворялись ли Род, Вадим и Йен, что отношения The Mob со Sky лучше, чем, возможно, были на самом деле? И не притворялись ли представители The Mob – на других встречах, куда нас не звали, – что их отношения с Терри Пратчеттом лучше, чем, возможно, были на самом деле? Иначе говоря, не подтасовали ли они карты? Что ж, скажем так: в следующие недели и месяцы Терри несколько раз звонил Роду и просил отчет о прогрессе, и казалось, что пока нет никакого прогресса, о котором можно отчитаться. Через какое-то время нам с Терри стало частенько приходить на ум, что мы по-королевски отпраздновали трехстороннюю сделку Терри Пратчетта, The Mob и Sky TV, которая на момент королевского празднования еще не состоялась.

Но это неважно. Надо отдать The Mob должное: как бы они это ни провернули, они это провернули. В конце концов Sky дали зеленый свет фильму под названием «Санта-Хрякус» и выделили бюджет в 6 миллионов фунтов – в Голливуде этой суммы, наверное, не хватило бы даже на еду на площадке, а здесь она покрыла расходы на съемки самого масштабного фильма в истории Sky. Конечно, для Терри большим препятствием мог бы стать сценарий, который писал Вадим Жан. Но даже здесь все получилось быстро и просто. Огромным – и, возможно, не случайным – достоинством сценария, с точки зрения Терри, было то, что в него без изменений вошли большие фрагменты диалогов из книги.

Вот так, наверное, и полагается улещивать зачерствевшего скептически настроенного писателя, который подозревает, что ни одна экранизация не в состоянии передать истинный дух его произведений. Либо можно предложить ему камео. Терри с радостью согласился на роль игрушечных дел мастера, придуманную для фильма, и произнес простую реплику: «Хотите, я для вас заверну, сэр?» Это великое мгновение в истории кино и телевидения сняли, не теряя времени, в первый же день работы, на улице Уоберн-Уок в Лондоне, чуть севернее Тэвисток-сквер, где на земле лежал толстый слой искусственного снега. Войдя в роль с таким вниманием к деталям, какое посрамило бы и Роберта Де Ниро, Терри назвал своего персонажа Джошуа Исме – хотя в сценарии он был безымянным, – а лавку без особой необходимости окрестил «Игрушки – это я»[76]. Он целый час облачался в костюм – в том числе в ботинки, которые, с радостью заметил Терри, «давно бы выкинул даже Болдрик[77]», – и облачался бы еще дольше, если бы не съемочный график.

Терри пригласили приходить на съемки в любой момент, и он этим воспользовался – проводил там каждую свободную минуту, упиваясь происходящим, внимательно наблюдая и иногда вставляя свои пять пенсов. Однажды снималась сцена, где Банджо Белоручка в исполнении Стивена Маркуса шумно сморкается. После крика «Снято!» Терри сказал: «По-моему, было бы смешнее, если бы ему помогли высморкаться». Вадим попробовал – и это осталось в фильме: одна из множества заслуг, за которые Терри заслужил особое упоминание в титрах: «При вмешательстве Терри Пратчетта».

Процесс доставил ему огромное удовольствие. Так вот как оно бывает. Экранизации уже казались ему утомительными абстракциями и ассоциировались с бессмысленными встречами, безумными планами и обещаниями, которые сдувались, стоило их коснуться. Но вот это было чем-то прочным; это рождалось на его глазах. Теперь Терри получил особый опыт – увидел, как персонажи оживают и воплощаются; даже для него, их создателя, это было в новинку. Как он признавался: «Я чаще слышу их голоса, чем вижу лица». Причем он проникся не только актерами, но и всеми нюансами этого поразительного процесса, как выяснилось, очень ему близкого, ведь это было и делом его жизни – кропотливое стремление к реализму в совершенно фантастическом контексте. Зайдя однажды на площадку, Терри задержался поболтать с художником, подкрашивавшим фальшивую каменную стену. «Просто ее порчу», – сказал ему художник. Терри с радостью утащил этот оборот: впредь в Часовне «портить» означало добавлять чумазости, обшарпанности или мрачности, чтобы сцена стала реалистичнее^10.

В последний день на площадке Терри забрал из отдела реквизита и загрузил в свой багажник большой пластиковый мешок с полистироловыми зубами, которые могли стать не только сувенирами со съемок, но и, конечно, идеальными призами для конвента Плоского мира или лотами для благотворительного аукциона.

И все получилось. В декабре 2006 года Sky добавил к логотипу канала пожелание «Счастливого Страшдества» и активно рекламировал фильм в трейлерах и на билбордах. Терри съездил на премьеру на большом серебристом «Мерседесе», а после две 90‐минутные серии фильма, показанные за два вечера на предрождественской неделе, собрали у телевизоров аудиторию в 2,8 миллиона – огромную для Sky того времени. Потом фильм повторили на Рождество и День подарков и, воплотив изначальную идею The Mob, с тех пор крутили каждый год.

Терри повезло повторить этот крайне приятный опыт в 2007 году, когда The Mob вернулись в Часовню с предложением снять «Цвет волшебства» – на самом деле объединив эту книгу со второй в цикле, «Безумной звездой». Вадим прислал сценарий и заслужил от Терри комплимент, облаченный в типичный пратчеттовский пессимизм: «Не такое надругательство, как я ожидал». Но после прошлой удачи Терри был рад согласиться – хотя и категорически возражал против Шона Остина в роли туриста Двацветка. Он видел в нем Сэмуайза Гэмджи из «Властелина колец» Питера Джексона и просто не мог представить его Двацветком. Терри заявил Роду Брауну: «Род, он не Двацветок, и если ты продолжишь настаивать, то я не буду скрывать, что не одобряю такой выбор». Но Род не сдался и все равно взял Шона на роль. И Терри тоже не сдался и не стал скрывать, что не одобряет такой выбор, – и дал это понять самым откровенным образом. Когда актеры собрались в огромном конференц-зале Pinewood Studios^11 на первую читку сценария, Терри подошел к Шону и, не дожидаясь формальных представлений, заявил: «Ты не Двацветок». Актер пожиже на этом бы и сдулся, но Шон, к его чести, перевел все в шутку и просто приступил к делу. А когда начались съемки и Терри увидел, насколько ошибался, у них завязались очень теплые отношения. К концу съемок Шон по-свойски звал его «дядя Терри».

Вернулся и Дэвид Джейсон, на этот раз в роли Ринсвинда – на самом деле на этом условии он соглашался на роль Альберта в «Санта-Хрякусе»: Джейсон, давний любитель Терри Пратчетта, всегда мечтал сыграть Ринсвинда. В первый день съемок в Pinewood они с Терри поклонились друг другу, словно стародавние знакомые. Терри снова присутствовал – и помогал – на площадке, наслаждался дискомфортом актеров на съемках океанских сцен в аквариуме и расширил собственный актерский диапазон, сыграв Второго астрозоолога в начале и в конце фильма^12. Обе части показывали на пасхальных выходных 2008 года, и, хотя премьера не стала таким событием, как «Санта-Хрякус» на Рождество, она снова сохранила верность духу Плоского мира.

Затем, через два года, вышла третья часть того, что нам, пожалуй, стоит назвать «Трилогией The Mob». Для «Опочтарения»[78] по роману 2004 года оригинальные диалоги заимствовали не так активно, как для «Санта-Хрякуса». Сюжет пришлось переиначить, реплики – переписать. Пожалуй, это в какой-то мере объясняет перепады настроения Терри во время съемок, чего не наблюдалось на площадках двух предыдущих фильмов. Иногда это была лучшая экранизация в мире; иногда в ней не было ничего хорошего и от отчаяния он почти готов был остановить съемки. Но тем не менее он с удовольствием согласился на камео, на этот раз сыграв почтальона, который бросает конверт в глубокую яму и говорит: «Экая ситуёвина». Еще он утащил домой колокольчик со стола почты. С того дня колокольчик стоял в Часовне и назывался «Колокол многоточия» – важное писательское орудие. Каждый раз, когда мы доходили в тексте до необходимости вставить многоточие… Дзинь! Тот, кто был ближе, звонил в Колокол в напоминание, что в идеале, если только нет особых обстоятельств, мы можем позволить себе максимум одно многоточие в день.

Когда закончился постпродакшн, мы собрались в особняке посмотреть черновой монтаж. Большая часть съемок прошла в Венгрии, в отсутствие Терри, так что для нас это была новинка и нам не терпелось увидеть, что получилось. Род Браун привез DVD на своем новеньком угольно-черном «Ягуаре XJ6», рядом с которым золотой/бежевый «Ягуар» Терри тут же показался бледным и неброским. Затем он чрезвычайно позабавил Терри, передав, что ему сказал продавец в автосалоне: «Есть два типа людей, которые покупают такую машину: верховные судьи и водители грабительских банд. И судя по вашему виду, сэр, вы не верховный судья». Так мы в хорошем настроении устроились в гостиной смотреть первую серию.

Я пытался сосредоточиться на экране, но постоянно отвлекался, подсматривая за Терри: следил, как он складывает руки на груди, потом обхватывает себя, потом обхватывает сильнее. Дурной знак. Ему явно не нравилось то, что он видел. Совершенно не нравилось.

В конце первой серии он взвился с места и накинулся на Рода:

– Ты просто ни хрена не понимаешь, да? – кричал он, кипя от гнева.

И тут, как раз вовремя, вошла Лин с подносом, принеся чай и лимонный кекс с глазурью. Она почти наверняка предотвратила драку. Всем известно, что в присутствии домашнего лимонного кекса невозможно колотить друг друга всерьез. Вот почему в воскресенье вечером из кондитерской «Нэнс Пэнтри» так редко вываливаются драчуны.

Во время несколько неловкого перерыва на чай Род, сохранявший достойную восхищения безмятежность, спокойно попросил потерпеть и посмотреть вторую серию. Терри, слегка умиротворенный кексом, нехотя согласился. И снова, пока шел фильм, 20 процентов моего внимания уделялось экрану, а 80 – Терри. Он все еще сидел недовольный. Все еще крепко обхватывал себя руками, опустив подбородок.

В конце, после титров, в комнате воцарилась тишина. Я волновался. Теперь нас точно могло спасти только появление Лин с еще одним лимонным кексом, но на это надеяться не приходилось.

Терри медленно встал, подошел к Роду… и обнял его.

– Если бы я знал, что концовка может быть такой, – тепло сказал он, – я бы написал книгу получше.

Чтобы в полной мере оценить этот исторический момент, нужно знать, что он не любил обниматься. Более того, когда произошло это беспрецедентное событие, он вполне мог считаться одним из самых не-тактильных людей на планете. Я до сих пор морщусь от воспоминания о том, как на конвенте Плоского мира Терри сидел за общим столом, а сзади подошел гость и начал небрежно массировать ему плечи. Слово «неловкость» даже близко не описывает следующие секунды, когда Терри, оцепенев из-за такой безграничной фамильярности от лысины до ногтей на пальцах ног, сидел неподвижно и ждал, когда это закончится. Если кто-нибудь – не в последнюю очередь из мира кино и телевидения – совершал ошибку и пытался обнять Терри, а я был рядом, он вскидывал руку и говорил: «За меня обнимается Роб». Объятия просто не входили в его репертуар.

И все же теперь он сам инициировал тесный телесный контакт с Родом Брауном, потому что считал, что экранизация «Держи марку!» удалась. И он был прав: она удалась.

* * *

– Как думаешь, это я убил Ральфа Вичинанзу? – спросил Терри в сентябре 2010 года.

Я так не думал. Ральф скончался во сне у себя дома в Нью-Йорке – по словам медиков, от мозговой аневризмы. С другой стороны, в прошлые недели он вел с «Диснеем» переговоры об экранизации «Мора, ученика Смерти» – и иначе как накаленными их было не назвать. Как сказал позже один юрист «Диснея», он уже привык, что на него кричат, – даже начал считать это издержками профессии, – но на него еще никогда не орали.

Но, пожалуй, всем нам хотелось орать – представителям обеих сторон сделки, и уж точно самому Терри. Кампания по переносу «Мора» на экран в виде диснеевского мультика оказалась непредсказуемой, изматывающей и вгоняющей в депрессию. А ведь, как оно обычно и бывает, все так хорошо начиналось…

На конвенте Плоского мира в Бирмингеме в августе 2010 года ко мне подошла американка Карен Тенкофф. Она сказала, что представляет Walt Disney Animation Studios и что с ней сейчас Джон Маскер и Рон Клементс; не мог бы я устроить им встречу с Терри? Он в это время участвовал в круглом столе, и я спрятался за углом и спешно погуглил имена на телефоне, запоздало просвещаясь. Маскер и Клементс делали «Русалочку», «Аладдина», «Геркулеса»; это были выдающиеся диснеевские режиссеры с 25‐летним стажем в компании. Карен сказала, что они приехали в Англию изучить локации. Аниматоры их тоже изучают? Выходит, что да. Среди прочего они изучили Стратфорд-на-Эйвоне, а затем приехали в Бирмингем – заодно изучить и Терри. Я, естественно, был только рад устроить такую встречу. Джон и Рон оказались блестящими собеседниками, умными и веселыми – и они хотели снять диснеевский мультик по «Мору».

Так все и началось – и даже от этой вроде бы невинной и случайной первой встречи остался неприятный осадок, как практически от всего, что было связано с проектом. Ральф Вичинанза считал, что такие встречи не могут проходить без него, о чем и сказал, нарвавшись на громкую ссору с Терри, во время которой тот заявил: «Ты – агент, я – клиент. Не указывай, с кем мне говорить, а с кем – нет». Тем временем в Transworld, британском издательстве Терри, прослышав о переговорах, инстинктивно заволновались из-за того, что договор с «Диснеем» предвещает его книгам и бренду. «У меня были смешанные чувства, – рассказывает Ларри Финли, управляющий директор компании. – Я знал, что эта сделка может принести Терри много денег, но при этом не сомневался: он еще возненавидит то, во что “Дисней” превратит его сюжеты и персонажей. Я нутром чуял, что это фаустовский договор и Терри сильно пожалеет. Узнав, что он получит каких-то жалких два процента от продаж всего мерчендайза, включая книжные спин-оффы – а их было бы очень много, – при этом не имея никакого творческого контроля, я решительно настроился убедить его НЕ отписывать “Мора” “Диснею”».

Ларри и его команда позвали Терри на встречу в Черной Лубянке в Илинге, где навалили на стол кучу киношного мерча и сопутствующей печатной продукции, в основном низкопробного глянцевого хлама, – огромное и тошнотворно приторное нагромождение дешевой детской макулатуры. Это было грозным предупреждением: ты правда хочешь вот этого для Плоского мира? Потому что если не будешь осторожен, то этим все и кончится. Терри знал, какой реакции от него добивались, и не собирался дарить Transworld такое удовольствие. Он внимательно оглядел омерзительную кучу и бодро объявил: «Круто!» Впрочем, намек он понял.

Ральф скончался во время переговоров. Мы с Терри и Колином летали в Нью-Йорк на его похороны и заселились в отель накануне вечером. В ту ночь произошло кое-что очень тревожное. Малкольм Эдвардс, бывший редактор Терри в Gollancz, прилетел после нас и обнаружил, что Терри блуждает по отелю и думает, будто уже пропустил похороны. Малкольм помог ему вернуться в номер. После того как три года назад Терри поставили диагноз, мы уже сталкивались с дезориентацией и провалами в памяти, но еще ни разу – с чем-то подобным. Страшно подумать, что бы случилось, если бы он выбрел в одиночку на улицы Нью-Йорка. Это был решающий момент. Пришло время серьезно менять устоявшийся образ жизни.

Тем утром мы застряли в ужасной пробке по дороге из Манхэттена в Нью-Джерси и приехали поздно, встав в задних рядах, когда служба уже началась. Затем, выразив соболезнования семье Ральфа и его партнеру Терренсу Руни, мы направились обратно в город – продолжать переговоры по «Мору» с «Диснеем» в их офисе над театром «Новый Амстердам» на Бродвее. Эта встреча была, возможно, самой странной в моей жизни: мы сидели и смотрели, как сделка разваливается у нас на глазах. Обычно сделки умирают в промежутках между встречами. Но только не эта – она растаяла, как масло на сковородке, еще прежде, чем мы встали из-за стола.

На переговорах присутствовали Терри, Колин и я, а также Винс Герардис от имени Created By – продюсерской компании Ральфа Вичинанзы – и несколько представителей «Диснея». Выяснилось, что если «Дисней» сочтет фильм успешным – а под это определение, оказывается, могут попасть даже фильмы с миллиардным убытком, – то, по условиям контракта, сможет делать все что угодно со всеми книгами о Плоском мире, где появляются персонажи «Мора», то есть со всеми, где есть Смерть, – или, если угодно, со всеми книгами о Плоском мире, кроме «Маленького свободного народца» и «Дело табак». И вдобавок они получат право на любое использование этих персонажей в будущем. И на весь сеттинг «Мора», в том числе на Незримый Университет и весь город Анк-Морпорк – опять же, как на их прошлое, так и на их будущее. Иначе говоря, сняв всего один фильм, «Дисней» завладел бы всем Плоским миром – какой он есть и каким будет. Как сказал Колин: «С такой сделкой мы чуть не остались без бизнеса». Когда мы уходили, о фильме «Мор, ученик Смерти» уже не шло и речи.

Мы пали духом. Стояли на улице совершенно раздавленные. «Хотите поужинать или сразу домой?» – спросил Терри. В ту поездку мы впервые раскошелились на билеты первого класса с возможностью изменить дату – когда я бронировал места, Терри еще поинтересовался, называю я цену перелета или всего самолета. И все-таки в таких обстоятельствах это оказалось удачным вложением. Там, на Бродвее, когда впереди был еще весь вечер, но испорченное настроение отбило даже аппетит, не то что желание посмотреть представление, мы решили ехать прямиком в аэропорт и лететь домой ближайшим рейсом.

Еще больше мы расстроились, когда узнали, что Ральф требовал у «Диснея» комиссию за то, что свел их с Терри. Другими словами, он, похоже, пытался заработать на обеих сторонах сделки – и это не понравилось никому, особенно если учесть, что «Дисней» сам без особого труда нашел Терри во время поездки режиссеров.

В общем и целом это происшествие открыло нам глаза. В начале лета 2012 года мы с Терри летали в Дублин на мероприятие в Тринити-колледже. В полете я читал журнал авиакомпании. Там была статья о Гриффе Ризе Джонсе, не так давно продавшем Talkback – продюсерскую компанию, которую он и Мел Смит основали в 1981 году. Риз Джонс рассказывал, что в первые годы работы на BBC у них не было ни денег, ни права голоса; а когда они основали Talkback, у них были все деньги и все голоса. Я прочитал Терри отрывок. Это был далеко не первый наш разговор на эту тему, но никогда еще эта мудрость не представала так ясно. «О чем я и толкую, – сказал тогда я. – С хорошими юристами мы бы справились и сами».

Это же совершенно логично. Вместо того чтобы, как выразился Терри, «мотаться, как мячик для пинг-понга в урагане», между чужими продюсерскими компаниями, можно самим определять свое будущее. Это не спасет нас от производственного ада, потому что без него кинематографа просто не бывает. Но это может спасти нас от перманентного производственного ада. И хотя бы, когда производственный ад начнется, это будет наш производственный ад – мы сами его создадим и сами будем искать решения. Это же все-таки лучше, разве нет?

Терри раздумывал недолго. «Тогда поговори с бухгалтером, – сказал он. – Сделай»13.

Когда мы прибыли в отель «Уэстин», Терри уехал на мероприятие, а я остался и позвонил Марку Бумле – тогда мы и заложили основу собственной продюсерской компании Терри, Narrativia.

СНОСКИ

1 Продакт-плейсмент! В книге! Уму непостижимо. А суп, кстати, был «Магги». Когда вам надо заполнить дыру в форме супа в вашем дне, нет супа лучше – и проще – «Магги». «Магги» – для всех ваших суповых потребностей.

2 Обычно Терри не щелкал пальцами у меня перед носом, требуя подать чай. Вообще-то, это был первый и последний раз на моей памяти. Проще говоря, это было не в его стиле. Но, очевидно, ради возможности произвести впечатление на нового редактора, только что прилетевшего из Нью-Йорка, он готов был попробовать.

3 Естественно, для издания в Америке книгу переименовали – в том смысле, что в Британии ее название произносилось «Изумительный Мо́ррис и его ученые грызуны», а в США стало произноситься «Изумительный Мори́с и его ученые грызуны». Дьявол в деталях.

4 В Хоббитоне мы, не постесняюсь признаться, с головокружительным восторгом прогулялись по просеке, которую можно увидеть в начале «Братства кольца». Там готовились снимать «Хоббита». Мы с Терри согласились, что, хоть уже побывали на разных съемочных площадках, это совсем другое дело. Здесь чувствовалась магия. Здесь все было по-настоящему.

5 Где «S» – Стивен Спилберг, а «G» – Дэвид Геффен.

6 СХЧП – хотя, для протокола, сам я не помню, чтобы кто-то из Dreamworks Animation приезжал на обед в Уилтшир – хоть наутро после звонка, хоть в любой другой момент этой саги. Но фраза красивая, и наверняка многие коллеги Терри по писательскому цеху призадумались – в чем, пожалуй, и была вся суть.

7 Dreamworks продолжила работу над «Троллями», которые вышли уже после смерти Терри, в 2016 году, и в которых все роли троллей играли тролли, – наверное, это более удачный вариант, хотя я не смог заставить себя посмотреть. Меня бы это, как нынче выражаются, «стриггерило». В 2020‐м мультфильм получил сиквел. Его я тоже избегаю.

8 Терри – определенно из того поколения, для которого требование платить за телевидение что-то сверх ежегодного сбора попахивает крайне бесстыжим варварством.

9 Пожалуй, один из ярких примеров – серия, где голкипер «Харчестер Юнайтед», отчаявшись из-за игровых долгов, взял всю команду в заложники и был застрелен спецназом в последовавшей перестрелке.

10 По поводу того «порчуна» и его работы Терри потом сказал с глубоким вздохом: «Если бы я знал, что бывают такие профессии, в жизни не стал бы писать».

11 Наша радость от посещения Pinewood – родины стольких британских комедий – так и не угасла. Там история окружает на каждом шагу. Наш офис в прошлой жизни играл роль британского консульства в «Так держать… Вверх по Хайберу» (Carry on Up the Khyber). Голова кружилась от благоговения.

12 Терри постановил, что если он напялит костюм, то напялю и я. На моем счету где-то десяток мимолетных появлений в «Цвете волшебства», в том числе в незабвенной роли «человека, которого выкидывают из “Залатанного Барабана” с копьем в груди». В качестве «подарка» на день рождения меня заставили чрезвычайно долго лежать в луже у ног Дэвида Джейсона – с тем же копьем в груди. В готовом фильме, к моему немалому веселью, видно только верхушку копья.

13 В мире Терри Пратчетта нет требования сильнее «сделай». Со «сделай» не шутят.

17. Одна поднятая бровь, шляпа из кактуса и велосипедные клипсы в огне

Лето 2007 года, Терри только что дописал «Делай деньги!» (Making Money), вторую книгу об исправившемся мошеннике Мойсте фон Липвиге, который впервые появился в «Держи марку!» пару лет назад – и которого, между прочим, целые сутки звали Мойст фон Хедвиг, пока я вдруг не вспомнил кличку некой совы из «Гарри Поттера» и не убедил Терри, что называть его Хедвигом – значит напрашиваться на неприятности^1.

Роман «Делай деньги!» – это исследование нестабильной смеси математики и доверия, на которой работал монетный двор Анк-Морпорка, – выйдет осенью, сразу после массового снятия вкладов в британском банке «Норзерн Рок» и в преддверии надвигающегося банковского кризиса. Поэтому в The Times и скажут – лишь с долей шутки, – что эту книгу «лучше рецензировать в бизнес-рубрике». Тем временем я еще приходил в себя после того, как барабанил по клавишам, пока из воображения Терри бурным потоком изливались эти выдающиеся страницы, и старался не отставать, когда он вел по улицам к Королевскому банку Анк-Морпорка разгневанную толпу с вилами, намеренную поквитаться с его злосчастным вице-председателем – то есть Мойстом, – который, наконец смирившись со своей судьбой, распахнул двери банка и обнаружил… что ж, тогда еще никто в мире, включая самого автора, не знал, что по ту сторону двери спасет Мойста от верной гибели. И не мог узнать, пока Терри, походив по комнате и подумав, решительно не продиктовал развязку, тем самым в очередной раз заставив меня вскочить и триумфально ударить кулаком по воздуху. В такие времена я ничуть не сомневался, что у меня лучшая работа в мире – за исключением, возможно, работы Льюиса Хэмилтона^2.

Но вот «Делай деньги!» написаны, вычитаны, отредактированы и отосланы в издательства, а у нас наступил, как это всегда называл Терри, «медовый месяц»: фаза, продолжающаяся неделю, максимум две, когда последняя партия упакована и отправлена, фабрика затихает и можно дать станкам передохнуть, неторопливо собираясь с силами перед следующей сменой. Для Терри «медовый месяц» (впрочем, не мешающий написать что-нибудь из следующего романа) – время, наиболее похожее на отпуск.

Но оказалось, что «Делай деньги!» вовсе не так закончен, как мы думали. Поступает звонок от Дженнифер Брель из нью-йоркской редакции HarperCollins. «А можно как-то увязать линию Космо Шика? – спрашивает она. – А то она так и болтается на ветру». Космо Шик в компании своей исключительно ухоженной бороды большую часть романа пытался: а) украсть личность лорда Витинари и б) научиться эффектно поднимать одну бровь, что отлично удавалось Роджеру Муру в бондиане, но в исполнении Шика больше смахивало на нервный тик. И в самом деле, за Шиком с его бородой и бровью мы в кульминации не досмотрели. Никого другого при редактуре это не смутило, но теперь, после слов Дженнифер… что ж, да, это недопустимо. Шик и в самом деле болтается на ветру.

Терри раздражен. Кто-то сказал, что в книге есть проблемы^3, а это его никогда не радует. Плюс он уже официально переключился в режим медового месяца и думает о другом, а тут внезапно велят перестраиваться – и быстро, книгу уже готовят к печати. Дополнительный материал нужен Дженнифер в течение суток.

И что, Терри просто сядет и засучит рукава? Нет. Очевидно, сейчас у него на уме что угодно, только не это. Поперек ручья упало дерево, говорит он. Надо бы сходить посмотреть. И мы идем. По дороге назад Терри внезапно заворачивает в теплицу и какое-то время занимается черепашками. Наконец мы возвращаемся в Часовню. Он садится за стол, в то время уже оснащенный впечатляющим набором из шести ЖК-мониторов, закрепленных на раме в два ряда по три штуки, – раму мы заказали по удивительно низкой цене в небольшой компании по соседству^4.

(«Почему шесть?» – неизбежно спрашивают люди, увидев его стену оборудования. «Потому что восемь не умещаются», – отвечает Терри. А еще потому, что они создают в Часовне атмосферу ЦУПа. А еще потому, что они очень круто смотрятся со скринсейвером из «Матрицы», когда по всем шести одновременно бегут колонки зеленого кода).

Какое-то время Терри возится за столом, потом уходит за игровой компьютер на антресолях Часовни^5. Там он включает The Elder Scrolls IV: Oblivion – прошлогоднюю игру, его нынешнюю излюбленную «жвачку для мозга», как он выражается. Он играл в нее так же, как играл во все: увлеченно, неустанно и наотрез отказываясь от читов. Я говорил, что могу модифицировать игру, если он попросит, – залезть в код и кое-что подправить, чтобы было полегче в сложных местах: может, подкинуть золота, или оружия, или выкрутить здоровье на максимум. А он смотрел на меня так, будто я предлагаю бросаться кирпичами в церковные витражи. Терри не хотел пробегаться по этой игре поверхностно; наоборот, ему было интересно погрузиться в мир «Обливиона» настолько глубоко, насколько это возможно. Однако его все-таки интересовали творческие модификации, которыми делятся игроки. Более того, уже скоро он свяжется с моддершей, известной только как Эмма (Emma), – она создала и озвучила в «Обливионе» персонажа по имени Вилья. Вилья – это напарник игрока в путешествии по игре. Терри поблагодарит Эмму по электронной почте и предложит несколько интересных идей для Вильи. А Эмма, поначалу не представлявшая, кто ее новый онлайн-собеседник – какой-то Терри Пратчетт или тот самый Терри Пратчетт, – с удовольствием доработает характер и функционал Вильи с ним в соавторстве. Когда у Терри начнутся провалы в памяти, проводник по миру будет для него еще ценней^6.

И вот в это утро, когда выяснилось, что надо срочно дописывать книгу, Терри садится поиграть в «Обливион». А поиграв немного, играет еще. Книга простаивает. Наконец он сохраняется и выходит. Читает новости на одном экране, занимается делами на другом. Все еще не пишет ни строчки. Мы идем обедать в паб и едим, как обычно, бабл-энд-сквик, а Терри говорит о чем угодно, только не о сюжете. Вернувшись в Часовню, он наконец усаживается за стол, как человек, готовый к делу, – но тут же заявляет, что ему нужно в садовый центр, купить что-то для теплицы. Эта миссия занимает почти весь остаток дня. Вернувшись, Терри садится за стол, будит компьютер и… снова играет в «Обливион».

Все еще ни строчки.

Когда начинает темнеть, Терри решает сходить в обсерваторию. Я сдаюсь и ухожу в дом ужинать. Потом возвращаюсь в Часовню, чтобы наконец закончить книгу, ведь мы обязаны это сделать. Когда я вхожу, Терри все еще играет в «Обливион» и не написал ни строчки. Незадолго до полуночи, так и не дождавшись признаков писательского энтузиазма, я сдаюсь и говорю, что еду домой спать.

На следующее утро я прихожу в Часовню, уже по-настоящему волнуясь насчет наших шансов доделать текст за те немногие часы, что остаются до того, как проснется Нью-Йорк и начнет его требовать. Терри нет на месте, зато к моему монитору приклеен стикер. «Подчисти и пошли Дженнифер».

Я открываю вордовский файл – и пожалуйста: три страницы, начинающиеся с «Белизна, холод, запах крахмала…»[79], в том же виде, в каком они до сих пор печатаются в эпилоге «Делай деньги!». Ночью, после дня игр, кормежки черепах, возни в теплице и прогулок по садовому центру, Терри написал заключительный фрагмент, идеально отвечающий поставленной задаче. Отправить Космо Шика в отделение для умалишенных – это изощренный экзерсис по идеальной расстановке всех точек над «i», вплоть до фразы «А две недели спустя, когда он выиграл соревнование по бровям, он почувствовал себя таким счастливым, как никогда прежде». Финал такой точный и крепкий, что почти агрессивный: «Я еще проучу этих редакторов за то, что находят незаконченные линии в моих книгах». И не понадобилось ни диктовки, ни подчистки. Мне оставалось только отправить эти страницы в Нью-Йорк. На мой взгляд, это лучшая концовка среди всех книг Терри.

Ему так легко удавалось писать, это было для него таким естественным. И тем ужаснее и мучительнее, тем больнее было наблюдать, как в конце концов начало становиться трудным.

* * *

Можно до умопомрачения перебирать мелкие происшествия и гадать, не было ли какое-то из них звоночком, вспоминать пустяки и спрашивать себя: не они ли были первыми признаками того, что что-то не так. Лин после постановки диагноза вспомнила случай, когда Терри не завернул крышку на банке. Это что-то значило? Или он… просто не закрыл банку? Колин Смайт вспомнил случай как минимум за пятнадцать месяцев до того, как мы что-то заподозрили: на конвенте он представил Терри человека, а Терри даже не обратил на него внимания. Тогда это выглядело странно, но было ли это симптомом? Или он просто… задумался?

Всему находились объяснения. Терри много лет жаловался на высокое давление, и он принимал лекарства, так что любые неприятности со здоровьем всегда можно было списать на это. Просто давление шалит, да? Или таблетки. Он стал хуже печатать – но у него же всегда бывали опечатки, да? И кое-что проливал – но, с другой стороны, Терри и в лучшие времена был до смешного неуклюжим. Для него было обычным делом войти в комнату и что-нибудь опрокинуть – украшение, чашку, стопку книг. Необязательно было даже что-то трогать. В его присутствии с поразительной регулярностью ломались диктофоны журналистов. Во время книжных туров так часто сбоили по ночам пожарные сигнализации в отелях, что мы практически перестали желать друг другу спокойной ночи, когда расходились, и начали говорить: «Ну, до встречи через пару часов на парковке в одних штанах». Мы, веселясь, наделяли его силой разрушения. Как заметить разницу, если он просто снова уронил чашку на пол?

Пару раз он неправильно застегивал рубашку. Однажды утром вошел в Часовню в футболке, надетой наизнанку. В другой раз – и наизнанку, и задом наперед. Но даже тогда это казалось рассеянностью, обычной для него, особенно в период работы над книгой – то есть практически всегда. Одна из проблем любительской диагностики. Забывчивость, витание в облаках, полное отсутствие во время физического присутствия, невнимание к футболкам, пуговицам, неодушевленным предметам и людям… столько признаков раннего Альцгеймера совпадали с признаками истинного писателя.

К тому же все остальное время он был в полном порядке, разве нет?

Но был и день, когда Терри пришел в Часовню и сказал, что слышит в доме шум. Сказал, что это уже испортило ему немало ночей, и он обошел каждую комнату – но так и не нашел источника. Могу ли я помочь поискать?

Я решил, что речь о детекторе дыма, будильнике или еще чем-нибудь – где-то надо заменить батарейку. Мы пошли в дом и постояли на кухне, прислушиваясь.

Терри стоял лицом ко мне, но показывал куда-то себе за спину.

– Слышишь? – спросил он.

Я ничего не слышал.

Мы вышли на лестницу.

– А теперь? – спросил Терри, снова делая неопределенный жест за плечо.

Снова ничего. Мы поднялись на площадку, постояли и прислушались там. Терри теперь и сам засомневался. Он открыл дверь в спальню, мы зашли и постояли внутри.

Снова жест рукой.

Тишина.

Через некоторое время я спросил:

– Терри, как думаешь, возможно, что на самом деле никакого звука нет?

Терри на секунду задумался.

– Да, – сказал он. – Думаю, очень возможно, что его нет.

Мы спустились и вернулись в Часовню.

– Что ж, это было странно, – подытожил я.

– Скажи? – отозвался Терри.

Больше мы о шуме не говорили.

Изменения накапливались понемногу. Болезнь подкрадывалась медленно, а если ты с человеком все время рядом, то, конечно, ничего и не заметишь. Очень часто в глаза бросалось даже не то, что он делал, а его реакция. Однажды, подписывая книгу в магазине, он переставил буквы в имени «Сара». Ну, он же подписывает сотни книг подряд, должно же это время от времени случаться? Но в тот раз перепутанные буквы его явно обеспокоили. Он смотрел на страницу, словно пытался понять, что не так и как это исправить. «Не вижу», – сказал он наконец со странным смешком. Снял очки и протянул мне, и я их протер. После этого он продолжил подписывать книги как ни в чем не бывало. Но момент был странный. Казалось, он говорит это все чаще – он не видит. Или что-то светится на странице. Или на то, на что он смотрит, ложится тень.

А тот случай, когда он задел машиной ворота дома его родителей рядом с Хей-он-Уаем? Он навещал отца, страдавшего от рака поджелудочной железы в последней стадии, а значит, это был 2006‐й – как минимум за полтора года до диагноза. Всего лишь царапина, но он не хотел даже видеть того, что сделал. Просто вышел, запер машину и ушел. Домой приехал на такси, а позже я съездил и забрал слегка пострадавший «Ягуар». И больше Терри за руль не садился. «А если бы это был ребенок на переходе?» – все твердил он, и мне казалось, будто он делает из мухи слона. Подумаешь, всего-то задел столб… Но на следующий же день мы положили его права в конверт и отправили обратно в DVLA. Что ж, Терри никогда и не нравилось водить – может, он только искал повод. Но из-за такой радикальной реакции на мелкую оплошность невозможно не задуматься, оглядываясь назад: не говорила ли в нем подспудная тревога – сгущающееся чувство, будто что-то неладно?

Эти накапливающиеся случаи сперва привели нас к офтальмологу, потом – к врачу общей практики. Это был август 2007‐го, сразу после завершения «Делай деньги!». Я пошел с ним за компанию.

Врач спросила, не замечал ли Терри за собой провалов в памяти.

– Не помню, – сказал Терри.

Барабанная дробь, цимбалы. Он будет выступать всю неделю, приходите.

Врач провела стандартный когнитивный тест на деменцию – и он не вызвал у Терри никаких затруднений. Тогда она отправила его на МРТ в больницу Нью-Холл в Солсбери. Писатель до конца, он заявлял, что лежал в лязгающей бочке сканера и думал: «Тут тоже найдется какой-нибудь материал, на будущее». Сканирование показало паттерны, характерные для смерти клеток от транзиторной ишемической атаки – микроинсульта. Но повреждение выглядело скорее давним, чем свежим. Возможно, сказали Терри, у него три-четыре года назад был микроинсульт. Терри очень понравилась эта мысль. «Пережил инсульт и даже не заметил», – сказал он гордо. Долговременных эффектов бояться не стоило. Он вернулся домой с облегчением и новой уверенностью.

Но происшествия не прекращались. Их становилось больше, на них уже нельзя было смотреть сквозь пальцы. Теперь уже время от времени наступали короткие периоды, когда все казалось запутанным, или странно ошеломительным – «дни, как на вокзале Клэпхем-Джанкшен». И теперь, когда я подавал ему чашку чая, он тянулся к ней обеими руками, словно чтобы лишний раз убедиться, что держит ее крепко. И со стола он брал чашку обеими руками, а перед тем, как поставить, постукивал по нему пальцами. Этот стук вошел в саундтрек Часовни – слегка раздражающий, как привычка супруга, на которую лучше не обращать внимания. В конце концов я не удержался и спросил.

– Просто убеждаюсь, что стол еще на месте, – тихо ответил он.

Однажды я был на антресолях Часовни. Вдруг я услышал, как снизу меня зовет Терри:

– Ну и что ты с ней сделал?

Я спустился к нему.

– С чем и что я сделал?

Он смотрел на клавиатуру.

– «S». Ты вынул «S». Где она?

Это меня озадачило. Я подошел и посмотрел. Буква «S» была на месте – между буквами «A» и «D», как и положено. Я наклонился и нажал ее.

Тогда он посмотрел мне в глаза. И в его взгляде читался испуг.

Как же это, наверное, было страшно: его мир внезапно и необъяснимо терял смысл, спутанные сигналы шли даже от компьютерной клавиатуры – одного из самых знакомых предметов.

Вскоре после этого он вошел утром в Часовню с ботинками не на тех ногах. Он ничего не замечал.

Мы вернулись к врачу, та направила его к специалисту – доктору Питеру Нестору, неврологу в больнице Адденбрука в Кембридже. Шла уже первая неделя декабря 2007 года, была пятница. Я привез Терри, и его целый день осматривали и сканировали.

Днем, пока я сидел в коридоре, доктор Нестор подошел ко мне и сказал:

– Кажется, я знаю, в чем дело.

– Можете сказать? – спросил я.

Он ответил, что Терри проходит последний тест, и, когда будут результаты, он расскажет нам обоим.

Я решил, что это скверный знак.

Немного погодя мы сидели напротив доктора Нестора в типичном безликом кабинете больницы Национальной службы здравоохранения, с раковиной, койкой и бумажной простыней.

– Терри, кажется, у вас ЗКА – задняя кортикальная атрофия, – сказал доктор Нестор.

– Что это? – спросил он.

– Это редкая форма болезни Альцгеймера.

После этого в комнате словно поднялся туман. Доктор Нестор все еще говорил, но, по-моему, ни я, ни Терри его не слушали. Ну или слушали, но в то же время пытались прийти в себя. Потом Терри говорил, что из-за шока и страха практически галлюцинировал. Он видел, что доктор Нестор сидит перед ним, обведенный огненно-красным ореолом.

До меня доходили только отрывки.

…задняя часть мозга… визуальные данные… моторные навыки… очень редкая… прогрессирует… неизлечимо.

Мы медленно встали и вышли из кабинета. Потом стояли в коридоре и пытались собраться с мыслями. Через некоторое время дверь открылась и вышел доктор Нестор в пиджаке, заканчивая рабочий день. Надел на ноги велосипедные клипсы и ушел. Терри сказал, что и велосипедные клипсы были в огне.

В конце концов мы направились к машине. Было так странно. Никакого курса действий, никакого выхода, никакой даты начала лечения – потому что лечения не было. Не за что держаться – даже не возьмешь брошюру перед уходом. Мы ушли так же, как пришли, только теперь у одного из нас в 59 лет была неизлечимая дегенеративная болезнь мозга.

В машине я спросил: «Что хочешь сделать?» По первоначальному плану мы должны были заехать к Колину Смайту в Джеррардс-Кросс, где Терри надо было подписать книги для благотворительного аукциона, но теперь Терри хотел сразу поехать домой. Из машины он позвонил Сандре – давнему другу семьи, моей партнерше.

«Не было никакой преамбулы, – вспоминает Сандра. – Я взяла трубку, он просто сказал: “Это Альцгеймер”, – и расплакался».

Сандра, которая уже пережила травму Альцгеймера у своего отца Джерри, тут же поняла, что ждет впереди, и тоже расплакалась.

«Он все спрашивал: “Что мне делать? Что сказать жене?” Я как могла объяснила, что ему нужно привести все дела в порядок, и немедленно».

Потом Терри позвонил Колину.

– Ты сидишь? У меня Альцгеймер.

«Это был шок, – рассказывает Колин. – Я просто не мог поверить. Не хотел верить».

Пока мы ехали, Терри быстро заговорил:

– Мне надо закончить «Народ», – сказал он. – И написать автобиографию…

Но сколько времени у него оставалось? Два года? Год? Полгода? Мы поняли, что не знаем.

– Мы расчистим график, – сказал он. – Напишем столько книг, сколько успеем.

Его голос становился все более удрученным.

– Это хотя бы я, – сказал Терри в какой-то момент после долгого молчания. – Хотя бы не Лин.

Вернувшись домой, он все рассказал Лин. Меня он позвал с собой – наверное, чтобы я заполнил пробелы в случае, если он забыл что-то важное. Лин обняла его.

«В каком-то смысле я сперва почувствовала облегчение, – говорит Лин. – Я думала, он скажет, что у него опухоль мозга. Но ведь от опухолей можно вылечиться».

«Он позвонил мне в тот же вечер, – рассказывает Дэйв Басби. – Сказал: “У меня очень неприятные новости”. Кажется, тогда он думал, что у него осталось два года рабочей жизни, если повезет. Трудно было придумать, что ему ответить. Я только повторял, как сочувствую».

Позже тем вечером я позвонил узнать, как он. Терри сказал, что они с Лин в слезах рассказали все Рианне, потом поужинали и посмотрели фильм, как делали каждый вечер пятницы. Его подчинил странный инстинкт просто жить дальше, будто ничего не изменилось, даже отлично зная, что изменилось все. Казалось, его мир одновременно рухнул и остался прежним. Ведь болезнь даже не проявлялась внешне. На следующий день, в субботу, он работал в саду и поймал себя на том, что насвистывает. Он не понимал, откуда в нем взялась эта неожиданная стойкость. Но рассказывал мне, что был ей рад.

Новости просочились почти моментально. Уже в выходные мне позвонил спросить о Терри человек, узнавший о диагнозе от кого-то еще, кому мы ничего не говорили. Очевидно, так мы бы скоро потеряли контроль над ситуацией. В понедельник утром мы обсудили это с Терри в Часовне.

– Как думаешь, кому надо рассказать?

Я хотел составить список: друзья, издатели, бизнес-партнеры… Терри стоял у окна Часовни.

– Я думаю, надо рассказать всем, – ответил он.

В понедельник он написал заявление, озаглавив его «Ситуёвина» (An Embuggerance).

Ребят,

я бы хотел еще какое-то время об этом не рассказывать, но из-за приближающихся конвентов и, конечно, из-за необходимости известить издателей мне кажется неправильным скрывать новости. У меня обнаружили очень редкую форму болезни Альцгеймера с ранним началом, которая и стояла за фантомным «инсультом» в этом году.

Мы здесь относимся к этому философски и, наверное, с легким оптимизмом. Пока что продолжается работа над «Народом» и набросками «Незримых академиков». Если ничего не изменится, я ожидаю, что выполню все текущие и, насколько это возможно, будущие обещания, но еще обсужу это отдельно с разными организаторами. Если честно, я бы хотел, чтобы люди сохраняли спокойствие, потому что, по-моему, меня хватит еще как минимум на несколько книг.

Когда я закончил печатать, Терри перечитал текст.

– Поставь смайлик, чтобы они поняли, что мы смертельно серьезны, – сказал он.

И я поставил.

…потому что, по-моему, меня хватит еще минимум на несколько книг: O)

Терри не вел соцсетей. «Твиттеру» еще и двух лет не исполнилось, он не обрел нынешней популярности, и Терри не притрагивался к сайтам, которые издевательски называл «Мое Лицо» и «Твоя Труба»7. Но недавно он завел привычку постить новости на сайте Сандры Кидби, посвященном мерчу по Плоскому миру, и именно там во вторник 11 декабря мы выложили «Ситуёвину».

Реакция нас ошеломила. Уже спустя несколько минут хлынули сотни, а вскоре и тысячи сообщений, выражающих сочувствие и поддержку, а затем сайт и вовсе рухнул. Пришлось перенести его на отдельный сервер, пока Терри кричал через кабинет, не очень-то помогая: «Купи еще скорости!»

Итак, новость стала публичной. Но правда заключалась в том, что мы сами еще толком не понимали, как на нее реагировать. Мы буквально сидели в кабинете и гуглили «Альцгеймер» и «ЗКА». Вот так примитивно – играли в доктора Гугла, надеясь, что если долго искать, то найдется кто-нибудь, кто скажет, будто люди с Альцгеймером доживают здоровыми и счастливыми до 110 лет. Так вышло, что наши первые поиски привели к Джереми Хьюзу, директору Общества Альцгеймера. Но Джереми не успел ответить нам в сроки, поставленные терпением Терри^8. Зато Ребекка Вуд из Фонда исследований болезни Альцгеймера взяла трубку сразу, и поэтому именно Фонд исследований болезни Альцгеймера, а не Общество Альцгеймера получил намеренно публичный и сенсационный взнос Терри в 1 миллион долларов, объявленный на ежегодной конференции фонда в Бристоле в марте 2008 года^9.

И это «Исследования Альцгеймера» направили Терри к профессору Рою Джонсу из Центра RICE – благотворительного фонда в Бате. Рой много работал с пациентами с деменцией и основал одну из первых в Британии клиник, специализирующихся на расстройствах памяти, и он согласился принять Терри как пациента. На первой встрече в апреле 2008 года Рой задавал вопросы и проводил тесты, чтобы определить, насколько прогрессировала болезнь. Один его вопрос был о том, как Терри справляется в супермаркете. Мы с Терри переглянулись. Неожиданно! Прямо как вопрос «Сколько стоит пинта молока?», призванный подловить оторвавшихся от жизни знаменитостей.

Тогда вступил я:

– Пожалуй, супермаркеты уже очень-очень давно не играют большой роли в жизни Терри…

Но хоть мы и обошли этот момент, тесты все же добрались до сути. В ответ на просьбу назвать как можно больше слов в конкретных категориях – животные, страны – Терри с удовольствием тараторил так быстро и бегло, что врач, доктор Клаудия Метцлер-Бэддели, не успевала записывать. Но когда его попросили повторить простые карандашные рисунки – два пересекающихся пятиугольника, спираль с тремя петлями, примитивный домик – и расставить цифры на циферблате, он забуксовал. Рой привел мне аналогию с разбитым зеркалом: если я хочу понять, как Терри теперь начинает видеть мир, то должен представить, будто смотрю в разбитое зеркало, причем в одних его осколках отражение перевернуто, в других оно яркое и цветное, в третьих – черно-белое, а в каких-то его и вовсе нет. Для больного попытка разобраться, что он видит, – это попытка понять, в какой осколок смотреть.

Рой выписал «Арицепт». Он не мог остановить ЗКА, но мог смягчить и даже замедлить течение болезни. Но Терри пришлось платить за лекарство 120 фунтов в месяц. Оказывается, он не мог получать его по страховке Национального здравоохранения, потому что был еще слишком «молод» для Альцгеймера. Этот пример бюрократической гениальности доводил Терри до белого каления. «Проще купить крэк у грязного барыги за автовокзалом, чем мне – получить “Арицепт”», – бушевал он.

Особым искусством было находить в этой ситуации поводы для гордости. «Ваш мозг ухудшится до стандартных уровней только через несколько лет», – сказал ему один специалист. Терри понравилась формулировка. Доставила такое же удовольствие, как то, что у него «роллс-ройсовская версия» болезни – «золотой стандарт Альцгеймера», как он выражался. Профессор Джонс подобных высказываний не одобрял, но Терри было не остановить – не мог же он упустить такую возможность. Он ездил в RICE каждые полгода в течение шести лет и, как ни странно, начал ценить эти поездки в Бат. Они придавали чувство структуры, чувство – хоть и мимолетное – контроля. Сперва его осматривал Рой Джонс со своей командой, а потом он гулял по городу и заходил в «Топпинг энд Кампани» – возможно, его любимый книжный в мире: с дубовыми полами, высоченными самодельными шкафами и книгами в фирменных пластиковых обложках.

Предложения помочь сыпались на нас не только из мира официальной медицины. Многие советовали диеты, гомеопатию и зелья из куркумы с апельсиновым соком. Очень многие предложения, пусть по большей части анекдотичные, явно делались из доброты и лучших побуждений. Но частенько встречались и просьбы о деньгах – под предлогом того, что Терри может войти в историю, вложившись в дальнейшие исследования и поспособствовав изобретению лекарства от болезни. Из-за всего этого в первые несколько месяцев нам иногда казалось, что мы тонем в волшебных бальзамах. Однажды по почте пришла таблетка. Огромная – размером с кубик «Лего». В приложенном к ней письме говорилось, если коротко, «СЪЕШЬ МЕНЯ», но еще объяснялось, что, пройдя через пищевод, она переставит его ионы, значительно улучшит состояние и не повлияет на остальной организм. А, и 25 тысяч фунтов не помешают… Наше строгое правило не есть присланную еду тут же распространилось и на таблетки размером с «Лего».

Но кое-что Терри пробовал. А вы бы не попробовали, если бы верили, что это поможет? Услышав этот совет от очень многих людей, он записался к стоматологу, чтобы удалить и заменить все свои амальгамные пломбы. А однажды в воскресной газете мы наткнулись на статью о британском враче, разрабатывавшем шлем, который якобы обстреливал голову лучами света с особой длиной волны, оказывая благотворный эффект на мозг больных деменцией. Несмотря на весь скепсис, мы с Терри пришли в восторг. Во‐первых, Терри нравилось все, что касалось шляп. Во‐вторых, идея остановить болезнь Альцгеймера одной только мощью пассивных элементов, которые можно купить в ближайшем «Радио Шак», потешила наших давних внутренних любителей паять. Мы нашли изобретателя шлема – Гордона Дугала, врача общей практики из графства Дарем. Доктор Дугал приехал в Часовню вместе с шлемом. Тот был черный и шипастый – словно спутник с дизайном от Хита Робинсона. Мы непочтительно прозвали его «шизошлемом». К сожалению, он оказался чрезвычайно неудобным и после испытательного сеанса оставил на голове Терри глубокие отпечатки. «Шляпа из кактуса и то была бы удобнее», – сказал он, горестно ощупывая вмятины.

Вот когда хорошо иметь на быстром наборе собственную команду скульпторов. В дело вступили Бернард Пирсон и Иэн Митчелл из «Лавки Плоского мира» и сняли с головы Терри слепок, чтобы создать основу для шлема по индивидуальному заказу. Обмазывание его головы мокрым гипсом всем подарило добрых полчаса веселья, хотя глухой «донк», с которым Бернард расколол молотком форму на новом гипсовом черепе, еще долго отдавался у нас в памяти^10. Доктор Дугал оснастил слепок проводами в своей мастерской – и Терри получил удобный светоизлучающий шлем, какой даже в «Лок энд Ко» на Сент-Джеймс не купишь.

Сидение без дела никогда не было сильной стороной Терри, и все-таки он каждый день садился в кресло в библиотеке Часовни и со всей серьезностью подвергал себя 30 рекомендуемым минутам светотерапии, обычно – после обеда. Выглядел он после сеансов не лучше – но, с другой стороны, и не хуже, а, как отметил Терри, мы имеем дело с дегенеративной болезнью, «не хуже» – это всегда не-шаг в правильном направлении. Каким бы ни был эффект этих процедур, они хотя бы вынудили Терри отдыхать посреди рабочего дня – часто с кабинетным котом Пэтчем на коленях, – а сам он позволял себе эту роскошь нечасто. Впрочем, через две недели он решил, что уже увидел свет, более того – насмотрелся на него, и отложил шизошлем^11.

Но теперь главным казалось делать хоть что-то – активно участвовать. Терри быстро установил, что его болезнь недооценена. Недооценена в плане бюджета, который правительство готово выделить на ее исследования, – на деменцию шло всего три процента от того, что шло на рак. Недооценена в плане того, что Национальная служба здравоохранения даже не финансирует лекарства для 59‐летнего человека. И недооценена в общественном восприятии. «Когда у тебя рак, ты борешься с болезнью, – сказал Терри. – Когда у тебя Альцгеймер, ты старпер». Очевидно, тут было с чем повоевать человеку, у которого для этого хватало сил и желания. И чем больше Терри об этом думал, тем больше понимал, что желание у него есть, тем больше понимал, что у него есть силы. «Я буду кричать и бунтовать, пока есть время, – сказал он. – Альцгеймер еще пожалеет, что меня подцепил».

С этой целью Терри, уже пообещавший по дороге домой из больницы Адденбрука расчистить график и целиком посвятить себя писательству взаперти, почти тут же принял решение пригласить в Часовню на год съемочную группу.

СНОСКИ

1 Тем утром я провел за клавиатурой несколько упоительных минут, выполняя особенно увлекательную миссию: «Найти и заменить <Хедвиг>». Впрочем, Терри не сдался без боя. Его Хедвиг был отсылкой к рок-мюзиклу девяностых «Хедвиг и злосчастный дюйм» (Hedwig and the Angry Inch). Он был вне себя, что его опередили.

2 Осторожно, не спойлер. В этом абзаце специально нет спойлеров, чтобы не испортить будущего удовольствия тем, кто не читал «Делай деньги!». Примерно в то время, когда я допечатывал сцену с толпой в банке, Льюис Хэмилтон выходил на подиум в своей первой гонке «Формула 1».

3 Отважно.

4 QuadVision из Уимборн-Минстера; по всем вопросам о рамах для нескольких ЖК-экранов – к ним.

5 Самый мощный компьютер в кабинете предназначался для игр, а не для писательства. И Терри даже оправдываться не собирался.

6 Желание Терри встречать в мире «Обливиона» гоблинов без необходимости их убивать привело после недолгой переписки к созданию «гоблинского амулета мира», позволившего Терри ходить среди гоблинов и по их жилищам без ненависти в сердце. Он много думал о подобном в 2010‐м, во время работы над «Дело табак». Еще Терри предложил ввести функцию «сделать подарок», чтобы вознаграждать Вилью за особые услуги – например, за спасение жизни игроку. Любителям Elder Scrolls IV – и праттчеттовским комплетистам – может быть интересно узнать, что большую часть реплик Вильи в Гильдии воров написал Терри.

7 Оговорки Терри в сфере новомодных соцсетей не всегда были издевательскими или намеренными. «Мне нужен собственный блогер», – однажды радостно сообщил он. «В каком смысле?» – спросил я. «Ну знаешь, – сказал он, – где можно писать статьи». Под «блогером» он подразумевал «блог». Идея, правда, ни к чему не пришла.

8 По моим подсчетам – десять минут. Может, меньше.

9 Почему миллион? По той же причине, по которой поезда должны врезаться в ядерные контейнеры на скорости ровно 100 миль в час, а стопка проданных книг – доставать до луны. Просто у 619 243 фунтов нет того же броского заголовочного блеска. В 2011‐м Фонд исследований болезни Альцгеймера стал «Исследованиями Альцгеймера» (Alzheimer’s Research UK).

10 Просто чтобы пояснить: гипс уже сняли с головы Терри.

11 В свете моих предыдущих заявлений о наглом рвачестве, с которым мы столкнулись в то время, я должен обозначить абсолютно четко: доктор Дугал ни на одной стадии работы ничего не просил – даже оплатить автобус домой.

18. Галстучные узлы, мелькающие тени и террорист в ритм-секции

Этот звонок поступил в первые же дни после того, как Терри обнародовал свой диагноз, перед Рождеством 2007 года. Продюсер Крэйг Хантер из телекомпании KEO Films спросил, не интересно ли Терри поучаствовать в документальном фильме о жизни с Альцгеймером. Он упомянул о возможной сделке с Channel 4. Мы в жизни не слышали ни о Крэйге, ни о KEO Films, да и сделка с Channel 4 не выглядела железобетонной. Я думал, Терри откажется не сходя с места – как уже отказался от шести других предложений в том же ключе. Но он почему-то не отказался. Он пообещал подумать. «Давайте хотя бы распакуем новый год, – ответил он Крэйгу. – Позвоните во второй половине января».

Проверка? Возможно. Но Крэйг прошел ее блестяще. Утром 14 января, ровно через две недели после Нового года, он позвонил снова. Теперь уже оказалось, что поддержать фильм готовы на BBC, а режиссером Крэйг предлагал некоего Чарли Расселла. Чарли снял для BBC фильм «В поисках папы» (Looking for Dad) о том, как они с братом искали информацию о своем отце, которого не видели последние семь лет его жизни. Мы с Терри посмотрели DVD вместе. Там был опустошительный эпизод, когда Чарли доводит свою мать до слез, и я думал, для Терри это будет чересчур, оттолкнет его от затеи. Но я ошибался. Терри решил, что это прекрасный фильм – честный, открытый, беспощадный. Если и снимать фильм о болезни, сказал он, то именно такой. Еще мы посмотрели «Последний год Берил» (Beryl’s Last Year) – трогательный кинопортрет бабушки Чарли, писательницы Берил Бейнбридж, верившей, что она умрет в 71 год, как по меньшей мере девять ее близких родственников^1. Терри проникся и этим фильмом. Это было произведение о неминуемой смерти и победе над страхом перед ней – и то же самое станет темой работы Чарли и Терри, причем не только в первой их картине «Терри Пратчетт: Жизнь с Альцгеймером» (Terry Pratchett: Living with Alzheimer’s), но и в двух других, для которых мы каким-то образом нашли время в следующие годы: «Терри Пратчетт: Выбирая умереть» (Terry Pratchett: Choosing to Die) и «Терри Пратчетт: Перед лицом вымирания» (Terry Pratchett: Facing Extinction).

Не знаю, представлял ли он, на что подписывается. Было странно видеть, как съемочная группа разбивает лагерь в Часовне. Это вторжение в нашу жизнь было неловким, неестественным, и я не верил, что Терри выдержит долго. Но Чарли работал блестяще. Он умел задавать минимум вопросов, чтобы получить необходимое. В конце концов мы с Терри начали шутить, что единственный вопрос, который он знает, – «Итак, что ты об этом думаешь, Терри?» Он вел себя мягко, уважительно, располагал к себе – и уже в самом начале съемок невероятно меня разозлил.

«Нам нужна визуальная метафора», – сказал он. Он искал простую сцену, чтобы наглядно показать, через что проходит Терри. И решил снять, как он завязывает галстук. Мне казалось, это натяжка, потому что Терри почти не носил галстуки. Но Терри идея понравилась, он был только рад подыграть. Из дома принесли галстук. Снова и снова Терри пытался правильно переплести его концы – и снова и снова у него ничего не получалось. Но камера продолжала работать. Мне было невыносимо. Мы словно смотрели, как Терри унижается перед нами – а именно от этого я хотел его защитить. И унижение происходило прямо в нашем кабинете, по нашему приглашению. Я не выдержал. Я вышел, хлопнув дверью, и заперся в Студии.

Скоро ко мне уже стучался Чарли. Я открыл и наорал на него, сказал, что он выставляет Терри дураком. Чарли наорал на меня в ответ. «Прояви к нему уважение», – сказал он.

Эти слова надолго засели у меня в голове. С этой стороны я еще не смотрел. Мое желание защитить Терри тоже было своего рода уважением, но не уважением к реальности его состояния – а именно в нем он сейчас нуждался. Да, ему приходилось нелегко, но в том, чтобы иметь смелость это показать, была особая ценность, даже благородство. И Терри, и Чарли поняли это раньше меня. Когда фильм выдвинули на премию BAFTA – а позже и на другие премии, – именно эпизод с тем, как Терри пытается и не может завязать галстук, показывали в ролике с номинантами.

Это было интересное время для документального кино. Не далее как в прошлом году BBC уличили в подтасовке: канал показал ролик, смонтированный так, будто королева выходит из комнаты, хотя на самом деле она в нее входила. Поэтому за фальсификациями и уловками в документалистике следили особенно пристально. Это явно сыграло нам на руку – ведь фильм снимался со скрупулезной достоверностью, – а также подарило Терри комедийные возможности, перед которыми он не мог устоять. «Доброе утро! – говорил он, входя в комнату, где снимала камера. – Или мне лучше сказать “добрый вечер”?» И выходил задом наперед.

Чарли с командой были на премьере «Цвета волшебства» от Sky TV в марте, когда Терри вновь вышел на красную ковровую дорожку кинотеатра «Курзон» в Мейфэре. И были на августовском конвенте Плоского мира в Бирмингеме, поймав душераздирающий момент во время традиционной «Сказки на ночь», когда Терри, читая, потерял место на странице и пожаловался на тень, заслоняющую слова. Так выразительно. Уже отняв способность печатать, теперь болезнь бездушно отнимала и способность читать. Впредь за него на сцене читал я. Присутствовали камеры и на первой консультации с Роем Джонсом в RICE, а также когда мы летали в Калифорнию, чтобы узнать, как ведется поиск лекарств, и посещали дом для страдающих деменцией – я бы в жизни туда не вернулся, но Терри, к моему удивлению, сказал, что ему там понравилось. Из-за разъездов мы стали называть эту документалку – и те, что за ней последовали, – «Как мы провели выходные», и теперь, с теплом оглядываясь на эти фильмы, я вижу, что это больше чем шутка.

Засняли камеры и консультацию с профессором Чарльзом Даффи в Рочестерском университете в Пенсильвании, занявшую особое место в фильме. Мы с Терри плечом к плечу сидим перед профессором в тесном кабинете. В какой-то момент я смотрю на Чарли, который сидит за кадром, и вижу, что он держит листок с надписью: «СКОЛЬКО ЕЩЕ?»

Моя первая мысль – он спрашивает, сколько еще до конца интервью и выезда в аэропорт, поэтому я не реагирую. В конце концов, у нас вагон времени.

Чарли машет бумажкой настойчивей: «СКОЛЬКО ЕЩЕ?»

Наконец до меня доходит: он хочет, чтобы я спросил профессора Даффи как эксперта, сколько осталось Терри.

Я делаю глубокий вдох и начинаю задавать вопрос. Но не успеваю я договорить – и уж тем более не успевает профессор ответить, – как Терри вскидывает руку: «НЕ СПРАШИВАЙ».

Справедливо.

Постепенно «Жизнь с Альцгеймером», планировавшаяся как часовой фильм, разрослась до двух частей. Причем несмотря на то, что Терри отменял проект, должно быть, раз десять – включая тот драматичный случай, когда Крэйг летел над Атлантикой, отправившись с женой в отпуск в Майами, и думал, что все идет хорошо. Он приземлился, включил телефон – и на него обрушился поток срочных сообщений.

– Мы не можем опять все отменять, – робко сказал я после седьмого раза.

– Что хочу, то и делаю, – ответил Терри.

Ведь все-таки, хоть он и решился раскрыться перед публикой, съемки давались тяжело. И дело было не в том, что приходилось привыкать к вечно следующей по пятам камере – это как раз произошло поразительно быстро. Но вот в чем штука: хоть Терри и узнавали по всей стране, до этого он в основном был человеком закрытым. Он предъявлял людям образ Терри Пратчетта – в шляпе и куртке, в сравнительно контролируемом окружении: автограф-сессии, конвенты, интервью для рекламы книг. Но вот так впускать камеры в Часовню, чтобы они снимали его повседневную жизнь, – это само по себе было слишком, не говоря уже о дополнительном аспекте в виде надвигающейся недееспособности. Если он выдержал и позволил фильму появиться на свет, то только потому, что теперь болезнь и ее разоблачение стали его миссией. Он не собирался становиться затворником и страдать от Альцгеймера в одиночку, хоть это и было ближе его характеру; он страдал открыто, чтобы видели все, и надеялся что-то этим изменить. И, чего бы ему это ни стоило в плане досады и потраченных нервов, двухсерийная документалка на национальном телевидении неизбежно должна была внести огромный вклад.

Когда Чарли с командой собрались и ушли в последний раз, в Часовне воцарилась тишина. Они были хорошей компанией в те тяжелые первые месяцы, когда Терри только свыкался с болезнью и пытался понять, что она для него значит, а я пытался осмыслить новую реальность. И получившиеся фильмы помогут ему определить свою роль. Терри стал в шутку называть себя «Мистер Альцгеймер», но все же знал, что это важная работа и что теперь это его работа. Когда в феврале 2009 года фильмы вышли на экраны, они существенно повысили заметность Терри – так, как может только телевидение. Я сам тому свидетель: буквально в одночасье Терри перескочил через несколько ступенек на лестнице славы, взлетев до уровня «бибикают проезжающие мимо фургоны в Солсбери». А повышение заметности Терри сейчас означало повышение заметности болезни Альцгеймера.

Его реакция? «Хорошо».

* * *

Если бы не медицинские осложнения, 2008‐й стал бы для Терри годом праздников. Да он и стал. В октябре они с Лин отметили сороковую годовщину свадьбы. Их подарок самим себе – каменный мост через речку Эббл на территории особняка и большой ужин с Рианной и несколькими гостями в «Каслмэне», где, естественно, не обошлось без медового мороженого. А перед этим, весной, прошел масштабный праздник на 60‐летие Терри – в большом шатре на поле рядом с особняком. Собрались друзья, родственники и соседи. Были там Дэйв и Джилл Басби, Стол Восьмерых из CEGB с парами^2. Не подкачала и живая музыка: Рианна пригласила выступить Steeleye Span. «Нечасто увидишь фолк-группу с Усамой бен Ладеном на барабанах», – отметил тронутый и явно перебравший Терри в благодарственной речи. Лиам Геноки – а это был он – не обиделся.

А потом, осенью, Терри отпраздновал выход «Народа» на презентации в Королевском обществе в Лондоне. Это был его первый роман не о Плоском мире со времен «Джонни и бомбы» 1996 года, и думал он о нем уже давно. Терри всегда увлекала история о том, как после извержения вулкана Кракатау в 1883 году приливная волна занесла пароход на две мили вглубь суши. Он представлял, как ошарашенные моряки обнаруживают, что их корабль сел на мель в море деревьев, и гадают, не с ума ли они сошли. Это вдохновило его поиграть со знаменитым старым английским гимном и добавить к нему новую строчку: «Тем, кто в опасности на суше»[80]. А уже отсюда родилась история Мау – мальчика-островитянина, мир которого сокрушила волна и который ярится на богов за то, что их не существует. Писать Терри начал еще в 2003 году, но отложил роман, когда в День подарков 2004 года на Суматру в Индийском океане обрушилось настоящее цунами. Он смог продолжить только в 2007‐м.

«Эта книга – из самой глубины его души, – говорит Филиппа Дикинсон. – Для него это был эмоциональный проект, совсем непохожий на все, что он делал прежде». Уже один подход к обложке воплощает его особое отношение к «Народу». В Великобритании отдел маркетинга хотел сделать юмористическую обложку в стиле других книг Терри, но он им не позволил: «Ни за что. Это не юмористический роман. Это не такая книга». Господи боже, твердил он, да роман начинается с того, что мальчик погребает в море тела всех, кого он знал. Обложка предстала перед его мысленным взором почти одновременно с сюжетом – одинокий мальчик на тропическом пляже смотрит на огромную восходящую луну, – и после недолгих пререканий именно ее и нарисовал Джонни Даддл.

Да, теперь Терри каждую книгу писал как последнюю. И все же это упрощение – объяснять одним лишь диагнозом ту страсть, с которой он завершал «Народ», и те чувства, которые он испытывал, когда она вышла. Первый черновик был закончен еще до поездки в больницу Адденбрука в декабре 2007 года, а структура романа сформировалась еще до того, как Терри понял, что болен. Скорее, он искренне верил, что «Народ» наконец станет тем великим и определяющим карьеру романом для читателей младшего возраста, который он хотел написать всегда – еще с тех пор, как начал работать над «Людьми Ковра». История возникла в его голове настолько таинственно завершенной и перетекла на страницы так быстро, что, по его словам, он не писал, а «транслировал». Он говорил, что она его «поглощает», что он ею «одержим». В благодарственной речи, написанной для церемонии вручения американской книжной премии Boston Globe-Horn в области художественной литературы и поэзии, Терри сказал: «Я верю, что «Народ» – лучшее, что я написал или напишу». Он посвятил ее Лин.

Вдобавок к Boston Globe-Horn книга принесла ему премию Los Angeles Times за литературу для подростков, премию Brit Writer и номинацию на Медаль Карнеги 2010 года^3. Еще ее адаптировали для постановки в Национальном театре в Лондоне – такое одобрение поначалу принесло Терри огромное удовлетворение, хотя, увы, сама постановка обрадовала его намного меньше, о чем он не постеснялся сказать.

Терри всегда говорил что думает, и в этом отношении Альцгеймер его ничуть не изменил. Наоборот, на том этапе болезнь лишь усилила эту черту. Я возил Терри в Лондон на постановку «Народа». Он видел сценарий Марка Рэвенхилла в процессе работы и уже тогда выражал сомнения. Более того, он так переживал, что обратился за советом к Майклу Морпурго, чей «Боевой конь» (War Horse) был поставлен в Национальном годом раньше и собрал великолепные отзывы, а также к Филипу Пуллману, которому точно так же повезло с «Темными началами» (His Dark Materials) за пару лет до этого. Оба уважаемых писателя, по сути, ответили одно и то же: расслабься и получай удовольствие. Это Национальный, говорили они; там свое дело знают.

И вот Терри сидел в театре Оливье, крепко обхватив себя руками – в характерной позе, которую принимал, когда оскорбляли его видение. После спектакля, когда публика покинула зал, актеры собрались на знаменитой сцене для встречи с автором. Там заметно возбужденный Терри приветствовал их словами: «Мне жаль, что вам пришлось через это пройти».

Послышались неуверенные смешки. Пол Чахиди, позже сыгравший Сандальфона в «Благих знамениях» от Amazon Prime, в тот вечер был на сцене в роли Кокса. Он говорил мне, что так и не забыл этот момент. «Это произвело сильное впечатление», – сказал он. Чтобы защититься от дальнейших разочарований, Терри поделился с Рианной своей пылкой надеждой, что если кто-то еще когда-нибудь напишет сценарий «Народа», то это будет она – та, кому он может доверять.

Между тем продолжалось то, что мы можем назвать операцией «Крики и бунт». В ноябре 2008‐го Терри от имени Фонда исследований болезни Альцгеймера подал на Даунинг-стрит 10‐ю петицию с просьбой увеличить бюджет на исследование деменции. Ранее Терри во всеуслышание заявлял, что хотел бы «врезать кому-нибудь из политиков по зубам» за такой подход к финансированию, но это не напугало премьер-министра, принявшего его в тот день. После фотографии у дверей нас пригласили на чаепитие с Гордоном Брауном в секретариате Кабинета министров. Терри с трепетом и восторгом оглядывал мебель из розового дерева и золоченые рамы: наконец-то он попал в эпицентр власти. Прикатили тележку с чаем. К нашему удивлению, Гордон Браун сам подошел к ней, спросив Терри, как тот предпочитает пить чай. Затем он налил и подал нам две чашки и положил на поднос пирожные. До этого мы были твердо уверены, что уж у кого, у кого, а у британского премьер-министра есть кому сервировать чай с пирожными. Приятно, хоть и неожиданно, было узнать, что мы ошибались^4.

Когда мы благодарили друг друга и прощались, нас обоих подмывало многозначительно подмигнуть Гордону Брауну – «нет, спасибо вам, премьер-министр», – потому что недавно до Солсбери дошли новости, мгновенно ставшие главным и самым радостным сюрпризом 2008 года. Однажды субботним утром у меня зазвонил телефон. Терри спросил: «Ты где?» Я ехал в багетную мастерскую в Солсбери. «Разворачивайся и мчи ко мне», – сказал он.

Когда я прибыл, он не находил себе места от возбуждения, – наверное, в последний раз я видел его таким, когда мы впервые пришли в пастушью кибитку. Этим утром, пока он завтракал на кухне, ему позвонил Колин Смайт.

– Алло? – сказал Терри.

– Встаньте, сэр Терри, – сказал Колин.

Как и полагается, когда твоему клиенту предлагают стать рыцарем^5. Причем за «служение литературе», ни больше ни меньше. И это несмотря на то, что Терри как-то раз сказал: его главная заслуга перед литературой заключается в том, что он не пытается ее писать.

– Что-то не сходится, – сказал Терри. – У меня не получается представить «Пратчетт» и «рыцарь» в одном предложении.

– Но отказываться ты, похоже, не собираешься, – сказал я.

Он широко улыбнулся.

– С рыцарями ассоциируется много хорошего, – ответил он. – Девицы, драконы… Разве может писатель фэнтези от такого отказаться?

Он уже решил, что ему «пригодится личный бланк». И он действительно пригодился – не только для его новой роли активиста, но и для заявлений и протестов в целом. Впоследствии в Часовне еще не раз раздастся возглас: «Похоже, пора выкатывать “сэра Теренса», а?” – и вот уже мы отсылаем письмо редактору The Times или какого-нибудь другого августейшего издания.

О грядущем посвящении в рыцари объявили на оглашении Новогоднего почетного списка 2009 года, а сама церемония прошла летом в Букингемском дворце. Терри, Лин и Айлин, его гордая мать, остановились в «Лэнгэме» на Портленд-плейс – его любимом люксовом отеле. Но в номере Терри и Лин возникли проблемы с сантехникой. Никакого душа на утро посвящения в рыцари – но лучше не говорить об этом королеве, которой в данном случае придется буквально приветствовать во дворце неумытую чернь. Утром Грэм Гамильтон привез Терри, Лин и Рианну во дворец на винтажном «Роллс-Ройсе».

«Когда мы въезжали в ворота, – вспоминает Лин, – один из дежурных полицейских крикнул: “Вон он!” Я даже испугалась. Решила, у Терри какие-то неприятности. А оказалось, его ждали, чтобы он подписал книги».

После всех формальностей Терри позировал для прессы с пловчихой-паралимпийкой Элли Симмондс, получавшей в тот день орден Британской империи. Затем его с Лин, Айлин и Рианной отвезли в клуб «Атенеум» на Пэлл-Мэлл, где состоящий в нем Колин Смайт зарезервировал отдельную комнату для обеда. Среди семнадцати гостей были я и моя партнерша Сандра, бизнес-партнер Колина Лесли Хэйуорд, верные творческие консультанты Терри доктор Джек Коэн и доктор Жаклин Симпсон, а также писательница Антония Сьюзен Байетт, которая всегда заступалась за Терри: ее преданность и высокая оценка перед лицом презрения интеллектуалов невероятно много для него значили. Еще приглашали сэра Дэвида Джейсона – он прийти не смог, но прислал, как один рыцарь другому, стихи, которые Колин торжественно продекламировал перед собравшимися:

ОДА СЭРУ ТЕРРИ ПРАТЧЕТТУ ОТ СЭРА ДЭВИДА ДЖЕЙСОНА

Дэвид вам пишет, но есть одно но:

Он же – волшебник, и эльф заодно;

Пишет вам Ринсвинд, что чары творил,

А может быть, Альберт, что Смерти служил.

Эти характеры столь хороши,

Столько в них жизни и столько души,

Что только Пратчетт мог их написать.

Он – словно поезд: нельзя опоздать,

Чтобы попасть в удивительный мир,

Где к магам скелеты приходят на пир.

И королева там точно была —

Вот почему она меч подняла,

Чтоб рыцарь шуток и феерий

Отныне звался сэром Терри[81].

Сэрьезного сэрства нам обоим[82].

Терри взял слово, чтобы нас поблагодарить, но его тут же захлестнули эмоции. Терри Пратчетт – и вдруг лишился дара речи. Редкое зрелище.

Итак, теперь он и правда был сэр Теренс Пратчетт – какой же невероятной показалась бы эта перспектива его учителям в те времена, когда он залезал на парты в начальной школе; но все-таки это случилось, воплотив самые невероятные из амбициозных мечтаний Айлин Пратчетт. Он получил собственный герб – книги и кукушечья иглоногая сова на шлеме[83], – а также латинский девиз: «Noli timere messorem» – или, как это звучит в оригинале от Blue Oyster Cult, «Не бойся жнеца» (Don’t Fear the Reaper). А вот чего у него еще не было, так это меча. Практически первой реакцией Терри, когда Колин сообщил новости, был вопрос: «Мне теперь можно носить меч?» Тот ответил, что сомневается. «Терри решил, что это как-то неправильно», – говорит Колин.

Но Терри мог хотя бы выковать меч, несмотря на жалкие ханжеские правила насчет его ношения на людях. Причем выковать по старинке. Внимательное чтение последних рецензий в журнале «Какой меч выбрать?» и поход с кредиткой в магазин мечей – это не для него. Напротив, он увидел возможность превзойти все свои прежние ремесленные начинания – создать меч с нуля. И он эту возможность не упустил.

Для помощи с плавкой Терри привлек местного кузнеца Джейка Кина. Его первые слова при встрече с Джейком:

– Мне известно из надежного источника, что ты полный безумец. Это правда?

– Конечно, – ответил Джейк.

– Хорошо, – сказал Терри. – Люблю безумцев.

Вместе они собрали железную руду на известном Джейку поле рядом с Тисбери – целых 60 килограммов. Построили на территории особняка печь, собрав с полей сено и овечий помет и смешав их с глиной, нарытой в котловане возле моего дома, очень удачно в этот исторический момент прираставшего двухэтажной пристройкой. Они обожгли руду на костре, добавив осколки Сихотэ-Алинского метеорита в качестве «громового железа», по народным преданиям, полного магической силы^6. Затем раздробили руду и расплавили в печи – разожженной, разумеется, трением, а не какими-то там магазинными спичками, – и получили две железных заготовки, из которых выковали на наковальне два слитка – или, в случае менее умелого Терри, что-то вроде металлического «Тоблерона». Их отнесли Гектору Коулу, кузнецу и специалисту по мечам, чтобы тот сделал вожделенное церемониальное оружие. Вместе с Гектором у его печи в Мальборо Терри участвовал в ковке клинка. Когда Гектор наконец показал готовый меч, уже с рукояткой, Терри был заметно тронут и с трепетом рассматривал его на свету. Человеку, всю жизнь посвятившему работе с неосязаемым, создание чего-то настолько материального – причем дедовским способом – принесло неизмеримое удовольствие.

Знал ли Терри, как тяжело трудился Колин Смайт, чтобы отстоять его кандидатуру в рыцари? Конечно же знал. Ожидал ли Колин благодарности в трогательный миг единства автора и его давнего агента? Очевидно, нет. Колин, наверное, как никто другой, понимал, что это просто не в стиле Терри.

А может, теперь уже в стиле. Однажды, чуть позже, когда они шли по Лайбрари-сквер в Тринити-колледже, Терри отвел Колина в сторонку и – проследив, чтобы больше никто не услышал, – сказал: «Спасибо тебе, Колин. Словами не передать, как я это ценю».

* * *

И по-прежнему продолжалось творчество. А пока продолжалось творчество, продолжался и Терри Пратчетт. В 2008 году, впервые с 1986‐го, не вышло ни одного романа о Плоском мире – а ведь во многие предыдущие годы выходило по два, так что фанаты ощущали заметную депривацию. В 2009‐м Терри изо всех сил постарался компенсировать перебой в поставках, написав самый длинный роман о Плоском мире^7.

В мае 1998 года, во время тура, посвященного «Последнему континенту», Терри ждал в аэропорту Ньюкасла рейс домой, в Саутгемптон. В своем отчете он написал: «По телевизору в зале ожидания показывали какой-то футбольный матч между людьми в красном и людьми в черно-белом. Я посмотрел минут пять – никогда в жизни не посвящал столько времени футболу. Казалось очевидным, что люди в красном разбираются в футболе лучше, но я решил никому не говорить».

Быстрая проверка выявляет, что видел Терри финал Кубка 1998 года, где «Арсенал» в красном победил «Ньюкасл» в черно-белом со счетом 2:0 благодаря голам Марка Овермарса и Николя Анелька. Так что люди в красном и правда разбирались в футболе лучше, и пятиминутный анализ Терри, основанный на многолетнем опыте категорического отказа смотреть любые спортивные соревнования, попал в точку. Может, уже тогда должно было стать ослепительно очевидно, что Терри Пратчетт – идеальный автор для 540‐страничного исследования этой игры и всего с ней связанного. Так или иначе, всего десять лет спустя он такое написал.

– Я понял! – объявил он однажды, ворвавшись утром в Часовню с торжествующим выражением на лице. – Самое важное в футболе – то, что дело не в футболе.

Это, конечно, давало Терри карт-бланш на любые вольности в романе – но тем не менее было правдой. У футбола есть своя культура, подразумевающая определенное поведение и преданность, простирающаяся далеко за пределы игры, которая якобы находится в ее центре. И это явно относится к Плоскому миру – где до сих пор, указывается в начале романа, проводится беззаконная уличная «Игра, Футбол именуемая, тако же Забава Бедняков»[84], как гласит древний мелкий шрифт^8. И в любом случае эта книга говорит о спорте не больше, чем о профессорах Незримого Университета и самопознании свечного макальщика Натта, и отсылает к «Матчу дня» не больше, чем к «Ромео и Джульетте».

К этому времени способность Терри работать за клавиатурой оставила его полностью, но мы нашли программу распознавания речи в надежде, что, когда меня не будет рядом, он сможет хоть как-то переносить слова в компьютер. В свое время мы учили компьютеры говорить, неужели теперь не научим их слушать? Первая программа, которую мы попробовали, не продержалась и дня, прежде чем Терри в ярости ее удалил. По его словам, это было все равно что сидеть с игрушечным рулем на заднем сиденье: вертеть вертишь, но на направление движения не оказываешь ровным счетом никакого влияния. Справедливости ради, мы выбрали программу, по большей части предназначенную для хирургов, чтобы они могли делать короткие заметки, оставляя руки свободными, а не для романистов, пишущих полноценное художественное произведение об эволюции футбола в альтернативном мире. Однако, когда Терри публично пожаловался на свои мучения, с нами связался Клайв Хенсон, технический директор компании-разработчика TalkingPoint, вроде бы больше подходящей для нашей цели. Мы загрузили в программу тексты всех романов Терри и испытали как можно беспощаднее на длинных словах типа «мармелад», «гофрированное железо» и «Ветровоск» – причем с довольно воодушевляющими результатами. Мы вновь почувствовали себя истинными первопроходцами компьютерных технологий – хотя, как ни забавно, слово «pioneer» («первопроходец») программа то и дело понимала как «pie on ear» («пирог на ухе»). Но, не считая пары багов, TalkingPoint сослужила нам добрую службу и, что самое важное, позволила Терри немного дольше работать совершенно независимо^9.

Но в основном «Незримые академики», как и все книги, начиная с «Ночной стражи», написаны под диктовку, когда Терри энергично тараторил слова, а я, как обычно, пытался угнаться за ним. Могу доложить, что в этой книге – в первый и последний раз за время моей работы в качестве личной TalkingPoint Терри – использовалась копипаста. Это было под конец романа, когда одаренный нападающий профессор Бенго Макарона заявляет, что если толпа собирается и дальше славить его традиционными хвалебными кричалками – «Макарона, Макарона лишь один, Макарона, он у нас непобедим»10, – то пусть будет так любезна включить его полное имя и список регалий, а именно:

«Макарона, профессор магических наук (Пугалоу), профессор КОТ (Чабб), мастер игры (Щеботан), старший специалист (п. ч. т.), д. ф. н. (блит), ДМСК, МК, профессор магических наук (Коксфорд), старший специалист по куроведению (Генуя, Университет Иана Завоевателя, Креветочный корпус, второй этаж), Primo Octo (дважды), старший специалист по блит-слудовому обмену (Аль-Хали), КФГСБ, возвратно-поступательный профессор блит-теории (Клатчский университет), профессор магических наук (Клатчский университет), Didimus Supremus (Клатчский университет), почетный профессор блит-субстратных определений (Чабб), заведующий кафедрой блит- и музыкальных наук (Щеботанский колледж для молодых девиц), лишь один…»

…И все сначала – и так больше полутора страниц.

Как ни весело было писать это в первый раз, я ни за что – ни тогда, ни сейчас – не стал бы печатать этот пальцеломный набор слов три раза подряд. Я просто скопипастил соответствующую часть. Терри довольно трогательно переживал, что читателям это покажется жульничеством – будто они смогут посмотреть готовую книжку на просвет и увидеть, что слова не честно напечатаны, а вставлены с помощью технологических хитростей. Но я недвусмысленно дал понять, что нам придется рискнуть.

Сюжет «Незримых академиков» – сложный и аккуратно сплетенный, но, казалось, в голове Терри он возник легко и отчетливо. Для тех из нас, кто теперь постоянно и мучительно присматривался, не начала ли ЗКА влиять на его творчество, это было огромным облегчением – и поводом для удивления. Единственная проблема случилась под самый конец, когда Филиппа Дикинсон, выстроив, как язвительно выразился Терри, «Роковую Хронологию», заметила, что в линейном сюжете романа, вообще-то, куда-то пропали целые сутки. Пришлось потратить целый рабочий день в Часовне, чтобы, вернувшись к роману, ужимать и растягивать события, пока хронология не сошлась. Это была очень сложная и кропотливая работа, но Терри просто засучил рукава и приступил. Поразительное зрелище. У человека дегенеративное заболевание мозга, а он с легкостью мысленно скачет по роману объемом в 135 тысяч слов. А его предположительно здоровый и к тому же значительно более молодой личный помощник… что ж, мне в какой-то момент пришлось вскочить из-за компьютера и ретироваться в туалет Часовни, где меня вырвало: правки текста в таком количестве вызвали у меня первую во взрослой жизни мигрень. Зато Терри мог продолжать часами^11.

«Незримые академики» – не только самая длинная его книга, но и, на мой взгляд, самая смешная: книга, где злодейский план доктора Икса – «сеять в мире тьму и отчаяние посредством любительских спектаклей»12; книга, где персонаж Гленда Медоед «была одновременно потрясена и унижена, а это еще попробуй изобрази»; книга, где долгий поцелуй звучит «как будто теннисный мячик всасывало сквозь струны ракетки». На этом этапе жизни Терри в моей голове снова и снова звучала фраза, сказанная однажды его редактором Энн Хоппе: «Как такая сияющая гениальность на страницах может существовать в одном мире с Альцгеймером?»

Однако если в прозе Терри еще оставался собой, то по всему остальному уже медленно, но верно пошли трещинки. Когда роман вышел осенью 2009 года, Терри появился перед прессой и публикой в редакции The Guardian у лондонского Кингс-Кросса. В тот день ему было трудно сосредоточиться. Когда дело дошло до вопросов, встал бразильский журналист и спросил что-то о футболе. Терри пустился в долгие петляющие разглагольствования, как будто прогулявшись по нескольким континентам и найдя место даже для небольшого отступления о религиозной нетерпимости, после чего снова вернулся в лондонский зал. Закончив, Терри спросил:

– Я ответил на ваш вопрос?

– Нет. Не совсем, – сказал оторопевший бразильский журналист.

Нам еще предстояли непростые моменты.

СНОСКИ

1 Дама Берил Бейнбридж скончалась в 2010 году в возрасте 75 лет.

2 Терри, конечно, по-прежнему приходил на рождественские ужины, всегда обозначавшиеся в ежедневнике как «пьянки CEGB», несмотря на то, что более воздержанных людей было еще поискать. К тому времени любовь Терри к брюссельской капусте уже вошла в мифологию ужинов. Однажды, когда он не смог присутствовать, остальные заказали в «Интерфлоре» – «Интербрассике»[85], как они ее переименовали, – доставку в особняк празднично оформленной капусты. Она стала украшением рождественского стола Пратчеттов. Потом Терри сделал каждому маленький серебряный значок в виде капусты, после чего в приглашения на рождественские ужины добавилась строчка: «Ношение капусты обязательно».

3 Минус – ее он не получил. Плюс – проиграл он Нилу Гейману с его «Историей с кладбищем» (The Graveyard Book), и Терри искренне радовался за Нила. «Молодец парень», – сказал он. Теперь у них обоих было по Карнеги.

4 Похожий дезориентирующий момент произошел во время более позднего визита на Даунинг-стрит для встречи с тогдашним канцлером казначейства Джорджем Осборном по соседству, в доме 11. Когда перед нами открылась дверь, навстречу вышел узнаваемый телеведущий Брюс Форсайт. Никогда не знаешь, кого встретишь в эпицентре власти.

5 И как, оказывается, не говорит королева. Это распространенное заблуждение, будто на официальной церемонии посвящения в рыцари звучит фраза «Встаньте, сэр [вставьте имя нового дворянина]». Сперва мечом касаются плеч, а потом сразу встаешь – с помощью любезно предоставленных поручней вдобавок к подушечке из красного бархата для преклонения колена, придуманных для уже старых и не столь гнущихся коленей, – за что Терри, по его словам, был благодарен.

6 Сихотэ-Алинский метеорит упал в горах на юго-востоке России в 1947 году, но этот осколок намного позже приземлился на полку Колина Смайта в Корнервейсе в Джеррардс-Кроссе. Терри, жаждавший заполучить метеорит, предложил за него заплатить, но Колин не помнит, чтобы в итоге получал деньги. Одно можно сказать наверняка: его кусочки все-таки оказались в мече Терри.

7 135 тысяч слов. Ни один другой роман о Плоском мире не преодолевает планку в 110 тысяч.

8 Довольно долгое время роман и назывался «Забава бедняков».

9 У необкатанной программы были некоторые проблемы с отключением в нужный момент. Филиппа Дикинсон утверждает, что в тот период получила от Терри как минимум один файл, содержимое которого в какой-то момент превращалось в беседу писателя и его личного помощника о чае и печенье. Наверное, могло быть и хуже. По крайней мере, речь шла только о чае и печенье.

10 На мелодию кубинской классики 1929 года «Гуантанамера» – но, уверен, вам не надо объяснять.

11 Поднимаясь, чтобы пойти в туалет, я осознал, что не вставал из-за стола с тех пор, как сел за него утром, – с таким погружением мы трудились. «Ты что-то позеленел, – легкомысленно заметил Терри, когда я бросился мимо него. – Ты в порядке?» – «Бу-у‐э‐э‐э», – донесся в конце концов мой ответ.

12 Доктор Икс – очередная такеризация, для Джона Хикса, председателя конвента Плоского мира 2014 года, большого поклонника любительского театра.

19. Кофе с пенкой, открытые окна и шляпа с черными перьями

«Представьте, что вы попали в очень сильно замедленную автокатастрофу, – писал Терри для лекции в память Ричарда Димблби в 2010 году. – Кажется, что ничего не происходит. Так, время от времени какой-то стук, хруст, пара винтов, летающих вокруг приборной панели, будто мы вдруг оказались на «Аполлоне‐13». Но радио играет, обогреватель включен и вообще все не так плохо, если не считать твердой уверенности, что рано или поздно вы врежетесь головой в ветровое стекло»[86].

Такая теперь настала жизнь для Терри – и в чуть меньшей степени для меня, ведь я работал вместе с ним. Теперь эта постепенно разворачивающаяся реальность была вечным фоном для всего, что мы делали. Как писал Терри в той же лекции: «Болезнь развивается медленно, но развивается»[87].

Или, как он еще говорил: «Альцгеймер вечно висит на краю моего воображения, как логотип телеканала».

Он не смог прочитать эту речь сам. Теперь он официально стал человеком, который может написать лекцию, но не прочитать ее. Его мир постепенно заполнялся такими несуразицами. Еще из-за проблем с «остротой зрения» и «топографической ориентацией» он не справлялся без помощи с такой ерундой, как проход через вращающуюся дверь или подъем по короткой освещенной лестнице. И все же он был человеком, который может правильно применять термины «острота зрения» и «топографическая ориентация». А еще «мармелад», и «гофрированное железо», если на то пошло. Это озадачивало тех, кто вел долгие беседы с якобы «больным» Терри Пратчеттом и в конце концов уверялись, что с ним вовсе не происходит ничего плохого. Познакомившись с Терри во время съемок «Жизни с Альцгеймером», профессор Саймон Лавстоун из лондонского Королевского колледжа позвонил профессору Рою Джонсу и поделился своим удивлением, что Терри вообще потребовалась помощь Роя. Тот ответил: «Так-то оно так, но вы просили его нарисовать два пересекающихся пятиугольника?» И если это озадачивало других, как же это озадачивало самого Терри, живущего в состоянии постепенного и неумолимого распада?

– Как ты, Терри? – спрашивали его.

– Нормально, – отвечал он. – По моему определению нормальности.

И все же, если он и не мог прочитать лекцию, он мог ее хотя бы объявить, и мог сидеть на сцене, пока за него читал Тони Робинсон, что и сделал с гордостью, даже с вызовом, в тот февральский вечер перед солидной публикой в Дорчестерской библиотеке Королевского колледжа врачей.

Семья Димблби обратилась к Терри осенью 2009 года, предложив прочитать ежегодную телевизионную лекцию, которую они учредили сорок лет назад в память о Ричарде Димблби, и для Терри это была честь. Он работал в Bucks Free Press в феврале 1965‐го, когда умер Ричард Димблби, и помнил эффект – не только от смерти знаменитого ведущего, но и от того, что семья открыто назвала причину смерти: рак. Это вызвало шок, потому что в те времена о раке говорили разве что шепотом. Люди пользовались эвфемизмом, хорошо известным журналистам той эпохи: «долгая болезнь». «Чтобы убить чудовище, нужно сначала назвать его по имени»[88], – написал Терри. И теперь он сам пытался убить чудовище Альцгеймера, объявляя о нем во всеуслышание. А если заодно получится уничтожить табу на эвтаназию – он сделает и это.

«Неудивительно, что его интересовало, чем все кончится, – говорит Филиппа Дикинсон. – Он же писатель фэнтези: его работа – придумывать, как дальше пойдет сюжет, как привести его к оптимальному, самому удовлетворительному завершению. Логично, что и о своей жизни он думал так же».

И Терри действительно об этом думал. Он все устроил, объявил он мне однажды ни с того ни с сего. Он договорился с местным фермером, у которого есть ружье. Они составили план. В назначенный день Терри отправится на прогулку, и по пути фермер тихо выйдет из кустов и выстрелит ему в затылок. Безболезненно. Просто.

Выдумка от первого до последнего слова, конечно же. Но все-таки он мне об этом говорил. Такие сюжеты он обдумывал теперь, когда вопрос «Чем все кончится?» не выходил у него из головы.

Но, будучи Терри, он решил обратить личный страх наружу и трансформировать в нечто большее. Он стал защитником эвтаназии – пылким сторонником права завершить хорошую жизнь хорошей смертью, амбассадором достойного ухода в самостоятельно выбранное время. И, конечно, Терри умел убеждать: он был вдумчивым, грамотным, рациональным – а теперь обладал и несомненной глубокой заинтересованностью. Еще он посвятил жизнь романам, где Смерть – рассудительный и преданный долгу персонаж на белом коне по имени Бинки. Он усердно трудился, чтобы сделать неизбежность смерти чуть менее пугающей – даже дружелюбной и уж точно веселой. Читатели то и дело писали, как благодарны ему за это^1. В чем-то его новые выступления в поддержку эвтаназии стали лишь продолжением того, что он уже много лет делал как писатель.

Терри засел за лекцию Димблби почти сразу, как его попросили. Его переполнял гнев из-за диагноза – и гнев из-за отсутствия у людей в его положении выбора, когда и как положить конец своим страданиям. Этот гнев и питал первый черновик того, что получило название «Пожать руку смерти». В те дни мы открыли новые ограничения программы TalkingPoint. Она уже легко распознавала такие ключевые слова из писательского лексикона Терри, как «Витинари» и «Ветровоск». Но столкнувшись с гневом в его голосе, когда он кричал все, что думает о паллиативном уходе, TalkingPoint практически сдалась и расплавилась. В конце концов я сжалился над программой и позволил Терри кричать на меня за клавиатурой.

Терри был доволен тем, что у него получилось, – но готова ли BBC с присущими ей осторожностью и стремлением сохранять нейтралитет транслировать его мысли на такую противоречивую тему? Он в этом очень сильно сомневался. Мы показали текст продюсеру Филу Доллингу за капучино в кафе Национального театра. Мы оба думали, что вышло крутовато для BBC. Пока Терри попивал кофе с пенкой, Фил читал – молча, с нечитаемым выражением лица. Потом он отложил текст и повисла долгая пауза, пока он смотрел в стол. Наконец он поднял глаза – и улыбнулся. Тогда мы и поняли, что лекция состоится.

Когда 1 февраля мы приехали на запись в Королевский колледж врачей в Риджентс-парке, новости о заявленной теме Терри уже разошлись и на улице ждали журналисты и операторы. Каналы-конкуренты состязались за эксклюзивное интервью для обеденных новостей. Терри спокойно поговорил со всеми и каждому сказал что-то свое. Потом мы выбрались из шумихи и окунулись в покой величественной дубовой библиотеки колледжа, где внушительные ряды томов в кожаных переплетах, надежно укрытые за железными решетками, резко контрастировали со скрученной в трубочку и уже слегка помятой лекцией, которую Терри держал в руке.

Больше всего меня волновало, как Терри ее прочитает. Одно дело – продираться через крупный шрифт на рядах экранов в Часовне на своей скорости, и совсем другое – справляться с неудержимым телесуфлером. На первой же репетиции стало очевидно, что из этого ничего не выйдет. Как мы ни настраивали суфлер, Терри не успевал читать. Свои же слова. Для него это был тяжелый удар – очередная веха болезни, понемногу лишавшей его способностей. И все же он сохранил спокойствие и практичность перед лицом неудачи и просто выдвинул предложение: дублер Пратчетта. «Думаю, за меня должен читать Роб», – сказал он. После недолгих обсуждений представители BBC согласились попробовать, но попросили, чтобы Терри сказал перед лекцией хотя бы пару слов. Мы быстро сели и набросали дополнительное вступление, потом порепетировали на сцене, как Терри представляет меня и передает слово. Похлопывание по спине от продюсеров после этого прогона говорило, что наш спешно сымпровизированный вариант сработал.

День шел, и не могу сказать, что я не волновался из-за того, что нас ждет. Я уже часто читал за Терри на публике, но все-таки масштаб был совсем не тот: лекция Димблби – это национальное вещание, на кону – тяжело давшиеся Терри слова и его прочувствованное послание. Это давило – а у меня оставалось всего несколько часов до начала записи, чтобы поработать над выступлением.

Скоро в библиотеку приехал актер Тони Робинсон. Он только что прилетел в страну, чтобы этим вечером послушать лекцию, и мы позвали его на чай перед выступлением. Один из продюсеров, увидев его, спросил, не мог бы Тони дать мне пару профессиональных советов. Он был рад помочь. Тони любезно встал за кафедру и прочитал лекцию, пока я стоял рядом и слушал. Он не просто дал пару советов – он провел целый мастер-класс по выступлениям перед публикой. Все эмоции, что бурлили в Терри, когда он писал эти строки, проявились в голосе Тони с абсолютной и незабываемой четкостью. Вот как надо было читать «Пожать руку смерти». Я сказал Терри: «По-моему, мы нашли нашего дублера Пратчетта». Тем вечером Терри передал слово Тони.

Лекцию записывали ранним вечером и показывали по BBC позже. Когда она появилась на экранах всей страны, мы собрались на праздничный ужин. Если Терри о чем-то и волновался, то о том, что, недавно став «Мистером Альцгеймером», теперь навсегда превратится в «Доктора Смерть». Этого не случилось. Лекция, выразительно преломившая его гнев и его страхи, затронула публику за живое и положила начало национальным дебатам. Он и не ожидал, что британские законы об эвтаназии изменятся по мановению руки, но он хотя бы спровоцировал политиков на разговор об этом – и разговор продолжался, с участием Терри, до конца его жизни.

Этот разговор в свое время вернул в нашу жизнь Крэйга Хантера и Чарли Расселла. После «Жизни с Альцгеймером» мы с Терри очень четко дали понять и себе, и им: новому фильму не бывать. Уже достаточно драгоценных часов потрачено на камеры. Теперь все наши дни будут посвящены книгам – ведь часики громко тикают.

Недолго же мы продержались. Теперь мы посвятили конец 2010 года документальному фильму «Терри Пратчетт: Выбирая умереть». В него вошел самый страшный эпизод моей трудовой жизни – и не думаю, что его еще что-нибудь превзойдет. Поступая к Терри личным помощником, я и представить себе не мог, что однажды мы вдвоем поедем в Швейцарию, чтобы посмотреть, как умирает человек. Но мы поехали. Вместе с Чарли и его командой мы стояли в здании, которое в «Дигнитас» называют «Голубой оазис», и наблюдали, как Питер Смедли – англичанин, три года проживший с заболеванием двигательных нейронов, – сидит на синем диване с женой и заканчивает свою жизнь смертельной дозой пентобарбитала.

Уверен, ни одному дню в моей жизни не быть столь странным и ошеломительным. Многое вспоминается мне до сих пор: спокойная работа сопровождающих из «Дигнитас», Эрики и Хорста с его курительной трубкой; то, как Питер Смедли за несколько минут до смерти оглядывает набор швейцарских шоколадок, выбирая, какой заест горечь пентобарбитала; формальные слова Эрики перед тем, как дать ему препарат: «Питер Лоренс Смедли, вы уверены, что хотите выпить это лекарство, из-за которого заснете и умрете?» И, наверное, чаще всего – то, как жена Питера, Кристин, звонит потом их дочери: «Да, папа ушел».

В тот день на BBC для нас провели очень строгий инструктаж по поведению и четко обозначили, что нам нельзя делать ничего, что может расцениваться как помощь Питеру. «Даже если он уронит трость по дороге в здание, – говорили нам, – вы ее не поднимете». Терри ощетинился. «Я англичанин, – заявил он, – а он – джентльмен. Если ему понадобится рука – я протяну свою».

Терри считал поступок Питера Смедли исключительно отважным – он называл его «самым отважным человеком, что я встречал», – и правильным, а значит, таким, на который у человека должно быть право. Я соглашался, что это отважно, но куда скептичнее относился к вопросу о правильности, и это стало причиной напряжения в фильме: растущая уверенность Терри в справедливости его дела сталкивается с моей растущей неуверенностью при виде этой картины. А как же его родные и друзья? Я не мог не думать о них. И, уверен, не надо быть психологом, чтобы догадаться почему. Меня не оставляла мысль, что в конечном счете Терри хочет того же самого, – что это мы в скором времени поедем на такси сквозь снег в этот дом с видом на автомастерскую в угрюмом швейцарском промышленном районе. Я сказал ему: «Я готов для тебя на все, но, если придет этот момент, я не стану организовывать твой перелет в Швейцарию, чтобы ты там умер». Мы спорили, и в том числе, наверное, сильнее всего – в аэропорту Цюриха по дороге домой, уже после того, как стали свидетелями кончины Питера Смедли. Я говорил Терри, что он не жалеет тех, кто остается. Он ответил, что я его не понимаю. После посадки в Хитроу он отправился своей дорогой в Солсбери, а я – своей, в Уэмбли, на концерт Пола Уэллера, пытаясь думать о чем угодно другом.

Но, разумеется, эта сцена в клинике осталась в нашей памяти. Объявив о смерти Питера, медсестра открыла окно. Терри спросил, зачем. «Потому что я верю, что после смерти душа покидает тело, – и я ее выпускаю», – ответила она. Это произвело сильнейшее впечатление на Терри. Позже он уверился, что видел ту самую секунду, когда душа покинула тело Питера Смедли. Теперь он часто спрашивал меня: «Как думаешь, есть ли что-нибудь на другой стороне?» Для ясности: это не то же самое, что «обрести Бога». Когда заголовок газетной статьи намекнул, что Терри стал верующим, он счел необходимым опубликовать поправку: «Ходят слухи, будто я нашел Бога, – сказал он. – Что, по-моему, маловероятно, ведь мне и ключи трудно найти, а у их существования хотя бы есть эмпирическое доказательство». Но я осознал, что одной из целей Терри в поездке в Швейцарию было понять, можно ли превратить смерть в некий конструкт, в место, куда можно съездить. Съемки фильма принесли ему некий покой, усмирили страх. Достаточно было знать, что выбор есть, даже если он его никогда не сделает, и после Цюриха панический гнев из разговоров на эту тему ушел.

В вечер премьеры, в начале лета 2011 года, мы собрались смотреть фильм дома у матери Чарли Расселла на севере Лондона, где среди украшений было чучело индийского буйвола, когда-то принадлежавшее даме Берил Бейнбридж. Я не находил себе места, думая о том, как примут фильм. Задолго до премьеры – и задолго до того, как его вообще можно было посмотреть, – фильм BBC со сценой смерти уже успел спровоцировать скандальную передовицу Daily Mail. Мы с Терри в это время находились в Новой Зеландии – если точнее, в Матамате – и только что отлично провели день в Хоббитоне, о чем говорилось выше. Я заволновался, получив из дома новости о том, что газеты открыли сезон охоты на наш фильм, но Терри это совершенно не беспокоило. Заголовки типа «Пратчетт защищает документалку о суициде» его устраивали – даже были частью его кампании. И больше всего его в итоге обрадовало, что до показа на фильм пришло 750 жалоб, а после – в разы меньше. Терри счел это важным итогом. Признаком того, что мы все делаем правильно.

Мне в любом случае не стоило волноваться. Тогда мы впервые попробовали наблюдать за реакцией в реальном времени в соцсетях. На середине фильма я опасливо прокрутил «Твиттер». И невероятно: твит за твитом – положительная реакция, больше твита в секунду. Я крутил, останавливаясь наугад: все больше и больше позитива и уважения к Терри и фильму. Я еще раз пролистнул череду одобрений и остановил ленту указательным пальцем.

Бинго.

«Помощник Терри Пратчетта – полный дурень».

Ну, что ж. Фильм обсуждали в парламенте, он порождал бесчисленные статьи в прессе, заслужил высокие похвалы, получил награды BAFTA и Королевского общества телевидения, и международную «Эмми» в придачу. И все это время Терри оставался… ну… Терри.

– Вы ожидали, что сегодня выиграете? – спросили его в Лондоне на церемонии BAFTA, когда мы в галстуках-бабочках позировали со своим трофеем.

Классический вопрос телеинтервью, предполагающий ответ «нет».

– Я думал, у нас неплохие шансы, – ответил он.

И больше не задерживался. Для Терри был важен сам фильм. Мишура после церемонии? Уже не очень. Получив премию и исполнив свой пиар-долг, мы прошли к столу в компании личного звездного сопровождающего – Роба Брайдона. Не успели мы сесть – все очень голодные после долгого вечера, – как Терри уже решил, что увидел достаточно. «Вызывай машину», – сказал он. Все еще с золотой маской BAFTA в руках – удивительно тяжелой, доложу я вам, – я вышел из зала, а потом и из здания, нашел водителя, а затем вернулся, показав охране награду вместо пропуска. Подошел к столу, забрал автора – и Терри Пратчетт без особых церемоний отправился домой.

* * *

В те годы было много смерти. Слишком много. Но было и много жизни. Жизни величественно дерзкой и как никогда драгоценной. Причем немалая ее часть происходила в Ирландии.

В середине 2010 года доктор Дэвид Ллойд, декан по исследованиям в Тринити-колледже, позвонил Терри и предложил ему стать профессором.

Ох, дожил бы до этого момента директор Холтспурской начальной школы!

Наше знакомство с Дэвидом и Тринити завязалось еще в 2008‐м, когда колледж предложил Терри почетную докторскую степень. Он тогда вовсю писал «Незримых академиков» и уже обладал пятью почетными степенями, поэтому решил с ходу отказаться. Мы с Колином Смайтом, фанаты Ирландии в целом и ирландской литературы в частности, а Колин – еще и настоящий выпускник Тринити-колледжа, – были раздавлены. Он откажет колледжу Джонатана Свифта, Оскара Уайльда и Сэмюэла Беккета? Не в нашу смену. В следующие дни мы совместно проводили ничуть не завуалированную пропагандистскую кампанию, пока он не сдался.

И Терри об этом не пожалел. В 2008‐м перед церемонией мы втроем заселились в отель «Уэстин», и Терри отправился на встречу с Дэвидом Ллойдом – который, вопреки предрассудкам Терри насчет университетских деканов, оказался неожиданно молод. Более того, в университете его звали «малышом-деканом»[89]. В начале встречи, когда Терри спросил, где можно найти туалет, Дэвид проводил его в дом проректора неподалеку, по адресу Графтон-стрит, 1, – великолепный георгиански-палладианский таунхаус. Там Терри впервые увидел поистине поразительный туалет проректора – махину из викторианского фарфора с широким деревянным сиденьем, прозванную Потопом из-за могучей силы смыва. Показав Терри сей грандиозный тронный зал, Дэвид прибавил: «Вам придется немного повисеть на цепи, чтобы вода пошла». Терри был очарован. Мало что в жизни могло растрогать его так, как рабочая сантехника Викторианской эпохи. Дернув за цепь – и обрушив Потоп, – он издал громкое «Ву-ху!», слегка напугав Дэвида, ждавшего снаружи. Терри тут же дал понять, что, если здание когда-нибудь надумают ремонтировать, он, как почетный доктор Тринити-колледжа, хотел бы иметь приоритетное право на покупку туалета проректора. Увы, этот час так и не настал. Зато, очевидно, уже начал зарождаться роман Терри и Тринити-колледжа^2.

После Потопа они перешли в помещение для облачения, где Терри представили Мэри Робинсон – бывшему президенту Ирландии и ректору университета, – а также сэру Дэвиду Аттенборо, национальному сокровищу, тоже приехавшему на получение степени. Это был важный момент для Терри. Как мы уже знаем, он был не из тех, кто преклоняется перед звездами, но сэр Дэвид Аттенборо, как и сэр Патрик Мур, заслуживал исключения. Затем они вместе отбыли на церемонию в Общественный театр. Терри в академической шапочке и сине-красном докторском балахоне, уже вовсю наслаждаясь происходящим, прослушал хвалебную речь в свою честь на латыни. После этого все отправились по брусчатке к Фронт-сквер и университетской столовой, где Терри сменил шапочку на свою федору и получил пинту «Гиннесса».

На следующий день мы вернулись в Общественный театр, где Терри дал Дэвиду Ллойду интервью перед аудиторией в 400 человек. В конце он встал и сказал: «Теперь моя очередь». Он объяснил, что уполномочен присваивать почетные степени Незримого Университета – и горд удостоить такой Дэвида. Тут я сыграл роль Дебби Макги для Терри, игравшего роль Пола Дэниэлса[90], и вышел на сцену с заветным призом вечера – шарфом Незримого Университета и пергаментным свитком.

– Но, – сказал Терри, – сперва ты должен правильно ответить на вопрос.

Дэвид, который легко блеснул бы познаниями о Плоском мире даже на передаче Mastermind[91], выглядел вполне уверенно.

Прозвучал вопрос: какой девиз у города Анк-Морпорка?

Возникла неловкая тишина. Дэвид не знал. Терри переадресовал вопрос аудитории. Неловкая тишина продолжалась. В зале тоже никто не знал.

– Ну ладно, – сказал Терри. – Спрошу попроще. Какой девиз у Незримого Университета?

И снова Дэвид мог только хлопать глазами. И снова Терри попросил публику спасти человека от позора. И снова публика не смогла прийти на помощь.

Тогда он смилостивился и дал Дэвиду подсказку:

– «Сейчас видишь…»

– «А сейчас – нет»?[92] – робко предположил Дэвид, сгорая от стыда.

– Правильно! – ответил Терри, и Дэвид получил-таки шарф и пергамент.

Позже он проштудировал книги о Плоском мире в поисках ответов, которые не смог вспомнить… и ничего не нашел. Года через два он спросил:

– Те твои вопросы… в книгах нет ответов. Я проверял.

– А, – легкомысленно отмахнулся Терри. – Это была проверка твоих канонических знаний.

После присвоения степени состоялись еще две поездки в Дублин: одна – на ужин выпускников, на котором присутствовал Крис де Бург, удостоивший зал акустическим исполнением The Lady in Red. Терри громко подпевал. Во второй визит он встретился с аспирантами – один из них писал докторскую диссертацию о Плоском мире, – и побывал на экскурсии по Длинному Залу библиотеки, где с немалым трепетом взял в руки тетрадь Сэмюэла Беккета и увидел Поллардовскую коллекцию иллюстраций детской литературы. В ту же поездку он познал радости лапшичной «Ямамори» на Саус-Грейт-Джордж-стрит^3. В общем и целом Дублин и Терри сошлись характерами.

А теперь Дэвид Ллойд звонил и предлагал Терри звание адъюнкт-профессора Школы английского языка.

– Профессор? – кричал Терри в трубку. – Я? Ты с ума сошел? Ты с ума сошел. Сумасшедший ирландец.

Дэвид объяснил обязанности: номинально – две поездки в год, вступительная лекция, мастер-классы и иногда научное руководство. Терри надолго задумался.

– А шляпу выдают?

Дэвид ответил, что официально – нет, но он точно может что-нибудь придумать. Тогда Терри, совершенно удовлетворенный, передал трубку мне для обсуждения деталей.

Он гордился этим званием – возможно, даже больше, чем званием рыцаря. Когда Дэвид позвонил спросить название лекции, Терри мгновенно ответил с отсылкой к Уайльду: «Как важно абсолютно изумляться всему подряд». Или, может, «Как важно изумляться абсолютно всему подряд». Название менялось каждый раз, как он его произносил, и так и не утвердилось. В конце концов, с отсылкой уже к плоскомирскому роману «Фауст Эрик», приглашения на лекцию рассылались с зачеркнутым «абсолютно».

На эту церемонию, снова в Общественном театре, Терри ездил в ноябре 2010 года. Тем вечером я читал лекцию с кафедры, а он в балахоне сидел рядом на высоком деревянном троне с каретной стяжкой на кожаной спинке, безжалостно меня критиковал и вставлял комментарии. В завершение Дэвид Ллойд вручил ему белую коробку с обещанной шляпой – совершенно готической академической шапочкой авторства Джона Роча, с черными перьями. Ничто не смогло бы привести Терри в больший восторг.

Выступление нашего дуэта прошло нормально.

– Похоже, теперь у нас один мозг на двоих, – сказал он мне потом.

– Пожалуй, – ответил я. Из уст Терри это было изрядным комплиментом.

На следующий день «профессор сэр Терри Пратчетт, офицер ордена Британской империи, Дежурный по Доске, адъюнкт центра Оскара Уайльда по ирландской литературе и Школы английского языка в Тринити-колледже», как его представил Дэвид Ллойд, провел свой первый урок литературного мастерства. Он переживал. Разве можно объяснить людям, как писать? Ты либо пишешь – и пишешь хорошо, либо пишешь – и пишешь плохо, либо вообще не пишешь. «Как можно научиться писать?» – недоумевал Терри.

Сперва мы пришли в студенческую комнату отдыха на встречу с профессором Джеральдом Доу из Школы английского языка и пили чай. Терри почти сразу же задремал на диване. Пришлось разбудить его чаем и рюмочкой бренди. Затем его проводили в класс. Я остался нервничать в комнате отдыха. Казался оправданным вопрос: не будет ли это самым коротким уроком литературного мастерства за всю историю уроков литературного мастерства?

Полтора часа спустя его практически вытаскивали из класса на веревках. Настолько он увлекся долгой дискуссией с магистрантами о литературе и мотивации. Он весь сиял.

Терри дважды ездил в Дублин в 2011‐м и дважды – в 2012‐м. В первый приезд 2011‐го, в мае, он встретил королеву в Длинном Зале библиотеки во время первого государственного визита британского монарха в Ирландскую Республику со времен 1911 года^4. Но его главным делом в городе всегда оставались те 90 минут, когда он объяснял студентам, почему литературному мастерству научить невозможно. Он позволил себе потешиться приятной картиной альтернативного будущего, где мы коротаем наш закат в какой-нибудь уютной комнатке колледжа с потрескивающим камельком, в удобных мягких креслах, сочиняя книги и порой лекции, а перед дверью три раза в день оставляют еду на подносе. Очень уж влекла его эта идея.

Другим источником вдохновения в те годы – и дополнительным зарядом энергии в критическое время – стало новое соавторство. На традиционном ужине у Малкольма Эдвардса перед Лондонской книжной ярмаркой Терри завел разговор с фантастом Стивеном Бакстером. Стив был на девять лет младше Терри, имел докторскую степень по инженерии и множество наград в области научной фантастики, как британских, так и американских. Они заговорили о «Высоких Мегах» – романе о параллельных мирах и путешественниках между ними, в который Терри еще в середине восьмидесятых написал 40 тысяч слов, прежде чем бросить его ради «Мора, ученика Смерти». С тех пор эти слова так и лежали нетронутыми. Не интересно ли Стиву поработать вместе и довести роман до ума? К концу вечера они уже в общих чертах выработали подход, который вскоре приведет к возникновению целого цикла «Бесконечная Земля».

Тогда же был придуман уникальный план: написать первую историю цикла в машине с открытым верхом, несущейся по американским шоссе между Новым Орлеаном и Мэдисоном, штат Висконсин. Что-то вроде «фантастика встречает Хантера С. Томпсона». Летом 2011 года Терри собирался в Луизиану, получать премию Маргарет Э. Эдвардс от Американской библиотечной ассоциации за вклад в литературу для подростков, после чего должен был направиться в Мэдисон на Североамериканский конвент Плоского мира. Так почему бы не совместить приятное с полезным и не написать что-нибудь в дороге, преодолевая тысячу миль в прокатном кабриолете? Терри был за, я – тем более, а Стив… ну, я так и не понял, что об этом думает Стив. Скажем просто: когда от плана в итоге отказались из-за здоровья Терри, Стив практически не жаловался.

Зато он приезжал в особняк и ночевал в пабе неподалеку, работал с Терри в Часовне и обедал бабл-энд-сквиком в том же пабе. Его научно-фантастическая манера прекрасно сочеталась с пратчеттовским юмором, и коллаборация помогла Терри писать, творить и найти совершенно новый выход для фантазии в то время, когда болезнь их стремительно перекрывала. В конце концов цикл разрастется до пяти романов.

* * *

У Терри книги часто находили свой путь в процессе написания. Возможно, это далеко не образцовый подход для писателей – возможно, он работает, только если речь о Терри Пратчетте.

Например, «Дело табак» начинается с того, как Сэм Ваймс надевает носки, связанные женой. Но носки ей явно не удаются, от них все чешется и вдобавок приходится носить обувь в полтора раза больше, чтобы они в нее влезали. Но он ее любит, поэтому ничего не говорит. Он просто надевает носки. С этой сцены Терри начал – простой бытовой момент в жизни влюбленного мужа, – и она стала отправной точкой для следующей сцены, а та – для следующей, и так далее, пока сцена за сценой не появился весь роман. Или, как еще говорил Терри: «Бросаешь камень и идешь туда, куда он упадет».

Опубликованный осенью 2011 года «Дело табак» – пятидесятая книга Терри; пятидесятый раз за сорок пять лет творческой жизни, когда он бросил камень и пошел за ним. Поразительное достижение. В рецензии на «Дело табак» в The Guardian Антония Байетт назвала Терри «блестящим и бесконечно изобретательным рассказчиком» и не заметила ухудшения его способностей^5. Так считали и другие читатели. За три дня было продано 55 тысяч экземпляров, что сделало «Дело табак» третьим по скорости продаж романом в истории британского книгоиздания. «Ого, – сказал Терри, когда ему об этом сообщили. – Если бы знал, как Альцгеймер поможет продажам, заболел бы раньше»6.

Еще в «Дело табак» есть один из моих наилюбимейших отрывков из Пратчетта. Ваймс нежится в роскошной ванне, «пытаясь сложить в единую картину фрагменты разрозненных мыслей»[93].

Затем Ваймс вновь поплыл в теплой парной атмосфере и только краем сознания заметил шуршание одежды, спадающей на пол. К нему скользнула леди Сибилла. Вода поднялась – и, в соответствии с физикой такого дела, поднялось и настроение Сэма Ваймса.

В честь выхода «Дело табак» мы с Терри отправились в лондонский Уэст-Энд, а если точнее – в Королевский театр на «Вечер с Терри Пратчеттом», куда пришли две тысячи фанатов. В Transworld подумывали снять Альберт-холл, но в итоге решили быть поскромнее. Обидно – кому не хочется сказать, что он выступал в Альберт-холле? К тому же, судя по спросу на билеты после анонса мероприятия, зрителей хватило бы на два Альберт-холла. Но и у Королевского театра были свои плюсы. Там все еще шел мюзикл «Шрек» – именно его приезжал посмотреть Джеффри Катценберг, когда чуть раньше в том же году пригласил Терри на чай, – хотя, к моему разочарованию, нам не удалось выступить в его декорациях, частично разобранных и перенесенных за сцену. Зато нам досталась гримерка, бумажка на двери которой гласила, что она зарезервирована за Ослом.

– А теперь нас тут таких сразу двое, – заметил Терри, пока мы стояли в коридоре.

Тем вечером мне пришлось успокоить нервы глотком бренди. Терри тоже выпил, хотя вовсе не казался обеспокоенным. Подобные мероприятия никогда его не смущали. Не смущали до Альцгеймера, не смущали и теперь. Но с моей взволнованной точки зрения, размер театра и количество зрителей имели значение. Пришли мои родители, мои братья Кевин и Дейл, другие члены семьи. А когда перед тобой в бельэтаже сидит тетя Мюриэл – это нешуточное давление. Плюс Ларри Финли из Transworld сунул мне конверт с цифрами продаж «Дело табак», так что потребовалось дополнить речь на ходу. Но все прошло нормально, хоть я и совершил ошибку, назвав недавнюю поездку в США «божественной», чем немедленно заслужил выговор от Терри. «Божественно – это когда бог, дьявол и их армии спустятся на землю, – объяснил он. – В остальных случаях достаточно “прекрасно”». Принято^7.

Ближе к концу – возможно, сказалось бренди, но, скорее всего, постепенно нарастающие переживания, которые теперь никогда меня не оставляли, – я немного расчувствовался и поблагодарил Терри за то, что в последние полтора десятка лет он позволил разделить с ним путешествие. Терри посмотрел мне прямо в глаза и, как будто не обращая внимания на публику, ответил: «Оно еще не закончилось».

И был прав. На следующий же день Transworld закатило в честь «Дело табак» вечеринку на Темзе – на борту тяжело груженного алкоголем корабля под названием «Чудо-Сисси»8. На пути в одну сторону подавались канапе и шампанское, в обратную – багеты с беконом, а параллельно звучали речи и Ларри Финли презентовал Терри бутылку 50‐летнего коньяка. Терри тоже выступал. Он не мог взять микрофон – ему уже не удавалось удерживать его возле рта, – так что мне пришлось превратиться в импровизированную стойку и опуститься перед ним на колени, протягивая микрофон. Со своего места я беспомощно наблюдал, как Терри выдавил несколько слов и прослезился. Во всем в тот период неизбежно ощущалось прощание. Было тяжело.

После «Дело табак» писать стало сложнее. Вообще-то, после «Дело табак» все стало сложнее. Такая уж у нас была траектория. В 2012 году Терри начал «Финт». Эта история для подростков, не о Плоском мире, а о викторианском Лондоне, стала кульминацией любви Терри к Диккенсу и его увлечения книгой Генри Мэйхью «Рабочие и бедняки Лондона», которое зародилось еще в Беконсфилдской библиотеке. Работа над книгой продвигалась тяжело, но он справился. А после выхода «Финта» осенью 2012‐го мы прилетели в Нью-Йорк – в последний раз, о чем мы еще не знали, хотя могли догадываться.

Об этой поездке не могли забыть мы оба.

Было легко оценить ухудшение состояния Терри, сравнив эту поездку с прошлым разом, когда мы были в Нью-Йорке – годом раньше, в конце сентября 2011‐го. Покинув многолюдное вечернее мероприятие в Barnes & Noble в Трайбеке, оживившийся Терри настоял на том, чтобы посетить протестный лагерь «Оккупай Уолл-стрит», разбитый в Зукотти-парке. Он слышал, что в лагере есть библиотека на пять тысяч книг, и хотел ее увидеть. К нам с легкой неохотой присоединилась Энн Хоппе, редактор детских книг Терри в США. То, что мы приехали на антикапиталистическую демонстрацию во внедорожнике с тонированными стеклами, могло показаться провокацией, но никто не возражал. Мы прогулялись по округе, Терри был там в котелке. Библиотеку накрыли брезентом из-за мелкой мороси, но заведующая оказалась фанаткой Плоского мира, узнала Терри и нашла пару человек, чтобы провести для него экскурсию. Где-то скандировали, где-то собрался круг для медитации. «Терри был просто очарован и ликовал от того, что шестидесятые живее всех живых», – говорит Энн Хоппе. Потом мы снова сели в машину и поехали в «Папильон», где каждый съел столько французского лукового супа, сколько весил.

Год спустя импровизированные ночные вылазки в нью-йоркские протестные зоны даже не обсуждались. В то время Терри было трудно совершить вылазку даже за порог собственного дома. Пару раз он уходил из особняка на внезапные прогулки и терялся; как минимум однажды сосед нашел его, с потерянным видом блуждающего по дороге, и вернул домой. Поэтому американская поездка по необходимости задумывалась короткой и четко спланированной: два мероприятия в Нью-Йорке, включая Нью-Йоркский Комик-кон, и одно в Чикаго. Мы заранее опубликовали объявление: «В этом туре Терри не будет подписывать книги и сувениры». Выходит, тур, но не совсем. В субботу мы попали в центр конвентов Джейкоба К. Джевитса на Одиннадцатой авеню – натуральный авиа-ангар, где бушевал Комик-кон и где мы наблюдали жестокую экономику звездности в действии: автографы от 20 долларов (Лу Ферриньо, «Невероятный Халк») до 500 (Кэрри Фишер, «Звездные войны»). Но никогда не знаешь, кого встретишь на Комик-коне, и в этот раз мы имели удовольствие видеть Адама Уэста, первого – и лучшего – Бэтмена. Еще мы наткнулись за кулисами на Шона Остина – «Дядя Терри!», – воскликнул он, а чуть позже Терри без приглашения ворвался на его выступление и практически узурпировал площадку. Потом мы в сопровождении Дженнифер Брель добрались до манхэттенского магазина шляп, где Терри не терпелось приобрести цилиндр а ля Фред Астер – что он и сделал. В конце концов мы вернулись в отель – «Омни Беркшир Плейс», один из любимых отелей Терри в Нью-Йорке, главным образом благодаря удачному соседству со зданием HarperCollins.

К этому времени нашей установившейся вечерней традицией в поездках стал стаканчик на ночь в номере Терри, пока я проверял, все ли с ним в порядке. А перед уходом заново расправлял простыни. Мы обнаружили, что для больных ЗКА гостиничные простыни, туго заткнутые под матрас, могут стать серьезным препятствием.

Но тем вечером в Нью-Йорке меня ждало невыразимо печальное осознание: теперь Терри требовалось от меня еще больше помощи на самом базовом уровне. Теперь я не просто перестелил кровать. Я помог ему достать вставные зубы. Снял и сложил его очки. Принес воды из ванной. Уложил его спать.

А потом вернулся к себе, лег, не раздеваясь, и разрыдался. Потому что понял: все. Если мы дошли до такого, конец не за горами.

И вот – воскресенье, и какая диковинка: свободный день. Мы не едем никуда и ниоткуда, никуда не нужно торопиться. Не помню, когда такой день выпадал в последний раз. И мы в Нью-Йорке! Есть чем заняться.

К обеду я решаю выбраться из отеля и взглянуть на Башню Свободы. Терри, посмотревший утром «Людей в черном 2» и уже заскучавший, решает присоединиться. Мы берем такси от «Омни».

Мы выходим на тротуар возле Башни, я достаю из футляра фотоаппарат. Успеваю сделать только один снимок, прежде чем Терри за моей спиной издает вздох, перерастающий в стон.

– По-моему, мне надо вернуться, – говорит он. – Что-то я плохо себя чувствую.

Наше такси даже не успело отъехать. Я стучу в окно.

– Можете отвезти нас обратно?

Я еще не волнуюсь. Если говорить начистоту, я скорее раздражен, что мне не удалось побыть туристом в единственный свободный день, и по дороге сердито смотрю в окно на Ист-ривер.

И тут слышу, как меняется дыхание Терри.

Смотрю на него – он весь вспотел и раскраснелся.

– Долго еще до отеля? – спрашиваю я водителя.

– Минут двадцать, – говорит тот.

И вдруг Терри цепенеет и с огромной силой откидывается на сиденье, а потом его рвет ярко-желтой желчью, и она всюду – на мне, по всему такси, и я кричу водителю, что нам нужно в больницу, и быстро: у Терри сердечный приступ.

Время останавливается.

Я скрючился в задней части тесного такси за заляпанной плексигласовой перегородкой, пытаюсь ему помочь – а сам думаю, что все равно уже поздно, он умирает у меня на руках. Прочищаю ему пальцами рот и нос, достаю его язык, чтобы не заблокировал дыхательные пути. Расстегиваю ему рубашку и оказываю первую помощь.

Такси останавливается у больницы, и дальше – как в кино: словно из-под земли вырастают люди в медицинских костюмах. Терри переносят с заднего сиденья на носилки, закатывают в двери. Меня провожают в кабинет, дают чистую футболку и салфетки, и я уверен, что Терри уже умер, пока мне не говорят: «Все хорошо, он не умрет». Еще несколько тестов – и они поймут, был ли это сердечный приступ.

Кажется, что ожидание длится весь день, хотя на самом деле, наверное, минут сорок. Потом ко мне приходят и говорят: «Это не сердечный приступ». Но им нужно знать, какие лекарства он принимает. Его рецепты у меня с собой, в футляре фотоаппарата, я отдаю их и снова остаюсь ждать. Потом приходит старший врач и спокойно объясняет, что лекарства от повышенного давления несовместимы с некоторыми другими, давление Терри упало опасно низко, из-за чего в такси случился приступ предсердной фибрилляции, – не сердечный приступ, хотя, как по мне, чертовски похоже.

Из предосторожности Терри остается в больнице для наблюдения. В тот вечер ко мне присоединяется Энн Хоппе, мы сидим на полу у койки Терри и обсуждаем произошедшее, пока Терри над нами спит сном праведника, а один из больничных приборов каждые две минуты без необходимости пищит, так что нам с Энн каждый раз приходится вскакивать и отключать сигнал.

Где-то под утро звонит мой телефон. Это автосервис в Англии. Закончили ТО и обслуживание моего спортивного мотоцикла. И, может, я хотел бы забронировать тест-драйв «Харлей-Дэвидсона», который им недавно поступил? Я отвечаю, что сейчас нахожусь в Нью-Йорке, в больнице с другим человеком, и не могу ничего бронировать, но… ладно, черт с ним, я просто куплю его сразу, потому что, если я что-то и узнал за последние несколько часов, так это что жизнь предназначена для того, чтобы жить.

Утром Терри в порядке – по его определению порядка.

Вообще-то, он просто в порядке. Словно ничего и не было.

– Ну, – говорит Терри. – Едем в Чикаго.

– Нет, Терри, – отвечаю я твердо. – Это уже не шутки. Возвращаемся домой.

Мы едем в Чикаго. Единственная неохотная уступка со стороны Терри – когда мы будем выступать на мероприятии, не скажем о том, что случилось, ведь мы еще никого не известили в Англии и не хотим, чтобы слухи просочились раньше, чем мы расскажем обо всем лично.

Не проходит и минуты на сцене, как Терри своим лучшим комедийным голосом говорит публике:

– Знаете что? Пока мы ехали в театр, случилась забавная вещь…

Он неисправим, думаю я. Но хотя бы все еще жив.

* * *

В декабре 2012 года скончался сэр Патрик Мур. Ему было 89. Мы приезжали на похороны. Было всего человек пятнадцать, без прессы – даже без местных чичестерских папарацци. Затем мы поехали в Фартингс, дом Патрика, и там делились историями о нем, а Джон Кулшоу прочитал текст его голосом. Затем, согласно воле Патрика, мы зажгли свечу. Он обещал, что, если загробная жизнь существует, задует пламя в ночь похорон, чтобы мы об этом узнали.

Мы постояли, глядя, как непокорно горит свеча. Вот тебе и загробная жизнь.

И вдруг она – пуф – потухла.

В машине по дороге домой Терри сказал:

– Начинаю подумывать, что Господь искушает меня поверить в Него.

Я ответил, что мне иногда тоже трудно не прийти к такому выводу. Но при этом мы согласились, что очень полезно, как Патрик, иметь среди ближайших друзей людей с телевидения – на случай, если понадобится провернуть красиво спланированный трюк в свое отсутствие.

* * *

А весной 2013 года – как сделал бы всякий, чье здоровье непрерывно и радикально ухудшается из-за диагностированной шесть лет назад ЗКА, – Терри полетел на Борнео искать орангутана.

Чистое безумие. Он плохо стоял на ногах, то и дело впадал в замешательство, за ним нужно было внимательно присматривать везде, кроме хорошо знакомых ему мест. А мы летим через полмира в знойную жару и повышенную влажность джунглей на поиски орангутана, которого там не видели уже несколько месяцев. Но так уж захотелось Терри. А мне оставалось только восхищаться – и, полетев с ним, проследить, чтобы он вернулся.

Четырнадцать лет назад, в 1999 году, Терри снял «Приключения Терри Пратчетта в джунглях» (Terry Pratchett’s Jungle Quest), получасовой фильм для цикла «Короткие истории» (Short Stories) от Channel 4 о находящихся на грани вымирания орангутанах в тропических лесах Борнео. До этого он не был замечен в стремлении путешествовать по всему миру, как Дэвид Аттенборо. Да, это он сделал библиотекарем Незримого Университета обезьяну – но просто потому, что подыскивал на эту должность кого-то с длинными руками и умением лазить, которое, опираясь на собственный опыт, находил чрезвычайно ценным для такой работы. И все же хватило одной этой случайной ассоциации. Во время поездки Терри повстречал Кусаси – короля орангутанов на той территории, которую он обследовал, – и они смотрели друг другу в глаза, и Терри этого так и не забыл. Может, не забыл и Кусаси. Но Терри на всю жизнь сохранил любовь к орангутанам и желание их спасти. И, пожалуй, весна 2013 года была отличным временем, чтобы вернуться в джунгли, снова поговорить с тамошними экологами и посмотреть, что сталось с Кусаси, жив ли он еще.

И снова здравствуйте, Крэйг Хантер и Чарли Расселл. После «Жизни с Альцгеймером» мы с Терри зареклись снимать новую документалку. После «Выбирая умереть» зареклись снова, теперь еще тверже. И вот пожалуйста – пакуем противопиявочные носки для съемок «Терри Пратчетт: Перед лицом вымирания».

Носки предоставила BBC, приславшая целый ящик необходимых припасов. «Что вы там пришлете? – спрашивал Терри. – Банан?» Нет, они прислали противопиявочные носки и другую плотную одежду, аптечку предусмотрительного путешественника – а также, раз уж Терри об этом упомянул, банан.

«Принеси мой рюкзак с чердака», – попросил Терри. Я принес. Он был ужасно пыльный – и вонючий. Я его расстегнул, перевернул – и вместе с дождем засохшей почвы на свет показались те самые ботинки, которые Терри носил на Борнео в 1999 году и с тех пор ни разу не доставал.

Вот так и началось это безумное и отчаянное приключение – хотя первый его этап был не таким уж и отчаянным. Мы полетели в Джакарту с Singapore Airlines Suites – должно быть, самой пафосной авиакомпанией в истории: это все равно что сидеть в собственном пульмановском вагоне, только в небе. В наших с Терри летающих апартаментах было по две спальни на каждого и гостиная с 32‐дюймовым телевизором, на котором мы смотрели фильмы.

Впрочем, после этого уровень комфорта резко упал. Мы приземлились в Джакарте и переночевали в отеле аэропорта FM7, где встретились с нашей съемочной группой, прилетевшей заранее. Утром Терри был в скверном состоянии. Он всегда легко справлялся с джетлагом, но Альцгеймер, похоже, лишил его и этого навыка. С едва стоящим на ногах Терри мы поехали на такси в центр Джакарты. Движение было ужасным, жара – удушающей, пробиваться через пробки пришлось три часа. Более того, с нами ехал оператор, поэтому мы не могли включить кондиционер: от него в лучшем случае запотел бы объектив, а в худшем – полностью испортилась дорогостоящая аппаратура. Не самое удачное начало. Но мы все-таки встретились с Чарли и отправились в ресторан, чтобы обсудить наши планы. Мы просидели совсем немного, когда Терри буквально упал лицом на стол. Он выбился из сил и заснул прямо на скатерти. Рози Маршалл, наш координатор, пришла на помощь. В том ресторане оказалось несколько спален на час. Если угадаете, для чего они использовались, пирожка на полке вам не будет, но достаточно сказать, что обычно – не для того, чтобы отойти от джетлага. И все же Рози сняла для Терри комнату, и он отправился в нее без сопровождения, чтобы отлежаться. Пока он отдыхал, Чарли сидел в ресторане и мрачно вычеркивал пункты из плана.

Через пару часов мы разбудили Терри и отвезли обратно в отель – слава богу, теперь поездка заняла куда меньше трех часов. Я думал, все уже кончено, к черту фильм. Здоровье Терри прежде всего. В отеле я поговорил с ним наедине и предложил лететь домой. Но Терри вновь неожиданно воспрял духом, как у него это бывало. Он и слышать ничего не желал. Через десять минут в его номере нас оснастили скрытыми камерами, после чего мы отправились обратно в город, на рынок, чтобы собрать материал о торговле редкими животными.

Еще два дня мы снимали в городе – Терри уже забыл о джетлаге и находился в неизменно хорошей форме, – потом вылетели в Пангкалан-Бун, где встретились с Эшли Лиман из Фонда орангутанов и продолжили съемки, после чего отплыли на лодке-клотоке вглубь джунглей^9. Там Терри радостно носился по тропинкам среди зарослей – однажды даже по бедра увяз в болоте. В джунглях мы провели две недели. Две недели без вай-фая и мобильной связи. Две недели в поисках Кусаси^10.

Чарли хотел, чтобы мы с Терри поговорили на камеру о конце – конце Терри. Он хотел снимать на лодке, представляя, что мы будем скользить в ночи в низовья реки и заговорим на красивом фоне среди светлячков. Вышло так, что пошел дождь и покончил со светлячками, но попытаться мы попытались. Однако Терри быстро прервал разговор, вскинув руку, как в свое время в инциденте «СКОЛЬКО ЕЩЕ?» на съемках «Жизни с Альцгеймером». Но мы с ним все же поговорили – наедине, в лодже «Римба», где поселились. У меня с собой был «Айпад», и под конец поездки мы поставили на нем музыку и пили пиво. Тут заиграла Looking for a Destination моего дорогого друга Чарли Лэндсборо, погрузив нас в меланхоличное настроение. Мы ударились в воспоминания. Говорили о временах, когда я только начал у него работать и впервые сопровождал его в лондонский офис Transworld, – как я в то утро приехал в пиджаке. Ну, я же не знал, в чем ходят к издателям, – решил, нужно выглядеть официально. Наверное, я представлял себе Патрика Дженсона-Смита – других лондонских издателей я тогда еще не видел, – бродившего по конвенту Плоского мира в его синем блейзере с золотыми пуговицами. Увы, мой костюм вряд ли нашел бы место в гардеробе Дженсона-Смита. Это был пиджак цвета хаки из «Мистера Байрита», уже заметно поношенный.

Терри смерил меня взглядом и сказал:

– О боже, это заместитель управляющего.

Подколки не прекращались до самого Лондона: «Вас хочет видеть замуправляющего… Вам придется поговорить с замуправляющего…» Он довел меня до того, что, когда мы доехали до Илинга, я сбегал в «Маркс энд Спенсер», купил джинсы, рубашку и джемпер и переоделся прямо в машине перед тем, как войти в здание. С того дня я всегда приходил на работу в джинсах и футболке^11.

Мы смеялись, вспоминая и обсуждая, как много прошли, как много пережили вместе. Наконец я спросил Терри, есть ли у него пожелания насчет церемонии прощания.

– Быть там, – ответил он.

Потом он заговорил о Грэме Чепмене – и я сразу понял, к чему он ведет. Когда Чепмен умер в 1989‐м, в возрасте 48 лет, его коллега по «Монти Пайтону» Джон Клиз заявил в надгробной речи, будто слышит, как Чепмен нашептывает ему на ухо и просит «стать первым человеком, который скажет на британской церемонии прощания “fuck”». Теперь Терри торжественно велел мне произнести во время церемонии слова «fuck» и, для верности, «bugger»[94] перед публикой, в которой, знал он, будут и мои родители^12.

Я спросил:

– Как думаешь, тебя еще будут читать через триста лет, Терри?

– Господи боже, нет, – ответил он. – Через триста лет мы будем есть друг друга.

Еще мы приступили к списку «Дюжина вещей, которые надо успеть перед смертью». Но далеко не продвинулись. Терри заявил, что хочет слетать на космическом корабле «Вирджин Галактик»; открыть месторождение рубинов в Конго; слетать назад во времени и посмотреть на перестрелку у корраля О‐Кей; и написать бестселлер. Последнее он сделал. Даже два раза.

Наконец, хотя разговор был о другом, я сказал, какой для меня честью было находиться рядом с ним столько лет.

– Честь для тебя? – искренне удивился Терри.

– Да, настоящая честь, – сказал я.

– Твоя честь – моя честь, – ответил Терри.

Что, кажется, задумывалось как комплимент, но, как и со многими комплиментами Терри, поди разбери.

СНОСКИ

1 Приходили письма от людей, цитировавших пассажи о Смерти на похоронах, но также и от людей, цитировавших пассажи о Смерти на свадьбах. «Спасибо за письмо, – только и мог ответить Терри. – Что тут еще сказать скромному человеку?»

2 Немногим меньше туалета проректора Терри впечатлил сам проректор. Доктор Джон Хегарти обладал гривой седых волос и роскошной белой бородой, которой Терри оставалось только позавидовать. «Какой из вас ученый, – сказал он. – Вы похожи на кинозвезду».

3 Обычным заказом стали суши и сливовое вино. Другим обязательным блюдом был ирландский «ступ» – одновременно суп и рагу – в кафе Научной галереи.

4 Выходя тем утром из «Уэстина», мы заметили крайне необычную картину – развевающийся над Тринити-колледжем «Юнион Джек».

5 Антония Байетт добавила: «По-моему, его безумные сноски появляются, потому что он не может остановить свой беспокойный разум, а наши беспокойные разумы следуют за ним». В этой сноске я хочу сказать Антонии Байетт, что, по-моему, она абсолютно права.

6 Когда «Дело табак» получил премию Вудхауса за юмористический роман, Терри имел честь видеть, как названием его книги по традиции окрестили глостерширскую пятнистую свинью. Возможно, Дело Табак – не самая привлекательная кличка, но, учитывая, что других в этой выдающейся компании звали Время Зверинца (Zoo Time), Задница (The Butt) и Ребенок Бриджит Джонс (Bridget Jones’s Baby), может, Делу Табак еще стоит быть благодарным.

7 Другое запрещенное слово у Терри: «прикольный». Он считал, что «прикольно» – это совсем не прикольно.

8 «Чудо-Сисси» – в «Дело табак» весельная баржа, переправлявшая железную руду, кур и гоблинов из деревень Сто Лата в Щеботан. Тут же не нужен спойлер-алерт? Прошу прощения, если нужен.

9 Клоток назван в честь шума, который издает.

10 Нашли мы его? Не скажу. Не забывайте, здесь без спойлеров. Фильм легко можно посмотреть онлайн.

11 И, спешу добавить, не от «Маркс энд Спенсер». То был крайний случай.

12 Я покорно исполнил горячие пожелания Терри в «Барбикане» 14 апреля 2016 года. Как еще сказал Клиз о Чепмене, «Все ради него, кроме бессмысленного хорошего вкуса».

20. Коварный диван, дублинские креветки навынос и горький, горький конец

Однажды утром я сижу в Часовне, жду звонка о том, что пора забирать Терри из дома. Вот до чего мы дошли. Он больше не может в одиночку пройти и этот короткий путь. Я веду его в Часовню под руку. Темными вечерами ему иногда нужно помогать дойти до машины.

А между этими прогулками с сопровождением – день в его кабинете. Утром я делаю его «бульк», кофе с каплей бренди – а бренди, с радостью объяснял всем Терри, входит в Британскую фармакопею, а значит, считается лекарством^1. Если он плохо спал – а это случалось часто – ему придется досыпать днем. И, вероятно, ему понадобится как минимум одна смена одежды – за ней я хожу на кухню к Лин^2. А потом помогаю ему одеться в чистое, и мы возвращаемся к работе – работе, которую он твердо настроился делать до самого конца. Потому что работа всегда была важнее всего, но теперь приобрела дополнительное значение. Работа – последняя линяя обороны Терри против жестокой болезни, лишающей его самого себя. Пока он пишет, он остается Терри Пратчеттом.

А значит, сколько потребуется, столько я и буду помогать ему писать.

И вот в это утро я жду звонка о том, что пора идти за ним. Но тут дверь сама со стуком распахивается и в нее влетает Терри.

– Дорогая, я дома!

Я вскакиваю с кресла и бросаюсь к нему. Я ошеломлен. Это невероятно – полнейшее преображение. Недавно ему изменили дозу «Арицепта» – и это, похоже, творит чудеса: Терри может дойти до Часовни самостоятельно; Терри распирает от энергии, и он явно готовил эту шуточку по дороге из дома; Терри как будто побывал на той стороне Альцгеймера и теперь вернулся с репортажем из первых уст.

В основном он рассказывает о тумане. Он сидит со мной в Часовне, в своем кресле, и говорит, на что были похожи прошлые месяцы: на туман. И он пытался пробиться, прорваться через этот туман, но ему не удавалось. Он понимал, что что-то не так, но туман сгущался – и он не мог из него выбраться.

Но все это неважно: он хочет срочно обсудить сад. Когда он в последний раз срочно обсуждал что угодно, кроме книг? Он вспоминает, что планировал заменить батарейку в датчике уровня дождевой воды в водосборнике под конюшнями, для орошения сада. Можно с этим что-то сделать?

– Да, Терри! Конечно можно!

А затем он, разумеется, хочет работать. Потому что работа – это дело Терри Пратчетта; работа – это и есть Терри Пратчетт. Я открываю файл – и слова текут свободно, как не текли уже несколько месяцев, и мы целый рабочий день пишем роман «Поддай пару!».

Про себя я называю это Днем Чудо-Лекарства^3. Тем вечером я еду домой и думаю: «Боже, он вернулся».

На следующее утро я сижу в Часовне и жду, когда распахнется дверь и влетит Терри.

– Дорогая, я дома!

Все жду.

И жду.

А потом мне звонят.

Я иду в дом, забираю его и веду в Часовню под руку.

Сегодня он не в форме. Работа идет медленно.

На следующий день ему еще хуже. Работа идет еще медленнее.

Сокрушительное разочарование. Эффект «Арицепта», единственного препарата в нашем арсенале, сходит на нет. Снова надвигается туман и быстро его проглатывает, но теперь я уже знаю, что ни он, ни я ничего не можем сделать, чтобы он не пропал полностью.

* * *

В конце 2012 года, выбирая, что написать после «Финта», Терри, как обычно, рассматривал несколько вариантов. Была задумка плоскомирского романа «Сливай воду!» (Running Water). В нем Мойст фон Липвиг выступил бы в роли Джозефа Базэлджета[95] Плоского мира, а речь бы пошла об объявлении лордом Витинари «Великого Начинания» – постройки в Анк-Морпорке водопровода и канализации. А для этого неизбежно потребовалось бы перекопать город, и тогда нашелся бы другой, более древний Анк-Морпорк под нынешним, а потом и еще один, еще более древний, и те откопанные Анк-Морпорки оказались бы не такими уж мертвыми и погребенными.

Я думал, к этой идее Терри и склоняется. Он уже какое-то время назад пообщался с управляющим полями орошения в Сомерсете и тот с радостью согласился ему все показать. Назовем это сбором материала. И угадайте, кто бы его сопровождал. Когда Терри в итоге отказался от «Сливай воду!», я скорбел по упущенному жизненному опыту.

Затем – «Дери налоги!» (Raising Taxes), где главным героем тоже стал бы Мойст фон Липвиг, в этот раз назначенный старшим налогосборщиком и натравленный на граждан Анк-Морпорка, чтобы своими хитростью и обаянием убедить их не только платить налоги, но и делать это с радостью. Это тоже выглядело неплохой задумкой.

Еще Терри заговорил о драматическом потенциале убийства одного из важных персонажей – не уточняя какого. Много лет назад Филиппа Дикинсон уже упоминала об этом приеме, и Терри был потрясен.

«Он изумленно воззрился на меня и спросил: “Зачем?” – говорит Филиппа. – Зачем лишаться хорошего персонажа, которого хватит еще на несколько книг?»

Впрочем, теперь время было на исходе, и идея явно предстала в ином свете. Но кому из персонажей могло не повезти? Судя по нашим обсуждениям, я предполагаю, что лорду Витинари. Он бы каким-то образом умер, но потом, под конец книги, мы бы раскрыли, что на самом деле он жив и все это время дергал за ниточки Мойста фон Липвига. Могло ли это стать частью сюжета «Дери налоги!»? Возможно. Но Терри отказался от этой задумки.

Взамен он решил, что Плоскому миру пора пережить промышленную революцию. У Терри была теория, что паровой двигатель может появиться только в культуре, готовой к паровым двигателям, – и в Плоском мире явно настало время паровых двигателей. В конце 2012‐го и начале 2013‐го мы писали то, что станет последним взрослым романом Терри о Плоском мире – «Поддай пару!».

Писалось тяжко. Становилось труднее за всем уследить. Отдельные предложения блистали по-прежнему, хватало деталей и целых сцен, которые просто пели, лоскуты по-прежнему выглядели интересно. Но к чему все это шло? Я впервые поймал себя на том, что переживаю о направлении. Сцены накапливались и накапливались, в углу экрана росло и росло число слов, и все же единое, кристаллизующее видение, которое бы сделало из разрозненных сцен роман, не появлялось. Во время работы всегда был волшебный момент «эврики», когда однажды утром Терри входил в Часовню и объявлял: «Есть! Я все понял», – и вдруг все вставало на свои места, и с той минуты мы точно знали, о чем роман. Когда же теперь ждать «эврику»?

Мы уже работали семь дней в неделю, отчаянно стараясь доделать книгу, но конца ей так и не было видно. Я не мешал ему диктовать – а что еще оставалось? Терри жил, чтобы писать, и каждый день, когда он писал, он был живым. Раньше ничего, что он делал, каким бы шальным и бесприютным оно тогда ни казалось, не пропадало понапрасну. Оно отправлялось в Яму и рано или поздно обретало дом. К тому же всегда наступал великий день, когда Терри проходился по всему тексту, монтировал и тасовал сцены, подравнивал, шлифовал и полировал, пока текст не становился романом. Но теперь ничто не предвещало этого дня, и меня наполняла паника. Он просто выгружал из головы сцены – прекрасные сцены, одну за другой. Книга росла и росла. К концу марта 2013 года мы дошли до 130 тысяч слов – объема «Незримых академиков».

Тогда я и сказал Терри: «Давай пока ненадолго отложим кайло и посмотрим, что у нас получилось». На тех выходных я сам прошелся по тексту, удаляя повторы и сцены, заводившие в тупики, и с упавшим сердцем осознал, что сюжетного направления так и нет.

Мы оказались на новой территории. В понедельник утром я позвонил Филиппе Дикинсон. Впредь мы будем полагаться на ее редакторский гений как никогда. Сейчас мы имели на руках, по сути, неопрятный ворох бессвязных лоскутов. Филиппа смогла их расстелить, разглядеть в них узор, найти пробелы, а потом направить Терри туда, где надо было заполнить дыры и наложить стежки. В следующие месяцы мы с ней общались дважды в день. Каждое утро, оценив прогресс предыдущего дня, она звонила и говорила, что стоит попробовать теперь. И каждый вечер я звонил ей с отчетом о том, куда с моей подачи зашел Терри. Из этого мучительного, трудоемкого и подтачивающего терпение процесса наконец родился «Поддай пару!». Без надзора Филиппы и ее способности видеть текст в целом и направлять процесс книга никогда бы не обрела свой нынешний вид.

– Кому хочешь ее посвятить, Терри? – спросил я, когда мы закончили.

– Нашим отцам, – сказал Терри

– Имеешь в виду, своему отцу?

– Нет, – ответил он. – Нашим отцам.

И продиктовал для титульной страницы:

Посвящается Дэвиду Пратчетту и Джиму Уилкинсу – двум блестящим инженерам, которые привили своим детям любознательность.

Я был горд как никогда. Но книга все еще меня беспокоила.

Той осенью я сопровождал Терри на Всемирный конвент фэнтези 2013 года в брайтонском отеле «Метрополь». Там я провел с ним интервью на сцене – очередное выступление дуэта Терри и Роба; как оказалось, последнее. На выходе я прошел мимо Малкольма Эдвардса.

– Это было прекрасно, – сказал он. – Ты задавал прекрасные вопросы. – Небольшая пауза. – И сам на них отвечал.

Так я и понял, что все кончено. Это последнее появление Терри на сцене.

На том конвенте мы столкнулись с Дженнифер Брель. Когда она подошла к нему, Терри отшатнулся. «Я вдруг испугался, что ты меня убьешь», – сказал он и расплакался. Права на американское издание Терри недавно перешли от HarperCollins к Knopf Doubleday, лишив нас незаменимого вклада Дженнифер в «Поддай пару!» – лишив нас Дженнифер в принципе. Ужасно жаль, и, на мой взгляд, это было неправильное решение, но таков уж бизнес, никто не держал обиды. Мы пошли на ужин с Нилом Гейманом, ели устрицы Килпатрик и хорошо провели вечер^4.

Снаружи, перед тем как мы сели в машину, Дженнифер попрощалась с Терри.

«Я обняла его, – говорит она. – И уже знала, что вижу его в последний раз».

«Поддай пару!» вышел, когда я находился в коротком отпуске во Флориде. Я уже весь извелся, гадая, как книгу примут читатели. На вилле, завернувшись в одеяло, я открыл первые отзывы на Amazon. И тут же сбылись мои худшие страхи. Я прокручивал страницу дальше и дальше: одна звезда, две, одна… «Персонажи сами на себя непохожи… стиль другой… совсем не как прошлые книги Пратчетта… неинтересно, не смешно, не Пратчетт». Я закрыл ноутбук и накрылся одеялом с головой.

Двух суток не прошло, как фанаты встали на защиту Терри, не готовые отмалчиваться, особенно сейчас, и рейтинг книги подскочил до 4,6. Что ж, благослови их за это Господь. Но их рецензии были однострочными. А длинные и взвешенные говорили другое. И, как ни больно это признавать, думаю, более взвешенные были правы. Эта книга – упущенная возможность. Я знал, что истинная победа «Поддай пару!» в том, что она вообще существует.

* * *

А потом пришел 2014‐й, и мы начали терять его на скорости 100 миль в час.

В том году мы работали над «Пастушьей короной» – последней книгой о Тиффани Болен, последней книгой Терри Пратчетта. И слова по-прежнему шли, но теперь ему приходилось их нащупывать. Теперь он тянулся сомкнутой рукой, словно пытался выхватить неуловимые слова из воздуха. И в конце концов их находил. Но на поиски требовалось больше времени, и наблюдать за этим было мучительно. Даже сейчас каждый день попадался бриллиант. Каждый день было что-то великое. Но, как и с «Поддай пару!», он не мог увидеть картину целиком. Книга никак не обретала форму.

Еще он много спал. И это тоже было больно видеть. Терри всегда был полной противоположностью человека, кому нужно вздремнуть посреди работы, – проводил в движении весь день напролет. Теперь сон мог одолеть его в любой момент. Я заказал для Часовни двухместный диван с откидывающейся спинкой. Кресел, на которых удобно было бы спать, в Часовне не было. Я поставил его перед окном. Терри тут же захотелось его испытать. Он сел, я потянул за рычаг. Может, я потянул слишком сильно, но механизм сработал быстрее, чем мы ожидали. Ноги Терри подпрыгнули на подставке, голова откинулась назад, и шляпа надвинулась на глаза. Он даже не вздрогнул. В таком положении и заснул, и проспал добрых два часа.

Все еще бывали хорошие дни. Той весной Музей историй в Оксфорде провел фотовыставку «26 персонажей», для которой писатели переодевались в любимых персонажей из детства. В Часовню приезжал известный фотограф Кембридж Джонс, и Терри, горячий поклонник Музея историй, изобразил – причем довольно убедительно – Вильяма Брауна Ричмал Кромптон, с рогаткой и голыми коленками^5. Посетил он и вечер открытия, и получил такое удовольствие, что велел мне оплатить счет за столиком актрисы Оливии Колман на другом конце ресторана, куда нас занесло после мероприятия^6.

Еще хороший день: март, в гости приехал Дэйв Басби.

«В конце Терри сказал: “Так здорово, мне очень понравилось, давай повторим”, – рассказывает Дэйв. – Но сам то и дело откладывал. Не хотел, чтобы я видел его таким».

И еще хороший день: 27 мая. Тогда Терри присвоили десятую и последнюю почетную докторскую степень – от Университета Южной Австралии в Аделаиде. Туда перешел из Тринити-колледжа Дэвид Ллойд, на должность помощника казначея, и мы вместе учредили стипендию имени Терри, чтобы спонсировать программу студенческого обмена между Дублином и Аделаидой. Терри явно не доехал бы на церемонию, и мы решили, что в таком случае Аделаида приедет к Терри – и степень ему присвоят в Часовне. За пару недель до этого Дэвид написал мне по электронной почте: «Ничего, если 27‐го будет присутствовать Критен из “Красного карлика”?» Естественно, Терри не возражал, пусть даже конкретную причину его приезда никто так и не прояснил. И в назначенный день Дэвид явился на новенькой электрической «Тесле S» вместе с актером Робертом Ллевелином^7. Он не только привез актера одного из самых любимых сериалов Терри, но и предусмотрительно прихватил докторскую шапочку – естественно, в австралийском стиле, со свисающими с полей пробками от мух. Терри написал речь для выпускников 2014 года, я прочитал ее на камеру, и ее показали на торжественной церемонии в августе. Это были теплые и веселые часы.

Но поведение Терри понемногу становилось все более эксцентричным – и порой, не буду отрицать, забавным. Его поиски растопки для двух дровяных печей Часовни – в том объеме, какой был ему по силам, – приобрели непредсказуемый характер. Однажды он пришел в Часовню с немаленькой веткой яблони. Не знаю, где он ее взял, но она была еще свежей и даже с яблоками. Затем Терри запихал стонущую ветку в печь, вместе со всеми яблоками. Или как минимум запихал, насколько смог: когда он закончил и печь была полна, процентов 90 ветки все еще лежало на полу.

Потом был день, когда он объявил мне, что пожертвует 50 тысяч фунтов Фонду орангутанов. Он взял трубку, и я услышал, как он сказал: «Алло? Это Терри Пратчетт. Я решил дать вам 50 тысяч фунтов». Видимо, на том конце последовали понятные возгласы удивления и благодарности, потом Терри повесил трубку.

К сожалению, позвонил он не Эшли Лиман из Фонда орангутанов, а Одри Свинделс из Почтового музея Бата. Эшли и Одри находились рядом на быстром наборе. То есть Терри промахнулся совсем чуть-чуть, но все-таки промахнулся. Эта оплошность выплыла на свет через несколько дней, когда Одри из музея перезвонила для дальнейших обсуждений – а чек Терри уже ушел Эшли в Фонд орангутанов. Пришлось мне объяснять, что произошло недоразумение. Но Одри на радостях уже рассказала о щедром пожертвовании Терри Пратчетта попечителям музея. В данных обстоятельствах все были очень понимающими, но мы решили, что в будущем стоит ограничить безнадзорные звонки Терри.

Но бывали и совсем не забавные случаи. Однажды в субботу вечером Терри позвонил мне домой из Часовни часов в одиннадцать. «Что-то пищит, ты не слышишь?» Я решил, что мы это уже проходили с фантомными звуками в доме. По телефону я ничего не услышал и сказал, что ему пора ложиться, пусть Лин проводит его в дом. С шумом мы разберемся утром – если он вообще есть, в чем я сомневался. На следующий день, в 7:20, телефон зазвонил снова. «Я все еще в Часовне, – сказал Терри, – и здесь все еще что-то пищит». Я и в этот раз не поверил, но поехал к нему поскорей. Писк издавал бесперебойник компьютера, через случайные промежутки времени. Терри переживал всю ночь и не мог найти источник. Он пытался уснуть на коврике в Часовне.

Он рассказал мне, что видел о нас сон. «Ты стоял позади меня, – сказал Терри, – а мой мозг был из серого песка. И ты пытался его удержать, но серый песок сочился сквозь пальцы, и у тебя ничего не получалось».

Удерживать мозг Терри, неумолимо ускользающий сквозь пальцы… да, на это и были похожи последние месяцы.

Мы искали утешения в никогда не подводившем удовольствии от покупки шляп. Вечная истина Терри: «День с новой шляпой – это очень хороший день». Мы попросили водителя отвезти нас в «Эльм» в Берфорде – магазин, где, как мы знали по опыту, продают настоящие австралийские шляпы акубры. Не успели мы выйти на Хай-стрит и сориентироваться, как Терри вдруг шагнул к оживленной дороге. Я схватил его, боясь, что он попадет под машину, а он взмахнул рукой, чтобы удержать равновесие, и с силой задел меня по лицу. И вот теперь два взрослых человека боролись на обочине. Как это выглядело со стороны? Терри узнавали на каждом шагу – как мне в такие моменты защищать его имидж? Наконец мы оправились и вошли в магазин. И купили шляпу, и получили удовольствие. Но по дороге домой было темно, лил дождь, встречные фары преломлялись в лобовом стекле с бешено работающими дворниками. Терри на переднем сиденье стало страшно. Он решил, что его обстреливают лазерами. Мы были в «Звездных войнах», на борту «Тысячелетнего сокола», под огнем имперских TIE-истребителей. Это было бы смешно, если бы Терри не завывал от растерянности и ужаса – по-настоящему, по-звериному; он закрывался руками, а я сзади пытался обнять его за плечи и успокоить, убедить, что это пустяки, только фары и дождь.

Каким-то образом мы добрались до дома, каким-то образом продолжили жить дальше.

В том году Терри наконец согласился опубликовать сборник своих статей – «Опечатки», книгу, которую забросил восемь лет назад из-за дерзости издателей, посмевших предложить слишком большой аванс. Нил Гейман прислал свое предисловие. Оно было прекрасно – даже лучше, чем я ожидал. В нем Терри описывался со стороны, с которой еще никому не приходило в голову его описать, со знанием и очевидной любовью. И Нил смело поднял тему гнева Терри – в нем он видел топливо, питавшее двигатель Плоского мира.

Но нельзя было не понять, что это еще и некролог – прощание. Я сидел на лестнице, ведущей на антресоли Часовни, и читал его Терри вслух, но, когда дошел до фразы «Я злюсь, потому что скоро потеряю друга»[96], у меня сдавило горло. Я ждал реакции Терри.

– Ну, не думаю, что все было именно так, – сказал он. Его зацепила история Нила о том, как они из-за Терри опоздали на радиоинтервью в американском туре по «Благим знамениям».

– Лучше покажи моей жене, – попросил он.

Я пошел в дом и, сидя на кухне, прочитал предисловие Лин, вернувшись к словам о гневе Терри и вновь запнувшись на фразе о скорой потере друга^8. Лин посидела, подумала, явно сравнивая слова Нила и собственный опыт жизни с Терри. Наконец она сказала:

– Пожалуй, он и правда бывает ворчливым.

В августе я поехал на конвент Плоского мира в Манчестер без него. Впервые он пропускал британский конвент в свою честь с самого их основания в 1996 году. Было ужасно. Он плакал, когда я уезжал без него. Но везти его туда – четыре часа до Манчестера, ночевка в отеле, – и вывести на люди, рискуя его опозорить… мне это казалось чем-то невозможным. За годы, прошедшие с тех пор, я не раз беспокойно возвращался к этому решению и спрашивал себя, не стоило ли все-таки взять его с собой. Несомненно, само мероприятие, тепло и любовь фанатов придали бы ему сил, как и всегда, и может, этих сил хватило бы, чтобы преодолеть трудности поездки. Но тогда, глядя на Терри, зная нашу ситуацию, я думал, что это нереально, чревато рисками. Но как же ему было больно. Я как мог старался не задумываться о будущем, но он наверняка уже знал, что не доживет до следующего конвента. Знали это и фанаты в Манчестере. Атмосфера была теплой, но и подавленной. Праздник без хозяина. Трудно было избежать ощущения, что уже начался траур.

Когда я вернулся в Часовню, мы продолжили писать «Пастушью корону». Работая, он оставался Терри Пратчеттом. И его разум по-прежнему выдавал такие предложения, что можно было только диву даваться. Но были и целые периоды, когда он буксовал.

– Терри, – сказал я однажды за работой. – Мы заходим в сарай – что мы видим?

Я знал, что он любит сарай не меньше меня: прибитые под полками банки из-под джема, аккуратно нарисованные на стенах очертания инструментов, всяческие особые запахи… Это была его любимая территория, и я думал, что там он сможет расправить крылья. Но нет, практически ничего. У него не получалось. Он больше не мог представлять места.

Так же было, когда мы писали отрывок для того, что стало бы романом «Черепаха останавливается», и заводили читателя внутрь Великого А’Туина.

– Терри, мы внутри звездной черепахи. Что мы видим?

– Пространство огромное, как собор.

– Наверное, побольше…

– Огромное, как город.

– Наверняка еще больше…

В «Пастушьей короне» он снова и снова писал одну и ту же сцену. Это сцена в самом начале истории, когда матушка Ветровоск размышляет о смерти. И каждый раз, переписав ее, он думал, что книга закончена.

– Терри, мы это уже писали.

– Правда?

Это была не книга, а боль. И вновь нас выручила замечательная Филиппа Дикинсон. Мы вернулись к обязательным звонкам дважды в день. Каждое утро она предлагала направление, каждый вечер я отчитывался, куда мы зашли. И снова она находила ниточки и советовала Терри потянуть за них. Книга продвигалась с трудом, мучительно медленно. Но мы знали: каждый день за работой – это день, когда Терри все еще писатель. А каждый день, когда Терри все еще писатель, – это день, когда Терри все еще жив. И мы работали.

– Когда ты понял, что у меня больше не получается? – спросил он однажды ни с того ни с сего.

– В каком смысле, Терри? – сказал я. – Все у тебя получается. Ты же великий Терри Пратчетт. Конечно, у тебя все получается.

Он посмотрел на меня.

– Когда ты понял, что у меня больше не получается?

Он не просил льстить. Не просил его утешать. Не сейчас. Он просил честности. И хотя бы это я был обязан ему дать. И я задумался. И назвал случай, совсем недавний, когда он велел подчистить надиктованный отрывок. А затем, как обычно, прочитать его вслух. И я прочитал, а он ничего не поправил и не изменил – ни разу за весь отрывок. И меня это поразило. Потому что Терри всегда хотел что-нибудь поправить или изменить. Всегда.

Он задумался.

– Нет, у меня перестало получаться не тогда, – в конце концов сказал он. – Тогда ТЫ наконец-то стал ЛУЧШЕ!

И громко рассмеялся. И я рассмеялся вместе с ним.

Последние недели в кабинете запомнились мне бесконечной чередой прощаний, о которых никто не говорил как о прощаниях, – длинной вереницей последних визитов, которые нельзя было вслух назвать последними.

Приезжал Бернард Пирсон, уже с тростью, и когда в конце его визита они вдвоем спускались по склону от Часовни, Терри держался за его руку.

«Терри мне сказал: “Знаешь, Бернард, а ведь когда-то я был Терри Пратчеттом”. А я ему ответил: “Знаешь, Терри, а ведь когда-то я умел ходить”».

Приезжал Колин Смайт со своим партнером Лесли, – тот самый Колин, что проработал с Терри сорок несравненных лет. Он привез еду для пикника: яйца по-шотландски, пирог со свининой, приправы… Мы накрыли стол в Часовне, а потом я вышел и оставил их предаваться воспоминаниям.

Приезжал Нил Гейман. Я забирал его с вокзала в Солсбери. За короткий период с тех пор, как он видел Терри в последний раз, произошло сильное ухудшение, и я не знал, как его об этом предупредить. В прошлый раз Нил приезжал в особняк в начале осени 2014 года, когда Дирк Маггс выпускал радиоверсию «Благих знамений» для BBC Radio 4. У Нила с Терри были камео полицейских – с логичными именами Нил и Терри, – которые болтают в патрульной машине, что мы тогда и записали. Я думал, у Дирка на пульте есть специальная кнопка: нажмешь – и кажется, будто люди говорят в машине, – но нет: чтобы казалось, что люди говорят в машине, они должны говорить в машине. Мы воспользовались моей, стоявшей перед Часовней: Терри и Нил сидели на передних местах, Дирк записывал их с заднего.

Тогда Терри не мог прочитать свои реплики, но мог повторить их за другими. Теперь, знал я, он не смог бы и этого. Теперь, когда вошел Нил, Терри практически не обратил на него внимания. Я разложил в библиотеке столик, чтобы они сели друг напротив друга. Нил говорил, погружался в прошлое, извлекал оттуда воспоминания, рассказывал о времени, когда они ездили в тур по «Благим знамениям». Но Терри все не реагировал. Я решил оставить их вдвоем и сходить в паб за обедом. Может, дублинские креветки навынос приведут Терри в чувство. Раньше уже приводили.

Я уже выходил, когда услышал, как Нил запел. Это были первые строчки Shoehorn With Teeth – их с Терри любимой песни группы They Might Be Giants. И Терри присоединился. Он повысил голос, и Shoehorn With Teeth разнеслась по Часовне.

Я оставил их петь. Вернувшись с едой, я услышал голос Терри, оживленно что-то рассказывавшего Нилу. Я разложил креветки и оставил их наедине – двух писателей-мультимиллионеров, обедающих из полистироловых коробок за шатким раскладным столиком. В машине по дороге на вокзал Нил сказал, что Терри попросил его написать сценарий «Благих знамений». Их не экранизировали при жизни Терри – но, может, экранизируют после. «А никто не любит нашу старушку так, как ты», – сказал Терри.

Пятница, 5 декабря 2014 года – его последний день в кабинете. «Пастушья корона» закончена. Стала бы она лучше, поработай мы еще месяц? Скорее всего, да. Но, как всегда, говорил Терри: «За месяц я могу сделать книгу на три процента лучше. Но через месяц я тоже скажу, что за месяц смогу сделать книгу на три процента лучше»9.

Он не успел вставить последний твист, который придумал во время работы над книгой. Терри предположил, что покойная матушка Ветровоск на самом деле могла временно перенести свое сознание в кошку Эй, чтобы в конце вернуться в стиле Йоды, Энакина Скайуокера и Бена Кеноби в «Возвращении Джедая». И тогда Смерть забрал бы ее только в эпилоге, а матушка объявила бы: «Теперь я ухожу на своих условиях». Но времени не оставалось. Хочешь – не хочешь, а где-то заканчивать надо, такова жизнь.

Вскоре после пяти часов вечера мы закрыли файл. Терри сделал два звонка – Роду Брауну и Марку Бумле, своему бухгалтеру. Потом я отвел его на кухню, где Лин уже давно разложила на полу подушки на случай, если он упадет. С кухни он позвонил Рианне. «Надеюсь, я был хорош, – сказал он. – Мог бы быть лучше…» Он плакал.

После этого я посидел с ним, мы поговорили о том, какая книга станет следующей. Может, «Дери налоги!»? Возможно. Но вариантов еще так много…

На выходных он упал. Лин уложила его в постель на первом этаже в гостиной и закутала. Но больше он не поднимался. В понедельник Лин позвонила доктору Ноддер, нашей подруге и деревенскому врачу. Доктор Ноддер приехала и осмотрела Терри. Она сказала, что у него пневмония, и вызвала «Скорую». Вышла от него в слезах. Мы выпили на кухне, я рассказывал ей о «Пастушьей короне», о том, что книга выйдет осенью и Терри есть чего ждать. Она ответила: «Роб, осенью Терри уже не будет». Я так привык это отрицать, делать вид, что до конца еще далеко. Но конец уже наступал.

Его забрали в больницу. Я навещал его в первые три дня, и каждый раз он был без сознания. На четвертый, когда я пришел, койка стояла пустой. Внутри меня все оборвалось. Я метался по палатам, хлопал дверьми, пытаясь узнать, что случилось. Наконец меня направили в отделение для больных с деменцией. «Не волнуйтесь, – сказали мне. – Его перевели туда». Когда я ворвался, он сидел на койке с пластиковой кружкой чая в руках.

– Привет, Роб, – сказал он. – Это ты?

Потом наклонился ко мне и начал заговорщицки рассказывать, что надо перевести уток выше по склону. Потом осекся и рассмеялся.

– Какая-то чушь, да?

– Да, Терри, – ответил я, – но это наша чушь.

Это был наш последний нормальный разговор^10.

Он пролежал в больнице все Рождество. А потом, в конце января 2015‐го, вернулся домой, и Лин наняла нескольких сиделок.

Это были последние недели. Иногда он вскакивал с постели посреди ночи, включая сигнализацию в коврике на полу комнаты. Рианна, вернувшаяся в особняк, чтобы побыть с отцом, однажды поднималась к нему. «Он стоял посреди комнаты, как заблудившийся гном, – говорит она. – Он ничего не понимал. Сказал: “О, Грамп, ты нашла меня!” Часто в таких случаях он ждал поезд. “Нам надо покупать билеты?” – спрашивал он. “Кажется, да, пап”. И тогда он говорил: “Они что, не знают, что мы Пратчетты?”»

Новые последние визиты. Приезжала Мэдди Прайор из Steeleye Span, чтобы спеть ему. Она исполнила Thomas The Rhymer^11. Приезжала Филиппа Дикинсон с обложкой «Пастушьей короны».

«Тогда он уже был в постели на первом этаже, – говорит Филиппа. – Он не разговаривал. Сиделки смачивали ему губы губками. Я показала обложку и рассказала о ней. Так хотелось, чтобы ему понравилось, а я даже не знала, увидел ли он ее. Но мне показалось, ему понравилось».

Приезжал Дэйв Басби.

«Лин сказала: “Лучше приезжай”. Мы уже целый год разговаривали только по телефону. Он так старался скрыть от меня свое состояние. Во время разговоров он часто надолго замолкал, но всегда казался рациональным и веселым. Редко упоминал о своей болезни, весь в мыслях о будущих проектах. Всегда говорил, что продолжает писать. Я клал трубку, и Джилл, моя жена, спрашивала: “Как он?” А я отвечал: “Нормально – ну, знаешь, не так уж плохо, учитывая обстоятельства”. Я и не знал, как у него ухудшилось физическое здоровье. Я был в шоке. Он лежал в постели, за ним присматривали две сиделки. Но его самого уже не было. Терри не осталось. Он уже ушел».

В понедельник 9 марта Терри впал в кому, и врач сказал Лин и Рианне готовиться к концу.

«Мама попросила сиделок: “Можете поднять кровать, чтобы я его обняла?” – рассказывает Рианна. – Это было самое тяжелое: видеть маму и понимать, что она теряет».

Поздно вечером в среду сиделки сообщили, что у него замедляется дыхание. С ним остались Лин и Рианна. Рианна принесла кошку Понго – та свернулась в ногах Терри и заснула.

«Я держала его за руку, – говорит Рианна, – и в 3:30 в четверг он ушел. С ним были мама, Понго и я. Наверное, он ждал, когда мы все соберемся».

Она почти сразу позвонила мне, и мы с Сандрой приехали. Мы сидели с Лин и Рианной, пока не рассвело, а потом весь день. Мы говорили, плакали и утешали друг друга. Пили чай, ели лимонный кекс. Тело Терри оставалось в доме до вечера, чтобы мы в любой момент могли его навестить.

«В тот день я ходила к нему, наверное, раз двадцать, – говорит Рианна. – И мне не было странно или страшно. Мало что изменилось в сравнении с тем, каким он был в последние дни. Это даже почему-то утешало».

Я тоже зашел к нему и закрыл дверь, чтобы побыть с ним наедине. И сказал, что теперь ему придется меня выслушать, теперь он не перебьет, пока я его благодарю и рассказываю обо всех своих чувствах, – ему придется просто лежать и слушать. И я рассказывал, что это было поразительное время, невероятное путешествие, и что он изменил и обогатил мою жизнь, и что для меня честь называть его другом, и что он феноменальный писатель – даже гений, а этим словом, как он меня учил, не разбрасываются; и что его никогда не забудут, и что это особая привилегия, даже мечта – сидеть в кабинете, слушать истории великого Терри Пратчетта и называть это работой, и за это спасибо тебе, спасибо, спасибо.

Ах да, и береги себя.

А потом я открыл окно.

Было что-то очень успокаивающее в тех часах в доме, когда новости еще не разошлись. Отчасти мы не торопились никому сообщать, чтобы это время еще ненадолго осталось нашим, и только нашим, – мы знали, что это не продлится вечно. А отчасти мы как будто защищали самих людей – от грустной новости, которая их обязательно расстроит. Но все-таки мы знали, что рано или поздно придется открыть дверь, выпустить вести, впустить мир.

Мы с Рианной решили написать об этом в «Твиттере», тремя постами.

НАКОНЕЦ, СЭР ТЕРРИ, МЫ ПОЙДЕМ ВМЕСТЕ.

Терри взял Смерть за руку и последовал за ним за дверь, в черную пустыню под бесконечной ночью.

КОНЕЦ.

Мы набрали это на своих телефонах и сидели за кухонным столом, готовые отправить. Было около трех часов дня, после смерти Терри прошло двенадцать часов. Мы понимали, что стоит нажать на кнопки, как его смерть перестанет быть нашей и станет общей. Вот почему мы тянули и держали пальцы над экранами сколько могли.

– Готова? – спросил я.

– Готова, – ответила Рианна.

– Ладно, – сказал я, – …давай.

СНОСКИ

1 В некоторые дни, в зависимости от его самочувствия, кофе с каплей бренди становился бренди с каплей кофе. «Бульком» мы это называли, конечно, в честь звука, с которым бренди расстается с перевернутой бутылкой.

2 Терри, всегда отличавшийся здоровой небрезгливостью к телесным функциям, был героически открыт и не стыдился учащающегося недержания – очередного подарочка ЗКА. «Кажется, мне нужен камердинер», – говорил он, когда ему требовалась помощь после инцидента, цитируя, конечно же, Сэма Ваймса из «Дело табак», говорившего так о своем слуге Вилликинсе. Только не подумайте чего: Вилликинс – не пример такеризации. Он был правой рукой Ваймса задолго до того, как я стал правой рукой Терри. Но совпадение забавное. Лучше назовем его актом предсказательного номинативного детерминизма, если это не перебор слогов для одного предложения.

3 Почитайте «Прорыв плотины снов» (Dam-burst of Dreams) ирландского писателя Кристофера Нолана.

4 Вечер был хорош, да, но наутро выяснилось, что у нас с Терри и Нилом пищевое отравление. «Как думаешь, это Дженнифер нас отравила?» – мрачно пошутил Терри.

5 Нил Гейман с не меньшей убедительностью изобразил Барсука из «Ветра в ивах».

6 Просто уточню: наш счет Терри тоже велел оплатить. По крайней мере, насколько я помню. А может, мы оплатили только счет Оливии Колман. Такой уж был вечер.

7 Роберт Ллевелин одним из первых начал выступать за электрические машины, отсюда и «Тесла». По дороге в особняк они заезжали ко мне, и я спросил Роберта, можно ли сфотографировать его рядом с моим холодильником. Безвкусно, сам знаю, но фанаты «Красного карлика» меня поймут: у меня холодильник марки «Смег».

8 Никогда не получалось прочитать этот текст на публике без слез. Ни разу.

9 Другая любимая поговорка Терри об умении ставить точку: «Для фолк-песни уже достаточно».

10 Возможно, эти утки Терри – спутанное воспоминание о курах, которых в конце дня надо было загонять в курятник.

11 Невероятно прекрасно, но с тех пор я не могу слушать эту песню.

Эпилог

Не прошло и десяти минут после того, как мы с Рианной отправили сообщения, как в кухню вбежала Лин:

– Папу показывают по телевизору!

«Писатель сэр Терри Пратчетт скончался в возрасте шестидесяти шести лет…»

Новости разошлись, и по всему миру начались излияния любви и уважения к профессору сэру Терри Пратчетту, офицеру ордена Британской империи, Дежурному по Доске, адъюнкту Центра имени Оскара Уайльда по ирландской литературе и Школы английского языка в Тринити-колледже.

И всего через несколько минут я уже принял звонок от корреспондента BBC Ника Хайэма, который выразил соболезнования и аккуратно поинтересовался: «Терри помогли?» Уважаю его за это, ведь вопрос был очевидным, и все же, как ни странно, во время шумихи, поднявшейся после смерти Терри, он оказался единственным журналистом, задавшим его прямо. И я мог ответить, что нет: этот пылкий сторонник права умереть достойно, по своему выбору, умер естественной смертью, дома, в окружении семьи, с кошкой, свернувшейся в ногах.

В 19:00 за телом Терри приехал мистер Эдлем, достопочтенный местный гробовщик. Мистер Ричард Эдлем, кавалер Ордена Британской империи, если быть точным, – тот, кто организовал похороны матери, отца и отчима Лин, а также бывшего премьер-министра Энтони Идена и фотографа Сесила Битона. Когда он исполнил свои обязанности и уехал, я зашел в Часовню. Уже опустилась ночь. Войдя в представительство Плоского мира в Круглом впервые со времени смерти Терри, я почувствовал себя совершенно опустошенным. Его стол, его кресло… Это было слишком. Я подошел к окну и вгляделся в темноту. Голубой огонек панели сигнализации дважды отражался в стекле, и это двойное отражение показалось мне двумя электрически-голубыми глазами – узнаваемыми глазами Смерти из Плоского мира. Я, наверное, уже больше десяти тысяч раз видел это отражение – но впервые увидел его таким.

Похороны состоялись через десять дней, 25 марта 2015 года. Согласно пожеланиям Терри, тело несли в плетеном гробу. Лин хотела украсить его дикими цветами, и тем утром Рианна нарвала на территории особняка целую охапку. Опять же, согласно пожеланиям Терри, последнюю часть пути в крематорий Солсбери гроб проделал в черном экипаже со стеклянными бортами, запряженном двумя черными лошадьми с плюмажами. Что было не согласно его пожеланиям, хотя, если бы ему пришло в голову, он бы явно об этом попросил: когда экипаж тронулся, задние дверцы распахнулись, создав короткий фарсовый момент, когда лошадям пришлось остановиться и подождать, пока гробовщик сбегает назад и запрет створки. Затем – другой штрих, который Терри запланировал бы, представься ему такая возможность: у лошади отвалился плюмаж, и его переехал катафалк. Вскоре одна из лошадей ненадолго задержалась опростать кишки – и тут уж точно всем показалось, что день идет по сценарию Терри.

В крематории Рианна несла за гробом меч Терри, как ее учила ее подруга-мечница Сэлэйок: идя за гробом – под подбородком (салют вождю), когда гроб поставили – поперек сердца (личный салют). «И все это в обуви “Джимми Чу”, – говорит Рианна. – Папе бы понравилось». Исполнили семь музыкальных произведений: «The Making Of A Man» Steeleye Span, «These Are The Days Of Our Lives» Queen, «When All Is Said And Done» Abba, «MLK» U2, «Nimrod» из «Энигма-вариаций» Элгара, «Spem in Alium» Томаса Таллиса, которую Терри всегда называл музыкой для небесных лифтов; а затем, когда гроб опустили и мы удалились, – полная версия «Bat Out Of Hell» Meat Loaf, все 9 минут 50 секунд. Нил Гейман произнес речь, я попытался сквозь слезы прочитать первую главу «Пастушьей короны». А потом мы отправились в отель «Каслмэн», чтобы поесть и выпить, – небольшой компанией, включающей Пита Лукаса – басиста The Troggs, завсегдатая излюбленного паба Терри, а то и, возможно, его столп.

Все прошло хорошо, насколько подобное может пройти хорошо. Не могу придумать лучшей похвалы похоронам Терри Пратчетта, чем слова Рианны: «Будь это чужие похороны и приди на них папа, он бы хотел себе такие же».

* * *

После похорон я был раздавлен. Последний год выдался особенно тяжелым, меня переполняла скорбь. Надо было проветрить голову. В апреле 2015 года мы взяли семейный отпуск, слетали в Новую Зеландию через Дубай, а потом в Австралию, и в Сиднее я сходил на Австралийский конвент Плоского мира. Был там и Стивен Бриггс – в худшие времена хорошо побыть среди друзей.

А потом я вернулся в Англию, на работу в Часовню. На кожаную столешницу Терри я положил стекло, запечатав и сохранив для потомков кольца от чашек, кляксы от пролитых чая и кофе, черточки от ручек и шрамы от карманного ножика с деревянной рукояткой, которым он иногда рассеянно ковырял стол. В общем, нельзя сказать, что Терри уважал это кожаное покрытие, но теперь мне хотелось его уважать: эти следы оставил Терри Пратчетт.

А потом я открыл письмо, которое он оставил мне в сейфе – и с которого начинается эта книга, – и начал выполнять инструкции. Заказал украшения по его эскизам: ожерелья – для Лин, Рианны и Сандры, кольцо-печатку с пчелой – для себя, запонки в виде золотых пчелок – для друзей и коллег Терри из Почетного ордена медоносной пчелы, как он называл команду, помогавшую ему в работе на протяжении жизни. Я выбирал подарки и посылал цветы. Летать я не научился, но еще не поздно. Зато уж точно поднял рюмочку бренди за него и за счастливые времена.

И занялся его делами – управлением Narrativia вместе с Рианной, управлением творческим наследием Терри Пратчетта, переносом его историй со страниц на экран так, как пожелал бы он сам, начиная с «Благих знамений».

И, конечно, в апреле 2016 года надо было организовать мемориальный вечер. Его мы провели в театре «Барбикан». Вопреки горячему желанию, Терри присутствовать не смог. Зато прибыли его меч и его шляпа – их вынес на сцену мой сын Луис, – а также Steeleye Span, исполнившие «Thomas The Rhymer», и хор Epiphoni Consort, спевший «Spem in Alium». Рианна прочитала посвящение отцу. Лин и Сандра сидели в зале. Как и Колин Смайт, и Ларри Финли, и Пол Кидби, и Тони Робинсон, и Нил Гейман, и Филиппа Дикинсон, и Дженнифер Брель, и Энн Хоппе, и Бернард и Изобель Пирсоны, и доктор Пэт Харкин, и все до единого члены Почетного ордена медоносной пчелы. И Стивен Бриггс в тот вечер сыграл лорда Витинари, и в зале присутствовали Дэйв Басби и Стол Восьмерых из CEGB, и Эрик Айдл спел пайтоновскую песню Always Look On The Bright Side Of Life, а я в роли ведущего сказал перед родителями и «fuck» и «bugger», как велел Терри.

Потом, когда я соскочил со сцены и встал вместе со всеми – измотанный и слегка не в себе, – подошел Джон Ллойд, создатель шоу QI и продюсер сериалов «Точная копия» (Spitting Image), «Черная гадюка» и многих других, взял меня за руки и сказал то, что осталось со мной навсегда: «Из всех покойных писателей в мире, – пылко произнес он, – Терри Пратчетт – самый живой». Мне это показалось неоспоримой истиной – и кажется до сих пор.

Но романов Терри Пратчетта больше не было. В августе 2017 года, тоже согласно пожеланиям Терри, я извлек из главного компьютера в кабинете жесткий диск со всеми его неопубликованными текстами, принес на открытие Большой Дорсетской ярмарки паровых машин и положил под старинный каток «Джон Фаулер энд Ко» по имени Лорд Иерихон. Когда-то в прошлом, до того как раздавить недописанные тексты Терри, Лорд Иерихон разравнивал щебенку на подъездной дороге особняка, поэтому, очевидно, был самым подходящим катком для этого важного завершающего ритуала – символического жеста, призванного поставить жирную и рокочущую точку в писательской карьере Терри и однозначно сказать: больше романов не будет.

И это, разумеется, ужасно печально. Сколько книг он так и не написал! Сколько книг мы так и не прочитали! Сколько бы их еще было? Кое-что мы уже начали: «Дери налоги!», «Сливай воду!», «Черепаха останавливается»; второй том приключений Изумительного Мориса; «Что Финт делал дальше» (What Dodger Did Next); «Сумеречные каньоны» (Twilight Canyons), где пожилые пациенты дома умалишенных разгадывают тайну пропавшего сокровища и побеждают Темного Властелина, несмотря на то, что многие из них не могут отличить вторник от лимона; «Темный подконтинент» (The Dark Incontinent) о тайне хрустальной пещеры с хищными растениями; детектив о констебле Фини под кратким названием «Фини» (The Feeney) – оммаж великому сериалу семидесятых «Летучий отряд Скотланд-Ярда» (The Sweeney), но о гоблинах; «В школу!» (Up School!), где Сьюзен Сто Гелитская становится директрисой Щеботанского колледжа для молодых девиц; «Колодец Кэба» (Cab’s Well) о забытом на дне колодца желаний несчастном малом, чья работа – исполнять желания, когда ему бросают монетку; и «Бом!» (Clang!) – роман о революции в Плоском мире, во время которой основным средством связи становятся колокольные звоны.

– Но, Терри, – начал я, набросав под диктовку задумку этой книги в блокноте формата А4 – с надписью «Бом!» наверху страницы, подчеркнутой, по его настоянию, десять раз, – разве мы уже не писали о революциях в «Ночной страже»?

– А! Но в том-то и штука революций, – ответил он. – Они возвращаются[97].

Ну и, конечно же, автобиография…

Но все-таки сколько творчества Терри сумел уместить в свою укороченную жизнь; сейчас, сидя в библиотеке Часовни, я окидываю взглядом полки его книг – и вспоминаю слова, которые написал Нил Гейман в предисловии к «Мору», своему любимому роману Терри: «Это лазейка писателей. Если вы читаете наши книги, мы не мертвы»[98].

В общем, да, это и есть наше утешение. Терри все еще жив – и каждый из нас всегда может найти его, если понадобится: в миллионах слов во многом множестве книг.

Но жив ли он в какой-то другой ипостаси, в каком-то другом месте? Что ж, перед смертью Терри пообещал, что если на той стороне что-то есть, то он мне позвонит и скажет.

Пока звонков не было[99].

«Человека нельзя назвать окончательно мертвым, пока не успокоятся волны, которые он поднял в мире, пока не остановятся часы, которые он завел, пока не выбродит поставленное им вино и не будет собрано посаженное им зерно. Временная протяженность жизни – это лишь ось, вокруг которой вращается все бытие».

Терри Пратчетт, «Мрачный Жнец»

Примечания

1

Пер. И. Нечаевой. (Здесь и далее, если не указано иное, в постраничных сносках прим. переводчика.)

2

«Из Ларк-Райза в Кэндлфорд» (Lark Rise to Candleford) – цикл полуавтобиографических романов Форы Томпсон (1939–1943) и сериал-экранизация (2008–2011) о Британии конца XIX века, где Ларк-Райз – маленькая деревня, а Кэндлфорд – богатый торговый город.

3

Пер. И. Нечаевой.

4

Пер. И. Нечаевой.

5

Пер. И. Нечаевой.

6

Терраса – вид блокированной застройки, получивший популярность в Великобритании в ходе промышленной революции на рубеже XIX–XX веков.

7

OBE (Officer of The Order of British Empire) – офицер ордена Британской империи, четвертая степень ордена.

8

Пер. И. Нечаевой.

9

Пер. https://kva-batrahos.livejournal.com/18352.html#_ftn1.

10

Пер. И. Нечаевой.

11

Пер. О. Степашкиной.

12

Пер. И. Нечаевой.

13

Пер. И. Кравцовой.

14

«Патриот», пер. С. Увбарх под ред. А. Жикаренцева.

15

Roy of the Rovers (1954) – выходящий до сих пор в разных ипостасях британский комикс о футболисте Рое Рейсе и его команде. (Прим. пер.)

16

Пер. И. Нечаевой.

17

По всей видимости, эта фраза (существующая в разных формулировках) на самом деле принадлежит не Честертону, а самому Пратчетту. Ее первоисточник – цитата из «Радостного ангела» Честертона: «Сказки не повинны в детских страхах; не они внушили ребенку мысль о зле или уродстве – эта мысль живет в нем, ибо зло и уродство есть на свете. Сказка учит ребенка лишь тому, что чудище можно победить. Дракона мы знаем с рождения. Сказка дает нам святого Георгия» (пер. Н. Трауберг).

18

Пер. И. Нечаевой.

19

Пер. М. Юркан.

20

Пер. И. Нечаевой.

21

Пер. И. Нечаевой.

22

Пер. И. Нечаевой.

23

Пер. Р. Кутузова.

24

Fives – популярная в Англии игра в ручной мяч, родственная сквошу. (Прим. ред.)

25

В британских школах шестая форма – последние два года среднего образования, 16–18 лет.

26

Пер. Е. Петровой и З. Смоленской под ред. И. Куралесиной, М. и Р. Демидовых.

27

От ставшего нарицательным имени Видкуна Квислинга, главы Норвегии в период немецкой оккупации и коллаборациониста. (Прим. пер.)

28

RePetercon – шуточное слово‐бумажник, образованное от слов repeat («повторить») и Peterborough (Петерборо).

29

Прозвище основано на созвучии Еaster Bunny (Пасхальный кролик) и brummie (разговорное название жителей Бирмингема). (Прим. ред.)

30

Видимо, имеется в виду обросший слухами случай 1967 года, когда полиция во время облавы задержала Мика Джаггера с его друзьями во время якобы оргии с участием батончика «Марс».

31

«Дэн Дейр» (Dan Dare; 1950–1967) – серия британских фантастических комиксов о пилоте будущего (будущее назначено на конец девяностых).

32

Форест-Лаун – кладбище в Лос-Анджелесе для голливудских звезд.

33

Спайк Миллиган (1918–2002) – известный ирландский писатель, сценарист, сатирик и комик с сюрреалистическим юмором. Среди прочего автор юмористической передачи «Шоу болванов» (The Goon Show).

34

Пер. И. Нечаевой.

35

Пер. И. Нечаевой.

36

Пер. И. Нечаевой.

37

Пер. И. Нечаевой.

38

R. Sitch звучит как «arse itch» – «зуд в заднице».

39

Пер. М. Сороченко.

40

Пер. И. Нечаевой.

41

Hugh Janus звучит как Huge Anus – букв. «большой анус». (Прим. пер.)

42

Пер. О. Колесникова.

43

Пер. И. Захарова.

44

Скрампи – крепкий сухой яблочный сидр.

45

Red Herring – букв. «копченая селедка», в переносном смысле – «отвлекающий маневр».

46

«Golly» происходит от слова «gollywog» – куклы-негритенка, которая возникла как персонаж британской детской литературы в начале XX века, но к его концу была признана неполиткорректной.

47

Пер. Е. Шульги.

48

Имеются в виду отборщики игроков в командах по крикету.

49

Следовательно (лат.)

50

Пер. А. Блейз.

51

Пер. И. Кравцовой.

52

Пер. И. Нечаевой.

53

Приблизительно 160 километров в час.

54

Пер. И. Кравцовой.

55

Оригинальное название романа Equal Rites – букв. «Равные заклинания» – представляет собой игру слов, основанную на созвучии Rights («права») и Rites («заклинания»). (Прим. ред.)

56

The Colour of Money – название романа Уолтера Тевиса и его известной экранизации 1986 года с Томом Крузом. (Прим. пер.)

57

Шутка, основанная на том, что в английском языке ядро реактора и сердцевина яблока обозначаются одним и тем же словом – core. (Прим. ред.)

58

Хартли – выдуманный персонаж из рекламы «Желтых страниц» 80‐х. По сюжету пожилой джентльмен никак не может отыскать книгу о нахлыстовой ловле авторства Дж. Р. Хартли, пока наконец дочь не дает ему «Желтые страницы». Там он быстро находит подходящий книжный магазин, а на вопрос продавца, кто он такой, отвечает: «Дж. Р. Хартли, конечно». (Прим. пер.)

59

Отсылка-каламбур к ситкому «Дуракам везет», где Дэвид Джейсон исполнял главную роль.

60

«Крошка Вилли Винки» (Wee Willie Winkie) – шотландская колыбельная.

61

По пер. А. Нестерова.

62

Пер. С. Лихачевой.

63

Пер. И. Нечаевой.

64

Этот конвент – Nullus Anlletus III 2011 года**, проведенный в «Пантерс Ворлд оф Интертейнмент» в Пенрите, рядом с Сиднеем.

** Примерный перевод с латыни – «будь спок».

65

Пер. М. Юркан.

66

Британский комик-чревовещатель с куклой эму. (Прим. пер.)

67

Имеется в виду песня «Eight days a week» – «Восемь дней в неделю». (Прим. ред.)

68

Пер. Н. Аллунан.

69

1 фут ≈ 0,3 метра.

70

Название Hogwarts созвучно с Hogswatch.

71

Оригинальное название романа Пратчетта (Night Watch) повторяет английское название картины Рембрандта (The Night Watch). (Прим. ред.)

72

Пер. Е. Калявиной.

73

Пер. Н. Аллунан.

74

Отсылка к известной цитате из «Повести о двух городах» Чарльза Диккенса. (Прим. пер.)

75

Название происходит от названия популярных британских игрушек Gonk, получивших популярность в 60‐е годы XX века. (Прим. ред.)

76

В оригинале Toys Is Me – отсылка к названию американской сети магазинов игрушек Toys ‘R Us («Игрушки – это мы»).

77

Болдрик – нищий персонаж популярного английского ситкома «Черная гадюка» (Blackadder) в исполнении актера Тони Робинсона.

78

В России этот фильм вышел раньше, чем роман-первоисточник, а потому русское название экранизации («Опочтарение») отличается от официального русского названия книги («Держи марку!»). (Прим. ред.)

79

Пер. Е. Шульги.

80

Имеется в виду церковный гимн «Вечный Отец» (Eternal Father), он же гимн военно-морских сил Британии, со строчкой «Тем, кто в опасности на море».

81

Пер. М. и Р. Демидовых.

82

В оригинале обыгрывается созвучие «good knight» («добрый рыцарь») и «good night» («доброй ночи»).

83

Здесь стоит отметить, что кукушечья иглоногая сова по-английски называется morepork (и да, анк на гербе тоже есть). (Прим. ред.)

84

Здесь и далее пер. В. Сергеевой.

85

Brassica – «капуста», лат.

86

Пер. И. Нечаевой.

87

Пер. И. Нечаевой.

88

Пер. И. Нечаевой.

89

Baby dean – как «малыш-декан», так и «красавчик Дин», то есть Джеймс Дин, американский секс-символ 50‐х.

90

Пол Дэниэлс и Дебби Макги – британские фокусник и его ассистентка.

91

Mastermind – британское игровое шоу, участники которого отвечают на вопросы по выбранным ими самими темам. (Прим. ред.)

92

Now you see it, now you don’t – британская идиома, выражение из фокусов с исчезновением.

93

Пер. В. Сергеевой.

94

Британское ругательство с разными смыслами, может применяться как междометие.

95

Джозеф Базэлджет (1819–1891) – британский инженер, создатель канализационной системы Лондона.

96

Пер. И. Нечаевой.

97

Слово «революция» происходит от латинского revolution – букв. «вращение».

98

Пер. С. Жужунавы.

99

Но у хорошего личного помощника телефон включен всегда.

Content

Роб Уилкинс
Терри Пратчетт. Жизнь со сносками: официальная биография

Введение

Часть первая

1. Опасная черепица, крот в одежде и побег от вынужденного козловства

2. Библиотечные книги, Средиземье за один день и новости о Бобе Монкхаусе

3. Неприличные журналы, недоеденный заварной крем и сатанинская школьная форма

4. Отсутствующие вафли, курильщики трубок и эпидемия пририсованных сосков

5. Необычные овощи, трусики судьи и адский скутер

6. Креветочные коктейли, ядовитые малолитражки и дохлая мышь в леденцах

7. Летающие чайники, заиндевевшие бороды и торт с кристаллами сахара среди ковров

8. Средиземноморские рептилии, цыплята в бочках и всё, кроме солнечной печи

9. Внезапные викинги, голоса растений и каждый сам себе Тревор

10. Жуткие столкновения, правильное слово для «желтого» и стремление к 400

11. Лимонные реакторы, ловля издателей нахлыстом и Матушка Гусыня в исполнении Ла Ру

Часть вторая

12. Шляпа лорда Нельсона, вопящая обезьяна и тайна шерри

13. Карри с изюмом, мармелад и гофрированное железо

14. Резиновые перчатки, телеснобы и «Оливетти» на вокзале Ватерлоо

15. Удачно подвернувшиеся программы, горизонтальное богатство и гитарист с чили

16. Гонки, хиты и полистироловые зубы

17. Одна поднятая бровь, шляпа из кактуса и велосипедные клипсы в огне

18. Галстучные узлы, мелькающие тени и террорист в ритм-секции

19. Кофе с пенкой, открытые окна и шляпа с черными перьями

20. Коварный диван, дублинские креветки навынос и горький, горький конец

Эпилог

Примечания