Том Дункель

ЧЕРНАЯ КАПЕЛЛА

Детективная история о заговоре против Гитлера

Tom Dunkel

White Knights in the Black Orchestra

The Extraordinary Story of the Germans Who Resisted Hitler

© 2022 by Tom Dunkel

Published by arrangement with The Robbins Office, Inc. International Rights Management: Greene & Heaton

Литературный редактор Александра Кириллова

В дизайне обложки использован элемент оформления: ©️ musmellow / Shutterstock.com;

В оформлении авантитула использованы иллюстрации: ©️ edel, musmellow / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Новикова Т. О., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

* * *

Посвящается моему брату Биллу — самому давнему моему другу и главному знатоку истории. И нашему отцу, которого, как и миллионы американцев, призвали на «Священную войну»

Никто не совершил большей ошибки, чем тот, кто ничего не сделал, поскольку думал, что может сделать слишком мало.

Эдмунд Берк, ирландский писатель и политик XVIII века

1

Дома и за рубежом

Воскресным декабрьским утром 1930 года главный пастор Абиссинской баптистской церкви в Нью-Йорке объявил войну Великой депрессии. Более четверти населения Гарлема (преимущественно чернокожие) не имело работы, и он больше не мог видеть их отчаяние. В свои шестьдесят пять лет Адам Клейтон Пауэлл-старший все еще был фигурой внушительной и читал яркие проповеди. И на сей раз его получасовая речь привела в восторг паству. Люди хлынули в зал общины внизу церкви.

— Секира при корне дерев лежит, — гремел Пауэлл, повторяя слова Евангелия от Луки. — Безработные черные, ведомые голодным Богом, придут в негритянские церкви, алкая плодов! И, не найдя ничего, скажут: «Сруби их и брось в огонь!»[1]

В Абиссинской церкви открыли бесплатную раздачу супа и создали фонд помощи безработным. Достопочтенный пастор объявил, что жертвует свое жалованье за четыре месяца, чтобы показать достойный пример.

Паства отреагировала с неожиданным энтузиазмом. Многие направились к алтарю, роясь в карманах. Деньги сыпались в чаши для пожертвований. Одна женщина отдала бумажник с зарплатой за неделю. В конце службы дьяконы насчитали полторы тысячи долларов наличными и чеками. С характерной нескромностью Пауэлл объявил:

— Это самая впечатляющая кульминация проповеди в моей жизни![2]

И Дитрих Бонхёффер тоже никогда не видел ничего подобного. А он прошел большой путь, чтобы принять участие в этой проповеди.

К двадцати одному году немецкий богослов Дитрих Бонхёффер успел получить степени бакалавра, магистра и доктора. Какое-то время он работал помощником пастора в лютеранской церкви Барселоны. К двадцати четырем и он окончил докторантуру по системному богословию в университете Берлина, но для посвящения в сан в Германии был еще слишком молод. Чтобы не терять времени, он решил проучиться два семестра в Объединенной теологической семинарии в Нью-Йорке. Эту семинарию по праву считали колыбелью прогрессивного христианского просвещения. В сентябре Бонхёффер отплыл в Америку на корабле «Колумб».

Объединенная теологическая семинария располагалась в кампусе Колумбийского университета, всего в трех с небольшим километрах — и на колоссальном расстоянии в плане доходов — от Абиссинской баптистской церкви. Вместо того чтобы посещать соседнюю Риверсайдскую церковь — пышное, неоготическое здание, вдохновленное знаменитым Шартрским собором и построенное на деньги богатых прихожан, среди которых был и Джон Д. Рокфеллер, — Бонхёффер предпочитал на велосипеде отправляться на 138-ю Западную улицу. К абиссинским баптистам. Франклин Фишер, чернокожий семинарист из Алабамы, как-то предложил ему заехать и познакомиться[3]. Бонхёффер не только стал прихожанином церкви, но и подружился с достопочтенным Пауэллом и вскоре начал преподавать в воскресной школе, совершать визиты к прихожанам и проводить еженедельные занятия женской группы по изучению Библии. Он считал «личное знакомство с неграми» столь же ценным, сколь занятия в семинарии [4].

Пауэлл обратился к религии, когда ему было около тридцати. А Бонхёффер с детства знал, что хочет стать священником. В пятнадцать лет он изучал иврит, греческий и французский языки, а также латынь [5]. Братья поддразнивали его за такой выбор профессии. Они заявляли, что организованная религия — скучная и устаревшая, на что Дитрих отвечал: «Тогда я ее реформирую!» И он не шутил.

В семье Бонхёффер было восемь детей. Дитрих и его сестра-двойняшка Сабина были шестым и седьмым ребенком. Состоятельные светские родители редко посещали церковь. Отец — Карл Бонхёффер — возглавлял отделение психиатрии и неврологии в госпитале Шарите´, крупнейшей учебной больнице Берлина. Его взгляды были абсолютно традиционными, и он не желал иметь ничего общего с Зигмундом Фрейдом и его психоаналитическим бредом. Мать — Паула Бонхёффер — окончила университет, но посвятила себя детям. В первые, самые важные для формирования личности ребенка годы она сама обучала всех своих детей. «Позвоночник немцам ломают дважды, — часто говорила она. — Сначала в школе, потом — в армии»[6].

Бонхёфферы жили в роскошном особняке в Грюневальде. В этом зеленом берлинском районе жили кинозвезды и крупные промышленники. Также у семьи был летний дом в горах Гарца. Дети строго подчинялись правилам (упорно учились, давали возможность взрослым спокойно общаться за обеденным столом, уверенно пожимали руку другим людям — слабые, вялые рукопожатия были запрещены). Имели глубокие знания в области искусства, музыки и культуры. За детьми постоянно присматривали няни, экономки и даже кухарки. В старших классах Дитрих признавался Сабине: «Я должен вырваться и жить самостоятельно, без постоянной опеки». Наверное, поэтому много лет спустя он пренебрег роскошной Риверсайдской церковью, предпочтя ей бедную Абиссинскую [7].

Светлые шелковистые волосы, немецкий акцент, изысканные манеры Старого Света и природная скромность (приятель сухо замечал, что Дитрих «не из тех, кто выставляет свои достоинства напоказ») делали Бонхёффера, казалось бы, абсолютно неуместным в Гарлеме [8]. Однако он всем сердцем полюбил этот квартал, запоем читал книги У. Э. Б. Дюбуа[9]и стихи Лэнгстона Хьюза[10]. Бонхёффер прекрасно играл на рояле — он вырос на сонатах Моцарта. Но в Гарлеме он изменил своим вкусам. Все вечера он проводил в прокуренных джазовых клубах — например, «Коттон» или «Топ Хэт». Он высоко ценил негритянские спиричуэлс [11]. В его комнате частенько звучал проникновенный баритон Пола Робсона: «Go down Moses! Way down in Egypt land. Tell old Pharaoh, Let my people go!»[12].

В этом городе все находило отклик в душе молодого богослова; все, кроме «ужасающей абсурдности» сухого закона. В письме к родителям Бонхёффер отмечал: «Если бы кто-то попытался испробовать Нью-Йорк на полную катушку, это означало бы практически смерть». Методичный Дитрих отправился в Америку с блокнотом, куда записал подходящие ответы любопытным ньюйоркцам, которые захотят узнать, испытывают ли немцы чувство вины за развязанную ими Первую мировую войну. Этого вопроса ему не задали ни разу.

Самый большой сюрприз ожидал его в семинарии. Американцы уделяли очень мало внимания изучению Священного Писания и Библии. «Здесь нет теологии», — жаловался Бонхёффер [13]. Однако не оценить обширной в остальном учебной программы он не мог. Рейнгольд Нибур[14], бывший социалист, неокальвинист, недавно пришел в Объединенную семинарию. Бонхёффер записался на его курс «Этические взгляды в современной литературе». Книга Синклера Льюиса «Элмер Гентри»[15] показалась ему довольно провокативной, он любил Ибсена и полностью отвергал циничного Джорджа Бернарда Шоу. Один из студентов познакомил его с идеями пацифизма и всехристианского единства — экуменизма, более идеалистическими, чем фирменное «практическое богословие» Рейнгольда Нибура.

Бонхёффер стремился проводить каждую минуту за рубежом с пользой. День благодарения он провел в Вашингтоне вместе с Франклином Фишером. Там они осмотрели мемориал Линкольна. Со швейцарским соучеником в Рождество Бонхёффер отправился на Кубу. Затем Дитрих решил стать настоящим американцем и получить водительские права. Он отправился на экзамен — и провалился. Товарищ по семинарии, Пауль Леман, дал ему полезный совет: хочешь сдать экзамен в Нью-Йорке — дай на лапу экзаменатору[16]. Взятка?! «Я никогда так не сделаю!» — возмутился Бонхёффер.

Дитрих отправился на экзамен во второй раз. И снова провалился. В третий раз его сопровождал Леман. Бонхёффер отправился на экзамен — и сдал!

— Я смог! — воскликнул он.

— Конечно, — пожал плечами Леман. — Я дал тому парню пять долларов.

Получив права весной 1931 года, Бонхёффер вместе с французским студентом отправился в Мексику. На стареньком «Олдсмобиле», позаимствованном у друга, они проехали четыре тысячи миль. Больше всего Дитриха изумлял, причем неприятно, закоренелый расизм американцев. Как белые могут восхищаться гениальным аранжировщиком, композитором и дирижером Дюком Эллингтоном и при этом запрещать ему пить воду из одного с ними фонтанчика просто потому, что он чернокожий? В Германии ничего подобного не было.

Пока не было.

В Нью-Йорк Бонхёффер отправился за три недели до немецких выборов 1930 года. В них принимал участие новый кандидат, мюнхенский антисемит со смешными усиками, Адольф Гитлер. К изумлению экспертов, ему за очень короткий срок удалось полностью изменить политический ландшафт Германии. Его националистическая буйная партия заняла на выборах второе место, и Гитлер получил возможность расправить плечи. Его полувоенная организация штурмовиков (Sturmabteilung, SA, СА, или в просторечии «коричневорубашечники») и элитная охрана (Schutzstaffel, SS, СС — «чернорубашечники») с каждым днем казались все менее комичными. Теперь они внушали страх.

В ноябре Бонхёффер получил письмо от младшего брата, адвоката Клауса. «Народ заигрывает с фашизмом, — писал Клаус. — Если эта радикальная волна захлестнет и образованные классы, боюсь, нации поэтов и философов придет конец». Мать тоже беспокоилась — у фрау Бонхёффер возникло тягостное чувство, что «скоро появится правительство нацистов»[17]. А вот отец, Карл Бонхёффер, сохранял оптимизм. В апреле 1931 года он уверял сына, что риски политической катастрофы явно «завышены» и не стоит поддаваться панике. «Помимо всего прочего, — писал он, — даже нацисты не так глупы, чтобы полагать, будто мы способны вести войну».

Через три месяца учеба в Нью-Йорке закончилась. Дитрих Бонхёффер собрал чемодан, упаковал недавно приобретенную коллекцию записей спиричуэлс, отплыл в Европу. Ему было любопытно увидеть, насколько изменилась родная страна и он сам.

2

Послевоенный туман

Адольф Гитлер родился в Австрии, но во время Первой мировой войны служил в баварской армии. За четыре года ему удалось получить лишь звание ефрейтора — всего на одну ступень выше, чем рядовой. Он был дважды ранен, но единственным тяжким последствием войны для него стало абсолютное нежелание мириться с условиями Версальского договора. Германии пришлось выплатить колоссальные репарации в размере 33 миллиардов долларов, а также практически отказаться от армии — отныне в стране не могло быть больше 100 тысяч солдат и 36 военных кораблей. Последним унижением стал пункт о виновности в развязывании войны. Германия должна была принять на себя исключительную ответственность «за причинение всех потерь и всех убытков, понесенных Союзными и Объединившимися правительствами и их гражданами вследствие войны»[18].

В сентябре 1919 года, все еще продолжая служить в Мюнхене, ефрейтор Гитлер стал 55-м членом недавно созданной крайне правой Немецкой рабочей партии. В следующем году он ушел из армии и принял на себя руководство пропагандой. Благодаря ему партия изменила название — отныне это была Национал-социалистическая немецкая рабочая партия (членов партии называли нацистами). Именно Гитлер придумал броский флаг с черной свастикой на красно-белом фоне. Вскоре Адольф Гитлер стал главой новой партии.

8 ноября 1924 года Гитлер решил свергнуть баварское правительство. Центром заговора стала большая мюнхенская пивная «Бюргербройкеллер». Заговор завершился грандиозным провалом. В результате так называемого пивного путча нацистская партия была объявлена вне закона, а лидер ее приговорен к пяти годам в тюрьме Ландсберг за государственную измену. Впрочем, в заключении Гитлер провел всего восемь месяцев. Условия были весьма комфортными, и за это время он написал книгу — автобиографию и одновременно политический манифест. Перед Рождеством 1924 года Гитлера выпустили, и он сразу же принялся за восстановление нацистской партии. Через несколько месяцев увидел свет его труд «Моя борьба»[19]. Хотя за первый год было продано всего 9473 экземпляра, выход книги существенно упрочил политическую репутацию автора[20]. Гитлер описывал планы нацистской партии по восстановлению Германии — среди прочего отказ от Версальского договора и избавление от вредоносных коммунистов, социалистов и евреев.

В «Моей борьбе» упомянут лишь один американец — реакционный автомобильный магнат Генри Форд. «Биржевыми силами Американского союза управляют евреи, — писал Гитлер. — Лишь один великий человек, Форд, к их ярости, все еще сохраняет полную независимость»[21]. Лидер нацистов был давним почитателем Форда, фотография американского предпринимателя даже висела на стене его мюнхенского кабинета[22]. Чуть раньше, за год до выхода книги, американский журналист спрашивал Гитлера, считает ли он, что Форд должен баллотироваться в президенты Соединенных Штатов. «Хотел бы я иметь возможность послать своих штурмовиков в Чикаго и другие крупные американские города, чтобы помочь ему на выборах, — ответил Гитлер [23]. — Мы видим в Генри Форде лидера зарождающегося фашистского движения в Америке»[24].

Германия не успела оправиться от Первой мировой войны, как начала ощущать влияние набирающей обороты Великой депрессии, начавшейся в Соединенных Штатах. Безработица перевалила за 8 % и стремилась к 30 %. Промышленное производство сократилось, инфляция стремительно росла. Батон хлеба стоил больше миллиона рейхсмарок [25]. Курс доллара превышал четыре триллиона рейхсмарок за доллар. Немецкие деньги практически ничего не стоили — дети клеили из них воздушных змеев. Взрослые видели, как их сбережения буквально превращаются в дым — рейхсмарки использовали для розжига[26].

Еще больше осложняла ситуацию политическая нестабильность. С 1871 года и до конца Первой мировой войны в Германии правила наследственная монархия. Однако после поражения в войне кайзер Вильгельм II отрекся от престола и позорно бежал в Нидерланды. Послевоенная Веймарская республика стала демократическим экспериментом — настолько смелым, что право голоса получили даже женщины (что было внове для Европы того времени), и настолько хаотичным, что в выборах принимали участие более трех десятков партий.

Реконструируя свою политическую систему, немцы во многих отношениях строили машину с двумя моторами. По новой конституции номинальным командующим армией становился президент, избираемый народным голосованием на семь лет. В то же время он был наделен дополнительными полномочиями, благодаря чему в период кризиса мог подчинить себе другие ветви власти. Реальная конституционная власть оказалась сосредоточена в руках канцлера и кабинета министров — кандидатов должен был одобрить рейхстаг, или нижняя палата парламента. Представительство каждой партии в рейхстаге определялось результатами выборов — за каждые 60 тысяч голосов партия получала одно место. Члены второй, менее влиятельной палаты, рейхсрата, назначались немецкими землями.

Во главе веймарского правительства всегда оказывалась левоцентристская Социал-демократическая партия, но ей ни разу не удалось получить парламентское большинство. Приходилось полагаться на весьма непрочные коалиции. На выборах 1928 года социал-демократы получили 30 % голосов, чего хватило лишь на 153 места в рейхстаге, насчитывавшем в то время 491 место. Поэтому пришлось заключать шаткий союз с тремя мелкими партиями. На тех выборах нацисты набрали чуть больше двух с половиной процентов. Однако все больше немцев считали, что решительный лидер — приверженец ультранационалистических идей предпочтительнее бесхребетного правительства. Пусть Гитлер и не обладал какими-то достоинствами, его уверенности оказалось достаточно. Яркий оратор, он постоянно твердил, что коммунисты и евреи довели Германию до гибели. Сначала Гитлер выступал перед буйными завсегдатаями пивных, а вскоре уже собирал огромные митинги, в которых принимали участие более 20 тысяч его последователей[27].

К 1930 году доля социал-демократов на выборах сократилась до 24 %, тогда как нацистам удалось занять второе место с 18 %. Социал-демократы сформировали очередную сомнительную коалицию, которая вскоре рухнула. В 1925 году президентом был избран престарелый Пауль фон Гинденбург (ему, бывшему фельдмаршалу Первой мировой войны, было уже за восемьдесят). Используя свои дополнительные полномочия, он назначил правительство меньшинства, возглавляемое более умеренной партией Центра. Германия топталась на месте, все сильнее погружаясь в трясину депрессии.

В 1932 году Гинденбург вновь победил на выборах и вновь создал коалицию партии Центра. Первого июня он отверг кандидатуру Гитлера и предложил пост канцлера убежденному консерватору, избегавшему всяческой театральности, Францу фон Папену. Но Папен получил настолько мизерную поддержку в рейхстаге, что Гинденбургу пришлось срочно объявлять новые парламентские выборы, которые состоялись в июле. Нацисты вели свою кампанию под девизом «Вся власть Адольфу Гитлеру». Они утверждали, что только Гитлер способен предотвратить назревающий коммунистический переворот[28]. И это сработало. Нацисты получили 37 % голосов и стали крупнейшей политической силой, хотя и не обладавшей никакими способностями к искусству формирования коалиций. Они не смогли найти партнеров для формирования правительства. Третий раунд выборов назначали на ноябрь.

На сей раз нацисты потерпели поражение и потеряли 34 места в рейхстаге. Началась долгая борьба за посты в правительстве. В конце концов, Папен разыграл настоящий дворцовый гамбит. Он убедил Гинденбурга сделать Гитлера канцлером, а сам смирился с понижением до вице-канцлера. Так он рассчитывал стать кукловодом своего неопытного соперника. Политическому союзнику Папен хвастливо говорил: «За два месяца мы задвинем Гитлера так далеко в угол, что ему останется только визжать»[29].

Восьмидесятипятилетний Пауль фон Гинденбург принял присягу канцлера Адольфа Гитлера в полдень 30 января 1933 года. Новый канцлер поклялся «приложить все свои силы к обеспечению благополучия немецкого народа, защищать конституцию и законы немецкого народа… обеспечить справедливость и правосудие для всех»[30].

В тот вечер по улицам Берлина прошло факельное шествие, во главе которого с каменными лицами шли штурмовики СА. Руки взметнулись в римском салюте — «Хайль, Гитлер!» Так наступило будущее.

Во время Первой мировой войны трое старших сыновей Паулы и Карла Бонхёффер были призваны в армию. Представить себе, что второй сын, Вальтер, возьмет в руки оружие, было невозможно, однако в восемнадцать лет он отправился на фронт. В апреле 1918 года, прослужив всего месяц, он получил ранение во время артобстрела[31]. «Сегодня мне сделали вторую операцию, — писал он родителям из полевого госпиталя. — Но в мире есть много гораздо более интересного, чем моя рана». Через три часа он умер. Паула несколько недель провела в постели, не в силах справиться с горем. Ее муж, который всегда описывал семейные события в дневнике, после гибели Вальтера еще десять лет не мог взяться за записи.

Бонхёфферы боялись, что трагедия повторится. Вся семья испытывала отвращение к Гитлеру не только из-за его политики, но и из-за постоянных угроз нарушить мир в Европе. Меж тем, когда в конце июня 1931 года Дитрих вернулся в Берлин, эти угрозы становились все реальнее.

Пока Гитлер занимался консолидацией власти, Бонхёффер приступил к работе, о которой мечтал всю жизнь. Технический колледж Берлина пригласил его на должность студенческого пастора. В ноябре он наконец-то был посвящен в сан. Через два месяца он начал преподавать в Берлинском университете. На основе своих лекций по Книге Бытия Бонхёффер написал книгу «Творение и падение», в которой среди прочего отметил: «В Библии есть только две истории искушения: искушение первого человека и искушение Христа… Либо искушается Адам во мне — и тогда падение ждет нас. Либо искушается Христос во всех нас — и тогда на падение обречен Сатана».

Пастор Бонхёффер никогда не испытывал искушения заигрывать с нацистами. Он совершил один из первых публичных актов сопротивления новому режиму. Через два дня после инаугурации Гитлера Дитрих Бонхёффер в 17:45 подошел к микрофону — пятнадцать минут он в прямом эфире выступал в программе «Берлинский радиочас». Эта передача выходила каждую неделю и была посвящена немецкой молодежи.

Другие ораторы говорили о сельской молодежи или о том, чем сегодняшние студенты отличаются от своих предшественников. Бонхёффер выбрал более весомую тему: «Изменившееся представление о фюрере у молодого поколения»[32]. Свое выступление он закончил почти прямым намеком на Гитлера. «Если тот, кто обладает огромной властью, подчинится желаниям своих последователей, которые всегда стремятся сделать из него кумира, образ вождя постепенно превратится в образ вождя, вводящего в заблуждение, — предостерегал Бонхёффер. — Вожди, которые мнят себя богами, насмехаются над Богом»[33]. Это были мудрые и смелые слова. Но никто их не услышал. Когда Бонхёффер подошел к кульминации своего выступления, звук отключили. Сначала священник решил, что это чьи-то происки, но оказалось, что он просто превысил отведенное ему время и у звукооператора не было выбора — он обязан был начать следующую программу[34]. Твердо решив донести свои мысли до публики, Бонхёффер отправил текст радиовыступления в местную газету, где его и опубликовали[35].

В тот же зимний вечер в эфир вышел другой оратор. Канцлер Гитлер сделал свое выступление на удивление коротким и милым. Обращение к соотечественникам длилось всего 13,5 минуты. Он говорил, что безработицу следует сократить «за четыре года», что он был бы «счастлив, если бы мир, сокращая вооружения, сделал ненужным любое наращивание нашей военной мощи». Ни sturm. Ни drang. Ни бури. Ни натиска. Никаких военных барабанов[36].

«Вступив в должность, — писал журналист The New York Times, — господин Гитлер говорил гораздо более умеренно — и по тону, и по выбору слов, — чем в последние два года»[37].

Впрочем, в тот же день, до выступления на радио, Гитлер произнес более типичную для себя речь перед членами нацистской партии. Он заверил их, что разберется с намерением «убийц-коммунистов» разрушить зарождающийся Третий рейх. «Сохраняйте спокойствие! — призвал он своих сторонников. — Час разрушения этого ужаса придет!»[38]

3

Шум и ярость

Генри Форд продолжал работать, несмотря на то что его состояние оценивалось примерно в сто миллионов долларов США. Среди прочего президент Ford Motor Company занимался газетным бизнесом. Страницы газеты Dearborn (Michigan) Independent стали его рупором. В начале 1920-х он решил отказаться от анонимности и выпустил сборник статей о политике и культуре под собственным именем. Четырехтомный труд носил название «Международное еврейство. Важнейшая проблема мира». Адольф Гитлер держал на столе в приемной стопку этих книг для интересующихся[39]. Это был настоящий Генри Форд, без тормозов. Главы назывались по-разному: «Как действует международная еврейская денежная сила», «Евреи — помощники Бенедикта Арнольда[40]». Глава 47 третьего тома называлась «Еврейский джаз становится нашей национальной музыкой». Эта музыка явно была не по душе любителю стиля кантри со Среднего Запада.

«Популярная музыка — монополия евреев. Джаз — еврейское творение, — негодовал Форд. — Обезьяньи крики, визг джунглей, ворчание, писк и вздохи пещерной любви маскируются несколькими лихорадочными нотами… Неудивительно, что, где бы ни обнаружилось пагубное влияние на общество, везде находишь группу евреев!»[41]

О, кстати: безумные танцы под джазовую музыку, типа чарльстона, ведут к беспорядочным половым связям[42].

Обезьяньи крики? Пещерная любовь? Ошеломленный нападками Форда Юлиан Фус, невысокий худощавый очкарик, пианист, деливший время между Соединенными Штатами и родной Германией, в 1927 году приехал в берлинскую студию вместе со своим небольшим оркестром и записал инструментальную вещицу Let’s All Henry Ford. Пьеса была написана в стиле свингующего чарльстона со странными элементами кантри, скрипичными риффами и завываниями труб. Название пьесы перекликалось с названием джазового хита Let’s All Go to Mary’s House, очень модного несколькими годами ранее.

Информационное и новостное агентство Associated Press называло Фуса «королем берлинского джаза». Он стал первым немецким джазменом, сыгравшим «Рапсодию в стиле блюз» американского джазового композитора Джорджа Гершвина. У него были и другие записи, в том числе Bananas’ Skin Stomp и Auf Wiedersehen, Herr Doktor[43]. В интервью канадской газете Фус говорил, что поначалу немцы считали эту энергичную, не подчиняющуюся строгим правилам музыку «слишком шумной». Но со временем отношение изменилось.

«Сегодня джаз слушают все — за исключением некоторых национал-социалистических ворчунов, которым все еще хочется вернуть венские вальсы, чего, конечно же, никогда не будет».

Германия находилась на грани политических и социальных перемен. Гитлер умело сочетал харизму культа личности с ностальгической ксенофобией. Если перейти на музыкальные термины, его форте[44]представляло собой строго регламентированный венский вальс авторитаризма — полную противоположность свободному и раскованному джазу многопартийной демократии. Штурмовики и эсэсовцы не теряли времени. Они ясно давали понять обществу, что приход к власти Гитлера знаменует рассвет новой, более мускулистой Германии.

А Фус тем временем обосновался в Берлине. Вместе с женой Лили он приобрел ночной клуб, где и сам порой играл на пианино. Вскоре ставший популярным клуб «У Юлиана Фуса» располагался в западной части города, по соседству с отелем «Эдем». Здесь с удовольствием собирались художники, актеры и журналисты. Одним мартовским вечером 1933 года в клуб пришли два штурмовика и набросились на Фуса. Они обзывали его «грязным евреем» и «подонком» и обвиняли в том, что он якобы не вернул долг кредитору. Конечно же, это была ложь. Лили вызвала полицию, и штурмовиков выгнали.

Через две с половиной недели уже шестеро молодчиков (четверо из них — штурмовики) вломились в клуб в пять утра и потребовали выпивку[45]. Фус объяснил, что после трех часов ночи спиртное подают только членам клуба. Это совсем не обрадовало незваных гостей. Двое принялись избивать Фуса с криками «грязный еврей». Фус был весь в крови. Один штурмовик навел на работников клуба пистолет, а другой четырежды выстрелил в стены и потолок. Разбушевавшихся молодчиков вновь пришлось успокаивать с помощью полиции.

Король берлинского джаза действительно был евреем — и в Германии он больше не чувствовал себя в безопасности.

В юности Фус ездил к родственникам в Нью-Йорк. Америка так ему понравилась, что он остался там на несколько лет и в 1916 году получил американское гражданство. Во время Первой мировой войны его даже призвали в армию, но в боевых действиях он не участвовал. Уже тогда Германия находилась на грани безумия, и двойное гражданство стало для него настоящим спасением.

Оправившись после того избиения, Юлиан Фус закрыл свой клуб и в 1934 году вернулся в Нью-Йорк, не имея ни малейшего желания возвращаться в Берлин.

Франц фон Папен просчитался. Адольф Гитлер, став канцлером, «визжать» не собирался. У него были другие планы. Он воплотил их в жизнь всего за месяц. 27 февраля 1933 года около девяти часов вечера вспыхнуло величественное здание Рейхстага. Спасти его было невозможно. На месте пожара полиция арестовала молодого безработного каменщика, нидерландского коммуниста Маринуса ван дер Люббе. Гитлер объявил пожар «знамением Божьим» и сообщил, что поджог, совершенный ван дер Люббе, был частью коммунистического заговора. Лидеры Германской коммунистической партии заявили, что они к этому непричастны, а ван дер Люббе — орудие нацистов. Именно нацисты, утверждала немецкая компартия, заставили юношу поджечь Рейхстаг — так они хотели оправдать истребление своих политических соперников.

Что до ван дер Люббе, он утверждал, что действовал в одиночку. Сомнений в его виновности не было, его осудили и обезглавили. Также арестовали трех болгарских коммунистов, впрочем, за неимением доказательств их вскоре освободили.

Германский парламент обосновался в здании Кролль-оперы — отличная сцена для вагнерианской драмы нацистской политики. Разъяренный тем, что болгарам удалось избежать наказания, Гитлер твердо решил, что отныне все процессы о государственной измене будет рассматривать «народный суд», Volksgerichtshof. Канцлер использовал поджог Рейхстага, чтобы убедить Гинденбурга в необходимости якобы временных ограничений гражданских свобод. Так, была отменена свобода прессы, свобода собраний, свобода слова, неприкосновенность личности и право на приватность телеграфного и телефонного сообщения.

Эти меры стали всего лишь прелюдией к принятию закона о чрезвычайных полномочиях, подписанного уже 23 марта 1933 года. Рейхстаг во всех смыслах признал свое бесправие, предоставив Гитлеру практически неограниченные полномочия. Все стороны жизни были пересмотрены в соответствии с видением мира этого уже совсем не комического персонажа. Согласно «арийскому параграфу» закона о чрезвычайных полномочиях, на государственную службу отныне принимали только людей чистейшего арийского происхождения — в результате тысячи евреев мгновенно лишились работы. Это называлось выравниванием, Gleichsaltung: синхронизация всех сторон немецкой жизни, превращение страны в единое сердце нацизма. Новая политика затронула и культуру. Появился безобразный унизительный термин «негритянско-еврейский джаз». Отныне джаз считался декадентской и противоречащей арийским ценностям музыкой [46]. В кафе и танц-холлах появились таблички «Свинг запрещен» — это стало первым шагом к полному отказу от «декадентщины».

Джазмен Юлиан Фус был не единственным.

Уже в первые дни Третьего рейха сторонники нацистов нападали на евреев и других «врагов государства» практически повсеместно. Всего за два месяца правления Гитлера евреи, имевшие паспорта других государств, подали в свои посольства в Берлине 150 жалоб на насилие[47]. До 600 тысяч евреев — граждан Германии — никому не было дела. Они стали самой легкой добычей. Искать помощи было бесполезно — полиция не торопилась реагировать на жалобы «ублюдков». Рядовые немецкие граждане все видели и слышали — страна полнилась слухами.

13 марта 1933 года банда штурмовиков похитила Макса Ноймана, одного из владельцев семейного универмага в Кёнигсберге, столице Восточной Пруссии. Кёнигсберг находился в шестистах с небольшим километрах к северо-востоку от Берлина. Ноймана жестоко избили, магазин разграбили. Через три дня Нойман скончался от травм.

Двадцать первого марта сорокапятилетний доктор Арно Филиппшталь, еврей и убежденный социалист, принимал в своем берлинском кабинете пациентку — члена нацистской партии. В качестве лечения он прописал ей масло печени трески, но она отказалась его принимать. Тогда доктор в шутку предложил: «Может быть, вам стоит прочесть „Отче наш“ или спеть „Песню Хорста Весселя“[48]».

Через два часа штурмовики выволокли Филиппшталя из кабинета, затолкали в машину и отвезли в свои казармы, где целую неделю зверски его избивали. В конце концов он оказался в муниципальной больнице. В истории болезни было записано, что он поступил «в тяжелом состоянии». Филиппшталь впал в кому и через пять дней скончался.

Артур Вайнер был адвокатом и занимал видное место в еврейской общине промышленного города Хемниц в 250 километрах к югу от Берлина. Штурмовики арестовали его в собственной квартире 10 апреля. Через два дня тело Вайнера нашли в песчаном карьере в 72 километрах от города. Его убили выстрелом в голову.

Во внутреннем отчете полиции Хемница перечислен тридцать один случай пыток, совершенных штурмовиками в этом городе с апреля до середины июля. Среди жертв были евреи, однако в первую очередь преследованию подвергались члены профсоюзов, социал-демократы и коммунисты. Вот что говорилось в отчете:

Если задержанный не говорил того, что хотел узнать допрашивающий его член СА, штурмовики избивали его резиновыми дубинками и другими предметами. Такая пытка в ходе допроса повторялась несколько раз. Жертв связывали, раздевали догола и избивали до потери сознания… Им втыкали в ягодицы раскаленные железные пруты, а на ночь помещали в ящики, где тем приходилось сворачиваться, словно змеям… Раны засыпали перцем, а потом промывали уксусом.

Семеро человек из тридцати одного скончались от пыток.

Американская журналистка Дороти Томпсон провела журналистское расследование и написала ряд статей для нью-йоркской газеты Jewish Daily Bulletin. Опубликованные в мае и июне 1933 года, они вызвали большую шумиху в Германии и за рубежом. Томпсон выросла в Нью-Йорке, но в 1920 году перебралась в Европу, долгое время жила в Вене и Берлине. Она успела выйти замуж и развестись с венгерским писателем, имела длительные лесбийские отношения с немецкой художницей, писала о европейской политике для филадельфийской газеты Public Leader, возглавляла берлинское бюро New York Post. В 1928 году она вышла замуж за американского писателя Синклера Льюиса и, как сказали бы тогда, остепенилась. Семья жила в Нью-Йорке и Вермонте.

У Дороти Томпсон было множество стильных шляп, дерзкие манеры и неустрашимая преданность профессии. Запугать ее было невозможно. Говоря журналистским сленгом того времени, она была настоящей «акулой пера». В Jewish Daily Bulletin она писала, что после выборов в Германии развернулась настоящая кампания насилия, в ходе которой «сотни» людей погибли, а «десятки тысяч» были арестованы.

В мюнхенской газете Völkischer Beobachter, или «Народный наблюдатель», которая долгое время была главным рупором нацистской партии, писали об апрельском рейде в одном из кварталов Берлина. Более 120 штурмовиков и полицейских устроили облаву в квартале, населенном преимущественно польскими евреями. По словам немецкого журналиста, все прошло «тихо и спокойно». Томпсон рассказала об этих событиях совершенно иначе. Она писала, что штурмовики ворвались в синагогу, уничтожили свитки Торы, остригли бороды ортодоксальным евреям и жестоко избили всех, кто попался им под руку.

Адрес одной из жертв Томпсон получила от своих друзей в польском консульстве. Вместе с Эдгаром Маурером, берлинским корреспондентом Chicago Daily News, она отправилась по этому адресу. Журналисты поднялись по лестнице и постучали в дверь квартиры. Дверь со скрипом отворилась.

— Кто вы? — шепотом спросила женщина.

— Иностранные журналисты.

— Убирайтесь! — и дверь захлопнулась.

Томпсон не отступала. Наконец женщина смягчилась и впустила незваных гостей. Она сказала, что им нужно поговорить с ее мужем, но того пока нет дома. Они разговаривали. Через некоторое время в гостиную, шаркая ногами, вошел мужчина в больничном халате — муж той женщины.

— В польском консульстве нам сказали, что с вами произошло несчастье, — обратилась к нему Томпсон. — Мы никому не расскажем, что вы нам рассказали.

— Я ничего вам не расскажу, — отрезал мужчина, — но польский консул сказал вам правду.

Он распахнул халат — все его тело было забинтовано, от колен до шеи.

— Я ничего вам не скажу, — повторил мужчина[49].

В начале поездки Томпсон отправила письмо Льюису. Ей хотелось поделиться с мужем, свидетелем чего она стала в Германии. «Все действительно так плохо, как пишут в самых сенсационных статьях… Это настоящий взрыв садистской и почти патологической ненависти, — писала она. — Больше всего меня поражает не столько беззащитность либералов, сколько их немыслимая (для меня) покорность. Здесь нет мучеников во имя демократии»[50].

Любопытно, что в другом письме, которое Томпсон примерно в то же время отправила своей лондонской подруге Харриет Коэн, концертирующей пианистке, спутнице овдовевшего британского премьер-министра Рамсея Макдональда, она высказывалась более откровенно. Возможно, журналистка надеялась, что подруга покажет письмо премьер-министру, убежденному пацифисту. Томпсон писала, что штурмовики Гитлера «с безумным азартом» преследуют евреев и других «врагов государства». «Они избивают их железными прутами, выбивают им зубы рукоятками револьверов, ломают им руки… мочатся на них, заставляют стоять на коленях и целовать Hakenkreuz [нацистскую свастику]… Я чувствую, что начинаю ненавидеть Германию. Мир напрочь прогнил от ненависти»[51].

В конце марта 1933 года генерал Герман Геринг встретился в Берлине с иностранными журналистами. Корпулентный жизнерадостный Геринг исполнял в правительстве обязанности «министра без портфеля». Он подтвердил, что после выборов имели место печальные инциденты с жертвами — поразительное признание. Впрочем, быстро исправился — добавил, что «отдельные акты беззакония» были «незначительными» и в подобных обстоятельствах избежать подобного невозможно. «Лес рубят — щепки летят, — сказал он, прежде чем перейти к традиционным разглагольствованиям. — В ходе национальной революции жертв было не больше, чем в несчастной Германии во время междоусобного конфликта»[52].

Изменения вихрем неслись по стране. Первого апреля прошел однодневный бойкот еврейских магазинов и компаний. На витринах многих магазинов появились наклейки: ярко-желтый круг на черном фоне (международный символ карантина). На других витринах штурмовики красной или белой краской написали «Жид»[53]. Сторонники нацистов вышли на улицы с плакатами «Немцы, защищайтесь!», «Нет покупкам в еврейских магазинах!». Бойкот стал символической демонстрацией силы. Поддерживать еврейские фирмы и магазины пока не запрещалось, но как писали в Völkischer Beobachter, «евреям нужно, понять, что мы больше не намерены торговаться с ними. Мы нанесем удар в самое больное место — по их кошелькам».

Почти все евреи поняли, что происходит. Им было запрещено заниматься рядом профессий, снимать крупные суммы с их же собственных счетов. Они даже страну покинуть не могли — правительство отказывалось выдавать паспорта. «Среди евреев царит страшное отчаяние, — писала британская газета Manchester Guardian. — Им не разрешают ни жить в Германии, ни покинуть ее»[54].

В мае запылали костры из книг. Во всех немецких университетах прошли настоящие митинги. В Берлине около сорока тысяч нацистов собрались на площади перед оперным театром, чтобы разжечь костер, достойный погребальных костров викингов. Пламя взвивалось в ночное небо. Оркестр играл военные марши. Студент в нацистской форме обратился к толпе с требованием сжечь все «негерманские» книги, прежде чем они успеют пагубно повлиять на неокрепшие умы[55].

Пламя пожрало книги Зигмунда Фрейда. Кто-то крикнул: «Он фальсифицировал нашу историю и унизил величайших исторических деятелей!» За Фрейдом последовал пацифистский роман Эриха-Марии Ремарка «На Западном фронте без перемен» — за «унижение немецкого языка и высочайших идеалов патриотизма». Книги сгружали в огонь грузовиками. Томас Манн… Карл Маркс… Американский писатель Эптон Синклер… Гуго Прейсс — а ведь этот человек написал Конституцию Веймарской республики.

Из тени выступил мелкий, прихрамывающий человечек, министр пропаганды Йозеф Геббельс. Он обратился к толпе: «Еврейский интеллектуализм мертв. Национал-социализм проложит свой путь. Душа немецкого народа найдет самовыражение… Прошлое сгорит, а из пламени наших сердец возникнет новое!»[56]

Нацисты устраивали митинги и бойкоты, они сжигали книги, а мир наблюдал и выжидал. Неужели Гитлер действительно задумал все то, о чем говорил до избрания на пост канцлера? Неужели он начнет действовать — или ответственность нового поста умерит его пыл?

У немецкой прессы не было выбора — журналистам приходилось благожелательно освещать деятельность нового правительства. Их иностранные коллеги не испытывали давления государственной цензуры, а потому высказывались о нацистах совершенно откровенно. Дороти Томпсон, Эдгар Маурер и другие писали жесткие статьи, но на каждую из них находился ответ репортера, например Christian Science Monitor, который считал, что Гитлер принес «в темные земли яркий факел надежды» и «лишь малая доля» евреев страдают от этого важного процесса.

В июле 1933 года Анна О’Хейр Маккормик, энергичный репортер The New York Times, получила редкую возможность взять у Гитлера интервью прямо в Рейхсканцелярии. Змей ее очаровал. «Диктатор Германии — скромный и простой человек, — писала Маккормик на первой полосе газеты. — Голос его так же скромен, как и его черный галстук, глаза смотрят открыто, с детским любопытством». Для самых интересующихся читателей журналистка добавляла: у Гитлера «чуткие руки художника»[57].

Гитлер заверил американскую журналистку, что главная его задача — разработать «программу общественных работ», «перерезать красную ленту» и создать сильную национальную идентичность немцев. К сожалению, рейхстаг стал на пути его реформ, поэтому «он исчез». То же относилось и к оппозиционным политическим партиям.

В ответ на «фантастические» обвинения в жестоких преследованиях политических противников и евреев Гитлер заявил, что нацистский переворот прошел исключительно мирно, «без битья стекол».

Все это было откровенным враньем, но машина нацистской пропаганды усердно рождала такую ложь, а общество замерло в испуганном молчании. Отныне распространение «информации, губительной для Германии» считалось преступлением, и суровое наказание следовало незамедлительно. Двадцатипятилетнюю машинистку компании «Кодак» в Берлине Эдит Хаммершлаг приговорили к полутора годам заключения — она сказала коллегам, что слышала о евреях, которым нацисты вы́резали глаза[58]. Моряк с торгового судна из Бруклина, Торстен Джонсон, получил полгода заключения. Во время стоянки в Штеттине он выпивал на берегу и во всеуслышание заявил, что Гитлер — «чехословацкий еврей»[59].

Иностранные правительства занимали умеренную позицию, стремясь избежать конфронтации. Иные действия могли «нарушить дружеские чувства» между государствами и народами, как деликатно выразился госсекретарь США Корделл Халл в меморандуме, обращенном к американским дипломатам в Германии[60]. Частные разговоры были пронизаны страхом и смятением. Через два дня после апрельского бойкота еврейских магазинов генеральный консул США в Берлине Джордж Мессерсмит написал Халлу об усилении репрессий в Германии. «Ситуация складывается таким образом, что рядовому гражданину опасно высказывать неблагоприятное мнение о существующем режиме. Даже в общении с лучшими друзьями рядовые немцы не могут свободно выражать свою точку зрения»[61].

4

Церковь и лишение гражданства

В апреле 1933 года Сабина Бонхёффер и ее муж, Герхард Лейбхольц, профессор юридического факультета Гёттингенского университета, чье положение в силу «арийского параграфа» оказалось под угрозой, попросили Дитриха провести похоронную службу по отцу Герхарда. Он был обращенным евреем, детей воспитывал в протестантском духе, но крещен не был. И по нацистскому расовому закону, и по правилам лютеранской церкви (для отпевания требовалось доказательство крещения), Лейбхольц-старший не имел права на христианское погребение[62].

Пастор церкви Бонхёффер советовал не проводить службу. Несмотря на желание родных, он подчинился — и вскоре написал письмо сестре и зятю, в котором горько сожалел о своем решении: «Как мог я так сильно бояться в наше-то время?.. Все, о чем я могу просить, так это только о том, чтобы вы простили мою слабость».

Терзался не один Бонхёффер. Церковные власти также столкнулись со сложными институционными дилеммами. Как сосуществовать с нацистами? Около 30 % немцев были католиками. Через шесть месяцев после прихода Гитлера к власти Папа Римский Пий XII, который в молодости был послом Ватикана в Германии, обсудил с правительством договор о взаимном невмешательстве в дела друг друга — «Конкордат». Протестантов в Германии насчитывалось 45 миллионов, и динамика отношений была более сложной. Протестанты относились к нескольким десяткам относительно самостоятельных церквей — от лютеранской до евангелической церкви Старопрусской Унии. Эти церкви довольно условно объединялись под эгидой Немецкой евангелической церкви, которую чаще называли Немецкой протестантской церковью.

Протестантский блок являл собой потенциально довольно мощного противника нацистской партии, и нацисты активно стремились проникнуть в Протестантскую церковь. Партию поддерживала группа «Немецкие христиане», которая выступали за учреждение контролируемой государством Немецкой протестантской национальной церкви (Reichskirche). На митингах скандировали лозунг «Один народ! Один Бог! Один Рейх! Одна Церковь!». Некоторые заходили еще дальше — предлагали исключить Ветхий Завет из Библии, поскольку там слишком много историй мерзких евреев.

Правительство начало подталкивать священников и конгрегации к принятию «арийского параграфа» об этническом очищении. Такое вторжение в церковные дела возмутило многих лютеранских активистов, которые объединились вокруг консервативного теолога Карла Барта из Университета Бонна и протестантского богослова Мартина Нимёллера. Во время Первой мировой войны Нимёллер был командиром подводной лодки, затем пережил духовное просветление и к этому времени уже стал пастором церкви Святой Анны в берлинском пригороде Далем. Эти диссиденты называли себя «Движением молодых реформаторов за обновление Церкви». В одном из первых публичных заявлений они категорически отказались исключать неарийцев из лона Церкви, заявив: «Государство призвано судить; дело же Церкви — спасать».

Дитрих Бонхёффер стал одним из молодых реформаторов. Он глубоко осмыслил конфликт между Церковью и государством в своей весьма острой статье «Церковь и еврейский вопрос». Статья получила широкое распространение в пасторских кругах и в июне 1933 года была опубликована в протестантском журнале о политике и культуре Vormarsch («Прорыв»). Подобный шаг, конечно же, привлек внимание нацистских бюрократов[63].

В своей статье Бонхёффер повторил некоторые христианские догмы, оскорбительные для евреев: например, что после смерти им придется выбирать — либо принять Иисуса как Спасителя и попасть на Небеса, либо вечно гнить в аду с другими еретиками. И все же он высказал совершенно новую точку зрения — осудил преследование евреев нацистами и напомнил христианам, что вера требует противодействия подобной несправедливости. Если невозможно остановить локомотив государственных репрессий обычными способами, Церковь обязана «не только помогать жертвам, попавшим под его колеса, но и ставить палки в эти колеса»[64].

Нельзя сказать, что его статья поменяла мировоззрение многих из тех, кто служил на теологическом факультете Берлинского университета. Бонхёффер, не веря своим глазам, смотрел, как студенты и преподаватели начинают носить на рубашках и пиджаках булавки со свастикой. Одному из друзей по Объединенной теологической семинарии он говорил: «Самые разумные люди полностью потеряли и голову, и Библию».

В середине июля 1933 года Гитлер приказал Немецкой протестантской церкви в течение десяти дней провести выборы всех местных и региональных советов. Это была откровенная попытка обеспечить поддержку церковного руководства. Выборы оказались столь же яростными, как и политическая кампания, — в определенном смысле это и была политическая кампания. Группа молодых реформаторов обосновалась в Далеме. Однажды вечером в церковь пришли агенты гестапо и конфисковали все предвыборные материалы. На следующий день Бонхёффер и достопочтенный Герхард Якоби отправились в штаб-квартиру гестапо на Принц-Альбрехтштрассе и подали жалобу первому руководителю гестапо Рудольфу Дильсу. Некоторые конфискованные материалы были возвращены. Дильс предупредил пасторов, чтобы они не поднимали шума, если не хотят оказаться в Дахау. В этот концлагерь, недавно созданный неподалеку от Мюнхена, отправляли всех политических оппонентов режима.

Накануне церковных выборов Гитлер выступил по радио и призвал слушателей голосовать за кандидатов от «немецких христиан, которые твердо стоят на позициях национал-социалистического государства». Выборы были назначены на воскресенье. Бонхёффер все еще являлся капелланом Технического колледжа Берлина. Для утренней проповеди он избрал слова из Евангелия от Матфея о камне, на котором Иисус основал свою Церковь.

«Нам будет непросто, — сказал прихожанам пастор Бонхёффер. — Возможно, с человеческой точки зрения, великие времена для Церкви — это времена разрушений».

Возможно, Бонхёффер чувствовал, что грядет. «Немецкие христиане» подвергали ожесточенной критике лютеранских умеренных и реформаторов и получили подавляющее большинство практически во всех церковных советах — до 70 %. Конечно, без фальсификаций не обошлось, но влияние гитлеровской пропаганды бесспорно. Голосование оказалось таким катастрофическим, что с Движением молодых реформаторов за обновление Церкви было покончено. Вместо него Нимёллер, Бонхёффер и еще порядка двадцати их единомышленников создали Чрезвычайную пасторскую лигу по сопротивлению гитлеризму. Так они надеялись противостоять слиянию Протестантской церкви с нацистской партией[65].

Разочарованный результатами выборов Бонхёффер сменил приоритеты и сосредоточился на экуменической деятельности. Несколько лет он путешествовал по Европе и принимал участие в разнообразных симпозиумах, в том числе в Конференции молодежной комиссии международного отдела Всемирного союза за продвижение международного обмена через церкви. В сентябре 1933 года присутствовал на собрании Всемирного союза в Гранд-отеле в Софии. Ему удалось убедить делегатов принять резолюцию, осуждающую «государственные меры против евреев в Германии» и «арийский параграф» как противоречащий «Евангелию Иисуса Христа».

Софийская резолюция стала моральной победой, но весьма недолговечной. Через неделю представители Национальной протестантской церкви собрались в исторической замковой церкви Виттенберга, где погребен создатель протестантизма Мартин Лютер. Пастор Людвиг Мюллер, нацист из Восточной Пруссии, сторонник государственного контроля над Церковью, был избран лютеранским епископом — теперь он именовался «рейхс-епископом»[66].

Единственной хорошей для членов Чрезвычайной пасторской лиги новостью из Виттенберга стало известие о том, что Гитлер решил не заставлять священников принимать его «арийский параграф». Этот вопрос не стоил того шума, какой поднялся в международной прессе. Кроме того, Гитлер и без того породил в стране такой хаос, что Немецкая протестантская церковь более не представляла реальной политической угрозы.

В октябре Гитлер осмелел настолько, что вывел Германию из Лиги Наций — зловещий сигнал для международного сообщества. Через два дня Бонхёффер собрал чемоданы и вновь покинул континент. Ему предложили двухлетнее совместное пасторство в двух немецких лютеранских церквях в Лондоне. Бонхёффер сообщил рейхсепископу Мюллеру, что не станет проповедовать нацистские взгляды «Немецких христиан». Ему предложили подумать, но он отказался. Епископ ответил ему и другим непокорным пасторам: «Какие же вы сложные люди!»

Бонхёффер все острее чувствовал свой отрыв практически от всего немецкого народа. Перед отъездом в Лондон он отправил письмо своему наставнику Карлу Барту. Тот считал поездку в Лондон ошибкой, но Бонхёффер объяснил: «Настало время удалиться в пустыню».

5

Опасная ситуация

У Соединенных Штатов было десять консульств в Германии. Один из самых опытных американских дипломатов — сорокавосьмилетний Раймонд Гейст — работал в Берлине с 1929 года. Он защитил докторскую диссертацию по философии в Гарварде, затем изучал английскую литературу в Колумбийском университете. Гейст свободно говорил на немецком, французском, итальянском, испанском и греческом, знал латынь и немного арабский. Он почти ежедневно взаимодействовал с государственной полицией гестапо, поскольку дипломатические кризисы следовали один за другим[67]. Гейст был профессиональным «решалой»: когда американского джазового музыканта избили в его собственном ночном клубе или когда пьяный матрос из Бруклина оскорблял диктатора, Гейста будили среди ночи[68]. Благодаря его вмешательству приговор Торстену Джонсону за неуважение к Адольфу Гитлеру сократили с шести месяцев до двух[69].

Гейст был холостяком и жил со старшей сестрой. В свободное время он часто ездил на велосипеде по Берлину, порой забираясь километров на восемьдесят от города[70]. Крупный, мощный мужчина несся на велосипеде по дороге, обгоняя автомобили. Его вполне можно было принять за циркового медведя, вырвавшегося на свободу. Во время велосипедных и автомобильных поездок Гейст собирал важную информацию. Он заметил, что после избрания Гитлера в стране активно началось военное строительство — он насчитал не менее полусотни проектов: аэропорты, казармы, тренировочные площадки, установки противовоздушной обороны. В 1933–1934 годах Гейст не раз видел, как в полях и лесах тренируются штурмовики, явно готовясь к войне, как мальчишки из гитлерюгенда отрабатывают военные приемы в лесах, причем ими часто руководили военные. Среди прочего маршировать и метать гранаты учили мальчиков в возрасте 10–14 лет.

Как генеральный консул, Джордж Мессерсмит читал отчеты Гейста и других консулов в разных городах Германии. Его собственные служебные записки становились все более жесткими. «За малым исключением, люди, входящие в это правительство, обладают менталитетом, недоступным ни для моего, ни для вашего понимания, — писал он 26 июня 1933 года заместителю госсекретаря Уильяму Филлипсу. — Некоторые из них настоящие психопаты и в обычное время находились бы в лечебнице… Здесь происходит настоящая революция, и ситуация очень опасна»[71].

Несмотря на сгущающийся над Германией мрак, Мессерсмит не верил, что Гитлер удержит власть. В середине ноября он писал госсекретарю Халлу о своем изумлении — как целая страна могла быть настолько «загипнотизирована и затерроризирована»? Как люди могут спокойно воспринимать безумный бред оголтелого нациста об уберменшах — эдаких арийских суперменах, сверхлюдях, которым суждено править миром? «Это движение, основанное на пропаганде, зрелищах и лжи. Совершенно немыслимо, чтобы шестьдесят пять миллионов немцев терпели его бесконечно»[72].

Возможно, это казалось столь «немыслимым», потому что терпеть приходилось другим. Как человек мог сопротивляться этой нацистской мании? Какую цену пришлось бы заплатить? Кому можно доверить свои секреты? И саму свою жизнь! Джорджу Мессерсмиту не приходилось задавать себе такие вопросы. Он мог покинуть Германию в любой момент по своей воле — и сделал это в апреле 1934 года, когда президент Франклин Рузвельт назначил его послом в Австрии. Мессерсмит сел в самолет и оставил гитлеровскую пропаганду, зрелища и ложь позади. Десятки миллионов немцев остались.

Одним из них был Гарольд Пёльхау.

Первого апреля 1933 года — в день общенационального бойкота евреев — Пёльхау вышел на новое место работы, в берлинскую тюрьму Тегель. Это была гражданская должность. Он был одним из девяти священников (семь протестантов, два католика), обеспечивавших духовные потребности заключенных, которые размещались в десятке помещений[73]. Пастору Пёльхау было двадцать девять лет — худощавый рыжеволосый мужчина, ученик либерального богослова Пауля Тиллиха, который был консультантом его диссертации в Университете Франкфурта-на-Майне. Пёльхау вырос в семье консервативного лютеранского пастора, но его всегда волновали вопросы социальной справедливости. В Тегеле он проповедовал шестистам заключенных, содержавшихся в суровых условиях. Полные порции мяса заключенные получали лишь три раза в год: на Пасху, Троицу и в Рождество. Религиозные службы разрешались, но скамьи в часовне были через каждые несколько футов разделены деревянными перегородками, так что заключенные даже во время службы оказывались в своеобразных камерах.

Надзиратели в целом относились к Пёльхау с симпатией. Заключенные могли выходить в сад, который он разбил на небольшом участке земли рядом с тюрьмой. Охранники не досматривали его вещи.

Через год, 17 апреля 1934 года, жизнь Гарольда Пёльхау изменилась. В тот день он должен был исповедовать приговоренного к смерти, которого никогда раньше не видел. Казнь должна была происходить в нескольких милях от Тегеля, в тюрьме Плётцензее — городском «центре» смертной казни[74]. Казалось, Германия вернулась в Средние века. Заключенный и трое его подельников были приговорены к смерти за вооруженное ограбление и убийство[75]. На рассвете заключенного вывели в тюремный двор. Представитель суда зачитал обвинительное заключение и приговор. Вперед выступили два помощника палача, одетые в черное. Они повалили приговоренного на землю так, чтобы его голова лежала на мясницкой колоде. Одним взмахом топора палач обезглавил несчастного — словно курицу на ферме. Пёльхау затошнило. Брызнувшая кровь попала на его одежду. «Отвечавший за казнь офицер пожалел меня, — позже вспоминал пастор, — и сказал, что я могу уходить».

Через два месяца после жуткого знакомства с самой мрачной стороной работы тюремного священника Пёльхау присутствовал при казни Ричарда Хеттига, двадцатишестилетнего коммуниста. По версии обвинения, он застрелил эсэсовца, впрочем, доказательства были весьма сомнительны[76]. Пёльхау назвал эту казнь «юридическим убийством». Хеттиг стал первым немцем, приговоренным нацистами к смерти по политическим мотивам.

Традиционно смертные приговоры в Германии выносили редко — два-три раза в год. А потом к власти пришел Гитлер. В 1933 году в Германии казнили 64 человека, в 1934-м — уже 79[77]. Новый народный суд еще только входил во вкус. Чем больше было арестов и смертных приговоров, тем мрачнее становилась работа пастора Пёльхау. Он стал проводником смерти. Ему все чаще приходилось исповедовать и утешать обреченных на смерть. Он приходил в их камеры в тюрьме Тегель вечером накануне казни, разговаривал, молился, забирал прощальные письма. Но большая часть времени проходила в молчании. «Сколько еще осталось?» — спрашивал узник. Пастор смотрел на часы. Вопрос — часы. Вопрос — часы. На рассвете появлялся тюремный сапожник, который забирал обувь и вещи приговоренного. Затем Пёльхау сопровождал его в тюрьму Плётцензее. Дорога в зеленом фургоне занимала минут пятнадцать. Приговоренный успевал выкурить последнюю сигарету или написать прощальную записку. Когда все кончалось, Пёльхау сообщал о казни родственникам — мучительное поручение, ведь нацисты не предупреждали о казнях. О том, что их время пришло, узники узнавали накануне вечером.

Какая мучительная, но возвышенная обязанность — быть последним, кто пытается помочь ближнему своему — облегчить переход из этого мира в иной. Пёльхау мучили кошмары. Смертных приговоров становилось все больше, палачи точили топоры, а он смотрел, как свет угасает в глазах мужчин и женщин.

Когда июньским утром 1934 года обезглавленное тело Ричарда Хеттига везли из тюрьмы Плётцензее, пастор Пёльхау даже не представлял, каким путем пойдет Германия. Он и подумать не мог, что потеряет счет душам, которых он проводил в последний путь. И все же он перестал считать — ограничился лишь примерной оценкой — около тысячи обреченных.

6

«Мышление на крови»

Пока Дитрих Бонхёффер нес свое «пустынное» служение в Лондоне, Дороти Томпсон в августе 1934 года вернулась в Берлин. Она остановилась в элегантном отеле «Адлон» у Бранденбургских ворот, исторического въезда в город. Через девять дней портье позвонил в ее номер и сказал: «Мадам, к вам человек из тайной полиции»[78].

«Пусть войдет», — ответила Томпсон.

Через несколько минут в дверь вежливо постучали. Молодой гестаповец в гражданской одежде протянул Томпсон письмо: «Властям стало известно, что вы недавно вновь приехали в Германию. Ввиду ваших антинемецких публикаций в американской прессе немецкие власти по причинам национального самоуважения более не могут позволить вам и дальше пользоваться нашим гостеприимством»[79].

Чтобы не высылать журналистку насильно, правительство предложило Томпсон «покинуть территорию Рейха» в течение суток.

Она только что вернулась из американского посольства, где встречалась с послом Уильямом Доддом. В неформальной обстановке они обсуждали новый проект Дороти Томпсон, посвященный Третьему рейху. Томпсон тут же позвонила послу и спросила: «Что мне делать?» Он велел обратиться к Раймонду Гейсту, что журналистка и сделала[80]. Гейст начал действовать. От своих источников в гестапо он узнал, что статьи Томпсон, напечатанные год назад в Jewish Daily Bulletin, привели Гитлера в бешенство. Еще больше лидер национал-социалистов разъярился, узнав, что в апреле 1932 года в Cosmopolitan Magazine Томпсон назвала его бледной тенью итальянского диктатора Бенито Муссолини: «…бесформенный, почти безликий… неуравновешенный, неуверенный… истинный прототип „маленького человека“»[81].

Томпсон выслали из страны почти через год после того, как Германию вынужденно покинул ее друг Эдгар Маурер. В мае 1933 года он получил Пулитцеровскую премию за статьи о Гитлере для газеты Chicago Daily News. После этого немецкие власти буквально открыли охоту на него. К сентябрю посол Додд сообщил Мауреру, что американское посольство более не может гарантировать его безопасность, и журналисту пришлось принять предложение возглавить парижское отделение.

Для Дороти Томпсон Гейст сумел выторговать лишь один день отсрочки. Следующим же вечером она села на Северный экспресс, отправлявшийся в Париж. Британские и американские журналисты провожали ее на вокзале Фридрихштрассе и в знак поддержки преподнесли букет красных роз. Как только поезд прибыл в Париж, Томпсон окружили французские репортеры. Ее засыпали вопросами. «Канцлер Гитлер более не человек, — заявила Томпсон. — Он — религия»[82]. Она могла многое рассказать, но приберегала информацию для собственной статьи, которая вскоре вышла в The New York Times. Томпсон писала, что любой немец, который заговорит о «культе личности» Гитлера, мгновенно окажется в тюрьме[83].

«К счастью, я — американка, поэтому меня всего лишь выслали в Париж. Другим повезло меньше».

Захват нацистами немецкого общества Томпсон называла «самой фантастической и нереальной революцией в истории», фантасмагорией животных импульсов и первобытных инстинктов, которые низводят человека до уровня «мышления на крови»[84]. Идеологическое окружение Адольфа Гитлера было невероятно мрачным и жестоким.

Военизированная машина СА, возглавляемая капитаном Эрнстом Ремом, суровым ветераном Первой мировой войны с лицом, покрытым шрамами, постепенно превращалась в обузу. Количество буйных непокорных штурмовиков уже в двадцать раз превышало численность регулярной немецкой армии. Генералы не могли контролировать этих молодчиков в коричневых рубашках. Хотя Рем поддерживал Гитлера с самых первых дней в Мюнхене, но этот открытый и никого не стыдящийся гомосексуал не входил во внутренний круг нацистской партии. Рем чувствовал, что Гитлер тяготеет к элите и больше не хочет строить по-настоящему бесклассовое немецкое общество. «Теперь он общается только с реакционерами… Сошелся с генералами из Восточной Пруссии. Теперь они его приближенные», — жаловался Рем Герману Раушнингу, консервативному политику из Данцига, тоже охладевшему к нацизму[85].

Гитлер понимал — нужно что-то делать. Он несколько месяцев анализировал ситуацию с Ремом. Главными его советниками в этом вопросе стали Герман Геринг и Генрих Гиммлер — глава столь же страшной, но гораздо более дисциплинированной СС[86]. Шефу гестапо, Рудольфу Дильсу, который ранее предупреждал Бонхёффера, чтобы тот был осторожен, поручили сплести хитроумную сеть лжи и выставить Рема предателем на содержании французского правительства. Это позволило Гитлеру зачистить СА и значительно укрепить свою политическую и личную репутацию[87]. Гитлер, Геринг, Гиммлер и еще несколько приближенных составили список «нежелательных персон»[88].

Субботним утром 30 июня эсэсовцы начали настоящую резню, которая продлилась два с половиной дня. Иногда им помогали гестаповцы. Десятки штурмовиков были выстроены у стены военной академии Лихтерфельде и безжалостно расстреляны[89]. Последний канцлер злополучной Веймарской республики, генерал Август фон Шлейхер, открыл дверь своей виллы — и его тут же изрешетили пулями. Следом убили его жену. Застрелили двух помощников Франца фон Папена. Католического священника Бернхарда Штемпфле тоже застрелили — он помогал редактировать книгу Гитлера и, по-видимому, знал слишком много. Отставного баварского политика Густава-Риттера фон Кара, который отказался в 1923 году поддержать пивной путч Гитлера, убили, его тело изуродовали и выбросили в болото.

Около шести утра Гитлер лично вытащил Эрнста Рема из постели в отеле «Ханзельбауэр» на озере Тегернзее, примерно в полусотне километров от Мюнхена. Рема и старших офицеров СА ранее вызвали в отель на важное совещание в субботу. «Рем, — резко сказал Гитлер своему давнему соратнику, у которого еще не выветрился хмель после пятничной попойки, — ты арестован». Рема посадили в машину. Штурмовиков окружили, отправили в подвал. Позднее их привезли в Мюнхен и поместили в тюрьму Штадельхайм — по иронии судьбы именно здесь Рем отбывал короткий срок после путча 1923 года.

К концу дня многие штурмовики были уже мертвы. Гитлер раздумывал, что делать с Ремом. Геринг и Гиммлер советовали проявить твердость. В воскресенье грязную работу выполнил Теодор Эйке, комендант концлагеря Дахау. Вместе с адъютантом он прибыл в тюрьму Штадельхайм. Рему выдали пистолет с одной пулей, чтобы он застрелился сам. Его оставили в одиночестве. Рем стреляться не стал. «Если я должен умереть, — прорычал он, — пусть Адольф сделает это сам». После этих слов «гости» выхватили оружие и застрелили Рема на месте.

Субботняя чистка вошла в историю как «ночь длинных ножей». По примерным оценкам Гитлера, было убито 77 человек[90]. Скорее всего, эта цифра занижена вдвое, а то и втрое. Впрочем, министра юстиции Франца Гюртнера это не волновало. На спешно созванном заседании кабинета министров он официально подтвердил право СС осуществлять аресты и суды. Гюртнер заявил, что Отечество имеет право защищать себя от «предательского нападения»[91]. Кабинет объявил действия правительства «законными, поскольку они являются актом самозащиты государства»[92]. Гитлер привел тот же сомнительный аргумент, выступая перед рейхстагом. Он заявил, что у него не было выбора — с подлым капитаном Ремом и предателями нужно было разобраться быстро и решительно. «Если кто-то спросит меня, почему я не прибег к официальному правосудию, я могу сказать лишь одно: в этот решающий час я один отвечал за судьбу немецкого народа и стал верховным судьей немецкой нации»[93].

Через две недели рейхспрезидент Пауль фон Гинденбург умер от рака легких. Похороны Старика, как его любовно называли, положили конец заигрыванию Германии с демократией. С этого момента нужды в выборах больше не было. Канцлер Гитлер стал одновременно и главой государства, и главой правительства. Из уважения к Гинденбургу он отклонил предложение принять мантию президента и провозгласил себя фюрером. Девятнадцатого августа был проведен специальный референдум, на котором немецкий народ отдал верховную власть одному человеку, некоронованному императору ХХ века. «За» проголосовали 90 % избирателей.

На следующий день был переписан кодекс чести армии. С этого момента военные принимали присягу не своей стране, но своему фюреру.

7

Я пишу, я говорю

Убийство Рема и последующие чистки воспринимались как акт предательства немецкой нации. Кровавая резня стала одной из причин, по которой долговязый и очень прямолинейный штатный прокурор Министерства юстиции Ганс фон Донаньи начал тайно собирать досье преступлений нацистов. Свое досье он назвал «Хрониками позора». Он собирал документы о взятках, насилии, антисемитизме, запугивании, промывании мозгов немецкой молодежи. Донаньи ставил на будущее. Когда Германия вновь вернется к политическому равновесию, его досье станет свидетельством жестокостей нацистов и, возможно, доказательством для будущих судов. А пока этот счастливый день не настал, Донаньи серьезно рисковал. Узнай хоть кто-то о существовании «Хроник», Донаньи убили бы.

Донаньи проявлял осторожность. Свои заметки он печатал на разных машинках[94]. О его деятельности знали только те, кому он безоговорочно доверял. Одним из таких людей был министр юстиции Франц Гюртнер. Гюртнер занимал свой пост с 1932 года, но, как и Донаньи, не вступил в нацистскую партию. У Гюртнера и Донаньи сложились хорошие профессиональные отношения, и министр не мешал составлять «Хроники позора». Но в то же время он самым тесным образом общался с Гитлером, предпочитая мягко отговаривать его от наиболее одиозных в своей кровавости идей и не перегибать палку. Свое положение он сравнивал с положением врача. Нацизм — это болезнь, но, возможно, не смертельная. «Пока у больного лихорадка, — говорил Гюртнер жене Донаньи, Кристине, — врач не может отойти от постели пациента, даже если считает, что больше ничего сделать не может»[95]. О возможности заразиться из-за тесного контакта с больным Гюртнер не думал.

Сложись жизнь Ганса фон Донаньи иначе, он был бы не «хроникером позора», а руководителем Берлинского филармонического оркестра. Его отец, Эрнст, учился в Королевской венгерской академии музыки в Будапеште. Уже в возрасте восемнадцати лет он сочинил фортепианный квинтет до минор, получивший высокую оценку «главного романтика», композитора Иоганнеса Брамса. Эрнст женился на немецкой пианистке Элизабет Кунвальд, и они переехали в Берлин — точнее, в Грюнвальд, престижный район, где жила семья Бонхёффер. В 1913 году, когда Гансу было одиннадцать лет, родители развелись. Эрнст вернулся в Будапешт и продолжил карьеру пианиста и дирижера. Элизабет давала уроки музыки — доходы значительно снизились, и семье пришлось перебраться в менее престижный район.

Ганс учился в той же гимназии, что и Бонхёфферы. Он подружился с Дитрихом и сблизился с его сестрой Кристиной. Видя, как тяжело приходится матери, после окончания школы Ганс поступил на юридический факультет, позабыв о музыке. В 1924 году он переехал в Гамбург и поступил на работу в Министерство иностранных дел, затем перешел в Институт иностранных дел и попутно защитил диссертацию. Выбор темы очень точно отражал профессиональную репутацию Донаньи: «Международный договор аренды и требование Чехословакии об аренде территории в гавани Гамбурга» — очень далеко от праздных рассуждений.

В личной жизни у Ганса все складывалось хорошо. Ему удалось покорить сердце Кристины Бонхёффер, и в 1925 году они поженились. Представители «старых семей» — Гогенцоллерны, Фюрстенберги, Безелагеры — всегда тянулись друг к другу, сходились, сплетая родословные, земли и гербы (на гербе Бонхёфферов изображен лев, сжимающий в лапах бобовый побег; на гербе Донаньи — золотой пеликан и пучок стрел)[96]. Семьи Бонхёффер и Донаньи заключили двойной союз: старший брат Кристины, Карл-Фридрих, вскоре женился на сестре Ганса, Грете.

Кристина была на два года младше Ганса. Ради создания семьи она бросила учебу на факультете зоологии Берлинского университета. В 1929 году Донаньи вернулись в Берлин. К этому времени у них уже было трое маленьких детей. Работа Ганса в Гамбурге принесла прекрасные плоды: к двадцати семи годам он стал личным помощником Франца Гюртнера в Министерстве юстиции. Хотя Донаньи был открытым сторонником демократии Веймарской республики, свою должность он сохранил и после прихода к власти нацистов. Летом 1933 года Гюртнера и Донаньи пригласили на совещание в Бергхоф — шале Гитлера в Баварских Альпах, неподалеку от Берхтесгадена. Гитлер произвел на Донаньи неизгладимое впечатление.

«Этот человек безумен», — сказал он Кристине, когда вернулся домой[97].

Время шло. Донаньи выплескивал свое раздражение на страницы «Хроник позора». Десятого декабря 1934 года он записал, что начальник тюрьмы в Штеттине выразил недовольство по поводу «акта милосердия» по отношению к «заключенному Кюсснеру». Кюсснера приговорили к 18 месяцам заключения за вооруженное ограбление, совершенное в форме СС. Но «всего через два с половиной месяца он был условно освобожден»[98]. Десятого мая 1935 года прокурор из города Галле сообщал о жалобе заключенного Вальтера Глаубрехта на неподобающее отношение. Глаубрехт находился в концентрационном лагере Лихтенбург, где его вынуждали «бегать кругами», а штурмовики преследовали его, «избивая дубинками». Глаубрехт сообщал, что в лагере есть «камера призраков», где узников «подвергают мукам безо всякой причины и даже избивают до смерти. Официальной причиной смерти объявляют сердечный приступ». В записи от июля 1935 года рассказано о происходящем в Магдебурге. Кто-то услышал, как человек по фамилии Зонтаг сказал: «Я был и остаюсь верен кайзеру». Через пару дней в его дом ворвалось более семидесяти нацистов и парней из гитлерюгенда, «в результате чего жилищу был причинен значительный ущерб».

Четырнадцатого мая 1935 года Донаньи записал в своей хронике, что подал Гюртнеру некий документ, а тот переслал его министру внутренних дел Вильгельму Фрику. Именно Фрик отвечал за создание и управление растущей сетью концлагерей, где содержались политзаключенные. В переданном документе говорилось о жестоком обращении с заключенными-коммунистами. Гюртнер уже не раз выговаривал Фрику за «многочисленные случаи» жестокого обращения. Он говорил, что заключенных мучают не только для получения информации, но часто «просто так или по садистским мотивам». Гюртнер упоминал, что охранники одного лагеря схватили женщину-заключенную и подвергли ее жестокому избиению «кнутами и хлыстами». Узников лагеря Хоенштайн подвергали известной еще в Средние века пытке каплей: на головы несчастных часами капала вода. В Гамбурге четырех заключенных на несколько дней привязали к крестам и в качестве еды выдавали лишь немного хлеба. Подобные действия «оскорбляют немецкую душу», писал Гюртнер. Если это немедленно не прекратится, Министерство юстиции будет вынуждено предпринять меры. Чтобы Фрик понял всю серьезность заявления, Гюртнер добавлял, что «во время подавления бунта Рема фюрер приказал расстрелять трех членов СС за жестокое обращение с заключенными».

Среди политических заключенных, которые регулярно подвергались избиениям и преследованиям, был журналист и поэт, убежденный антифашист Карл фон Осецкий. Донаньи в силу своей должности знал о большинстве юридических махинаций Третьего рейха и досконально изучил дело Осецкого. Хранитель «Хроник позора» видел в судьбе Осецкого предостережение — критиковать нацистскую Германию становилось все опаснее.

Маленький, с орлиным носом и выступающей челюстью, Осецкий напоминал боксера среднего веса, который не боится пропустить удар. Во время Первой мировой войны он был на фронте и домой вернулся пацифистом. В мирной жизни он стал редактором разоблачительного еженедельника Die Weltbuhne («Мировая сцена»). Именно в Die Weltbuhne в 1929 году Осецкий опубликовал свое расследование: пилоты веймарского правительства тренировались и испытывали самолеты в Советском Союзе, что было грубым нарушением Версальского договора.

Осецкого обвинили в государственной измене, и в конце 1931 года он был осужден. Он отказался от возможности бежать в Швейцарию и заявил: «Если хотите по-настоящему бороться с гнилью в государстве, это нужно делать изнутри. Голос из-за границы — это пустой звук»[99]. Осецкого приговорили к восемнадцати месяцам заключения, но, к счастью, отбыл он лишь семь — к Рождеству 1932 года его освободили.

Долго наслаждаться свободой не пришлось. Осецкий всей душой верил в разоружение, и планы Адольфа Гитлера ему претили. Даже за решеткой он писал обличительные статьи о нацистах. «Национализм и антисемитизм, — заявлял он — это орудия фашизма. Сегодня в воздухе чувствуется сильный запах крови».

Гитлер слышать подобное не хотел. Так что на следующее утро после пожара Рейхстага в феврале 1933 года Осецкого арестовали и отправили в отдаленный лагерь Эстервеген в Нижней Саксонии. Узник под номером 562 был помещен в «предупредительное заключение». Гитлер продолжал устранять потенциальных противников и несогласных[100].

8

Паства под рукой моей

В Лондоне насчитывалось шесть немецких лютеранских церквей. В середине октября 1933 года Дитрих Бонхёффер принял под свою руку церковь Святого Павла в районе Уайтчепел и Немецкую евангелическую церковь в Сайденхэме, на юго-востоке города. В церковь Святого Павла ходили рабочие — синие воротнички, Сайденхэм считался более престижным районом — здесь в церковь ходили коммерсанты в твидовых костюмах и экспаты из немецкого дипломатического корпуса[101]. В обеих церквях службы велись на английском. Бонхёфферу говорили, что у него заметен сильный американский акцент.

Бонхёффер поселился в доме священника в Сайденхэме — в большом двухэтажном кирпичном здании в неовикторианском стиле. Дом располагался на вершине холма, откуда в ясные, солнечные дни можно было видеть Биг-Бен и Вестминстерский дворец. Бонхёффер занимал две просторные комнаты наверху. Не верх роскоши — деревянные полы скрипели, из окон дуло, центрального отопления не было, горячую воду давали непредсказуемо, по всему дому бегали мыши. Вдобавок приходилось терпеть унылую британскую погоду и еще более унылую британскую еду. Впрочем, когда Бонхёффер привез из Германии свой фонограф, записи, множество книг и рояль, в доме стало уютнее. Родители одолжили ему кое-что из мебели и одну из своих экономок[102].

Пастор и прихожане быстро поладили, однако в основе этого лежала не только и не столько приязнь. Полиглот с множеством ученых степеней внушал пастве священный трепет. Свои — весьма заумные — проповеди он писал заранее. Прихожане внимали молодому интеллектуалу, не всегда понимая, о чем он говорит.

Пастор Бонхёффер был прекрасно воспитан, методичен и отличался перфекционизмом. Лишь при игре в пинг-понг им овладевал настоящий азарт. Пастор очень внимательно относился к деталям и требовал абсолютно точного исполнения гимнов. На его слух, прихожане церкви Святого Павла пели каждый стих медленнее предыдущего, словно у них садились батарейки. Поэтому каждую службу Бонхёффер просил церковного органиста задать темп побыстрее. Впрочем, это не помогало. Тогда пастор решил создать хор, который сможет правильно спеть хотя бы рождественские гимны.

Бонхёфферу было всего двадцать семь, однако он прекрасно управлялся с двумя церквями, пусть бумажная работа его и угнетала. Он был пастором, а потому знал о мечтах и чаяниях, радостях и печалях множества относительно незнакомых людей. И каждая жизнь заслуживала целого романа. «Невозможно представить, чтобы в таком малом приходе происходило столько событий», — писал он родителям.

Ближе всего пастор сошелся не с прихожанами. Выходец из Берлина Юлиус Ригер был на пять лет старше Бонхёффера. Он тоже защитил докторскую степень и получил степень по богословию. В Лондон Ригер приехал в 1930 году и служил в лютеранской церкви Святого Георгия в Ист-Энде, неподалеку от церкви Святого Павла[103]. Накануне отъезда Бонхёффера в Великобританию Ригер как раз был в Берлине. Пасторы встретились в ресторанчике возле зоопарка. Город бурлил — только что стало известно, что Германия вышла из Лиги Наций.

«Это приближает начало войны», — вздыхал Бонхёффер. Ригер считал это алармизмом — у страха глаза велики. Но он разделял веру Бонхёффера в экуменизм и его восхищение епископом Чичестерским, членом британской палаты лордов Джорджем Беллом, одним из пионеров этого движения. До приезда в Лондон Бонхёффер знал Белла лишь заочно. Но это быстро изменилось.

С Беллом у пастора сложились самые сердечные отношения. Оба родились в один и тот же день, 4 февраля, только с разницей в двадцать три года. Оба разделяли интерес к искусству, музыке и политике. У епископа было множество друзей за рубежом. К радостному удивлению Бонхёффера, Белл лично знал Махатму Ганди, возглавившего народное восстание против британского колониального владычества. Во время учебы в Объединенной теологической семинарии Бонхёффер прочел мемуары Ганди. Идея ненасильственного гражданского неподчинения так его заинтересовала, что он даже собирался совершить паломничество в Индию. Не может ли тактика Ганди сработать и в нацистской Германии?

В октябре 1934 года Белл написал Ганди письмо: «Мой друг, молодой человек, немецкий пастор в Лондоне… буквально требует, чтобы я познакомил его с вами. Он хочет изучить общинную жизнь и методы обучения. Не будете ли вы так добры, чтобы позволить ему приехать к вам?»[104]

За несколько недель до Рождества Бонхёффер получил ответ. Ганди приглашал его приехать в ашрам на севере Индии — в одиночку или вместе с кем-то. «Чем раньше, тем лучше», — добавлял он, заранее предупреждая, что придется терпеть безумную жару и вегетарианскую кухню.

Сопровождать Бонхёффера вызвался Юлиус Ригер. Бонхёффер показал приглашение Рейнгольду Нибуру, своему профессору по Объединенной теологической семинарии и отъявленному прагматику. Тот счел подобную поездку плохой и даже опасной затеей[105]. Гитлеру не было никакого дела до моральных увещеваний. Ненасильственное сопротивление нацистам можно было сравнить с воздушными поцелуями разъяренному медведю. И все же Бонхёффер от своей идеи не отказался. Дипломат из немецкого посольства любезно предоставил ему несколько легких костюмов, и пастор любовался ими, предвкушая несколько месяцев в знойной Индии[106].

Но примерить обновки Бонхёфферу так и не довелось.

Пастор скучал по Берлину. Он звонил домой почти каждый день и искал любые поводы, чтобы хотя бы ненадолго вернуться на родину. В Лондоне он продолжал участвовать в церковной политике к вящему раздражению представителей Немецкой протестантской национальной церкви. В марте 1934 года глава международного отдела Теодор Хеккель потребовал, чтобы Бонхёффер подписал обязательство «с этого момента воздерживаться от любой экуменической деятельности».

Бонхёффер любезно отказался. Больше того, чтобы утереть нос Хеккелю, в августе он выступил на экуменической конференции в Дании, где страстно отстаивал пацифизм, называя его важнейшим условием для мира во всем мире. Он говорил, что христиане не должны «использовать оружие друг против друга, потому что тем самым они направляют оружие свое в самого Христа».

Экстренная пасторская лига, в которой Бонхёффер, Карл Барт и пастор Мартин Нимёллер играли важную роль, была распущена в мае 1934-го. Но их это не устрашило, и они создали свою ветвь Национальной протестантской церкви. Их Исповедующая церковь не имела никаких связей с нацистской партией и решительно выступала против обожествления Гитлера. К ним вскоре присоединились более двух тысяч пасторов.

Немецкое правительство не могло одобрить подобной агитации. В январе 1935 года Мартин Нимёллер самым странным образом выяснил, что его телефон прослушивают. Он входил в небольшую группу религиозных деятелей, которым Адольф Гитлер предложил высказать свои мнения Рейхсканцелярии.

В начале совещания Герман Геринг прочел расшифровку одного из личных телефонных разговоров Нимёллера. Чтобы запугать пастора еще сильнее, тем же вечером в его церковь ворвались восемь гестаповцев. Они искали доказательства незаконной деятельности, но так ничего и не нашли[107]. Нимёллер был весьма своеобразным критиком нацизма. В 1933 году он проголосовал за Гитлера, и в целом антисемитизм ему не претил (в одной проповеди он открыто обвинил евреев в распятии Христа)[108]. Для Нимёллера камнем преткновения было вмешательство нацистов в политику Лютеранской церкви, а вовсе не жестокое обращение с евреями.

Досталось и резкому Карлу Барту. В ноябре 1934 года его уволили из Университета Бонна за отказ принять обязательную клятву верности Гитлеру и начинать занятия с церемониального нацистского приветствия. На дисциплинарных слушаниях Барт зачитал выдержку из «Апологии» Платона и заявил, что профессору богословия не подобает «начинать комментарии к Нагорной проповеди со слов „Хайль Гитлер“»[109]. По его мнению, это святотатство. Барт был столь убедителен в своих речах, что если вначале его хотели временно отстранить от работы, то в итоге решили уволить. Впрочем, ему сразу же предложили факультет в Университете Базеля, и он благополучно вернулся в родную Швейцарию.

О злоключениях Барта Бонхёффер прочел в London Times. «Не могу поверить, что это правда, — писал он брату, Карлу-Фридриху, — но если это так, то, похоже, я должен вернуться домой, чтобы в университетах был хоть кто-то, кто может сказать нечто подобное». Время для возвращения было выбрано случайно, хотя и довольно удачно. Отправляясь в Лондон, Бонхёффер взял академический отпуск и прекратил преподавать в Берлинском университете, и ничто не мешало ему из этого отпуска выйти. Кроме того, новая Исповедующая церковь решила действовать вне поля притяжения нацистской Национальной протестантской церкви. Они создали две небольшие независимые семинарии и собирались открыть еще три. Бонхёффер согласился возглавить одну такую семинарию. Проведя в Лондоне всего полтора года, он сложил с себя пасторские обязанности. К середине апреля 1935 года Бонхёффер вновь ступил на немецкую землю.

Семинария Бонхёффера носила имя Бранденбургская семинария проповедников Исповедующей церкви Старопрусского союза, или просто Семинария проповедников. В пяти ее отделениях занимались около сотни священников. Бонхёффер курировал двадцать три из них. Он спешил превратить свою семинарию в настоящее учебное заведение. На побережье Балтийского моря он арендовал несколько лачуг (пастор и его семинаристы часто гуляли среди дюн, одетые в строгие костюмы с галстуками), но в июне нашел кое-что получше — заброшенную школу близ Финкенвальде, в 240 километрах от побережья, на реке Одер.

До Берлина можно было доехать за три часа, и Бонхёффер каждую неделю садился в свой кабриолет «Ауди» и катил в столицу, чтобы прочесть лекцию в Берлинском университете. Там он узнавал последние политические сплетни от родных и друзей. Вдобавок всегда можно было рассчитывать на информацию от Ганса фон Донаньи — о чистке Рема (по его словам, убили 207 человек, а не 77, как утверждал Гитлер) или о новых расовых законах.

Финкенвальде целиком зависел от пожертвований и поставок. В письме Карлу-Фридриху Бонхёффер писал, что не жалеет о принятом решении: «Я твердо верю, что стою на верном пути — впервые в жизни». Ему посчастливилось найти двух верных помощников. Рут фон Кляйст-Ретцов была вдовой. Ей принадлежало огромное поместье в соседнем городке Кляйн-Кроссин. Истинная христианка и убежденная противница нацистов, она побывала на нескольких службах в Финкенвальде и сразу же стала верной поклонницей и меценатом Бонхёффера[110]. Она пожертвовала семинарии мебель и ковры, а пастору предоставила кабинет в своем поместье, где он мог спокойно писать и размышлять. Они так сблизились, что Кляйст-Ретцов попросила пастора Бонхёффера крестить нескольких своих внуков.

Богослова Эберхарда Бетге уволили из лютеранской семинарии в Виттенберге за недопустимую близость к Исповедующей церкви. И тогда он перебрался в Финкенвальде. Бонхёффер играл на рояле, но внешне напоминал виолончель. Высокий, худощавый Бетге играл на флейте — и именно на нее был похож[111]. Он был на три года младше Бонхёффера — спокойный, темноволосый, очень добрый сын сельского пастора. Они подходили друг другу так хорошо, что быстро стали неразлучны. Закончив работу в Финкенвальде, Бетге остался верным помощником Бонхёффера.

«Не знаю ни единого человека, который тебя терпеть бы не мог, а вот я не по душе очень многим, — писал Бонхёффер Бетге, и это была не шутка. — Ты открыт и скромен по натуре, я же замкнут и очень требователен».

Как и в лондонских церквях, Дитрих Бонхёффер оставил яркий след в Финкенвальде. Он хотел, чтобы семинаристы жили в общем доме. В музыкальной гостиной стояли два рояля. Бонхёффер следил, чтобы религиозное образование включало в себя знакомство с записями негритянских спиричуэлс. Каждый день начинался и заканчивался с общего чтения Библии, чтения гимнов и молитвы в столовой, а не в часовне. Утренние занятия включали получасовую медитацию. Многим «братьям» Финкенвальде было трудно к этому привыкнуть. Некоторые засыпали, другие жаловались, что, пока они пытаются проникнуть в глубины подсознания, их товарищи курят трубку. Но Бонхёффер требовал, чтобы они продолжали медитировать. В программе преобладали не научные дисциплины, а практические навыки. Студенты писали проповеди, изучали ритуалы крещения, венчания и отпевания. «Брат Бонхёффер», как к нему обращались, раз в неделю обсуждал со студентами текущие события. Он говорил о пацифизме, об этических аспектах гражданского восстания и убийства злонамеренного диктатора[112].

Меж тем благодаря набирающему обороты маховику милитаризации экономика Германии заметно оживилась. Пусть личных свобод становилось все меньше, зато средняя зарплата росла. Нацисты все яростнее затыкали несогласных и навязывали народу идею тотальной унификации (Gleichschaltung). Длинные руки гестапо и СС дотягивались всюду. Бонхёффера предупредили, чтобы в телефонных разговорах он не упоминал епископа Джорджа Белла: имя этого высокопоставленного британского священника и политика могло привлечь ненужное внимание. Так епископ Белл стал «дядей Джорджем». Схожие меры безопасности предпринимала и вернувшаяся в Берлин семья Бонхёффер. Боясь доносов, Паула и Карл перестали говорить о политике в присутствии слуг.

Второго декабря 1935 года вышел «Пятый указ о применении закона для защиты Немецкой евангелической церкви». Это была попытка задушить упрямую и независимую Исповедующую церковь. Она больше не могла собирать деньги, распространять печатные материалы, делать публичные заявления, обучать семинаристов или проводить рукоположение.

Дитрих Бонхёффер писал друзьям: «Теперь все, что мы тут делаем, незаконно». Но прекращать он не собирался.

9

Партийный праздник

Раз в год нацистская Германия вспоминала о роскоши и величии Римской империи. В сентябре не менее миллиона самых верных последователей собирались в средневековом Нюрнберге на партийный съезд — нечто среднее между политическим собранием, актом всеобщего единения в шатрах и причудливыми музыкальными представлениями в духе Басби Беркли[113]. Праздник разворачивался на площади в 15,5 квадратных километра и длился целую неделю. Парад с участием военной техники. Марширующие солдаты. Стремительно несущаяся кавалерия. Гитлерюгенд. Факельные шествия. Толпы нацистов, размахивающих флагами со свастикой. Лучи прожекторов, пронзающие небо. Пламя, пляшущее в гигантских высоких чашах. И конечно, выступления канцлера Гитлера, приводившие толпу в экстаз.

Немецкий журналист, который более десяти лет освещал обращения Гитлера, говорил, что тот обладал потрясающим ораторским даром и буквально гипнотизировал слушателей… и себя самого: «В кульминационные моменты своих выступлений он очаровывался сам собой»[114]. Берлинский корреспондент новостной службы Уильяма Рэндольфа Херста, Уильям Ширер, во время партийного съезда 1934 года видел, как тысячи нацистов собрались на улице перед отелем, где остановился Гитлер. Люди хотели хотя бы одним глазком увидеть фюрера. В конце концов он вышел на балкон, чтобы собравшиеся могли его поприветствовать — почти Папа Римский, благословляющий верующих на площади Святого Петра. Толпа «смотрела на него, словно он был мессией, — записал Ширер в дневнике, — их лица стали абсолютно нечеловеческими»[115].

Каждый съезд имел свою тему. В 1935-м он был посвящен «Митингу свободы», ставшему главным событием года. Гитлер изгнал демонов Первой мировой войны, провозгласив отказ от Версальского договора и возвращение к военной повестке. Рейхстаг утвердил так называемые нюрнбергские законы 15 сентября. Эти законы окончательно утверждали антисемитизм, открывая путь для нечеловеческой жестокости в отношении еврейского населения.

Одни нюрнбергские законы всего лишь усложняли евреям жизнь: евреи не могли нанимать женскую прислугу моложе сорока пяти лет или носить нацистские флаги. Другие были более серьезными. Закон о защите немецкой крови и немецкой чести объявлял преступными сексуальные связи между истинными арийцами и евреями, не говоря уже о браке. Закон о гражданстве предоставлял полные права только лицам «немецкой или родственной крови». Евреи и другие неуказанные национальности оказались гражданами второго сорта. Правила определения еврейства были произвольными и постоянно пересматривались. Человека однозначно признавали евреем, если у него было трое-четверо бабушек и дедов еврейской крови. Один или два еврея в роду отправляли человека в серую зону смешанной расы (Mischling), но пока что он все же считался гражданином Рейха.

На составление нюрнбергских законов ушло более года. В начале июня 1934 года министр юстиции Франц Гюртнер провел совещание с семнадцатью членами «комиссии по реформе уголовного права». Интересно, что примером для подражания комиссия избрала Уголовный кодекс США, единственной страны западного мира, где запрещались смешанные браки и сохранялась сегрегация — подобные законы существовали более чем в тридцати штатах. Заместитель Гюртнера, Роланд Фрейслер, чья позиция по этническому вопросу была наиболее жесткой, заявил: «Эти штаты явно имеют абсолютно недвусмысленное законодательство, и это законодательство идеально нам подходит»[116].

На июньском совещании присутствовал и Ганс фон Донаньи. Вместе с Гюртнером он оказался в меньшинстве в своих попытках смягчить расовые законы Германии. Донаньи указывал, что США подходят к расовым проблемам слишком узко и исключительно с точки зрения «черные против белых» — никаких упоминаний о евреях у них нет. «Законодательство говорит о белой расе, противопоставляя ее всем цветным расам, — говорил Донаньи. — А поскольку евреи принадлежат к белой расе, им гарантируются все права белых»[117].Неизвестно, повлияли на комиссию эти слова или что-то еще, но в итоге нюрнбергские законы каким-то образом все-таки подразделяли еврейство — сотни тысяч «смешанных» евреев были избавлены от полномасштабных расовых ограничений.

Нюрнбергские съезды демонстрировали откровенный трайбализм — тем более опасный, что немецкая нация не просто зациклилась на себе, но и вела себя агрессивно по отношению к другим. Это окончательно убедило американского консула Раймонда Гейста в том, что развитие Германии — больше, чем действия демонического властолюбца, навязывающего свою железную волю запуганному и послушному населению. В этом причудливом танце партнеров было даже не двое. Нацизм вовсе не был безжалостно навязан «свободолюбивому и мирному населению», — писал Гейст в служебной записке одному из своих начальников в Госдепартаменте. Наоборот. Немцы «воинственны в душе» и не склонны к демократии. Они тяготеют к диктатуре, которая отражает их «национальный характер» и «национальные устремления».

Гейст настаивал, что внешние наблюдатели не осознают всей серьезности происходящего и курс отношений с Германией должен быть скорректирован. Политические реалии страны были неочевидными для внешнего наблюдателя и устрашающими. «Германия — это гитлеризм, а не Гитлер — это Германия»[118].

Друзья и почитатели Карла фон Осецкого прекрасно осознавали это тонкое отличие. Они стали искать помощи за пределами страны. Они рассказали миру о положении Осецкого, благодаря чему возникло целое международное движение. Более 500 сторонников из 13 стран выдвинули его на Нобелевскую премию мира 1935 года[119]. Германский эмигрант Альберт Эйнштейн присоединился к этому движению[120]. Первоначально кампания была всего лишь способом выказать свое отношение к Гитлеру, но вскоре приобрела практический смысл. Почему не признать одинокий голос, который осуждает ремилитаризацию Европы и подвергается чудовищным пыткам за свою позицию?

К раздражению Нобелевского комитета в Осло, загадочный кандидат успешно набрал голоса. Немецкое правительство ожидаемо выразило неудовольствие этим фактом. Одна нацистская газета советовала норвежцам «не провоцировать немецкий народ, вручая премию предателю»[121]. В ноябре комитет принял безопасное решение — вообще не присуждать Премию мира в 1935 году. Положение Осецкого это решение никак не облегчило. В том же месяце помощник президента Международного Красного Креста, Карл Буркхардт, посетил лагерь Эстервеген и встретился с Осецким.

Судя по увиденному, никто в Германии не обратил внимания на составленную Францем Гюртнером служебную записку о пытках в концентрационных лагерях. Нобелевский номинант предстал перед ним «трясущимся, смертельно бледным существом, не испытывающим никаких чувств; один глаз у него заплыл, несколько зубов были выбиты, он подволакивал сломанную и плохо зажившую ногу… Этот человек достиг высшего предела страданий, какие только можно себе представить»[122].

После очередного избиения охранники потребовали, чтобы Осецкий подписал заявление об отказе от любой критики немецкого правительства[123].

Он не отрекся ни от единого слова.

10

Враги государства

Несмотря на стесненность в средствах, Дитрих Бонхёффер и 26 семинаристов в марте 1936 года совершили десятидневную поездку в Швецию. Там они встретились с двумя лютеранскими архиепископами, выдающимися экуменистами, друзьями Джорджа Белла. Бонхёффер несколько раз выступил публично[124]. Датская и шведская пресса уделили этому визиту большое внимание. В некоторых стокгольмских газетах писали даже, что приехавшие в страну немецкие христиане «подвергались преследованиям» в Германии.

Противник Бонхёффера в отделе внешних связей Национальной протестантской церкви, Теодор Хеккель, обратился к сотрудникам немецкого посольства в Стокгольме и потребовал следить за пастором Исповедующей церкви, «поскольку его влияние не способствует интересам Германии». Хеккель также написал во внутренний комитет Национальной церкви. По его словам, он «чувствует себя обязанным» известить всех, что Бонхёффер «пацифист и враг государства»[125].

Пока Бонхёффер находился в Скандинавии, Гитлер пошел на первую военную провокацию. Он приказал немецкой армии занять Рейнскую область — это было запрещено по Версальскому договору, но на сентябрьском съезде в Нюрнберге Германия аннулировала этот договор. Рейнская область — узкая полоска немецкой земли вдоль границы с Францией. После войны она была объявлена демилитаризованной зоной — для защиты Франции от возможных нападений с этого направления. Французское и британское правительства, опасавшиеся войны, предпочли не заметить демарша Гитлера.

Вернувшись в Финкенвальде, Бонхёффер сделал провокационный шаг: он — вопреки дискриминационному Пятому закону правительства — рукоположил двух пасторов Исповедующей церкви. В июне представители Исповедующей церкви подали в Рейхсканцелярию большой меморандум, в котором критиковали «борьбу с христианской церковью» со стороны нацистского правительства и систему ценностей, которая «навязывает христианам антисемитизм и заставляет ненавидеть евреев». Пасторы выражали обеспокоенность тем, что «фюрер стал объектом поклонения, которого достоин только Бог»[126].

Вряд ли этот меморандум попал на стол Гитлера. Но трения между церковными диссидентами и государством еще более усилились во время подготовки Берлина к летним Олимпийским играм 1936 года. Бонхёффер побывал в Берлине в августе, вскоре после открытия Игр. В книжном магазине он увидел открытку с тревожным посланием:

Мы, закрыв Олимпиаду,

Надаем ИЦ по заду.

Не забудем про евреев,

Всех ублюдков одолеем.

ИЦ — это была Исповедующая церковь. Несчастья не заставили себя долго ждать. Двухнедельные Игры начались 1 августа. Всего через шесть дней у Бонхёффера отозвали лицензию на преподавание — на основании того, что он продолжал сотрудничать с находящейся вне закона семинарией проповедников, а также из-за самовольной, неодобренной Министерством образования поездки в Данию и Швецию. Кроме того, штурмовики СА (после убийства Рема их стало меньше, но они по-прежнему были грозной силой) жестоко избили молодого пастора Исповедующей церкви в Бранденбурге. В октябре арестовали двух бывших семинаристов Финкенвальде. Их отправили в новый концлагерь близ Берлина, Заксенхаузен[127].

В то же время в новостях вновь появился самый известный враг немецкой нации. Двадцать четвертого ноября 1936 года Нобелевский комитет изменил решение и присудил Премию мира за 1935 год Карлу фон Осецкому. Денежное выражение премии составило 39 тысяч долларов США[128]. Американский посол в Берлине Уильям Додд пытался избежать политических последствий этого решения. Он неуклюже заявил: «Хотя Осецкий и смелый человек, его вряд ли можно считать достойным статуса нобелевского лауреата»[129].

Сторонники Осецкого в Нью-Йорке не считали себя обязанным вести себя дипломатично. Они устроили праздничный митинг в колледже Купер-Юнион. Мэр Нью-Йорка Фьорелло Ла Гуардия заявил, что благодаря конституционной защите подобные выступления в Соединенных Штатах не требуют особой отваги, но в нацистской Германии «на это способен только настоящий человек». Карл фон Осецкий стал таким человеком и заслужил Нобелевскую премию. «Это постыднее для гитлеровского правительства, — добавил мэр, — чем любые демонстрации всего мира»[130].

Нобелевский комитет заявил, что отдает честь Осецкому как человеку, «который борется за свободу мысли, свободу слова и свободную конкуренцию идей»[131]. Оставалась одна проблема: сам Осецкий по-прежнему пребывал за решеткой. В июле, когда толпы журналистов съехались в Германию на Олимпиаду, его перевели из концлагеря в берлинскую больницу Вестэнд, где продолжали содержать под охраной.

«Если правительство Германии позволит, я был бы счастлив поехать в Норвегию, чтобы принять премию, — сказал Осецкий репортеру журнала Time, которому удалось попасть в больницу. — В Нобелевской речи я не стану копаться в прошлом»[132].

Нобелевская речь Осецкого так никогда и не прозвучала. Разъяренный решением Нобелевского комитета Гитлер объявил, что больше ни один немец никогда не примет этой премии ни в одной категории. Третий рейх сам учредит ежегодную премию за достижения в области науки и искусства. Вдобавок семья Осецкого, пытаясь вытащить его из тюрьмы, доверилась нечистоплотному адвокату, который скрылся со всеми деньгами.

Генерал Герман Геринг никогда не упускал возможности покрасоваться перед прессой. И по поводу Нобелевской премии он тоже высказался: «Попытки оскорбить Германию в глазах всего мира путем присуждения Премии мира предателю не становятся позором для Германии, — заявил он, — но делают смехотворными тех, кто принял это решение»[133].

Геринг выступал много и по разным поводам. Он не раз появлялся на страницах дневника Дороти Томпсон. Высылка из Германии сделала ее настоящей знаменитостью. NBC пригласила журналистку на радио, а газета New York Herald Tribune заказала целую колонку. Томпсон делила время между домом в Вермонте и таунхаусом на Манхэттене, где на стене кабинета висела в рамочке копия указа о высылке[134].

Осенью 1936 года Томпсон описала в своем дневнике частный разговор «друга из нейтральной европейской страны» с Герингом.

Геринг заявил, что на континенте скоро развернется эпическая война. Он почти со смехом сказал: «Мы намереваемся захватить все земли к востоку от нас. Нам нужны новые территории для растущего населения Германии». Когда ему напомнили, что свободных земель в Европе нет, что страны к востоку и югу от Германии давно и плотно заселены, Геринг хмыкнул и ответил: «Die werden wir ausfegen» («Мы их просто сметем»).

Вспоминая этот разговор и откровенные угрозы, друг Томпсон сказал ей: «Генерал был любезен и обаятелен, но в его присутствии у меня волосы вставали дыбом. Я убежден, что он действительно имел в виду то, что сказал. Но когда я рассказал об этом соотечественникам, они лишь посмеялись».

Такая реакция не удивила Томпсон. Она продолжала пристально следить за нацистами. Само существование «криминально безумного общества» должно было настораживать трезвомыслящих людей. Нацистская Германия превосходила все мыслимые пределы жестокости. Но почему-то американский дипломат Джордж Мессерсмит не воспринимал это всерьез. Дороти Томпсон постепенно пришла к выводу, что «неверие человечества» было своего рода тайным оружием Гитлера[135].

11

Переступив черту

Ганс фон Донаньи продолжал бороться с нацистами с помощью пишущей машинки. «Хроники позора» все росли. Он фиксировал все случаи жестокости, которые привлекали его внимание. 18 января 1937 года он записал: «Демонстрация членов партии и гитлерюгенда перед домом суперинтенданта Бернекера в Хайльсберге. Демонстранты выкрикивали оскорбления и угрозы». Хайльсберг располагался в 290 километрах к югу от Берлина. В Немецкой протестантской церкви чин суперинтенданта равнялся католическому епископу. Бернекеру не повезло. «Распространился ложный слух о том, что он неблаговидно высказывался о лидере движения и выражал неприятие немецкой формы приветствия». В качестве меры предосторожности Донаньи никогда не упоминал Гитлера по имени, а также использовал эвфемизм «немецкая форма приветствия» вместо «Хайль Гитлер!». Он ответил, толпу настраивали против Бернекера «отчасти посредством листовок, где его безосновательно называли врагом государства». Все это так подействовало на суперинтенданта, что он даже попросил о защите местное отделение гестапо[136].

Ненасильственные выступления, подобные произошедшему в Хайльсберге, казались предвестниками весьма тревожных времен. Донаньи наблюдал, как рушатся последние столпы правосудия. В октябре министр юстиции Франц Гюртнер, человек весьма специфических моральных убеждений, составил документ, согласно которому официальным инструментом смертной казни становилась гильотина. Она сменила ручной топор. И это могло предвещать рост количества смертных приговоров[137].

Поначалу Гитлер колебался, опасаясь нелестных параллелей с «революционным террором» во Франции[138]. Но в итоге все же подписал документ. Вскоре были заказаны двадцать гильотин. Рабочие помещения в тюрьме Плётцензее планировалось превратить в место казней.

Донаньи стал замечать, что его начальник все больше симпатизирует Гитлеру. 30 января 1937 года те члены кабинета министров, которые еще не стали членами нацистской партии, были приглашены к фюреру. На встрече Гитлер вручил каждому золотой партийный значок[139]. Среди одаренных был и Гюртнер. Теперь он входил в круг приближенных к фюреру лиц. Первый его помощник такого приглашения не получил. Его положение было иным. И более неоднозначным.

В личном деле Ганса фон Донаньи в Министерстве юстиции хранился 55-страничный документ, ставший преградой, которую тот безуспешно пытался преодолеть[140]. Самого документа он не видел, но мог легко догадаться о его содержании: «Фон Донаньи — человек острого ума, вызывающей восхищение проницательности, очень предприимчивый и успешно справляющийся с устными и письменными выступлениями… Он никоим образом не согласен с расовыми законами Третьего рейха… Он говорил, что расовые взгляды национал-социалистов немыслимы, поскольку противоречат христианской позиции Протестантской церкви»[141].

Далее в отчете говорилось, что, помимо религиозных взглядов, у Донаньи были и личные мотивы не вступать в партию. Он вырос в смешанной семье. Только одна его бабка была немкой, дед и бабушка были венграми, а дед по материнской линии — евреем, хотя «по внешнему виду этого не скажешь».

Гитлеровцы были одержимы чистотой арийской расы. Новые макиавеллианцы из верхних эшелонов власти изучали генеалогические истории друзей и врагов, пытаясь разглядеть на семейных древах отравленные плоды, которые можно было бы использовать в собственных интересах. Мартин Борман, назначенный Гитлером рейхсляйтер и личный секретарь заместителя фюрера Рудольфа Гесса, проявлял особый интерес к генеалогическим исследованиям[142]. Он и еще несколько человек (в том числе социопат Роланд Фрейслер из Министерства юстиции) знали тайну Донаньи. Тот факт, что Донаньи сумел так высоко продвинуться в Третьем рейхе, говорил о его исключительных способностях как юриста. И еще об уважении и даже симпатии к нему со стороны Франца Гюртнера.

Во время чисток Рема 1934 года Донаньи говорил Гюртнеру, что тому следует подать в отставку, поскольку честный юрист не может менять законы во имя зловещих целей Гитлера. Гюртнер этому совету не последовал. Но и Донаньи за подобное свободомыслие он не уволил и в гестапо о «Хрониках позора» не сообщил. Их отношения оказались настолько прочными, что Гюртнер даже хвалил Донаньи перед Гитлером[143]. На встрече с фюрером он сказал, что его заместитель, хотя и вырос в смешанной семье, достоин абсолютного доверия. Этот отзыв очень помог Донаньи. «Донаньи не должен терпеть никаких притеснений из-за своего расового происхождения», — сказал Гитлер. В октябре 1936 года фюрер подтвердил свою точку зрения письменно: он заявил, что Ганс фон Донаньи может оставаться на государственной службе и пользоваться всеми привилегиями истинного арийца за одним исключением: ему навсегда запрещено вступление в Национал-социалистическую партию[144].

Но зачем все это? К чему заигрывать с дьяволом? Донаньи считал, что нужно работать внутри системы, чтобы хоть как-то нарушать планы нацистов. Именно это он и делал в комиссии, которая сформулировала нюрнбергские расовые законы. Кроме того, он занимал достаточно важный пост в Министерстве юстиции и мог активно помогать конкретным людям, попавшим в беду. Как и у большинства немцев, у него были друзья, пострадавшие от нацистов. Один из его профессоров из Гамбургского университета, Курт Перельс, потерял работу из-за дискриминации по «арийскому параграфу» и покончил с собой. Донаньи советовал Сабине Бонхёффер и ее мужу из смешанной семьи задуматься об эмиграции — преследование евреев постепенно набирало обороты. Узнавая о готовящихся действиях против Исповедующей церкви, он сообщал об этом своему зятю Дитриху и другим пасторам. Он встречался с пастором Мартином Нимёллером, чтобы обсудить свою проблему с гестапо.

Отчаявшиеся берлинцы часто приходили в кабинет Донаньи со своими ужасающими историями. Они просили о помощи. Заслуженный ветеран Фриц Арнольд, потерявший правую ногу на Первой мировой войне, был лютеранином еврейского происхождения. Его друг, Юлиус Флисс, ослепший на один глаз из-за ранения в голову, тоже. Флисс был одним из пациентов Карла Бонхёффера. Жена Арнольда играла в карты с матерью Донаньи. Оба были юристами, и им грозил отзыв лицензии из-за этнических чисток. Арнольд попросил о помощи Донаньи. К сожалению, тот мало что смог сделать — лишь выиграть немного времени, прежде чем запрет на профессию вступил в действие.

Но все же оставались кнопки, на которые можно было нажимать в самых важных и экстренных случаях. Донаньи ничего не смог сделать для Гельмута Хирша. Гестапо арестовало Хирша в штутгартском отеле в декабре 1936 года — у него якобы обнаружили два чемодана, набитых взрывчаткой. Двадцатилетний Хирш, немецкий еврей, приехал в Германию, хотя вся его семья, напуганная Гитлером, перебралась в Прагу. Что привело его в Штутгарт, неизвестно. Родители считали, что он поехал кататься на лыжах с друзьями. Но в Праге он вступил в группу антинацистски настроенных эмигрантов «Черный фронт». Гестапо пришло к выводу, что он — марионетка террористов, чьей целью, возможно, было устранение самого Гитлера или, что вероятнее, отъявленного нюрнбергского нациста, участника мюнхенского пивного путча, главного редактора антисемитской еженедельной газеты Der Stürmer Юлиуса Штрейхера.

В марте 1937 года Хирш предстал перед судом. Заседание было тайным. Хирша признали виновным в «государственной измене» и приговорили к смерти. Поскольку отец и дед юноши имели также гражданство США, власти Соединенных Штатов неохотно выступили в его защиту. Двадцать четвертого апреля в тюрьме Плётцензее Хирша навестил вездесущий Раймонд Гейст. Он сообщил, что американское правительство добивается его освобождения, хотя сам Хирш не провел на территории США ни минуты. Хирш ему не поверил. Он готовился к худшему. «Я не жду помилования, — сказал он Гейсту. — Я готов и жду смерти с абсолютным спокойствием». Газета The New York Times была настроена менее пессимистично: «Все еще ожидается, что Гитлер хотя бы смягчит приговор, чтобы продемонстрировать свое великодушие. Ведь на момент ареста Хирш был несовершеннолетним»[145].

Через три дня Гейст встретился с Францем Гюртнером в Министерстве юстиции и потребовал освобождения Хирша по гуманитарным причинам (ему не исполнилось еще двадцати одного года) и в связи с предвзятостью суда[146]. Посол Додд отправил Гитлеру личное письмо с аналогичной просьбой. Кроме того, он встретился с министром иностранных дел Константином фон Нейратом.

Третьего июня в шесть часов вечера Гейст вернулся в тюрьму Плётцензее. Гельмут Хирш отказался с ним встречаться. Он только что узнал, что Гитлер не проявил милосердия. На следующее утро его должны были казнить — он стал первой жертвой только что установленной в тюрьме гильотины.

Ганс фон Донаньи не участвовал в переговорах о судьбе Хирша, зная, что Гюртнер и Гейст ничего не добьются, сколько бы ни старались. В созвездии личности Гитлера сочувствие было черной дырой. По своей должности Донаньи должен был встречаться со всеми высокопоставленными нацистами, и он считал их психопатами. Коварный Борман. Наглый позер Геринг. Мизантроп и мастер пропаганды Геббельс.

Бывший крестьянин Генрих Гиммлер, по какой-то причине испытывавший симпатию к Донаньи, с извращенной гордостью говорил о своих бешеных псах — эсэсовцах: «Я знаю, в Германии есть люди, которые трясутся при одном лишь виде этих черных мундиров»[147]. Рейнхард Гейдрих подчинялся непосредственно Гиммлеру. Он был настолько бесчувственным, что даже Гитлер называл его «человеком с железным сердцем».

В этой череде жутких персонажей Донаньи знал лишь одного более или менее приличного человека. Фриц Видеман был капитаном в полку, где во время Первой мировой войны служил капрал Гитлер. Когда нацисты пришли к власти, они встретились, и Видеман стал адъютантом Гитлера в Рейхсканцелярии. Они с Донаньи подружились. Видеман стал надежным источником информации о происходящем в верхах власти.

Осенью 1937 года он принес ужасающие известия[148]. В пятницу, 5 ноября, Гитлер собрал высшее военное командование в Рейхсканцелярии. Совещание длилось четыре часа. Фюрер заявил, что возродившейся Германии необходимо жизненное пространство — Lebensraum. Только тогда страна сможет развиваться и процветать. Для осуществления этого плана был единственный путь: «Каждому поколению нужна своя война, и я позабочусь, чтобы это поколение ее получило!»

Донаньи не мог поверить собственным ушам. Неужели Гитлер окончательно рехнулся?! Германия еще не восстановилась после последней войны, а он хочет начать новую? Это же будет катастрофа! Этого человека нужно остановить — при необходимости даже силой.

Видеман с ним согласился: «Согласен, здесь поможет лишь револьвер. Но кто это сделает?»[149]

У обоих замерло сердце. Они говорили об устранении лидера страны. Неужели действительно настало время убить Гитлера?

12

Дорогая милость

Взбунтовавшись против Католической церкви, Мартин Лютер решил сделать Библию более доступной для народа. Он двенадцать лет переводил Священное Писание с латыни на немецкий. Свой труд он закончил в 1534 году. Через 403 года, в феврале 1937 года, семинаристы Финкенвальде преподнесли Дитриху Бонхёфферу коллективный подарок на тридцать первый день рождения: факсимильное издание «Библии Лютера», памятник другой эпохи религиозной и политической смуты[150].

Главной работой и заботой Бонхёффера в нацистской Германии оставалась семинария проповедников. Но когда позволяло время, он работал над книгой. Он писал, уединившись в тихом уголке общего дома или закрывшись в своем кабинете в поместье Кляйст-Ретцов. Книга имела рабочее название «Хождение вслед» (Nachfolge), значительное место в ней занимали размышления о Нагорной проповеди Иисуса. Центральной идеей стала «дешевая милость» — выражение, позаимствованное у достопочтенного Адама Клейтона Пауэлла. Но Бонхёффер наделил этот термин собственным смыслом. Под «дешевой милостью» он понимал поверхностное благочестие случайных христиан, жизнь которых представляет собой бесконечный цикл грехов и лживых исповедей. Они лишены искреннего раскаяния и морального чувства. А вот «дорогая милость» требует энергичной жизни в духе веры без компромиссов и поисков более удобных путей. «Она — дорога, поскольку зовет идти вслед, она — милость, поскольку зовет идти вслед Иисусу Христу, — писал Бонхёффер. — Она — дорога, так как стоит человеку всей жизни, она — милость, так как только она и дарит жизнь человеку»[151].

В гитлеровской Германии развернулась битва за душу нации — битва между дешевой и дорогой милостью. Миллионы христиан убедили себя, что можно быть богобоязненными и почитающими Библию нацистами. А может быть, их убедил Адольф Гитлер — умы в его руках были податливее глины. Неудивительно, что он был поклонником Генри Форда. Гитлер разработал политическую систему массового производства покорных немцев, подобных автомобилям, сходящим с конвейера.

Чтобы обеспечить постоянное поступление человеческого материала, нацисты пошли дальше молодежных программ гитлерюгенда. В апреле 1937 года они открыли первые десять «школ Адольфа Гитлера» — интернатов, где должны были обучаться самые способные немцы в возрасте от 12 до 18 лет. Затем лучшие ученики могли поступить в учебные лагеря — так называемые орденсбурги[152]. В дальнейшем планировалось создать более пятисот «Домов молодежи Гитлера».

Будущие граждане и солдаты воспитывались в нацистском духе на пропагандистских материалах, таких как газета Der Stürmer, где в апреле 1937 года была опубликована грязная статья о том, как немецкие евреи совершали «ритуальные убийства» неевреев, чтобы очиститься от грехов по закону Талмуда. В статье говорилось, что в праздник Пасхи «кровь жертв следует проливать насильно» и добавлять ее в ритуальное вино и мацу. После пасхальной трапезы глава семьи произносит: «Да погибнут все язычники — как дитя, чья кровь в этом хлебе и вине!»[153]

Немцы, которые не хотели иметь ничего общего с этим диким антисемитизмом и нацистским конвейером, становились изгоями общества. Все, кто был связан с Исповедующей церковью и семинарией проповедников, знали, что их дни сочтены. С 1937 года время истаивало все быстрее.

Пауль Шнайдер, самый страстный из пасторов Исповедующей церкви, человек, наделенный дорогой милостью, отвечал за две деревенские церкви в Рейнской области. Полиция десятки раз допрашивала его по поводу критических публичных заявлений в адрес правительства. В мае 1937 года его арестовали и отправили в тюрьму города Кобленц — Шнайдер выступил против школы Гитлера и пригрозил местным нацистам церковным наказанием и даже отлучением от церкви[154]. В июне офицеры гестапо разогнали собрание Исповедующей церкви в Берлине и арестовали восьмерых пасторов и активистов[155].

Первого июля Бонхёффер и Эберхард Бетге ехали из Финкенвальде в Берлин, чтобы лично обсудить последние события с Мартином Нимёллером. В его приход Далем они приехали следующим утром — но обнаружили там только жену Нимёллера и двух других пасторов. Четыре агента гестапо ворвались в дом рано утром и увезли Нимёллера на допрос. Пока Бонхёффер осмысливал услышанное, к дому подкатили черные машины. Они, словно стая ворон, блокировали все входы и выходы. Из машин вышли гестаповцы. Начался обыск, который продлился семь часов. Все это время никто не мог выйти из здания[156].

Преследования и аресты пасторов Исповедующей церкви продолжались. Бонхёффер пытался защитить выпускников своей семинарии. Когда полиция задерживала кого-то из них, он писал их родителям, чтобы хоть как-то утешить: «Нам часто бывает трудно понять промысел Божий в Его Церкви. Но мы можем обрести покой, зная, что сын ваш страдает во имя Господа».

Летняя сессия в Финкенвальде закончилась в начале сентября 1937 года, и всех распустили на несколько недель. Бонхёффер (как всегда, вместе с Бетге) отправился в Баварию, а потом к сестре Сабине в Гёттинген. Вернувшись, Бонхёффер и Бетге обнаружили Финкенвальде пустым. В их отсутствие гестаповцы приказали экономке и работнику уехать и опечатали помещение. Генрих Гиммлер решил закрыть Исповедующую церковь, издав такой приказ: «Настоящим приказываю: в соответствии со статьей 1 указа президента Рейха от 28 февраля 1933 года о защите народа и государства… так называемая Исповедующая церковь распускается, а все теологические курсы и учебные конференции под ее эгидой запрещаются».

Термины «распускается» и «запрещаются» толковались однозначно. Но некоторые члены Исповедующей церкви были юристами, например старший брат Бонхёффера и двое его зятьев, один из которых работал в Министерстве юстиции. Адвокаты всегда чуют промахи, и здесь тоже удалось найти лазейку. Хотя семинарии Исповедующей церкви были объявлены незаконными, немецкие законы все еще позволяли организовать так называемые коллективные пастораты. Это был более неформальный вид обучения: священники из разных церквей одного географического региона вместе руководили и обучали пасторов-учеников. И кто знал, посещают эти ученики семинарские классы, проводимые Бонхёффером и другими пасторами Исповедующей церкви, или нет?

Под давлением Гиммлера три семинарии проповедников были закрыты. Три другие преобразовались в коллективные пастораты — и в том числе семинария Бонхёффера. Ему пришлось искать новое помещение. В результате он переехал на 160 километров дальше по побережью. Учеников разделили на две группы по десять человек. Они жили в шестидесяти с лишним километрах друг от друга в городе Кёслин и усадьбе Гросс-Шленвиц. Бонхёффер и Бетге постоянно ездили туда-сюда. Бонхёффер называл это «кочевой жизнью». Рояль он бросил. Мебель, книги и записи для фонографа в результате постоянных переездов частично потерялись, частично испортились. И все же у Бонхёффера был коллективный пасторат, и занятия начались в первую неделю декабря. Прямо перед открытием он получил письмо от Карла-Фридриха. Брат писал, что родители потрясены закрытием семинарии в Финкенвальде и надеются, что Дитрих не станет более привлекать внимания правительства.

Бонхёффер ответил: «Мне жаль, что мама и все вы так сильно беспокоитесь… Конечно, никто из нас не горит желанием оказаться в тюрьме. Но если придется, мы сделаем это — во всяком случае я надеюсь — с радостью, поскольку цель наша высока и достойна».

В конце ноября 1937 года мюнхенское религиозное издательство выпустило книгу «Хождение вслед». Для Бонхёффера это было великое событие. Один экземпляр с дарственной надписью («В знак братской благодарности!») он отправил Мартину Нимёллеру, который не смог встретить дар с радостью — шел шестой месяц его одиночного заключения в берлинской тюрьме Моабит. Против него выдвигали все новые обвинения — «откровенные нападки на государство», «выступления с агитационными речами» с церковной кафедры[157]. Нимёллер был одним из восьми сотен пасторов и прихожан Исповедующей церкви, которые в течение того года оказались в тюрьмах.

В начале января 1938 года около тридцати последователей Исповедующей церкви собрались в лютеранской церкви Далема, где находился приход Нимёллера. Среди них был и Бонхёффер. Очень скоро приехали гестаповцы. Всю ночь их допрашивали, правда без особой жестокости. То, что пастор Бонхёффер опубликовал новую книгу, никого не заинтересовало. Хотя никаких обвинений ему не предъявили, на его репутации появилось новое пятно. Ему уже было запрещено преподавать, а теперь он больше не мог появляться в Берлине и земле Бранденбург. К счастью, доброе имя отца все еще имело вес. Карл Бонхёффер сумел добиться послабления этих ограничений. Гестапо разрешило визиты в Берлин, но никакими церковными делами заниматься в столице пастор не мог.

Бонхёфферу повезло. Нимёллеру нет. Он предстал перед закрытым «особым судом» (Sondergericht) в тюрьме Моабит. В марте 1938 года на глазах жены Эльзы и старшей дочери пастор Нимёллер был осужден[158]. Судья, как и ожидалось, признал его виновным по всем пунктам, но добавил, что он — человек «бесспорной искренности» и действовал по «совершенно благородным побуждениям». С этими добрыми словами судья приговорил его к тюремному заключению на срок, который он уже провел в тюрьме, и скромному штрафу в две тысячи рейхсмарок. Счастливый Нимёллер шепнул Эльзе: «Это лучше, чем оправдание»[159].

«Лучше» продлилось недолго. Гитлера немедленно уведомили о приговоре Нимёллеру. Он пришел в ярость[160]. Пастора он считал невыносимо высокомерным и лишенным какого бы то ни было уважения. Гитлер экстренно собрал кабинет министров и заявил, что хочет отменить приговор Нимёллеру — пусть обвиняемый останется в тюрьме. Гюртнер сообщил, что юридических оснований для этого нет.

«В таком случае, — рявкнул Гитлер, — этот человек будет моим личным узником!»

Днем Нимёллера освободили из Моабита. Он думал, что едет домой. Но через несколько минут его схватили два агента гестапо и доставили в концлагерь Заксенхаузен в двадцати километрах от Берлина[161]. Для нового узника уже была готова одиночная камера. Он не совершил преступления, но останется в Заксенхаузене, пока Адольф Гитлер не решит его отпустить.

Не повезло и пастору Паулю Шнайдеру. Он отбыл два месяца в тюрьме Кобленца и был освобожден при условии, что не вернется в Рейнскую область и в две свои церкви[162]. Шнайдер проигнорировал этот приказ. Третьего октября 1937 года он триумфально произнес проповедь в одной из своих церквей. Агенты гестапо задержали его, когда он направлялся во вторую[163].

Гитлер объявил пастора Шнайдера, как и Нимёллера, «своим личным узником». Шнайдера бросили в тюрьму Кобленца, а затем перевезли в Веймар, а оттуда — в концлагерь Бухенвальд.

Шнайдер был несгибаемым и непримиримым солдатом Христа. Он сразу же вступил в конфликт с начальником лагеря — слишком много проповедовал и не снимал шапку во время церемониального подъема нацистского флага. За это он оказался в одиночной камере. К нему относились как к Осецкому: избивали дубинками, хлестали кнутами, приковывали в положении стоя, морили голодом. Одному из работников лазарета в Бухенвальде Шнайдер сказал: «На теле моем нет ни единого места, не покрытого синяками»[164].

Нимёллер и Шнайдер страдали в заключении. Дитрих Бонхёффер продолжал писать книги и трудиться в своей подпольной семинарии. Ему оставалось лишь благодарить Бога и гадать, когда появятся гестаповцы и когда придется заплатить за свою дорогую благодать?

13

Совещания и перестановки

Рейхсканцелярия располагалась на оживленном перекрестке Вильгельмштрассе и Беренштрассе в одном из старейших особняков Берлина. Роскошное здание в стиле рококо было построен в середине XVIII века, а в 1878 году передано федеральному правительству. Особняк не раз ремонтировали, но Адольф Гитлер все же считал его недостойным Третьего рейха: «Этот дом подошел бы какой-нибудь компании по производству мыла»[165]. Чтобы угодить фюреру, здание перестроили — добавив личные апартаменты и большой банкетный зал. Зловещим намеком на грядущие ужасы стало специально построенное бомбоубежище[166]. Но и это не устроило Гитлера. Нацистские архитекторы занялись проектированием нового здания Рейхсканцелярии.

На ноябрьское совещание 1937 года, когда были сказаны слова о войне для каждого поколения, Гитлер пригласил лишь пятерых. Именно об этом совещании Фриц Видеман позже рассказывал Донаньи[167]. За огромным дубовым столом в тот день собрались министр иностранных дел Константин фон Нейрат, фельдмаршал Вернер фон Бломберг, генерал Вернер фон Фрич, командующий флотом адмирал Эрих Рёдер и Герман Геринг, который числился командующим авиацией, хотя по Версальскому договору Германии было запрещено иметь военно-воздушные силы. Записи вел помощник Гитлера, полковник Фридрих Хоссбах[168].

Казалось, в тот ноябрьский день в голове Гитлера жужжал рой разъяренных пчел. Двухчасовой монолог с мелодраматическими завываниями он начал с того, что сообщил собравшимся: если с ним что-то случится, они должны воспринять сказанное им сегодня как «завещание и последнюю волю»[169].

Хоссбах записал, что Гитлер заявил, что намерен «сохранить расовое общество и расширить его… Будущее Германии будет целиком зависеть от решения проблемы жизненного пространства… Всемирная история — история Римской и Британской империй — доказала, что расширение можно осуществить только через слом сопротивления и готовность к риску».

Гитлер заявил, что для выживания Германии в долгосрочной перспективе нужно обеспечить страну надежными источниками продуктов питания и сырья. Он предвидел противодействие со стороны «ненавистных врагов, Британии и Франции», которые страшатся подъема «немецкого колосса» в самом центре Европы. Но ничто не должно помешать «нашему нападению на чехов и Австрию… Присоединение Чехословакии и Австрии даст пропитание пяти-шести миллионам человек… Это сократит и улучшит наши границы, освободит военные силы для других задач и позволит сформировать новую армию в двенадцать дивизий».

За крахом монархии Габсбургов после Первой мировой войны ожидаемо последовал раздел великой Австро-Венгерской империи. Из пепла возродилась небольшая Австрия и новая конституционная республика Чехословакия. В обеих странах проживало немало этнических немцев. В Чехословакии около трех миллионов немцев жили в пограничных регионах Моравия и Богемия, экономическим центром которых был крупный промышленный район Судетской области, которую Гитлер надеялся присоединить к Рейху, собственноручно перекроив региональную карту с целью «сокращения и улучшения границ».

Согласно записям Хоссбаха, Гитлер сказал о своей «неизменной решимости» разобраться с проблемой Lebensraum «самое позднее к 1943–1945 годам», но если представится возможность, то, возможно, «уже в 1938 году».

Политика Гитлера перестала напоминать партию в покер с непомерно высокими ставками. Куда больше его действия походили на жонглирование банками с нитроглицерином. Бломберг и Фрич пытались было сосредоточить внимание на колоссальных рисках подобного мероприятия, но Геринг отмел все их сомнения. Как пишет Хоссбах, споры «временами были очень резкими»[170]. Фельдмаршал и командующий армией сомневались в необходимости и разумности военного конфликта с Британией и Францией. Гитлер же уверял, что у обеих стран сейчас не хватит воли сопротивляться. Фрич сказал, что французы с легкостью направят огромную армию на Восточный фронт, чтобы захватить имеющиеся у Германии укрепления. Бломберг же не считал, что чехи станут легкой добычей. Нейрат высказал сомнения относительно предложенного Гитлером сценария: Британия и Франция ввяжутся в ограниченную войну с Италией Муссолини, а Германия без помех захватит Австрию и Чехословакию. Министр иностранных дел считал, что фюрер выдает желаемое за действительное.

Адмирал Рёдер не отличался разговорчивостью, но однозначно высказался в поддержку агрессивной политики расширения отечества, предложенной Гитлером[171].

Ноябрьское совещание не должно было стать проверкой на преданность — просто так уж вышло. Никто не возразил Гитлеру. Никто не вступил в открытую конфронтацию. Просто даже самые робкие сомнения Гитлер расценил как предательство. Геринг и Генрих Гиммлер умело манипулировали страхами и настроениями фюрера, подталкивая его к действиям, которые попутно вели к расширению их собственных сфер влияния (чаще всего за чужой счет). Фельдмаршал Вернер фон Бломберг, на чей пост претендовал Геринг, стал первой жертвой.

В январе 1938 года пятидесятидевятилетний вдовец неожиданно женился на двадцатилетней секретарше из Военного министерства Эрне Грюн. Свидетелями на свадьбе были Гитлер и Геринг. Бломберг совершил ошибку — еще до бракосочетания сообщил Герингу, что у его невесты довольно сложное прошлое, таинственно назвав ее «дочерью народа».

Через десять дней после свадьбы Геринг узнал, что имел в виду Бломберг. Берлинская полиция изучила досье фрау Бломберг. В результате документы оказались на столе генерала Геринга в Министерстве авиации. Геринг никак не ожидал, что скромная невеста, красневшая от любой сколь-нибудь откровенной шуточки, окажется вовсе не такой уж целомудренной. У нее было немало контактов с полицией — ее обвиняли в проституции и позировании для порнографических открыток. А мать ее вообще держала бордель!

Такой случай упускать было нельзя, и 25 января Геринг показал досье Эрны Грюн Гитлеру, который всегда был ханжой. Реакция оказалась ожидаемой. «Если немецкий фельдмаршал женится на шлюхе, — прошипел Гитлер, — то в этом мире может произойти что угодно».

Прошло всего несколько дней, и Вернер фон Бломберг, человек, буквально поднявший из пепла обескровленную немецкую армию, прервал медовый месяц в Италии, чтобы подать заявление об отставке.

Всего через неделю, 4 февраля, Гитлер провел совещание кабинета министров, которое стало последним. Перестановки следовали одна за другой. Константин фон Нейрат был отправлен в отставку, а пост министра иностранных дел занял гитлеровский прихвостень Иоахим фон Риббентроп. Лишился своего поста и Фрич. Гиммлер накопал компромата: когда-то Фрич состоял в гомосексуальных отношениях с уличным торговцем, которому платил деньги за эротические услуги, — поведение, позорящее немецкого офицера.

Эти перемены в правительстве привели к перестановкам и в армии — планы зрели давно, вдобавок Геринг с Гиммлером всячески подталкивали фюрера к действиям. Пятьдесят четыре генерала, заподозренных в недостаточно активной поддержке нацистов, получили другие назначения или отправились в отставку. Военное министерство перестало существовать, вместо него появилось Верховное командование вооруженных сил (Oberkommando de Wehrmacht, OKW, ОКВ). К ОКВ относились армия, авиация и военно-морской флот. Геринг получил повышение до фельдмаршала и вскоре принялся расхаживать, как павлин, с маршальским жезлом в руках. Но завидный пост руководителя ОКВ получил другой гитлеровский ставленник — генерал Вильгельм Кейтель. Впрочем, и он не руководил армией. Руководил Гитлер. Поздним вечером 4 февраля 1938 года бывший капрал сообщил по национальному радио: «С этого момента я принимаю командование всеми вооруженными силами на себя».

Некоторые иностранные корреспонденты заинтересовались перестановками в правительстве и армии. Анонимный источник сообщил одному из репортеров, что реорганизация была вызвана «различиями в точках зрения» Гитлера и генералов старой гвардии[172]. Впрочему, немецкий народ пребывал в блаженном неведении — в тот день правительство конфисковало тиражи восемнадцати иностранных газет[173]. Немцы знали только гитлеровский вариант развития событий. Бломберга и Фрича благодарили за долгую и достойную службу, а причиной их оставки были названы проблемы со здоровьем.

Нацистская газета Völkischer Beobachter вышла с кричащим заголовком: «Мощнейшая концентрация всех сил в руках фюрера!»

Бломберг принял свою судьбу спокойно и стал гражданским лицом. Его пост фельдмаршала какое-то время оставался свободным. Фрича на посту главнокомандующего армией сменил генерал Вальтер фон Браухич, хотя и тут не обошлось без проблем: Гитлер выплатил 80 тысяч рейхсмарок, чтобы прикрыть историю его развода. В отличие от Бломберга, Вернер фон Фрич отказался смириться с отставкой. Разъяренный выдвинутыми против него обвинениями в гомосексуализме, он потребовал «суда чести», чтобы отстоять свое имя. Генерала очень высоко ценили в армии, и Гитлер не мог отказать ему в этом требовании. За помощью он обратился к министру юстиции Францу Гюртнеру. Тот приказал расследовать скандал с Фричем и ясно дал понять, каких результатов желает. «Вы сами поймете, за какой конец веревки потянуть», — сказал Гитлер[174].

Гюртнер не желал участвовать в этом неблагодарном деле. Он спихнул дело Фрича на сотрудника Министерства юстиции, слово в слово повторив приказ Гитлера, прекрасно понимая, что этот человек проведет абсолютно беспристрастное расследование. Человеком этим был Ганс фон Донаньи.

14

Балансирование на грани

Изгнанный из Берлина Дитрих Бонхёффер остался на Балтийском побережье, а его семинария теперь маскировалась под коллективный пасторат. Он сосредоточился на преподавании и начал размышлять о новых книгах — о христианской этике и общественной жизни. В Библии говорится, что всему свое время. Бонхёффер решил, что сейчас время залечь на дно.

Ганс фон Донаньи сообщал ему о новых военных планах Гитлера. Эти разговоры велись в семье Бонхёффер так часто, что их стали называть «дядя Руди». В этом названии скрывался намек на шурина Паулы Бонхёффер, отставного генерала Первой мировой войны Рюдигера фон дер Гольца. Таким образом, Дитрих мог откровенно писать матери и не беспокоиться, что гестапо поймет смысл его посланий. Вряд ли простые фразы типа «Я слышал, что в ближайшем будущем мы можем не ожидать перемен в нашей работе. Не связано ли это с дядей Руди?» могли вызвать подозрения. На самом же деле в письме говорилось: «Ганс сообщил, что правительство на какое-то время оставит Исповедующую церковь в покое. Не означает ли это, что все заняты подготовкой к грядущей войне?»

Почти все в Германии чувствовали, что находятся под слежкой того или иного рода. Дипломаты не составляли исключения. Когда Джордж Мессерсмит исполнял в Берлине обязанности генерального консула, его телефон прослушивался (он слышал подозрительные щелчки на линии). Гестапо постоянно держало его под визуальным наблюдением[175]. Когда Гитлер в 1933 году стал канцлером, Мессерсмита дважды пытались сбить машиной прямо перед посольством США. Он не мог сказать, принадлежали ли машины СС, СА или гестапо, но Раймонду Гейсту он сообщил, что в намерениях водителей у него сомнений нет: оба пытались его убить.

Прошло пять лет. Положение дипломатов становилось все хуже. В марте 1938 года Уильяма Додда сменил Хью Уилсон. Всего через две недели он написал Мессерсмиту, который поднялся по карьерной лестнице до поста помощника госсекретаря, служебную записку. Уилсон спрашивал, может ли Госдепартамент прислать ему для хранения секретных документов надежный сейф, снабженный «современной системой кодовых и механических замков, чтобы мы могли быть полностью спокойны».

Уилсон писал, что здание посольства, по-видимому, напичкано подслушивающими устройствами. Ни посол, ни другие сотрудники старались не обсуждать в помещении важные вопросы, «даже в моем личном кабинете». Для обеспечения секретности они выходили на улицу или беседовали в машине.

У дипломатов были собственные способы сбора информации, и глаза и уши Раймонда Гейста играли не последнюю роль[176]. Он регулярно бывал в штабе гестапо, а кроме того, имел немало надежных источников в правительстве. Преодолев отвращение, он сумел наладить личные отношения с так называемыми своими дьяволами — командующим дивизией СС «Мертвая голова» Теодором Эйке (он руководил концлагерями) и начальником берлинской полиции Вольфом фон Хельдорфом. Через последнего Гейсту иногда удавалось получать паспорта для евреев, пытающихся покинуть Германию (естественно, сам Хельдорф в обмен получал несколько сотен тысяч рейхсмарок)[177].

Незадолго до обращения Хью Уилсона к Мессерсмиту с просьбой о новом сейфе для посольства, Гейст написал своему старому начальнику «личное и конфиденциальное» письмо, в котором делился свежими политическими слухами[178]. Гейст все больше убеждался, что дальнейшие этнические чистки евреев неизбежны: «Они более не могут владеть в Германии никакой собственностью, а эмиграция весьма затруднена». Кроме того, «хорошо информированный источник, близкий к Министерству иностранных дел», подтвердил слух о том, что Гитлер нацелился на Австрию, и «в ближайшем будущем будут предприняты какие-то шаги». Еще один «надежный источник» сообщил Гейсту, что Бенито Муссолини во время визита в Германию в сентябре дал Гитлеру дружеский совет: действуй самостоятельно, и «если он хочет чего-то добиться, советоваться с генералами не следует».

Фюрер явно прислушался к совету итальянского диктатора. Через пять месяцев он отправил десятки генералов в отставку и взял армию под полный контроль.

Ганс фон Донаньи привлек внимание правительства, поскольку именно ему поручили щекотливое дело Фрича. Вскоре Донаньи пришлось постоянно контактировать с Карлом Заком, судьей военного суда Рейха. Зак помог Донаньи составить юридический документ, в котором аргументированно утверждалось, что дело Фрича подлежит юрисдикции военного суда, а не одного из особых судов Гитлера[179]. Было решено, что дело будет рассматривать трибунал из пяти человек, а решение вынесут в ходе нормального судебного разбирательства.

Возглавить трибунал Гитлер поручил Герингу. В состав вошли адмирал Рёдер и генерал Браухич. Все они были абсолютно преданы Гитлеру и готовы выполнить любой его приказ. Браухич выглядел и вел себя так, словно состоял из зефира. Жар от присутствия Гитлера плавил его и лишал дара речи. Он даже признавался другому генералу: «При встрече с этим человеком мне кажется, что кто-то меня душит, и я не могу выдавить ни слова»[180].

Зак был человеком решительным. Он знал, что Фрича оклеветали.

Донаньи это тоже знал. Он был преисполнен решимости возглавить беспристрастное расследование Министерства юстиции, полагаясь на помощь Зака. На стороне Фрича был еще один человек: в суде его представлял граф Рюдигер фон дер Гольц, опытный адвокат. Гольц был членом нацистской партии — и кузеном Кристины и Дитриха Бонхёффера, а также тезкой и сыном генерала фон дер Гольца.

Чтобы похоронить Фрича, военные прокуроры вызвали опытного «свидетеля». В длинном послужном списке Отто Шмидта имелись кражи, подделка документов и шантаж. На момент процесса Фрича он отбывал в тюрьме семилетний срок. На свободе вел жалкую жизнь, занимаясь самыми неприглядными криминальными делишками. Под его началом находилась группа мужчин-проституток, которые заманивали клиентов, а потом неожиданно появлялся Шмидт и представлялся полицейским. Клиенты были рады отдать любые деньги, лишь бы избежать ареста. Шмидт утверждал, что в 1933 году стряс с Вернера фон Фрича 2500 рейхсмарок, когда застал генерала с Йозефом Вайнгартнером по прозвищу Баварец Джо возле вокзала Ваннзее.

Эти показания удалось разбить в пух и прах. В начале марта 1938 года Зак вместе с помощником изучили списки населения кварталов вокруг вокзала Ваннзее и нашли настоящее золото. Они обнаружили некоего отставного капитана армии Ахима фон Фриша и на следующий же день пришли к нему. Фриш не стал отпираться. Он подтвердил, что действительно имел отношения с Баварцем Джо, что их застукала полиция и ему пришлось раскошелиться. Он даже сохранил расписку на 2500 рейхсмарок, выплаченных некоему «детективу Крогеру» — излюбленный псевдоним Отто Шмидта.

Вдобавок защита получила важную информацию от двух высокопоставленных свидетелей. Артур Небе возглавлял уголовную полицию (крипо, подразделение СС), а Вольф фон Хелльдорф — берлинскую полицию. Долгие годы Небе и Хелльдорф (оба занимали высокое положение, и мотивы их действий не до конца ясны) поставляли Донаньи информацию для его «Хроник позора».

Небе оказал защите наибольшую помощь. Он объяснил, как и почему гестапо получило информацию по делу Фрича. В 1936 году Отто Шмидта в очередной раз арестовали. Во время допроса он упомянул, что знает о незаконных сексуальных отношениях некоего военного. Берлинская полиция неверно истолковала услышанное — предположила, что упомянутый Шмидтом Фриш — это известный генерал Вернер фон Фрич.

Когда об этом сообщили Гитлеру, тот просто отмахнулся. На этом все и закончилось бы, но через год Гиммлер, Гейдрих и Геринг решили вернуться к закрытому делу — уже из политических соображений. Они увидели возможность сместить Фрича и поставить во главе армии более сговорчивого генерала. Гитлер не возражал. Однако сотрудники гестапо провели тщательную проверку и быстро поняли, что обвинения в адрес Фрича беспочвенны. Но истина мешала грязным планам руководства, поэтому они надавили на Отто Шмидта и заставили его дать ложные показания.

Небе и Хелльдорф передали эту информацию защите через полковника абвера (службы внешней военной разведки) Ханса Остера. В молодости он служил под началом Вернера фон Фрича. Обвинения в адрес заслуженного генерала привели его в ярость — он даже называл дело генерала «собственным». Как и Донаньи, Остер испытывал отвращение к Гитлеру и к «ночи длинных ножей» в июне 1934 года. В те дни в собственном доме был убит его давний друг, генерал Фердинанд фон Бредов[181].

Остер был сыном протестантского священника из Дрездена, но избрал военную карьеру и весьма преуспел. Он служил в кавалерии и артиллерии, а в конце Первой мировой войны перешел в Генеральный штаб. Остер оставался истинным христианином и теоретически выступал против насилия. «Профессиональный солдат должен быть убежденным пацифистом, — говорил он, — потому что знает войну и понимает, какая это огромная ответственность».

От коллег Остера отличала не только философия. Он держался с совершенно нетипичным легким обаянием. На фотографиях большинство офицеров вермахта сидят или стоят почти в кататоническом состоянии. Высокий, стройный, бравый кавалерист Остер всегда принимал элегантные позы, какие можно видеть на голливудских снимках: в профиль с сигаретой в руке, мечтательно откинувшись на спинку кресла, взгляд через плечо с легкой полуулыбкой, словно какая-то фройляйн только что ему подмигнула.

Один генерал, который считал Остера слишком самоуверенным всезнайкой, саркастически заметил, что он был «человеком, который слышит, как растет трава». Но ошибка, явно произошедшая из-за чрезмерной самоуверенности, чуть не стоила Остеру карьеры. В декабре 1932 года его уволили из армии за роман с женой другого офицера[182]. При этом сам Остер был женат. Примерно через полгода он поступил на гражданскую службу в абвер. Адмирал Вильгельм Канарис, возглавивший разведку в 1935 году, вернул отставного майора на реальную службу и вскоре повысил до подполковника.

Остер возглавлял центральный дивизион абвера и выполнял функции связующего звена. На его столе стояло множество секретных телефонов для связи с сотнями шпионов и оперативников, работающих по всему миру[183]. И секретов он знал больше, чем кто-либо в Третьем рейхе. При этом Остер открыто демонстрировал свое презрение к нацистской партии и Гитлеру и частенько даже на службе называл фюрера «свиньей».

Судья Зак познакомил Ханса Остера с Гансом фон Донаньи. Они быстро выяснили, что их объединяет отвращение к Адольфу Гитлеру. Они продолжали общаться — и рано или поздно из этих бесед вырос бы заговор. Во имя спасения Германии фюрер должен быть устранен. Можно ли сделать это мирно при поддержке армии? Или Гитлера следует убить и захватить власть, возможно рискуя начать гражданскую войну?

Вскоре Остер привлек к этим беседам адмирала Канариса, который критиковал Гитлера более осторожно. Донаньи пригласил своего шурина, Рюдигера Шлейхера, юриста из Министерства авиации, убежденного противника нацистов. Шлейхер был женат на Урсуле Бонхёффер, а ее младший брат Дитрих узнал об идее антиправительственного заговора позднее.

Дело Фрича позволило выяснить, тревожит ли поведение Гитлера кого-то настолько, чтобы принять участие в заговоре — конечно, при определенных условиях: правильно выбранное время, подходящие обстоятельства… Все остальные возможности уже исчерпаны. Подобные разговоры могли привести в тюрьму или на плаху, но их вели очень многие — и это поражало.

Остер был вне себя от гнева. Нападки на Фрича так его разъярили, что он хотел даже напасть на штаб-квартиру гестапо. Он твердил, что нацистов «следует выкурить оттуда и занять здание». Остер связался с Карлом Гёрделером, бывшим мэром Лейпцига. Гёрделер давно разочаровался в нацистах и хотел, чтобы Гитлер ушел. Вместе они пытались вербовать военных за пределами Берлина[184]. Остер отправился в Ганновер, где побеседовал с генералом Вильгельмом Улексом, командующим 11-м армейским корпусом, чем очень его напугал. Гёрделер пообщался в Лейпциге с генералом Вильгельмом Листом. Тот отреагировал положительно, но осторожно. Лист сказал, что, если заговор не возглавят высокопоставленные генералы, ни он сам, ни другие военные не выступят против Гитлера.

В конце января 1938 года Остер и Канарис встретились с начальником Генерального штаба Людвигом Беком в его кабинете. Суровый пруссак с квадратной челюстью, свободно говоривший по-французски и отличавшийся весьма эклектичными вкусами, Бек был столпом военного истеблишмента. Он знал мельчайшие детали боевого планирования и операций. Его репутация была настолько безупречна, что перед ним пасовал даже Гитлер. Во время одного из разговоров с Францем Гюртнером о деле Фрича Гитлер, в редкий момент откровенности, признался: «Единственный, кого я боюсь, это Бек. Этот человек может выступить против меня».

Бек, и, пожалуй, только Бек мог придать военному путчу серьезность, необходимую для успеха. Но он не присоединился к заговорщикам. К присяге (присяге Отечеству, а не Гитлеру) он относился серьезно: «Словам „бунт“ и „революция“ не место в лексиконе немецкого офицера». Он также твердо верил в соотечественников. Потребуется терпение, говорил он, но нацистская партия непременно «сточится о кремень благородных качеств немецкого народа».

Тем не менее готовность генерала терпеть тех правительственных чиновников, которые открыто обсуждали идею заговора, вдохновила Остера и Донаньи. Поведению Бека легко найти объяснение: он прочел заметки с совещания 5 ноября и оценил фиксацию фюрера на идее «жизненного пространства» — рассуждения его он назвал «поразительными по полному отсутствию здравого смысла».

Дело Вернера фон Фрича рассматривали в суде 10 марта 1938 года. Суд состоялся в здании бывшего генерального штаба, еще одном архитектурном призраке XIX века, расположенном неподалеку от Рейхсканцелярии. Генерал явился в парадной форме со всеми наградами на груди. Он был абсолютно уверен, что его оправдают.

В одиннадцать часов Герман Геринг начал заседание. Фрич в короткой речи отверг все обвинения, а затем настала очередь первого свидетеля, Отто Шмидта[185]. Долго ему говорить не пришлось. Через несколько минут Геринг его прервал и объявил перерыв в заседании. Безо всяких объяснений он выскочил из зала, сжимая в руках жезл.

Фельдмаршала вызвали в Рейхсканцелярию по экстренному делу. Гитлер решил, что для решения кризиса «жизненного пространства» нужно действовать безотлагательно. И он хотел, чтобы его генералы привели в действие его армию.

Донаньи, Остеру и узкому кругу заговорщиков больше нельзя было обсуждать свои планы. Настало время действовать.

15

«Покажите, что вы настроены решительно»

В ноябре 1937 года — через две недели после заявления Гитлера о том, что каждому поколению нужна своя война, — Геринг пригласил первого графа Галифакса, Эдварда Вуда, быть его гостем на Международной охотничьей выставке в Берлине. Лорд Галифакс входил в кабинет министров нового премьера, консерватора Невилла Чемберлена. Пробыв в должности всего полгода, Чемберлен придерживался примирительной позиции относительно Гитлера. Он даже в определенной степени сочувствовал его желанию вернуть часть территорий, которые Германия потеряла после Первой мировой войны.

Галифакс был страстным любителем охоты на лис (и при росте два с лишним метра, пожалуй, самым высоким), но настоящая цель поездки в Германию заключалась в посещении Берхтесгадена и встрече с Адольфом Гитлером в его горной резиденции. Галифаксу предстояло оценить немецкого канцлера. Они устроились в удобных креслах и стали обсуждать текущие дела. Галифакс сказал, что Германии стоило бы вернуться в Лигу Наций. Гитлер стал жаловаться на невозможность взаимодействия с демократическими правительствами. Галифакс сообщил, что Британия хотела бы, чтобы Германия сумела мирным образом разрешить проблемы с соседями. Гитлер уклончиво ответил, что «при разумном отношении можно достичь» соглашения с Австрией и Чехословакией.

Светская беседа продолжилась за кофе. Галифакс какое-то время был вице-королем Индии. Гитлер заметил, что ему очень нравится фильм «Жизнь бенгальского улана» — приключенческая драма в стиле Киплинга с Гэри Купером в роли колониального британского офицера, который несет службу на севере Индии[186]. Гитлер требовал, чтобы все члены СС посмотрели этот фильм, полагая, что так они лучше осознают идею расового превосходства. Фюрер даже дал лорду Галифаксу совет, как Британии лучше справиться с этим раздражающим движением за независимость в Индии: «Расстреляйте Ганди!»

А если это не поможет, можно расстрелять десяток руководителей партии Конгресса. «А если не поможет и это, расстреляйте двести — и так далее, пока не будет восстановлен порядок. Вы увидите, как быстро они сдадутся! Нужно лишь показать, что вы настроены решительно».

Расстрелять самого известного пацифиста мира?! Тем вечером Галифакс записал свои впечатления от Гитлера в дневнике: «Он показался мне очень искренним. Он явно верит в каждое свое слово… Что же касается политической ценности беседы, я не склонен оценивать ее высоко»[187].

Гитлер хотел показать миру, что он настроен решительно. И сделал он это на примере Австрии. В мае 1932 года канцлером ультраконсервативного коалиционного правительства стал Энгельберт Дольфус, лидер Христианско-социальной партии. Он держал Германию на расстоянии, предпочитая фашизм Бенито Муссолини, основанный на жестком католицизме. Он был готов сделать Австрию придатком Италии.

К маю 1934 года Дольфус переписал конституцию и стал настоящим диктатором, объявив вне закона все оппозиционные партии. Через два месяца 154 австрийских нациста, получив из Германии оружие и взрывчатку, штурмом взяли Венскую канцелярию. Дольфус был убит, однако мятеж быстро подавили. Пост канцлера занял министр образования Курт фон Шушниг.

Новое правительство сохранило тесные связи с Италией, но постоянное давление со стороны Гитлера сделало свое дело. В июле 1936 года правительство согласилось вести Австрию более «немецким курсом»[188]. Совершенно ясно, что эти уступки ни к чему не привели. Гитлер настоял на встрече с Шушнигом в Берхтесгадене 12 февраля 1938 года. Канцлер Шушниг прибыл в назначенное время и целый день слушал, как Гитлер излагает ему закон — свой закон. «У меня есть историческая миссия… Я собираюсь решить так называемую австрийскую проблему — тем или иным образом… Не думайте, что хоть кто-то в мире может оспаривать мои решения!»

В конце долгого дня, в течение которого Гитлер открыто намекал на возможность военного вторжения, Шушниг согласился с целым рядом весьма тяжелых требований: Германия получает контроль над экономикой Австрии, в Австрии восстанавливают нацистскую партию, всех нацистов выпускают из тюрем, Германия получает право назначать пронацистски настроенных министров на самые важные посты — в Министерстве финансов, военном министерстве и в Министерстве внутренних дел. От полного триумфа Гитлера отделяло лишь одно: Шушниг заявил, что подписывать такое соглашение может только президент Австрии Вильгельм Миклас.

Миклас тянул около недели, но в итоге подписал соглашение. Лишь тогда он и Шушниг запоздало поняли, что лишили свою страну суверенитета. В поисках выхода Шушниг 9 марта объявил, что в течение четырех дней нужно провести общенациональный плебисцит: почему бы не позволить австрийскому народу самому решить, чего он хочет — союза с Германией или полной независимости.

Подобный демарш привел Гитлера в ярость. На следующее же утро, в четверг, 10 марта, он поднял по тревоге немецкую армию. Именно из-за этого Герман Геринг покинул заседание по делу Фрича и поспешил в Рейхсканцелярию. На сей раз фюрера поддержали даже скептически настроенные генералы. Генерал Кейтель, глава только что созданного ОКВ, спросил Людвига Бека о планах вторжения. «Мы ничего не готовили», — ответил Бек. Гитлер решил эту проблему, сообщив генералу Беку, что у него есть два дня на обеспечение всей логистики. Бек приступил к работе.

В пятницу в два часа ночи Гитлер издал директиву по операции «Отто»[189]. В ней говорилось: «Все силы армии и военно-воздушных сил… должны быть готовы к вторжению и/или к иным действиям 12 марта 1938 года не позднее двенадцати часов дня».

В середине февраля агенты абвера под руководством адмирала Вильгельма Канариса распространили дезинформацию об активности немецкой армии возле границы с Австрией. Эти слухи должны были напугать президента Микласа и сделать его более сговорчивым. Когда вторжение стало реальностью, Канарис приказал своим агентам собрать информацию о реакции европейских правительств — в первую очередь Франции, Британии и Италии[190].

Геринг работал на телефонах — буквально не покладая рук. В пятницу 11 марта до одиннадцати вечера он сделал более двадцати звонков, пытаясь убедить австрийцев сдаться. В феврале по настоянию Гитлера министром внутренних дел был назначен молодой юрист, член австрийской нацистской партии, Артур Зейсс-Инкварт. Он стал правой рукой Геринга в Вене. Для ведения переговоров в Вену вылетел берлинский предприниматель, сторонник нацистов, Вильгельм Кеплер.

В 14:45 Зейсс-Инкварт сообщил Герингу хорошие новости: канцлер Шушниг отменил назначенный на 13 марта плебисцит. Через двадцать минут Геринг перезвонил и сказал, что этого мало. Шушниг должен в течение двух часов подать в отставку и назначить новым канцлером Зейсса-Инкварта. Кеплер уже направляется в его кабинет с проектом телеграммы, которую австрийское правительство должно отправить Гитлеру. Это была официальная просьба о вводе немецких войск для поддержания стабильности и порядка.

Зейсс-Инкварт перезвонил Герингу в 17:26 и сообщил, что президент Миклас принял отставку Шушнига, но отказал ему в праве самому назначить своего преемника. «Скажите президенту, что если известные вам условия не будут приняты немедленно… Австрия перестанет существовать, — рявкнул Геринг. — Вторжение начнется сегодня же по всем фронтам»[191].

Через час Геринг вновь беседовал по телефону с Кеплером и Зейссом-Инквартом. Они сообщили, что Миклас непреклонен. Геринг сказал, что у президента осталось два часа, чтобы изменить решение.

У стен канцелярии собрались толпы австрийских нацистов. Они перекрыли дороги и орали: «Повесить Шушнига! Хайль Гитлер!» Шушниг слышал эти крики из своего кабинета. Он лично обратился к Микласу, который категорически не соглашался утверждать канцлера, назначенного нацистами. Шушниг решил обратиться к нации по радио прямо из канцелярии. Он сказал, что подает в отставку, что армии отдан приказ не поддаваться на провокации и не открывать огонь. «Даже в этот ужасный час мы не готовы к кровопролитию… Боже, защити Австрию!»

В берлинской Рейхсканцелярии возбужденный Адольф Гитлер не стал медлить. Еще не пробило девяти, а он уже отдал приказ немецкой армии выступать[192]. Через несколько минут Геринг позвонил Кеплеру в Вену, и тот рассказал о радиовыступлении Шушнига. «Прежнее правительство приказало армии не оказывать никакого сопротивления», — сказал он.

Герингу не было до этого дела. «Главное, — проворчал он, — чтобы вся власть была в руках Инкварта». А затем он продиктовал текст фальшивой телеграммы, которую Зейсс-Инкварт должен отправить Гитлеру. «Временное правительство Австрии… считает своей задачей сохранение мира и порядка в стране… Для этой цели правительство обратилось к правительству Германии с просьбой как можно быстрее ввести войска»[193].

Журналист Уильям Ширер оставил свою службу в Берлине в сентябре 1937 года и уехал из Германии. Он поселился в Вене и стал репортером радио CBS. В ту драматичную ночь он бродил по улицам возле вокзала Карлсплац, Венской оперы и немецкого туристического бюро, в витрине которого висел огромный плакат с изображением Адольфа Гитлера. Он оказался в толпе возбужденных людей. Они только что узнали об отмене плебисцита и радостно вопили в унисон: «Зиг хайль! Хайль Гитлер!»

Ширер вспомнил, где видел такие же возбужденные лица раньше: когда освещал митинги нацистов в Нюрнберге. Обожание в глазах. Крики до хрипоты. Заразительная истерия. Тогда он подумал: «Это конец Австрии».

Запертый в канцелярии президент Вильгельм Миклас пришел к тому же выводу около полуночи. Никто не придет на помощь его стране. Как приказал Геринг, он назначил канцлером Зейсса-Инкварта и утвердил всех одобренных нацистами членов кабинета. Позже Миклас говорил, что чувствовал себя «преданным и дома, и за рубежом».

Ширер направился в свою квартиру в центре города, но вооруженные охранники направили на него ружья и отказались впустить в здание. Единственным выходом для него стала работа в бюро CBS в Лондоне. Утром 12 марта он приехал в аэропорт, чтобы в семь часов вылететь в Лондон. Повсюду он видел офицеров гестапо. В блокноте Ширер записал: «Этим утром Вену невозможно узнать. Почти на каждом доме развеваются флаги со свастикой. Где они раздобыли их так быстро?»

Немецкая армия выдвинулась в субботу на рассвете. Вскоре танки и солдаты вошли на территорию Австрии. Адмирал Вильгельм Канарис остался ночевать в своем кабинете в штаб-квартире абвера в комплексе Бендлерблок на Ландверканале в центре Берлина[194]. Всю ночь он изучал депеши от агентов абвера. В Британии и Франции все было спокойно. Никаких признаков военного ответа.

Агенты абвера, внедренные в подразделения вермахта в Австрии, наблюдали, как вторжение превращается в парад победы. Практически никакого сопротивления. Мужчины, женщины и дети высыпали на улицы крохотных деревушек и больших городов. Все радостно приветствовали немецкую армию. Вторжение назвали Blumenkrieg, то есть Войной цветов.

Канарис на военном самолете вылетел в Вену, чтобы принять участие в торжествах. Геринг был уже там. В воскресенье, 13 марта, — на этот день канцлер Шушниг хотел назначить общенациональный плебисцит, — он позвонил министру иностранных дел Иоахиму фон Риббентропу, который находился в Лондоне. Он позвонил в девять утра, попивая кофе на балконе своего номера в гостинице. «Погода прекрасная, — сказал Геринг. — Небо безоблачное, птички поют»[195].

Но нужно было сделать еще кое-что — замаскировать некоторые неприятные факты. Геринг велел Риббентропу связаться с британским правительством: «Скажите Галифаксу и Чемберлену следующее: „Не следует считать, что Германия выдвинула ультиматум. Шушниг врет… Более того, хочу заявить, что Зейсс-Инкварт страстно просил нас в телефонном разговоре и в телеграмме ввести войска“».

В тот день Гитлер триумфально вернулся в город своего детства Линц. Его сопровождали четыре тысячи солдат и полицейских[196]. Операция «Отто» прошла так успешно, что он приказал новому канцлеру Артуру Зейссу-Инкварту и его кабинету составить «закон об аншлюсе», что они и сделали. Согласно этому закону границы и барьеры между обеими странами ликвидировались, Австрия фактически становилась немецкой провинцией. На следующий день Гитлер произнес речь с балкона венского дворца Хофбург. Его слушали несколько тысяч человек, собравшихся на площади. «Величайшая миссия моей жизни была выполнена… И сейчас я перед лицом истории объявляю: моя Родина стала частью Германского рейха!»[197]

Единение, конечно же, имело свою цену. В Вену, чтобы принять управление Австрийским национальным банком, прибыл президент Рейхсбанка, Ялмар Шахт. Институт президентства был устранен, и Вильгельм Миклас отправился в отставку. Смещенный канцлер Курт фон Шушниг оказался в тюрьме. Генрих Гиммлер и его эсэсовцы выслеживали евреев и «неблагонадежных лиц» и сотнями кидали их в тюрьмы. Многие вскоре оказались в Маутхаузене, где на холмах неожиданно появился первый австрийский концлагерь. Добро пожаловать в Германский рейх!

Пока Гитлер решал свою «австрийскую проблему», в Берлине 17 марта возобновился суд чести над генералом Вернером фон Фричем. Председательствовал вновь Герман Геринг. Впрочем, все уже было практически решено. Отто Шмидт свидетельствовал настолько неубедительно, что в конце концов был вынужден признать: «Да, я солгал». Дело рассыпалось, и на следующий день Фрича оправдали[198]. Генерал вернул свое доброе имя, но не карьеру. Его назначили почетным полковником в его старый 12-й артиллерийский полк — унизительное назначение для того, кто был главнокомандующим всей немецкой армией.

Ханс Остер советовал Фричу спасти репутацию — вызвать главного архитектора аферы, Генриха Гиммлера, на старомодную дуэль на пистолетах. Донаньи составил официальный вызов. Вручить его Гиммлеру должен был генерал Герд фон Рундштедт, которого Фрич выбрал своим секундантом[199]. Впрочем, Рундштедт не стал торопиться. Он выждал, когда страсти улягутся, и убедил Фрича отказаться от этой идеи.

Дуэль на пистолетах выглядела комично старомодно посреди ужасов, творящихся в нацистской Германии. Записи в «Хрониках позора» Ганса фон Донаньи становились все более мрачными.

29 декабря 1937 года: «Главный прокурор Мюнхена: расследование гибели узника Ризенфельда в Дахау прекращено. Заключенный находился в предварительном заключении по подозрению в нарушении расовых законов с 6 ноября 1937 года. Двенадцатого ноября он занимался перевозкой гравия. Заключенный постоянно падал, явно умышленно… В 17:30 доставлен в лазарет без сознания. Умер там же 14 ноября». Главный прокурор постановил, что Ризенфельд страдал «отеком легких, вызванным параличом сердца. Никаких признаков жестокого обращения»[200].

22 марта 1938 года: «Главный прокурор Мюнхена: 17 марта редактор газеты Тилеман был найден повешенным в своей камере в Дахау. Со 2 июля 1937 года находился в одиночном заключении. Главный прокурор прекратил расследование самоубийства, поскольку не обнаружил следов силы, приложенной третьими лицами».

2 апреля 1938 года: «Главный прокурор Мюнхена: Маттеус Вагнер находился в предварительном заключении в концентрационном лагере Дахау с 11 марта 1937 года… 30 марта 1938 года он был обнаружен повешенным в паровой системе строящегося лагерного лазарета. Он остановился между трубами… и повесился лежа… Никаких следов силы, приложенной третьими лицами, не обнаружено. Самоубийство».

Умер еще один известный узник. Лауреат Нобелевской премии Карл фон Осецкий скончался в берлинской больнице 4 мая. Он все еще находился под охраной. Осецкому было сорок восемь лет. В марте адвоката, похитившего деньги у семьи, поймали и приговорили к двум годам каторжных работ[201]. Осецкий получил около 35 тысяч долларов США, но не мог ничего потратить[202]. Согласно свидетельству о смерти, он умер от менингита, хотя родственники подозревали, что его намеренно заразили туберкулезом. В тюрьме он находился с февраля 1933 года, причем в самых нечеловеческих условиях. Журнал Time сообщил читателям об уходе «тяжело болевшего, измученного и избитого лауреата Нобелевской премии Осецкого».

Пока немецкая армия зачищала Австрию, Адольф Гитлер 28 марта встретился в Берлине с Конрадом Генлейном. Этот тридцатипятилетний банковский клерк создал в Чехословакии Судето-немецкую партию, финансируемую Министерством иностранных дел Германии.

Молодая Чешская Республика была самым демократическим государством в Центральной Европе. С 1935 года страну возглавлял прозападный политик Эдвард Бенеш. Несмотря на плюрализм и открытость общества, чехи очень негативно относились к немецкому меньшинству, сосредоточенному в Судетской области. С конца Первой мировой войны правительство приказало вести обучение в немецких школах на чешском языке, убрало все немецкие названия улиц и городов и конфисковало земли у многих немецких собственников. Гитлер хотел использовать растущее недовольство судетских немцев в собственных интересах. Если начнутся беспорядки, Германия сможет вмешаться под предлогом защиты угнетаемых немецких братьев. Генлейну Гитлер посоветовал быть несговорчивым в переговорах с правительством, требовать больше автономии и усиливать и без того напряженную ситуацию. «Судето-немецкая партия должна выдвигать требования, которые будут неприемлемы для чешского правительства», — сказал Гитлер.

Почти год агенты абвера под руководством адмирала Вильгельма Канариса активно действовали в Чехословакии. Они выявляли склады вооружения, выискивали потенциальные посадочные площадки для самолетов, составляли списки мостов и вокзалов, которые немецкой армии нужно взять под контроль. Были сделаны первые наброски плана вторжения под кодовым названием «Грюн». 21 апреля 1938 года Гитлер приказал генералу Кейтелю достать эти черновики и вдохнуть в них жизнь.

Через две недели генерал Людвиг Бек, который поддержал «решение чешского вопроса путем силы», направил Гитлеру служебную записку, в которой указывал, что время для подобной операции неблагоприятное. Британия, Франция, Россия и Соединенные Штаты будут защищать Чехословакию. Гитлер стоял на своем. Двадцатого мая Кейтель представил новый план вторжения. Тем же вечером в Праге президент Бенеш, встревоженный ростом напряженности в Судетской области, объявил мобилизацию чешской армии и призвал 180 тысяч резервистов.

Гитлер приказал сотрудникам Министерства иностранных дел в Берлине заверить чешского посланника, что Германия не планирует нападать на его страну. Не прошло и недели, как 28 мая он вновь созвал высшее руководство в Рейхсканцелярии. На совещании присутствовали Бек, Геринг, Браухич и Кейтель. Оскорбленный воинственными действиями президента Бенеша Гитлер чуть не в истерике заявил: «Чехословакия должна быть стерта с карты мира! Это мое непреклонное решение!»

Через 48 часов он подписал приказ о приведении в исполнение плана «Грюн». Кейтель сделал приписку: «Исполнение плана „Грюн“ должно быть завершено не позднее 1 октября 1938 года».

За четыре месяца Адольф Гитлер мог втянуть в войну всю Европу. Полковник Остер считал, что ситуация должна стать катализатором военного переворота. Ганс фон Донаньи размышлял, насколько далеко может зайти христианин в борьбе с нацистской чумой. Будут ли морально оправданы крайние меры? Он попросил своего зятя разъяснить ему библейское изречение, осуждающее насилие: «Все, взявшие меч, от меча и погибнут»[203].

Это изречение содержится только в Евангелии от Матфея. Дитрих Бонхёффер разъяснил его так: никто не имеет права на грех. Насилие по отношению к Гитлеру будет оценивать сам Бог. Но при этом пастор Бонхёффер добавил, что бывают времена, когда праведники должны делать этически сложный выбор. Иногда сама история требует, чтобы они приняли ответственность и обнажили мечи.

16

Большая сделка

Вильгельм Канарис, Людвиг Бек и Ханс Остер любили начинать свой день с прогулки верхом на лошадях в Тиргартене среди розовых кустов и могучих кленов. Они подставляли лицо солнцу и слушали мерный стук копыт [204]. Непростой весной 1938 года в Берлине цвели не только розы, но и кое-что еще — заговор по свержению Адольфа Гитлера.

Строить планы такого рода следовало осторожно. Когда Канарис, разрываемый противоречиями, вступал в приглушенные беседы о том, что делать с Гитлером, он часто заканчивал словами: «Мы говорим не об измене, мы обсуждаем безопасность Рейха»[205]. Но даже само слово «измена» было… изменническим.

Заговорщики не были безумными революционерами — напротив, военные и чиновники, абсолютные консерваторы в политическом плане. У некоторых имелись собственные авторитарные устремления. Но разочарование в нацизме охватывало военные штабы, министерства юстиции, внутренних и иностранных дел, берлинскую полицию. Даже главный переводчик Гитлера, Пауль Шмидт, начал делиться секретами за спиной фюрера[206].

Зарождающуюся оппозицию с молчаливого всеобщего согласия возглавили Карл Гёрделер и Людвиг Бек. Около двадцати человек были готовы выступить против Гитлера. Репутация и высокое положение Бека в армии делали его идеальным кандидатом на роль лидера, хотя он сам не был до конца уверен, готов ли ее сыграть. Гёрделер обладал сильным характером и, казалось, неиссякаемой энергией. Он был готов наводить мосты в отношениях с либералами и объявленными вне закона профсоюзными лидерами[207]. Кроме того, он обладал большой свободой передвижений. К антигитлеровскому лагерю примкнул промышленник из Штутгарта Роберт Бош. Он сделал Гёрделера директором по внешней торговле компании Bosch Group, которая производила электрооборудование. В конце 1930-х компания Боша стала производить детали двигателей и другие компоненты для немецкой армии и авиации[208]. Такая работа позволяла Гёрделеру свободно путешествовать по стране и выезжать за границу.

Ханс Остер старался держаться в тени. Он оставался движущей силой всего заговора. Остер обладал прекрасными организаторскими способностями и был прирожденным заговорщиком. Один оперативник абвера называл его кабинет «портом захода» для всех, кто не разделял идеалы нацистской партии. Другой прозвал приемную кабинета Остера «голубятней», полной «таинственных людей», которые входили и выходили. Об Остере с восхищением говорили, что он сумел создать «собственную разведывательную сеть внутри контрразведки»[209].

Заговорщики надеялись на бескровный переворот и мирную передачу власти демократической монархии во главе с принцем Вильгельмом Прусским. Он был старшим внуком императора Вильгельма II и мирно жил в добровольном изгнании в Нидерландах с конца Первой мировой войны. Чтобы реализовать эти прекрасные мечты, требовалось не только тщательнейшее планирование, но также удача и поддержка внутри Рейха. Гёрделер, Бек и Остер вели смелую (или, возможно, наивную) игру, вербуя сторонников. Они обращались за помощью к другим странам, в частности к Британии. Предполагалось, что если британский премьер-министр Чемберлен публично объявит о безусловной солидарности с Чехословакией, то генералы и офицеры вермахта отвернутся от Гитлера и не позволят втянуть Германию в продолжительную и безнадежную войну.

Но для этого немецким заговорщикам нужно было убедить британское правительство в своей искренности и способности выполнить свое обещание по устранению Гитлера. Трудная, почти невозможная задача.

Гёрделер отправился на разведку в марте 1938 года. С фальшивым югославским паспортом он отправился в Лондон, где встретился с чиновником Министерства иностранных дел. Впоследствии тот сообщил своему руководству, что милый немецкий джентльмен, намеревающийся свергнуть Адольфа Гитлера, показался ему «чрезмерно оптимистичным». Роберт Бош познакомил Гёрделера с британским инженером А. П. Янгом. Янг был знаком с главным дипломатическим советником британского правительства, сэром Робертом Ванситтартом. В конце апреля Гёрделер вернулся в Лондон и дважды встретился с Ванситтартом. Гёрделер оказался не в меру разговорчив — он совершил роковую ошибку, заявил, что, сколь бы безумен ни был Гитлер, Германия вполне законно претендует на Судетскую область. Сэр Роберт этот аргумент не принял. Как, впрочем, и многое другое из того, что пытался внушить ему Гёрделер.

Наступил июль. Генерал Бек оставил сомнения и включился в заговор. Он попросил заговорщика, видного дипломата из Министерства иностранных дел, Эриха Кордта, добиться от англичан недвусмысленного заявления. Насколько понимал Кордт, заявление должно быть таким, чтобы его можно было использовать для «подталкивания армии к активному бунту»[210]. Кордт отправился в немецкое посольство в Лондоне и обратился к своему британскому другу, имевшему хорошие контакты в правительстве. Увы, пользы это не принесло.

Британцы вели себя вежливо, но не торопились откликаться на авансы. Немцы продолжали стучаться в закрытые двери. На первой неделе августа Гёрделер вновь встретился с А. П. Янгом на балтийском побережье. Они общались два дня, но все тщетно, хотя Гёрделер предлагал Невиллу Чемберлену прекратить любые переговоры с нацистами, пока те не перестанут преследовать евреев[211].

В середине августа Остер и Канарис решили отправить собственного эмиссара[212]. Им стал сорокавосьмилетний адвокат, монархист, друг Канариса, представитель старинной аристократической померанской семьи — барон Эвальд-Альберт-Фридрих-Карл-Леопольд-Арнольд фон Кляйст-Шменцин. Перед вылетом в Лондон он встретился с Беком. «Привезите мне убедительное доказательство того, что, если мы нападем на Чехословакию, Британия вмешается, — сказал Бек, — и я положу конец этому режиму»[213].

Кляйст путешествовал по-баронски. В аэропорт Темпельхоф его отвез кузен, генерал Пауль-Людвиг-Эвальд фон Кляйст. Таможню проходить не пришлось — машина доставила его прямо к самолету. Приземлившись в Лондоне, Кляйст отправился в роскошный отель «Парк-Лейн» в респектабельном районе Мэйфэр. Британский корреспондент в Берлине снабдил его необходимыми контактами и рекомендациями[214]. Вечером Кляйст ужинал с бароном Джорджем Амброузом Ллойдом, бывшим верховным комиссаром Египта, тесно связанным с британской разведкой MI6. Кляйст сообщил, что вторжение в Чехословакию произойдет «в конце сентября и никто не сможет это остановить, если Британия не выскажет открыто свою позицию господину Гитлеру». Барон Ллойд передал эту информацию лорду Галифаксу.

На следующее утро Кляйст встретился с сэром Робертом Ванситтартом в Министерстве иностранных дел и передал ту же информацию. Он сказал, что вторжение начнется до 27 сентября, но при этом серьезно упростил политическую ситуацию в Германии, заверив собеседника: «В Германии есть только один экстремист, и это Гитлер». Ванситтарт поделился записями этого разговора с Галифаксом, а тот проинформировал премьера Чемберлена. Реакция последнего была, мягко выражаясь, сдержанной: «Я понимаю, что фон Кляйст яростно настроен против Гитлера… Однако, думаю, мы должны отнестись к его словам сдержанно»[215].

Гораздо большего Кляйст добился от одного из членов парламента, консерватора, не разделявшего спокойного отношения партии и Чемберлена к Адольфу Гитлеру и индийскому движению за независимость.

Уинстон Черчилль принял Кляйста в своем загородном поместье Чартвелл. Он прокатил гостя по поместью, показал все достопримечательности, в том числе сад, посаженный им для жены Клементины. В саду благоухали ее любимые белые и розовые розы. Кляйст уехал, предсказав, что в Германии «в ближайшие 48 часов появится новая система управления», если генералы Гитлера выступят против него, а они это сделают, если Британия недвусмысленно даст понять, что нападать на Чехословакию нельзя.

Черчилль считал так же. После встречи он сказал Галифаксу, что к немецким заговорщикам нужно относиться серьезно. Он написал Кляйсту письмо поддержки. «Для меня честь принять вас, человека, готового рисковать всем ради сохранения мира в Европе, — писал Черчилль. — Уверен, что пересечение границ Чехословакии немецкой армией или самолетами станет началом мировой войны… А последующее кровопролитие потрясет всю Британскую империю»[216].

Это было то самое заявление, которого так жаждали немцы. К сожалению, это письмо годилось лишь для того, чтобы повесить его в рамочке на стену. Черчилль был членом палаты общин, но не мог говорить от лица премьер-министра. Слова его были искренни, но не имели политического веса.

Черчилль это знал. В частной беседе он сказал Кляйсту, что он сам и остальные заговорщики могут укрепить отношения с британским правительством единственно возможным образом: «Принесите нам голову Гитлера»[217].

Вопрос устранения Адольфа Гитлера был сложным. Ханс Остер считал, что его нужно убить. Избавиться от нацистской чумы. Вбить кол в сердце, как вампиру. Более зрелые и спокойные Бек, Гёрделер и Канарис так далеко не заходили. Когда Беку пришлось принести присягу Гитлеру в августе 1934 года, он пробормотал: «Это самый черный день в моей жизни». Чувства его не изменились, но нарушить кодекс чести он не мог. «Убийство всегда остается убийством», — заявил он.

Был выработан более сдержанный курс действий. Если Гитлер вторгнется в Чехословакию, заговорщики немедленно его арестуют. А вместе с ним Геринга, Гиммлера и Гейдриха[218]. Затем психиатры оценят психическое состояние Гитлера. Юридической стороной вопроса занимался Ганс фон Донаньи, а его «Хроники позора» могли служить убедительным доказательством[219]. Кроме того, Остер раздобыл медицинские документы Гитлера времен Первой мировой войны. Донаньи и еще один заговорщик, Отто Джон, юрист из немецкой авиакомпании «Люфтганза», уже проконсультировались с уважаемым психиатром, который был готов выступить экспертом в суде, с тестем Донаньи, Карлом Бонхёффером. Изучив документы Гитлера, доктор Бонхёффер весьма аккуратно высказал свое предварительное впечатление: «Судя по этому, с высокой степенью вероятности можно сказать, что этот человек не в своем уме».

Несколько дней Бек и Остер общались почти непрерывно. Они готовили заговор, собирали головоломку государственной измены. Захватить Гитлера в Рейхсканцелярии должна была группа под командованием офицера абвера, майора Фридриха Хайнца. Глава связистов, майор Эрих Фельгибель должен был проследить за блокировкой всех каналов связи.

Как бы тщательно ни был бы спланирован переворот, риск гражданской войны оставался очень высоким. Поэтому Бек рассматривал и другие варианты. В мае 1938 года он написал Гитлеру три служебные записки, пытаясь убедить его пересмотреть отношение к Чехословакии. Генерал предупреждал, что немецкая армия не готова к ведению полномасштабной войны[220]. Гитлер ни разу не ответил. Шестнадцатого июля Бек передал письмо молчаливому главнокомандующему Вальтеру фон Браухичу, напомнив, что преданность фюреру должна иметь границы. «Долг солдата подчиняться приказам заканчивается, когда знания, совесть и чувство ответственности не позволяют ему выполнить определенный приказ, — говорилось в письме. — Исключительные времена требуют исключительных мер»[221].

Бек был умен. Бек был принципиален. И Бек слишком много на себя взял. Через несколько недель он предложил Браухичу лично сообщить Гитлеру, что большинство высших генералов «не могут принять на себя ответственность за подобную войну», а потому у них нет иного выхода, кроме как «подать в отставку со своих постов». Это требовало внимания уже не только Браухича. В Генеральном штабе прошло совещание, на котором обсудили призыв Бека к скоординированной отставке. Гитлеру о совещании не сообщили (что само по себе было актом неповиновения), но его незримое присутствие чувствовалось. Никто из генералов не последовал призыву Бека. Он серьезно просчитался, начав борьбу самостоятельно. И обратного пути не было.

На следующий день после визита барона фон Клейста к Уинстону Черчиллю Гитлер отправил в отставку генерала Людвига Бека. Бек согласился уйти по-тихому, что спасло его от тюремного заключения — или от казни. В честной беседе Бек заявил, что больше не может терпеть и «смотреть, как банда преступников развязывает войну». Избавившись от обязанностей командующего, он мог сосредоточиться на разработке планов переворота и предотвращения войны.

Новым начальником Генерального штаба стал генерал Франц Гальдер. Он занял пост 27 августа 1938 года. Бек сам рекомендовал его для этой работы, втайне надеясь (он не раз слышал, как презрительно Гальдер отзывался о Гитлере), что тот поддержит заговор[222]. Пятидесятичетырехлетний Гальдер был моложе Бека и не пользовался авторитетом. Короткий ежик на голове, пышные усы, глубокая впадина на подбородке — он напоминал сурового университетского футбольного тренера, который считает маневры обманом, а шлемы — признаком слабости.

Гальдер действительно презрительно отзывался о Гитлере («безумец, преступник»), обсуждал возможность взрыва его личного вагона и втянул в заговор президента Рейхсбанка Ялмара Шахта. Но эта прямота вызывала сомнения. Не был ли он нацистом-флюгером? Быть может, его неприязнь к Гитлеру — желание держать нос по ветру?

Отдать приказ о начале действий заговорщиков мог только Гальдер или Браухич. Но Браухич был слишком робок и никого не мог вдохновить. Гальдер начал действовать, проявляя еще большую осторожность. Он считал, что большинство высших офицеров считают готовность Гитлера захватить Судетскую область чистым блефом. Чтобы убедить этих скептиков примкнуть к заговору, следует сидеть тихо, пока Гитлер не раскроет свои карты. И Гальдер был готов ждать до того момента, когда Гитлер отдаст приказ выступать. Но промедление грозило опасностью. Что, если времени для начала действий и остановки войны попросту не хватит? Что, если Гальдеру просто недостает решимости?

Когда Бек отстранился от активной службы, движущей силой заговора стал Ханс Остер. Восьмого сентября он пришел в штаб 3-го корпуса в Берлине[223]. За закрытыми дверями он встретился с генералом Эрвином фон Вицлебеном, карьерным офицером в чисто прусской традиции. Пятнадцатью годами ранее Остер служил в четвертой дивизии в Дрездене под командованием Вицлебена.

Не каждый генерал может повести за собой армию. Вицлебен мог, потому что 3-й корпус отвечал за защиту Берлина. Именно поэтому Остер хотел с ним поговорить. В строжайшей тайне. Он сообщил Вицлебену о заговоре. Если что-то не получится, Остеру нужен генерал, которому можно доверять и который способен поднять армию против Гитлера и правительства.

Вицлебен спросил, не блеф ли все рассуждения Гитлера о Чехословакии? Остер ответил: «Нет». Тогда Вицлебен заговорил о слухах среди высшего военного командования: говорили, что заключена тайная сделка, «по которой Германия взялась защищать Европу от большевизма», а в обмен западные страны позволят Гитлеру расширить территорию за счет Чехословакии. Остер ответил, что такой тайной сделки не было.

Получив ответы на свои вопросы, генерал Эрвин фон Вицлебен присоединился к заговору и совершил первый акт измены.

17

Выходные на природе

В пятницу, 9 сентября, няня разбудила двоих детей Сабины и Герхарда Лейбхольц и велела им умываться и одеваться[224]. Семилетняя Кристиана и одиннадцатилетняя Марианна уже были одеты, когда в комнату вошла фрау Лейбхольц и объявила, что в школу сегодня никто не пойдет. Семья уезжает на выходные в Висбаден.

Лейбхольцы жили в тихом университетском городке Гёттинген, где никогда и ничего не происходило. Курортный Висбаден славился горячими источниками еще со времен Римской империи. Доехать туда можно было за несколько часов. «Мы вернемся в понедельник», — сказала Сабина няне, никак не объяснив своего необычного поступка. Она велела девочкам надеть две пары белья. Кроме того, у нее был сюрприз — приехали дядя Дитрих и его друг, герр Бетге. Сабина собрала корзинку для пикника. Герхард усадил девочек на заднее сиденье своего кабриолета «Форд», и они отправились в путь. Бонхёффер и Бетге ехали позади на «Ауди» Дитриха.

Герхард Лейбхольц был весьма уважаемым юристом, но в силу еврейского происхождения он в 1935 году лишился работы в Гёттингенском университете. Это заметно осложнило финансовое положение семьи. Девочек стали дразнить в школе. По воскресеньям по улицам города расхаживали штурмовики и орали жуткие песни: «Давайте, солдаты, повесим евреев, давайте, солдаты, застрелим евреев!» Герхард часто бродил по своему большому саду, размышляя о политике и о будущем. Сабина написала Дитриху, что ее муж «не способен сохранять прежнее хладнокровие»[225].

По пути Герхард остановился, чтобы купить фонарик. Когда они вновь выехали на дорогу, Сабина сказала девочкам, что пикник отменяется. Это было бегство. «Мы едем не в Висбаден, — сказала она. — Ночью мы попытаемся перейти границу Швейцарии, потому что положение в стране очень серьезно».

Несмотря на юный возраст, Марианна и Кристиана знали, что Германия вот-вот может начать войну с Чехословакией. Они не знали, что покинуть страну их родителям посоветовал другой дядя, Ганс фон Донаньи[226]. Этот план семья обсуждала уже несколько месяцев, но недавно в Министерстве юстиции заговорили о грядущих изменениях нацистских законов. В любой день евреям могли приказать носить специальные паспорта с литерой J. Выезд из Германии планировали ограничить, а то и вовсе закрыть. Те, кто не уедет сейчас, могут оказаться в ловушке.

Лейбхольцам пришлось принимать решение стремительно. Багаж мог вызвать у пограничников подозрения и породить проблемы. Они решили оставить все, что у них было, даже одежду. Вот почему Сабина заставила детей надеть две пары белья.

До пограничного пункта в Базеле было несколько сотен километров. Девочки пересаживались из одной машины в другую, чтобы не скучать в дороге. Они сидели сзади и пели песни. Дядя Дитрих научил их песне Шуберта «Песня над водой»: «Блики мерцают на глади хрустальной, лебедем челн наш по волнам скользит… Время скользит по волнам, исчезая, ночью прохладной сменяется день…»

Проехав около 160 километров, путники остановились отдохнуть. День выдался очень солнечным. После пикника они неловко простились, не зная, когда увидятся вновь. Бонхёффер и Бетге возвращались в семинарию, а Лейбхольцам предстояла дальняя дорога до Швейцарии. Дитрих стоял на дороге и махал рукой, пока машина Герхарда не скрылась за холмом и не пропала из виду.

Границу в Базеле они перешли около десяти вечера. Увы, вывезти из Германии достаточно денег не удалось, а у Герхарда не было предложений о работе. Но у Лейбхольцев был план. Дитрих связал Герхарда и Сабину с епископом Джорджем Беллом, пастором Юлиусом Ригером и своими прихожанами в Сайденхэме. Можно начать новую жизнь в Лондоне, где они никогда не бывали.

Из Базеля Лейбхольцы добрались до Цюриха, затем пересекли Францию. Они провели в дороге несколько недель. За это время они получили телеграмму от родителей Сабины. В ней говорилось, что нацисты ввели новые паспортные правила для евреев. В Кале семья села на корабль, который, как лебедь, понесся по мерцающим волнам в Британию.

18

Зонтичная дипломатия

Заговорщики проложили путь в Британию.

В сентябре 1938 года, по настоянию Ханса Остера, берлинский дипломат Эрих Кордт попросил одного из своих кузенов поехать в Лондон и на словах передать сообщение старшему брату Эриха, Теодору, временному поверенному в немецком посольстве. Эрих хотел, чтобы Теодор попытался получить какие-то заверения Чемберлена касательно Чехословакии. Теодор сумел договориться о встрече с министром иностранных дел лордом Галифаксом. Последний пообещал поговорить с Чемберленом, но из этого разговора ничего не вышло. Впрочем, утешало лишь одно: Галифакс сказал, что, по его мнению, если Гитлер осмелится напасть на Чехословакию, «войну будет невозможно предотвратить».

Тем временем в Нюрнберге проходил шестнадцатый ежегодный съезд нацистской партии. Двенадцатого сентября Гитлер поднялся по гранитной лестнице к трибуне над огромной Ареной Луитпольда, где собрались несколько сотен тысяч ликующих людей. Солдаты и мальчишки из гитлерюгенда стояли плечом к плечу.

«Страдания судетских немцев неописуемы! — прогремел Гитлер и тут же перешел к подробному описанию этих страданий: — Эти измученные люди не могут найти ни справедливости, ни помощи, но они получат нашу поддержку!.. Рейх долго спал. Но сегодня немецкий народ пробудился, чтобы предстать пред миром в своем тысячелетнем венце!»

Через два дня Невилл Чемберлен передал Гитлеру предложение провести тайные переговоры по Чехословакии, причем сам он был «готов начать прямо завтра». Его слова не были преувеличением: на следующий день, 15 сентября 1938 года, Чемберлен впервые в жизни сел на самолет и вылетел в Мюнхен, откуда его доставили в Берхтесгаден.

Премьер-министр был преисполнен высокомерия. Он был уверен, что его дипломатические способности помогут смягчить свирепость Гитлера и заключить мирное соглашение. Шансы на успех повышало и то, что чехов на переговоры не пригласили. Гитлер и Чемберлен три часа беседовали в Бергхофе. Гитлер согласился на время отложить военные действия. Чемберлен заявил, что пока не представляет, какая страна станет родиной судетских немцев. Он предложил вынудить чехов как можно быстрее провести голосование, чтобы судетские немцы смогли сами определить свою политическую судьбу. Повторную встречу назначили на 22 сентября.

Вернувшись в Лондон, Чемберлен собрал членов своего кабинета на экстренное совещание. Он сообщил, что они с Гитлером отлично поладили, что Гитлер не проявляет «признаков безумия», а цели его внешней политики «строго ограничены»[227]. Он также сказал, что Гитлер производит поразительно сильное впечатление, что удивительно для столь непривлекательного физически человека. Внешность фюрера Чемберлен описал весьма неприглядно, сравнив его «с самой заурядной мелкой собачкой». Конечно, он и не догадывался, что Гитлер в частной беседе называл его «старой задницей» и смеялся над его аристократической привычкой носить при себе зонтик — в Британии это считалось символом мира, но для большинства немцев означало лишь дождливую погоду[228].

Адмирал Вильгельм Канарис узнал о приезде Чемберлена в Берхтесгаден в тот же вечер. Он ужинал в Берлине с офицерами абвера, когда ему сообщили эту новость. «Что?! — воскликнул адмирал. — Он…?! Он приехал к этому человеку?!» Канарис вскочил из-за стола и в раздражении принялся расхаживать по комнате. Неужели британцы играли с заговорщиками? Быть может, пора пересмотреть план переворота?

Канарис был на распутье. Как глава абвера, он поставлял оружие и разведывательную информацию Судетско-немецкому добровольному корпусу, поддерживаемому нацистами. Члены этого корпуса накаляли напряженность в Судетской области, нападая на чешскую армию. Но одновременно хитрый Канарис приказал заговорщику Гельмуту Гроскурту, который отвечал за подрывную деятельность абвера, исключить из списков часть ружей и взрывчатки — они могли понадобиться майору Фридриху Хайнцу, когда настанет время атаковать Рейхсканцелярию.

Все было готово к перевороту. Изворотливый шеф берлинской полиции Вольф фон Хельдорф присоединился к заговорщикам. Генерал-лейтенант Карл-Генрих фон Штюльпнаель, заместитель начальника Генерального штаба, вместе с генералом Фёдором фон Боком, командующим только что созданной 8-й армией, также поддержали заговор. В числе заговорщиков был кузен Паулы Бонхёффер, генерал-майор Пауль фон Хазе, командующий 50-м полком, и ее сын Клаус, старший юрист авиакомпании «Люфтганза». Солдаты 23-го полка в Потсдаме были готовы захватить ключевые министерства и радиостанции. Были оговорены и планы конституционной монархии, которую создадут после Гитлера. Планировалось, что обязанности канцлера примет на себя Карл Гёрделер, а Людвиг Бек станет президентом.

После приезда Чемберлена в Берхтесгаден небольшая группа заговорщиков, куда входили майор Хайнц и генерал Эрвин фон Вицлебен, собралась в берлинской квартире Остера. Тайные переговоры между Гитлером и Чемберленом породили проблемы, но сделку по Чехословакии Германии заключить не удалось. Это были предварительные переговоры, которые могли ни к чему не привести, поэтому заговорщики не оступались от своих планов — нужно было обсудить детали. Эрих Кордт принес поэтажный план Рейхсканцелярии. Остер и генерал Вальтер фон Брокдорф-Алефельд проехались по Берлину, отмечая все входы и выходы правительственных зданий и казарм СС в районе Лихтерфельд, где располагалась личная охрана Гитлера.

Оставался вопрос, что делать с Гитлером. Вицлебен выступал против убийства. Все знали, что Бек, Гёрделер и Канарис тоже не поддерживают эту идею. Остер вновь подтвердил, что Гитлера нужно брать живым. Участники совещания поделились собранной информацией. Рейхсканцелярию охраняли 39 эсэсовцев из Лихтерфельде, каждая смена состояла из 12–15 человек. У входа в апартаменты Гитлера стоял часовой. Другой часовой с собакой патрулировал двор Рейхсканцелярии ночью. Впрочем, особняк не был неприступной крепостью, и Хайнцу приказали собрать группу захвата.

Когда совещание закончилось, все разошлись. Задержался лишь Фридрих Хайнц. Майор входил в несколько ультраправых полувоенных групп, возникших в Германии после Первой мировой войны, но действия нацистов выводили из себя даже его. Он разделял точку зрения Остера: нет никакой необходимости в том, чтобы Ганс фон Донаньи судил Гитлера, а доктор Бонхёффер объявлял его сумасшедшим.

«Живой Гитлер сильнее всех наших [военных] дивизий», — сказал Остеру Хайнц.

Они с полковником заключили союз — Хайнц назвал его «заговором внутри заговора». Если все пойдет по плану и майору Хайнцу и его людям удастся схватить Гитлера в Рейхсканцелярии, то фюрера нужно просто-напросто застрелить.

19

Чешская игра

Для второго раунда переговоров по Чехословакии Невилл Чемберлен и Адольф Гитлер встретились 22 сентября в Бад-Годесберге, небольшом городке на западном берегу Рейна. Встреча проходила в отеле «Дреезен», где остановился Гитлер. После первой встречи в Берхтесгадене Чемберлен провел переговоры с французским премьером Эдуардом Даладье и президентом Чехословакии Эдвардом Бенешем. Премьер-министр Великобритании всячески уговаривал согласиться на плебисцит в Судетской области. В Бад-Годесберге Чемберлен сообщил Гитлеру, что оба лидера план одобрили. Гитлеру следовало бы довольно улыбнуться, но вместо этого он нахмурился, скрестил руки на груди и буквально выпустил воздух из мирного шарика британского премьера[229].

«Извините, господин Чемберлен, — напряженно произнес он. — После событий последних дней подобное решение неприемлемо».

Обещаниям Гитлера — грош цена, и он выдвинул Чемберлену новые условия. Он заявил, что в Чехословакии проживает немало поляков и венгров и их проблемы тоже заслуживают внимания. Кроме того, он изменил мнение и теперь считает, что судетские немцы должны быть немедленно освобождены. Он намерен в течение четырех дней отправить немецкую армию на их спасение, а любые плебисциты можно отложить до ноября.

Переговоры застопорились, и Чемберлен со своими советниками удалились для размышлений. Стороны встретились на следующий день. Переговоры затянулись до глубокой ночи. Уже перед рассветом Гитлер составил меморандум о значительных «уступках». Гитлер соглашался оставить Судетскую область чехам до 1 октября. За это время чехи должны освободить данную территорию, хотя забрать с собой многое им не удастся: «Запрещается вывозить продукты питания, товары, скот, сырье и т. п.».

Переговоры завершились, но кризис не разрешился. Два переводчика Гитлера позвонили Эриху Кордту в Министерство иностранных дел и сообщили содержание меморандума об уступках. В то время в кабинете Кордта находился полковник Ханс Остер. Дурные известия из Бад-Годесберга его порадовали. «Теперь, слава богу, у нас есть убедительные доказательства, что Гитлер хочет войны практически при любых условиях, — сказал он. — Точка невозврата пройдена».

В заговоре появился новый участник. Осторожный главнокомандующий Вальтер фон Браухич решил не участвовать в войне за Чехословакию. События в Бад-Годесберге убедили его: война стремительно приближается. Браухич заявил, что готов дать сигнал к действиям. Но Остер хорошо знал главнокомандующего и сомневался в его решимости. Хватит ли ему смелости действительно привести план в исполнение?

В понедельник, 26 сентября, ближе к вечеру, в Рейхсканцелярию пришла делегация из трех человек. Британский посол Невилл Гендерсон, первый секретарь посольства сэр Ивон Киркпатрик и советник Чемберлена сэр Горас Вильсон официально доставили письмо от британского премьера. В нем Чемберлен пытался деликатно сообщить, что чехи отвергли Годесбергский меморандум как «совершенно неприемлемый». Французы отреагировали аналогично. Переводчик читал, и Гитлер постепенно разъярялся все больше.

«Смысла в дальнейших переговорах больше нет! — визгливо вскрикнул он. — Первого октября я получу от Чехословакии все, что мне нужно. Если Британия и Франция решат вмешаться — пусть. Мне нет до них никакого дела!»

Вечером фюрер собрал в Берлинском дворце спорта пятнадцать тысяч ликующих нацистов. Велась прямая радиотрансляция его выступления. Американский журналист Уильям Ширер, освещавший это выступление для CBS, не мог припомнить, чтобы Гитлер когда-либо находился в такой ярости. Более часа он говорил о том, что Чехословакия — это искусственно созданная страна, возникшая в результате большой «лжи» после Первой мировой войны, и с того времени президент Бенеш, «отец лжи», терроризирует судетских немцев[230].

«Целые области обезлюдели, — ревел Гитлер, бесстыдно искажая истину, — деревни сожжены дотла. Немцев изгоняют газом и гранатами. А Бенеш сидит в Праге и думает: „Со мной ничего не случится, Британия и Франция всегда помогут мне…“ Сейчас я требую принудить герра Бенеша к честности после двадцати лет. Он должен передать территории 1 октября… И сегодня я заклинаю тебя, мой Немецкий народ, встань за мной мужчина к мужчине, женщина к женщине!»

Это выступление лишь подлило масла в огонь, на что Гитлер и рассчитывал. На следующий день Франция начала укреплять свои позиции вдоль границы с Германией. Дороги, ведущие из Парижа, были забиты людьми, стремящимися покинуть город. Чехи призвали около миллиона солдат. Чешская армия не стояла на месте, и Гитлер приказал выдвинуться к границе семи дивизиям вермахта. В Лондоне населению стали раздавать противогазы. Школы эвакуировали, пациентов срочно выписывали из больниц. Чемберлен мобилизовал Королевский флот, но в восемь часов вечера выступил по радио, чтобы успокоить соотечественников — и нанести последний удар по свободолюбивым чехам.

«Как бы ни сочувствовали мы небольшой стране, столкнувшейся с угрозой со стороны большого и сильного соседа, — сказал премьер, — мы ни при каких обстоятельствах не можем втягивать в войну всю Британскую империю просто ради ее защиты. Если нам придется драться, то по более весомому поводу».

Через два часа успокоившийся Адольф Гитлер отправил Чемберлену телеграмму с сообщением, что он все еще открыт для переговоров.

В Берлине заговорщики готовились к решительным действиям. Приближалась полночь 27 сентября. Фридрих Хайнц собрал около шестидесяти солдат, студентов, рабочих и социалистов. Хайнц хотел, чтобы все выглядело как народное восстание, а не военный путч. Он разбил своих людей на небольшие группы и разместил их в одном из надежных домов абвера, расположенном близ Рейхсканцелярии на Вильгельмштрассе. Переворот казался неизбежным.

На следующее утро людей Хайнца перевели в штаб армии в комплексе Бендлерблок, где майор выдал им пистолеты, ручные гранаты и патроны. Все было готово. В другой части Бендлерблока Ханс Остер, которого Канарис только что серьезно повысил, получал свежую информацию по Чехословакии от Эриха Кордта. Остер считал, что у них достаточно доказательств того, что Гитлер собирается начать войну, и они должны вмешаться. Он постоянно был на связи с Гальдером и Вицлебеном. Последний находился в кабинете Гальдера и ожидал приказа. Оба генерала умоляли главнокомандующего Браухича дать заговору зеленый свет. Как говорится, промедление смерти подобно. Но Вальтер фон Браухич навечно застрял где-то посередине. Он сказал Вицлебену, что хочет пойти в Рейхсканцелярию и еще раз ознакомиться с ситуацией, прежде чем начать действовать. Заговорщики замерли в неопределенности. Ожидание… Ожидание…

Накануне Гитлер сообщил Чемберлену, что готов к дальнейшим переговорам. Чемберлен мгновенно ответил предложением провести международную конференцию. Он написал Бенито Муссолини, приглашая дуче присоединиться к переговорам и убедить Гитлера. Когда Браухич вошел в Рейхсканцелярию, вся эта информация буквально обрушилась на него. В два часа дня Гитлер отправил Чемберлену вторую телеграмму — он предлагал провести переговоры на следующий день в Мюнхене. Чемберлен и Даладье быстро согласились. Муссолини выразил готовность стать посредником. Наспех организованная встреча в Мюнхене показалась Вальтеру Браухичу благословением. Теперь можно не принимать решения. Нельзя же начать переворот, когда переговоры возобновились и в Германию должны были прибыть главы трех европейских государств.

Возможность устранить Гитлера окончательно исчезла на следующий день, когда было объявлено о мирном соглашении. Радовались все, кроме Чехословакии. Гитлеру и его армии вновь удалось захватить территорию без единого выстрела. А солдаты победоносной армии, как выяснилось, не склонны рисковать собственными жизнями и идти на государственную измену. Генерал Вицлебен и майор Хайнс пришли в квартиру полковника Остера, чтобы обсудить ситуацию.

«Для этого несчастного, глупого народа он снова стал обожаемым фюрером, единственным и неповторимым, посланным Германии самим Богом, — сказал Вицлебен, скрывая за сарказмом глубокое разочарование. — А мы — мелкая группа реакционеров и обиженных офицеров и политиков, которые осмелились в момент величайшего триумфа величайшего государственного деятеля всех времен мешать его дальнейшему продвижению!»

Переговоры проходили в штаб-квартире нацистской партии в Мюнхене — в Фюрербау, «доме фюрера»[231]. Гитлер, Муссолини, Даладье и Чемберлен собрались в одном зале, периодически склоняясь над картами. Два представителя чешского правительства находились в другом помещении. Они ничего не решали. Их роль — безропотно подтвердить свое согласие, когда сделка будет заключена. Один из сопровождающих Чемберлена откровенно сказал им: «Если вы не примете наших условий, будете разбираться с немцами в одиночку».

Большая четверка[232]разделала Чехословакию, как рождественского гуся. Гитлер получил желаемое. Германия получала контроль над почти 30 тысячами квадратных километров чешской территории, где было сосредоточено 80 % текстильной промышленности, 70 % производства железа, стали и электроэнергии и 60 % угля. Венгрия получала порядка 20 тысяч квадратных километров, а еще почти 1,7 тысячи квадратных километров отходило Польше. Ни о каких финансовых компенсациях речь не шла — Гитлер и слышать об этом не хотел. Он заявил Чемберлену: «Наше время слишком дорого, чтобы тратить его на такие пустяки». То, что осталось от Чехословакии, недолго сохраняло независимость. Через неделю президент Эдвард Бенеш бежал в Лондон, а нацисты очень скоро организовали переход власти к прогерманскому правительству.

Премьер Невилл Чемберлен вернулся в Лондон триумфатором. Он сумел добиться «почетного мира», который обеспечит стабильность в Европе[233]. Уинстон Черчилль, присутствовавший при этом, назвал Мюнхен «полным и неприкрытым поражением» Британии. Барон Джордж Ллойд, который в августе встречался с заговорщиком Эвальдом фон Кляйстом, оценивал ситуацию примерно так же, но обошелся без публичных заявлений. В письме к другу он так охарактеризовал дипломатические усилия Чемберлена: «Если не уступил вначале, лети снова и снова»[234].

Государственная измена напоминает театр, где у каждого одна, а то и две роли. Чтобы участвовать в заговоре против Гитлера в Третьем рейхе, нужно было постоянно играть роль истинного нацистского патриота — только так удавалось огородить себя от нежелательного внимания. Третьего октября 1938 года адмирал Вильгельм Канарис и полковник Ханс Остер приняли на себя эту роль и покорно присоединились к военному каравану, который отправился в торжественный путь по новым немецким территориям — Судетской области.

Близ города Эгер на реке Огрже они наткнулись на кортеж Гитлера. Канарис и Остер вышли из машины и принялись управлять движением и сдерживать толпу. Проезжая мимо, Гитлер крикнул: «Это Канарис!» Он приказал водителю остановиться, чтобы поздороваться с адмиралом, который всего несколько дней назад планировал его свержение.

Вечером Остер вернулся в Берлин и остановился у генерала Эрвина фон Вицлебена. Там же находились Ялмар Шахт и Ганс Гизевиус, заговорщик из Министерства внутренних дел. Они обсудили все еще напряженную обстановку в Европе. Опасаясь за свою судьбу, они разожгли камин и сожгли все документы, связанные с неслучившимся переворотом. Они с грустью смотрели, как мечты о Германии без Гитлера превращаются в прах.

И все же заговор не умер. Пришлось решать важную проблему — как быть, потеряв важного участника. Отказ Ганса фон Донаньи тянуть за «нужный» конец веревки во время расследования дела Вернера фон Фрича не остался незамеченным — на это обратили внимание и отъявленный нацист Роланд Фрейслер из Министерства юстиции, и личный секретарь Гитлера, интриган Мартин Борман[235]. В конце сентября Борман написал министру юстиции Францу Гюртнеру письмо с вопросом, почему Донаньи занимает такой высокий пост, не являясь членом партии[236].

Сигнал был понят правильно: Гюртнер сообщил Донаньи, что и ему самому, и его семье стоит «сменить обстановку». Мюнхенское соглашение еще обсуждалось, а Донаньи уже начал работать судьей верховного суда в Лейпциге, в 160 километрах к югу от Берлина[237]. Остракизм через повышение. Донаньи переехал, но продолжал по четвергам читать лекции в Немецкой академии политики в Берлине. Это помогло ему остаться в рядах заговорщиков, потому что Людвиг Бек и Остер каждый четверг собирались для обсуждения дальнейших шагов. К ним часто присоединялся Карл Гёрделер, дипломат Ульрих фон Хассель и другие.

Когда в конце октября 1938 года Гитлер начал устанавливать контроль над всем, что осталось от Чехословакии, Канарис поручил Остеру передать Донаньи сообщение: нужно быть готовым вернуться в Берлин. Если ситуация достигнет пика и Гитлер начнет войну, адмирал знал, что нужно сделать в первую очередь: он хотел просить, чтобы Ганса фон Донаньи перевели в штаб абвера.

20

«Какая жалость»

Восемнадцатого октября посол Хью Уилсон устроил мальчишник в американском посольстве[238]. Гостями были Герман Геринг и пионер авиации — американец Чарльз Линдберг. В то время Линдберг жил на острове близ побережья Франции, но подумывал о покупке дома в пригороде Берлина. Геринг прибыл последним. Появился он, как всегда, картинно — держа в руках небольшую коробочку, обтянутую красной кожей[239]. Он пожал руки всем присутствующим. Подойдя к Линдбергу, Геринг остановился, открыл коробочку и вручил летчику орден Заслуг германского орла: золотой мальтийский крест, украшенный четырьмя нацистскими свастиками, на широкой алой ленте.

«По приказу фюрера!» — с широкой улыбкой провозгласил Геринг.

Линдберг стал вторым американцем, получившим эту награду. В июле Гитлер наградил орденом Генри Форда, которому исполнилось семьдесят пять лет. Это была высшая немецкая награда для иностранных граждан. (Анна Морроу Линдберг сразу же поняла, как пагубно может сказаться это событие на репутации мужа. Она назвала орден «Альбатросом». Вскоре Линдберги передумали переезжать в Германию.)

Посол Уилсон попросил Раймонда Гейста оторваться от консульских обязанностей и поработать переводчиком для Геринга и Линдберга. Неловкая застольная беседа длилась около часа. Через три часа Гейст не удержался и рассказал в личной записке Джорджу Мессерсмиту: «Линдберг оказался глуповат и слишком скучен для тщеславного и велеречивого Геринга»[240]. Гейст напомнил Мессерсмиту, что в сентябре тот предсказывал, что Гитлер не начнет войну с Чехословакией. Будущее казалось туманным, несмотря на Мюнхенское соглашение.

«Ничто не внушает оптимизма, — писал Гейст. — Диктаторы побеждают». Он признавался, что работа в консульстве — «очень тяжелый груз». «Отчаявшиеся люди» буквально осаждают консульство, чтобы получить визу. Было подано около 125 тысяч заявлений, а администрация Рузвельта установила квоту для немцев всего в 27 с небольшим тысяч человек в год.

«Мои личные отношения с лидерами нацистов никогда не были лучше. Надеюсь добиваться хороших результатов, когда мы пытаемся спасти жизни, — писал Гейст. — Ситуация ужасна, и положение евреев в этой стране становится все хуже».

Хуже стало уже через три недели. Рано утром 7 ноября 1938 года Гершель Гриншпан, темноволосый семнадцатилетний еврей без постоянного адреса, вошел в оружейный магазин в Париже и купил пистолет за 210 франков[241]. Оттуда он отправился в немецкое посольство на рю де Лилль и сказал швейцару, что у него есть важное письмо для посла[242]. Гриншпан был одет в элегантный костюм и стильный плащ. Он поднялся примерно в половине десятого и направился в кабинет дипломата Эрнста фон Рата[243].

Их разговор продлился с полминуты, и за это время Гриншпан успел сказать Рату, что тот — «грязный бош», выхватить пистолет и выпустить пять пуль. Рат получил две пули в живот и рухнул на пол. Гриншпан без сопротивления сдался работником посольства. «Скорая помощь» доставила Рата в больницу, где ему сделали экстренную операцию.

Во время допроса в парижской полиции Гриншпан со слезами на глазах сделал заявление, которое однозначно объясняло его мотивы. «Я не собака, — сказал он. — У меня есть право жить. У еврейского народа есть право существовать на этой земле. Но куда бы я ни пошел, за мной всегда охотились как за зверем»[244].

Биография Гриншпана типична. Он родился в Ганновере. В 1936 году, когда антисемитский крестовый поход Гитлера против евреев стал набирать обороты, родители отправили его к дядюшке в Париж. Рабочей визы у него не было, поэтому в августе 1937 году французские власти приказали ему покинуть страну. Гриншпан ушел в подполье. Всего неделей ранее его родители и младший брат оказались среди двенадцати тысяч немецких евреев, которых собрали возле польской границы[245]. Последние метры до границы эсэсовцы гнали их кнутами, словно скот. Зиндель Гриншпан остался практически без ничего — в его кармане позвякивали мелкие монетки[246]. Из лагеря беженцев он так и написал своему сыну: «Я нищий».

Девятого ноября Эрнст Рат умер от ран. Это событие совпало с пятнадцатой годовщиной пивного путча — священного для нацистов дня. Когда новости достигли Германии, началась вакханалия — правительство настаивало на том, что все произошло спонтанно. Около полуночи штурмовики СА, молодчики из гитлерюгенда и разъяренные нацисты бросились громить, грабить и сжигать еврейские дома, синагоги и магазины. Безумие длилось около четырнадцати часов. Сотни улиц в Германии, Австрии и Судетской области были усыпаны осколками стекла, обломками мебели и головешками[247].

«Браво! Браво! — записал в дневнике Йозеф Геббельс. — Синагоги горят, как старые хижины»[248]. Он записал, что Гитлер в полной мере воспользовался начавшимся хаосом: «Он приказал, чтобы 20–30 тысяч евреев немедленно арестовали».

В этот момент Дитрих Бонхёффер был в своей семинарии на Балтийском побережье. Один из домов, где жили студенты, находился в деревне Кеслин. Синагогу здесь подожгли, и штурмовики не подпускали к зданию тех, кто пытался потушить пожар. Синагога сгорела дотла. На следующий день Бонхёффер обсуждал случившееся с семинаристами. Некоторые студенты полагали, что это Божье дело, связанное с «проклятием» евреев за их участие в распятии Христа. Бонхёффер с ними не согласился. Это проявление бессмысленной ненависти и чудовищного национал-социализма Гитлера. Каждый разумный немец должен пытаться это остановить. «Если сегодня горят синагоги, завтра запылают церкви»[249].

Трагическая ночь не должна быть забыта, и Бонхёффер поставил дату 09.11.38 на полях своей Библии, рядом со стихом 73 из книги Псалмов. Он подчеркнул слова: «…предали огню святилище Твое; совсем осквернили жилище имени Твоего; сказали в сердце своем: „разорим их совсем“, — и сожгли все места собраний Божиих на земле. Знамений наших мы не видим, нет уже пророка, и нет с нами, кто знал бы, доколе это будет»[250].

Даже по меркам нацистов, эта вспышка насилия дошла до новых высот жестокости. Когда все закончилось, 267 синагог и 7,5 тысячи магазинов, принадлежавших евреям, были уничтожены; погибло не менее 90 человек. По желанию Гитлера свыше 26 тысяч евреев (преимущественно мужчин) арестовали и отправили в концлагеря. Правительство не высказало ни сожалений, ни раскаяния. Все шло своим чередом. Двенадцатого ноября в Министерстве авиации Геринг провел совещание высших чинов нацистской партии. Обсуждались меры по ускорению «ликвидации» немецких евреев[251]. Весь ущерб еврейским домам и магазинам, причиненный 9–10 ноября, планировалось ликвидировать за счет владельцев. Все страховые платежи выплачивались государству. Кроме того, немецкие евреи должны были выплатить миллиард рейхсмарок штрафа. С 1 января 1939 года евреи более не могли владеть и управлять магазинами или компаниями заказов по почте. Почти сразу же им запретили посещать кинотеатры, театры, концерты, танцы и музеи.

Жестокость была настолько немыслима, что на следующий день газета The New York Times сообщала о том, что «группы евреев, пытающихся покинуть Рейх», оказались на границе с Нидерландами. Многие на коленях молили пограничников пропустить их. Впустить евреев в страну отказались. Голландское правительство не хотело навлечь на себя гнев Гитлера[252]. Хороший пограничный контроль способствует добрососедству.

Наблюдая, как медленно закипает Германия, Раймонд Гейст в начале декабря написал еще одну служебную записку своему начальнику и другу Джорджу Мессерсмиту. Это стало для него чем-то вроде психотерапии на расстоянии. «Давление здесь непрерывно нарастает, и мы постоянно находимся в состоянии кризиса, — писал он, — но пока справляемся собственными силами»[253].

Президент Франклин Рузвельт вызвал посла Уилсона в Вашингтон — это был протест США против ноябрьского насилия. Гейст боялся того, как разрыв дипломатических отношений повлияет на Гитлера. Он может усилить преследование евреев и «сталью и огнем перенести свою ненависть на тела жертв… Евреи в Германии обречены на смерть, и приговоры им медленно исполняются… Медленно, но слишком быстро, чтобы мир успел спасти их».

Через неделю Гейст снова написал Мессерсмиту. Он говорил о своих эмоциональных страданиях и добавлял, что надеется немного отдохнуть в праздники — «дать нервам немного успокоиться». Консул в Берлине был подобен врачу в бедной стране, который видит бесчисленное множество пациентов, но не располагает никакими средствами, чтобы им помочь. «Каждый день я иду в кабинет с тяжелым сердцем, потому что знаю: там меня ждут настоящие трагедии», — писал Гейст Мессерсмиту. Вот лишь несколько.

Клара Гольдбергер в свои семьдесят восемь лет потеряла все, что у нее было, в том числе и квартиру, и пыталась найти приют в трущобах Александерплац. (Гейст писал, что «за ней он присматривал, как за ребенком. Они не коснутся ни волоска на ее голове. Она получит визу в Америку».) Если господин Хеннингер и его жена из смешанной семьи не получат визу, ему придется либо развестись с ней, чтобы спастись, либо переселиться вместе с ней в еврейское гетто. (Гейст писал: «Они собираются лишить их жизни».) Господин Шведенберг и его жена ворвались в кабинет Гейста, сказав, что он — их «последняя надежда», чтобы вырваться из Германии. Мужа хозяйки дома, где жил Гейст, собирались отправить в концлагерь, но Гейст лично обратился к Герингу, и того помиловали. «Кто пожалеет их в Германии, где эти хорошие и достойные люди подвергаются нечеловеческим ужасам и жестокостям? — писал Гейст. — Даже тысяча лет достойного обращения не избавит нацию от неизгладимого пятна».

У Гейста были хорошие источники. К счастью для него, многие любили поговорить. Вскоре после событий 9–10 ноября юрист и чиновник гестапо Вернер Бест признался Гейсту, что события были не такими спонтанными, какими их пытается представить правительство[254]. Погромщиков поддерживали Геббельс и другие высшие чины нацистской партии. Более того, погромщиками откровенно руководили — и все это делалось с одобрения Гитлера[255].

В декабре Гейста позвали в дом берлинского адвоката, противника нацистов Альфреда Этшайта[256]. Приглашен был также начальник Генерального штаба и тайный заговорщик генерал Франц Гальдер. Они с Гейстом повели вежливый, но очень серьезный разговор. Гальдер (возможно, он разыгрывал роль сурового офицера вермахта или раскрыл свои истинные политические убеждения) посоветовал Гейсту, как представителю американского правительства, не относиться легкомысленно к экспансионизму Гитлера. Агрессивная внешняя политика Рейха окончательно сформировалась. У армии далекоидущие планы: аннексия Австрии, нападение на Польшу, вторжение в Югославию, Чехословакию, Румынию, Советский Союз.

«Если вы, западные державы, помешаете нашим планам на Востоке, — сказал Гальдер, — нам придется начать войну с вами»[257].

Гейст ответил, что он уверен: Запад не станет терпеть триумфального марша немецкой армии по Европе и за ее пределами. Такая неприкрытая агрессия неизбежно приведет к столкновению не только с Британией и Францией, но и с Соединенными Штатами.

«Какая жалость», — пожал плечами Гальдер.

Схожие советы держаться подальше от дел Третьего рейха Гейст получал от многих действующих и отставных немецких офицеров уже несколько лет. Но катастрофа приближалась и становилось ясно, что избежать ее не удастся.

«Британия и Франция будут прижаты к стенке, и мы, чтобы спасти себя, должны попытаться спасти их. В Мюнхене европейская демократия кончилась, — писал он Джорджу Мессерсмиту в декабре. — Эпоха, которая разворачивается перед нами, станет временем тяжелой борьбы, и исход этой борьбы решит судьбу цивилизации на век или даже больше».

А в нескольких сотнях миль от Берлина, на продуваемом всеми ветрами Балтийском побережье Дитрих Бонхёффер чувствовал, как над его головой сгущаются тучи. Великое столкновение неизбежно. Это было не просто предчувствие. В руках он держал живое тому доказательство — этот листок бумаги пришел по почте 3 ноября 1938 года, за несколько дней до того, как Гершель Гриншпан отправился за пистолетом[258].

Такие же письма получили все взрослые мужчины Германии. Бонхёффер должен был зарегистрироваться в местном отделении полиции — лично он в городе Славно, где находилась его семинария. Его имя и адрес должны быть занесены в документы воинского учета. Кроме того, теперь он должен был уведомлять полицию обо всех заграничных передвижениях и длительных поездках по Германии.

Это была не повестка, лишь подготовительные мероприятия. Но призыв явно был не за горами. Требование встать на воинский учет подтверждало тот факт, что представление Адольфа Гитлера о «почетном мире» кардинально отличается от представления Невилла Чемберлена — настолько, что пастору Бонхёфферу скоро придется сменить Библию на ружье.

21

Бог и страна

Пасторы тоже могут дергать за ниточки.

Бонхёффер хотел как можно скорее отправиться в Британию, чтобы решить личные и профессиональные вопросы. Он боялся, что из-за связанных с воинским учетом ограничений ему это не удастся. По стечению обстоятельств призывным пунктом в Шлаве руководил майор Дитер фон Кляйст. Генеалогическое дерево Кляйстов, старых пруссаков, было большим и разветвленным. К этой семье относилась и покровительница Исповедующей церкви Рут фон Кляйст-Ретцов. Она замолвила за Бонхёффера словечко. То же сделал Эдуард Блок, местный суперинтендант Немецкой евангелической церкви. Блок активно поддерживал две семинарии Бонхёффера.

Майор Кляйст дал Бонхёфферу и Эберхарду Бетге разрешение на выезд из Германии. 10 марта 1939 года, когда в семинарии были каникулы, они ночным поездом выехали в бельгийский Остенде [259]. Затем пересекли Ла-Манш на пароме, высадились в Дувре и поездом добрались до Лондона. Все путешествие заняло два дня.

После Мюнхенского соглашения скорость развития событий лишь нарастала. Бонхёффер, как и многие немцы и почти все заговорщики, чувствовал, что земля уходит из-под ног. Гитлер мог гордиться: ему в одиночку удалось устроить политическое землетрясение. Однако вот уже несколько месяцев он давал понять, что это только начало. В декабре фюрер устроил рождественский праздник для семи тысяч строителей, возводивших здание новой Рейхсканцелярии[260]. Им он пообещал, что «в следующем десятилетии Германия покажет странам с их дешевой демократией, что такое истинная культура».

Что именно Гитлер называл «истинной» культурой, стало ясно уже 30 января. Фюрер выступил в Рейхстаге с речью в честь шестой годовщины пребывания на посту канцлера. «Немецкая культура, как ясно из самого названия, это культура немецкого народа, а не еврейского, — заявил он. — Следовательно, управление и заботу о ней следует доверить немцам и только немцам». Фюрер два часа перечислял свои достижения: удар по Чехословакии («демонстрирующей враждебность внешнего мира по отношению к Рейху»), выступление против стран, которые «разграбили Германию» после Первой мировой войны, освобождение Рейхсбанка от находящихся «под иностранным влиянием» банкиров, претворение в жизнь амбициозного четырехлетнего плана экономического развития[261]. Все это было обычным самовосхвалением, но Гитлер впервые в официальной обстановке, когда к нему было приковано внимание всего мира, включил в картину мира немецкое еврейство.

«В Европе не наступит мир и спокойствие, пока не будет решен еврейский вопрос, — заявил Гитлер. — Если еврейские финансисты в Европе и за ее пределами смогут вновь втянуть европейские нации в мировую войну, то ее результатом станет не большевизация всего мира… но уничтожение еврейской расы в Европе!»

Эти резкие слова и упоминания мировой войны и уничтожения стали признаком серьезной эскалации публичной риторики. Но Бонхёффер спешил добраться до Британии, поскольку располагал еще более тревожной информацией. Благодаря Гансу фон Донаньи и Хансу Остеру он знал, что Гитлер собирался поглотить остатки Чехословакии. Вряд ли фюрер на этом остановится — некоторые заговорщики небезосновательно полагали, что в сентябре Германия начнет войну.

Через три дня после отъезда Бонхёффера в Лондон немецкая армия вошла в Прагу. Гитлер недавно сделал президентом Чехословакии Эмиля Гаху. Назначение было сугубо номинальным — Гаху предстояло управлять государством, которого в действительности не существовало. 15 марта Гитлер объявил, что Германия включила Чехословакию в состав Рейха как протекторат Богемия и Моравия.

В Лондоне Бонхёффер занимался не только делами. Вместе с Бетге он побывал в Национальной галерее, навестил сестру Сабину — их семья жила на юго-востоке города, в районе Форест-Хилл[262]. Он выступил в лютеранской церкви в Сайденхэме и в церкви Сент- Джордж, где пастором был его друг Юлиус Ригер[263].

Но все это было вторично. Главной целью приезда Бонхёффера в Британию была личная встреча с Юлиусом Ригером, Рейнгольдом Нибуром и епископом Джорджем Беллом. Нибур взял короткий отпуск в Объединенной теологической семинарии, и Бонхёффер провел с ним несколько дней в небольшом курортном городке Бексхилл-он-Си, на берегу Ла-Манша. С Беллом он встретился в доме епископа в Чичестере.

Бонхёффер был удивительно не уверен в себе — жизненная ситуация его «весьма изумляла». Всем троим своим собеседникам он задавал одни и те же вопросы. Война казалась неизбежной. Если его призовут, как он сможет служить в вермахте? А если откажется служить, не обрушится ли гнев властей на всю Исповедующую церковь? Осмелится ли он заявить об отказе от военной службы по религиозным убеждениям? Следует ли ему покинуть Германию и заняться религиозным служением в другом месте? Если он останется в Германии, Ганс фон Донаньи наверняка привлечет его к заговору против Гитлера. На что он может пойти, будучи христианским пастором?

Хотя Бонхёффер собирался возвращаться, он не знал, что делать дальше. Тринадцатого апреля он написал родителям, пытаясь узнать, как обстоят дела на политическом фронте. Если война уже близка, может быть, стоит остаться в Лондоне? «Главный вопрос, который замедляет мой отъезд, следует ли мне дождаться здесь дядю Руди. Если же я ничего о нем не узнаю, то выеду в субботу, самое позднее — в понедельник»[264].

Через пять дней, во вторник, 18 апреля, Бонхёффер возвратился в Германию. Бетге вернулся несколькими неделями раньше, потому что он был нужен в семинарии. Бонхёффер приехал вместе с Юлиусом Ригером, который периодически наведывался в Берлин. Морское путешествие до Бельгии выдалось нелегким — над Ла-Маншем дули сильные ветры и шел сильный дождь[265]. Сойдя на берег, Ригер заметил, что Германия, несмотря на все политические неурядицы и тяжелые времена, всегда являет собой «отрадное» зрелище после долгого отсутствия.

Настроение Бонхёффера было неспокойным, как воды Ла-Манша. Да, Германия — страна живописная, но другу он напомнил: «Мы въезжаем в красивую тюрьму».

20 апреля 1939 года Адольфу Гитлеру исполнилось пятьдесят лет. Повод для настоящего торжества. Правительство объявило национальный праздник, выходной день с полной оплатой для всех трудящихся[266]. Празднества начались еще накануне: кортеж из 50 белых лимузинов проехал по только что открытой Оси Восток — Запад. Нацистский архитектор Альберт Шпеер построил этот просторный бульвар прямо через центр Берлина, чтобы на века избавить Третий рейх от транспортных проблем. Ночью состоялось традиционное факельное шествие. Гитлер наблюдал за зрелищем с балкона Рейхсканцелярии, а затем вернулся в апартаменты принимать подарки: антикварное оружие, исторические монеты, статуи, гобелены. Рудольф Гесс преподнес фюреру пятьдесят писем героя Гитлера, прусского короля Фридриха Великого, правившего в XVIII веке[267]. Не желая уступать в низкопоклонстве, Генрих Гиммлер преподнес фюреру картину… кисти Фридриха Великого[268].

День рождения Гитлера ознаменовался тем, что немецкая пресса назвала «величайшим в мире парадом»[269]. Шествие действительно было впечатляющим. В нем участвовали порядка 40 тысяч солдат, 100 танков, 162 самолета, кавалерия, артиллерия и пушки противовоздушной обороны. Парад длился четыре часа и собрал на улицах Берлина два миллиона зрителей. Двадцать тысяч почетных гостей разместились на специально построенной трибуне.

После ноябрьского всплеска антисемитского насилия президент Рузвельт не вернул посла Хью Уилсона в Берлин, и вся дипломатическая работа легла на плечи Раймонда Гейста. Он стал временным поверенным и представлял в тот день Соединенные Штаты[270]. В Рейхсканцелярии он расписался в книге поздравлений, а затем наблюдал за парадом тщеславия с трибуны для особо важных гостей[271].

Всего неделей ранее Рузвельт прислал Гитлеру список из 31 страны[272]. Американский президент просил немецкого фюрера «дать гарантии», что тот «не нападет и не вторгнется» ни в одну из них. Гитлера это послание оскорбило. И грандиозный парад в честь своего юбилея он превратил в осознанную демонстрацию военной мощи. Это был сигнал Рузвельту, немецкому народу и всему миру: берегитесь нацистской военной машины!

Пока Германия чествовала своего фюрера, Дитрих Бонхёффер тщетно пытался решить жилищные проблемы. Одна из двух групп семинаристов более не могла обитать в ветхом пасторском доме в Гросс-Шлёнвице, поскольку молодой пастор женился и ему понадобился дом[273].

На помощь вновь пришли Кляйсты. Студенты перебрались на старую ферму близ деревни Зигурдсхоф. Эта ферма принадлежала одному из родственников Рут фон Кляйст-Ретцов[274]. Жилье трудно было назвать роскошным — ни электричества, ни центрального отопления, ни водопровода, ни ванных комнат и туалетов[275]. В морозные ночи, когда температура опускалась до −23 градусов, приходилось особенно сложно. Казалось, семинария переживает самые тяжелые времена.

Бонхёффер не хотел ехать в Берлин на «величайший в мире парад». Зрелище кичащихся своей властью нацистов было ему отвратительно. Через три дня после юбилейного марафона Гитлера пастор написал в местный призывной пункт и попросил годовую отсрочку от любых военных обязательств.

Через пару недель Бонхёффер получил ответ из мэрии Славно — его просьба отклонена[276]. Двадцать второго мая пастор должен был явиться по призыву.

22

Тихая гавань

Опубликованный в 1929 году первый автобиографический роман Томаса Вулфа «Взгляни на дом свой, ангел» сразу же вошел в список бестселлеров. Правда, в Германии, а не в США[277]. Вулф родился в городке Эшвилл в Северной Каролине и в Германии бывал дважды. Хотя во время Октоберфеста в Мюнхене он ввязался в драку и серьезно пострадал, но страна его просто очаровала — и «самый чистый, теплый, добросердечный и достойный народ Европы», который к тому же с пылом покупал его книги[278].

Вулф снова приехал в Германию в 1935 году после публикации второго романа «О времени и о реке» (после прочтения этого многостраничного опуса один критик презрительно заметил: «Где другие ограничиваются предложением, он пишет абзац; где другие пишут книгу, он пишет сотню книг»). А потом через год — два лета он провел в Берлине. На летней Олимпиаде он был все шестнадцать дней. Его сопровождала дочь американского дипломата Уильяма Додда, светская львица Марта, с которой у Вулфа случился короткий роман[279].

Приехав в Германию в 1936 году, Вулф поразился гротескным переменам любимой страны. Житель Берлина рассказал ему о бойкоте еврейских магазинов, сжигании книг, культе насилия и о нюрнбергских законах[280]. Писатель вернулся в Нью-Йорк и взялся за новеллу «Хочу вам кое-что сказать» об американце, который на собственной шкуре узнает, что такое Третий рейх. Впервые новелла была опубликована в журнале New Republic в марте 1937 года. Вулф называл Гитлера «зловещим Мессией» и писал, что в Берлине «все было пропитано ядовитым дыханием гнета, преследований и страха». Нацистскому правительству было что ответить Томасу Вулфу: отныне его книги были запрещены в Германии[281].

В июле 1938 года Вулф умер от туберкулеза мозга. Ему было 37 лет. Он оставил два неоконченных романа[282]. Редактор Вулфа в издательстве Harper & Brothers Эдвард Эсвелл заперся в своем манхэттенском кабинете и принялся изучать тысячи страниц текста. Редактировать первую посмертную книгу Вулфа «Паутина и скала» было относительно легко. Она вышла в свет в июне 1939 года, критики восприняли ее неоднозначно. Эсвелл же сосредоточился на второй — куда более непростой для редактуры — книге. «Домой возврата нет», расширенный вариант «Хочу вам кое-что сказать», увидела свет в 1940 году. Главный герой полуавтобиографического романа разрывается между Нью-Йорком, Парижем и гитлеровским Берлином и ищет себя. История любви, утраты и надежды складывается из осколков прошлого и настоящего в своего рода оду ностальгии.

В момент неожиданного просветления главный герой говорит: «Нет возврата в семью, в детство, нет возврата к романтической любви, к юношеским мечтам об известности, о славе… нет возврата к старому порядку вещей, который некогда казался вечным, а на самом деле вечно меняется, — нет возврата в убежище Прошлого и Воспоминаний»[283].

Пока Эдвард Эсвелл пытался подготовить последнюю книгу Томаса Вулфа к изданию, Дитрих Бонхёффер, который искал ответы на те же вопросы, что и ее герой, пытался вернуться в Нью-Йорк после восьмилетнего отсутствия. Для этого приходилось использовать все имеющиеся связи. Получив повестку в мае, он написал отцу: «Дорогой папа, не мог бы ты поинтересоваться у майора фон Кляйста в письме или, еще лучше, по телефону, как обстоят мои дела»[284].

Карл Бонхёффер попросил майора об услуге: нельзя ли устроить Дитриху временное освобождение от военной службы? За Дитриха просила также Рут фон Кляйст-Ретцов. Этого оказалось достаточно. Пастору Бонхёфферу разрешили в апреле выехать в Британию, а также оформили годовую отсрочку. Дитрих немедленно ею воспользовался и покинул страну.

В Британии Бонхёффер сообщил Рейнгольду Нибуру, что Германия начнет войну через полгода, а то и раньше[285]. Нибур сразу же связался с президентом Объединенной теологической семинарии в Нью-Йорке и сотрудниками факультета. Семинария отозвалась мгновенно — Бонхёффера пригласили читать лекции летом. Отсрочка от призыва позволяла ему использовать эту возможность. Нибур тем временем обратился к своим коллегам и друзьям с тем, чтобы помочь найти Бонхёфферу постоянную работу в Соединенных Штатах[286]. План был выработан за несколько недель. Бетге управлял семинарией в Зигурдсхофе[287]. Его зять, пастор Фриц Оннаш, согласился управлять семинарией в Кеслине[288]. Бонхёффер пообещал совету Исповедующей церкви вернуться не позже чем через год. Однако на самом деле он готовился пробыть за границей гораздо дольше. Двадцать седьмого мая он подписал документы о передаче Бетге «полного права распоряжения всем моим имуществом».

2 июня 1939 года Бонхёффер вылетел из Берлина в Амстердам, а на следующий день — в Лондон. В столице Великобритании он провел три дня и еще раз встретился с епископом Джорджем Беллом. Седьмого июня он сел в Саутгемптоне на корабль и отплыл в Нью-Йорк[289]. Его сопровождал брат, Карл-Фридрих, которого пригласили в Университет Чикаго прочесть курс лекций[290]. Погода была прекрасная. Бонхёффер часами сидел на палубе и читал. Так приятно было хоть на время забыть о насилии, ненависти и приближающейся войне.

Гитлер вновь заговорил о несправедливости и притеснениях немецкого народа. После Первой мировой войны, возродив не имеющую выхода к морю Польшу, антигерманская коалиция захотела обеспечить стране выход к Балтийскому морю. Увы, решение не было изящным: Польше отдали кусок немецкой земли, размерами и формой напоминающей Уэльс. Расположенный на этой территории портовый город Данциг оказался под полным контролем Лиги Наций. В «польском коридоре» проживало около миллиона человек, в том числе 400 тысяч немцев — в основном в Данциге. Конечно же, Гитлер не мог воспользоваться такой замечательной возможностью — немецкое население Данцига, вне всякого сомнения, притесняли, а потому бедолаг просто необходимо вернуть в Рейх. Только вот «спасение» судетских немцев вызвало некоторые проблемы. Через полгода после подписания Мюнхенского соглашения, в конце марта 1939 года, премьер-министр Великобритании Невилл Чемберлен заявил в палате общин, что, если под угрозой окажется суверенитет Польши, «правительство Его Величества Георга VI будет обязано оказать польскому правительству всю возможную поддержку». С аналогичным заявлением выступила Франция.

Узнав об этих заявлениях, Гитлер в своем кабинете в Рейхсканцелярии ударил кулаком по столу и взвыл: «Я сварю им дьявольское зелье!»[291] Впрочем, официальный ответ был куда более сдержанным. Германия предложила заключить двадцатипятилетний пакт о ненападении в обмен на возврат Данцига и строительство шоссе и железнодорожной ветки внутри «польского коридора». Польское правительство это предложение отклонило.

28 апреля Гитлер выступил в Рейхстаге с двухчасовой речью. Он проклинал Польшу и, что важнее, денонсировал ранее подписанный пакт о ненападении. Его позиция звучала однозначно: «Данциг — немецкий город, и он желает вернуться в Германию».

В марте 1938-го окончательно стало ясно, что Германия готовит нечто грандиозное и ужасное. Указы о постановке на воинский учет, рассылка повесток — все это было весьма тревожно. Но разведка колебалась. Судя по многим признакам, очередной жертвой Рейха должна пасть Польша. Впрочем, британские источники указывали еще и на Румынию. До Госдепартамента США дошли слухи, что немецкая армия маневрирует в районе границы с Нидерландами, пытаясь принудить правительство этой страны уступить контроль над голландской Ост-Индией.

Британский военный атташе в Берлине полковник Франк Ноэль Мейсон-Макфарлейн постоянно объяснял своим начальникам и разведчикам из Лондона, что спрогнозировать действия нацистов крайне сложно. «Немецкая армия на том этапе эволюции, когда то, что в нормальной обстановке считалось бы аномальным, оказывается абсолютно нормальным, — сказал он в феврале, когда британцы пытались понять, что Гитлер собирается делать с Чехословакией. — Даже опытным наблюдателям сложно определить, когда „нормальная аномалия“ превратится в нечто более значительное»[292].

В апреле полковник предложил новый способ общения с Адольфом Гитлером[293]. Квартира Мейсона-Макфарлейна находилась прямо напротив трибуны на Шарлоттенбургерштрассе, где Гитлер собирался принимать парад в честь своего пятидесятилетия. Мейсон-Макфарлейн был искусным стрелком. Он вызвался избавить немецких заговорщиков от необходимости убивать фюрера. Полковник не сомневался, что выстрелом из окна ванной комнаты сможет убить Гитлера. «Подстрелить ублюдка отсюда не сложнее, чем моргнуть»[294].

Лорд Галифакс, министр иностранных дел и большой любитель охоты на лис, задушил эту идею в зародыше — к великому разочарованию полковника. «Мы еще не достигли того состояния, — заявил Галифакс, — когда внешняя политика подменяется убийством»[295].

Проведя шесть дней в море, Дитрих Бонхёффер 13 июня 1939 года высадился на Манхэттене. В руке он держал чемодан, а взгляд был устремлен на небоскребы, в точности как в 1930 году. Но к этому времени волосы его поредели, он набрал несколько лишних килограммов, а его родная страна находилась в тисках диктатуры.

Он остановился в отеле «Парк-сайд», а утром встретился с экуменистом Генри Лейпером[296]. Они были знакомы и раньше — по экуменической деятельности. Лейпер занимал множество постов, в том числе был исполнительным секретарем Вселенского христианского совета и секретарем Американского комитета по делам христианских немецких беженцев. Он был знаком с политикой нацистов и даже пытался склонить США к бойкоту летних Олимпийских игр 1936 года[297]. Лейпер собрал информацию по постоянной работе, которая могла бы заинтересовать Бонхёффера.

Затем Бонхёффер отправился в Объединенную теологическую семинарию. Окна его комнаты в кампусе выходили на Бродвей и 121-ю улицу. Дитрих ощутил прилив сил — всё вокруг было знакомым и достаточно безопасным. Он ощутил кипучую энергию Нью-Йорка. В четыре часа он отправился на встречу с президентом семинарии Генри Слоуном Коффином. Они встретились на Центральном вокзале и вместе поехали в загородный дом Коффина в Коннектикуте.

Нью-Йорк изнывал от безумной жары, в Коннектикуте, наоборот, было прохладно. Коффин устроил небольшой прием в честь Бонхёффера. Дитриха ожидала нечаянная радость — он впервые в жизни увидел живых светлячков. Возвращение в Америку не могло пройти лучше, и все-таки пастор чувствовал себя не в своей тарелке. «Очень сердечный и „неформальный“ прием. Не хватало только Германии и братьев, — записал он в дневнике. — Не понимаю, зачем я здесь, разумно ли это, стоит ли оно того… Прошло почти две недели, а я не знаю, что происходит в Германии. Это почти невыносимо»[298].

Пару дней он провел в Коннектикуте, все также скучая по родине. Шестнадцатого июня вернулся в Нью-Йорк и отправился на Всемирную выставку в муниципалитете-боро Куинс. Увы, ничто не могло отвлечь Бонхёффера от мрачных дум — ни павильон «Футурама» компании General Motors с гигантским макетом «города 1960 года», ни «Джунгли» Фрэнка Бака с экзотическими животными, ни первая публичная демонстрация кондиционеров и телевидения[299]. «Пожалуй, я не останусь здесь надолго, — записал пастор в дневник тем вечером. — Если все начнется, я вернусь в Германию. Я не могу оставаться за границей один».

В районе 17–18 июня Йозеф Геббельс прибыл в Данциг на открытие Недели немецкой культуры. Министр пропаганды, естественно, вещал о «еврейском влиянии», от которого ныне очищены нацистское искусство и культура, но не удержался, чтобы не лягнуть очень популярный джаз: «Мы — величайшая музыкальная нация мира — за исключением, разумеется, негритянской музыки»[300].

Среди прочего Геббельс заявил, что воссоединение Данцига с Германией «неизбежно», а потому местным «не нужно тревожиться о судьбе своего города»[301]. Журналист Associated Press писал, что выступления Геббельса в Данциге заставили немцев задуматься: «Когда и как будет действовать Гитлер?»[302]

Бонхёффер пристально следил за новостями из Европы. Он стал много курить, плохо спал, с трудом мог сосредоточиться на работе в семинарии[303]. Вечером 19 июня он гулял по Таймс-сквер. На бродвейском театре яркими огнями сияла реклама: Рэймонд Мэсси в пьесе «Эйб Линкольн в Иллинойсе», Кэтрин Хепбёрн в «Филадельфийской истории». У Дитриха Бонхёффера разыгрывался собственный спектакль для одного актера — «Погруженный в раздумья».

На следующий день Бонхёффер вновь встретился с Генри Лейпером. Тот нашел ему работу — пасторская помощь немецким беженцам, прибывающим в Соединенные Штаты. Поначалу Бонхёффер должен был получать тысячу долларов — причем работой он будет обеспечен по меньшей мере на три года. Это была прекрасная новость. Если в Европе начнется война, Бонхёффер сможет переждать бурю в Америке. Когда же Дитрих отклонил предложение, Лейпер ушам своим не поверил. Человек, за которого он так боролся, отказался от своего шанса. Добрый приятель Бонхёффера по работе в Объединенной теологической семинарии, Пауль Леман, преподавал в колледже Элмхерста в Иллинойсе. Он предложил Бонхёфферу прочитать несколько лекций в Элмхерсте и нескольких других колледжах. Но и тут пастор отказался.

Решение Бонхёффера было продиктовано совестью и моральной ответственностью. Это он объяснил Лейперу лично, а Леману и Нибуру — в письмах. Пастор сказал, что никогда не собирался навсегда оставаться в США. Если он начнет работать с беженцами, то не сможет вернуться в Германию. А если он переждет тяжелые времена за границей, у него не будет права участвовать в восстановлении Германии после падения нацизма. Кроме того, он просто не может предать работников семинарии и своих студентов.

«Я должен пережить этот сложный период нашей национальной истории вместе с христианами в Германии»[304], — писал он Леману. Банхёффер собирался исполнить обязательства перед Объединенной теологической семинарией, поэтому 12 августа он планировал отплыть домой. Однако вскоре его планы изменились — новости были таковы, что пастор решил уехать как можно быстрее. Бонхёффер не верил, что оказался за границей во время войны по «Божьему промыслу».

Он дождался, когда Карл-Фридрих закончит читать лекции в Университете Чикаго. Братья забронировали каюту на «Квин Мэри» на 8 июля. Пауль Леман прибыл в Нью-Йорк из Иллинойса проводить друга. Он умолял пастора передумать, но тщетно. Корабль вышел в море после полуночи. Бонхёффер смотрел на нечеткие в лунном свете очертания небоскребов Манхэттена. В дневнике он записал: «Путешествие окончено… За этот месяц я узнал больше, чем за целый год девять лет назад… По-видимому, это решение сильно повлияло на меня».

«Квин Мэри» прибыла в Саутгемптон 13 июля. Карл-Фридрих отправился прямо в Германию. Несмотря на острое желание оказаться дома, Дитрих все же остановился в Лондоне, чтобы навестить Сабину и Герхарда Лейбхольцев. То ли из-за теплого приема сестры и ее мужа, то ли из-за дурных предчувствий, Бонхёффер провел в Британии двенадцать дней. Как-то он играл на пианино своим племянницам, Кристиане и Марианне, и тут в дверь позвонили. На пороге стоял расстроенный Юлиус Ригер. Он только что узнал, что один из пасторов Исповедующей церкви, Пауль Шнайдер, был арестован в ноябре 1937 года и умер в концлагере Бухенвальд.

Бонхёффер прекрасно знал пастора Шнайдера. Тот был живым воплощением дорогой милости. Он был абсолютно не способен на капитуляцию — вот почему в Бухенвальде столько времени провел в одиночном заключении. Шнайдер отказывался салютовать нацистскому флагу («Я не салютую преступным символам»), и охранники жестоко избивали его[305]. Из окна камеры он выкрикивал слова поддержки и читал Священное Писание узникам, за что тоже подвергался пыткам. В конце концов, мучителям наскучили эти игры, и лагерный доктор вызвал у Шнайдера сердечный приступ. Он сделал пастору пять уколов строфантина — этим растительным ядом африканские племена смазывали наконечники стрел[306]. Племянницам Бонхёффер сказал: «Вы должны навсегда запомнить это имя. Пауль Шнайдер — наш первый мученик»[307].

Черту переступили. Заключенный 2491 стал первым немецким священником, убитым нацистами. И не было никаких сомнений, что за ним последуют другие.

23

Маленький грек

К концу июля 1939 года «брат Бонхёффер» вернулся в Зигурдсхоф и стал привыкать к жизни без электричества и водопровода. Семинаристам он сказал, что совершил ошибку, уехав в Америку, — его истинное место здесь, рядом с ними[308]. На следующее утро все отправились на пляж купаться в Балтийском море и хотя бы на несколько часов забыть о продвижении немцев на восток. На Польшу.

Все видели, как армия выдвигается на позиции. Бонхёффер получил сообщение от родителей, которые подтвердили худшие его опасения: здоровье дяди Руди неважное, готовьтесь к худшему. Пастор вернулся в Германию, чтобы быть вместе с братьями по Исповедующей церкви, но, увы, вскоре планы пришлось изменить. Городок в Восточной Померании, где жила община Исповедующей церкви, располагался слишком близко к «польскому коридору». Если начнется война, Зигурдсхоф и Кёслин окажутся в зоне боевых действий. Поэтому Бонхёффер решил закончить летний семестр пораньше. Они закрыли две семинарии коллективного пастората и разошлись. Двадцать шестого августа Бонхёффер и Бетге выехали в Берлин.

Всего за день до этого Ганс фон Донаньи тоже вернулся в Берлин — он приступил к новой работе. Адмирал Канарис десятью месяцами раньше пообещал: если Германия начнет войну, он заберет Донаньи из лейпцигского суда в абвер. И это время пришло. Донаньи получил должность гражданского «особого лидера» (Sonderfürer) и подчинялся непосредственно Хансу Остеру[309].

Однажды Донаньи сказал своему другу: «Если бы я не был абсолютно уверен в том, что национал-социализм погибнет, мне просто не стоило бы жить»[310]. Пожалуй, можно сказать, что Донаньи получил в каком-то смысле работу мечты. В абвере он не занимался разведкой. Канарис пригласил его для одной лишь задачи: он должен был помочь Остеру возродить заговор и избавить Германию от Адольфа Гитлера.

Вильгельму Канарису было пятьдесят два года. Он был карьерным офицером, настоящим трудоголиком. Глава абвера обладал причудливым характером — этот человек словно сошел со страниц романов Чарльза Диккенса[311]. Невысокий, с крупным носом, оттопыренными ушами, он очень рано поседел. Канарис всегда казался абсолютно невозмутимым — казалось, он не рассмеется, даже если его будут щекотать сотни рук. Он любил читать и ездить верхом. Не любил насилия, высоких людей и обладателей маленьких ушей. Был склонен к ипохондрии и часто кутался в тяжелое пальто, потому что вечно мерз. Покидал все вечеринки и приемы не позднее десяти часов — даже если устраивал их у себя. Канарис был женат, имел двух дочерей, но семье явно предпочитал общество двух жесткошерстных такс, Зеппеля и Сабины. Они сопровождали его везде — куда бы Канарис ни ехал по делам абвера (а это случалось очень часто), он всегда брал собак с собой и бронировал номер в отеле с двумя кроватями, чтобы те могли спать в комфорте. «Всегда помните о доброте животных, — говорил Канарис помощнику Гиммлера Вальтеру Шелленбергу. — Моя такса добра и никогда не предаст меня. Ни об одном человеке я сказать этого не могу».

По условиям Версальского договора Германия не имела права вести разведывательную деятельность. Созданный в 1920 году в военно-морском отделе Министерства обороны абвер вплоть до конца 1930-х находился в стесненном положении. Ведомство занимало третий этаж комплекса Бендлерблок, окнами на Тирпицуферштрассе. Обстановка же мало чем отличалась от армейских казарм.

Обычно Канарис обращался ко всем по имени и старался избегать формальностей. Полковник Эрвин фон Лахузен служил в австрийской разведке. После мартовского аншлюса 1938 года многие сотрудники перешли в абвер. Лахузен смог произвести впечатление на Канариса, и тот перевел полковника из Вены в Берлин. В первый же день Лахузен приветствовал полковника Остера гитлеровским салютом, но тот не ответил, а откровенно спросил: «Значит, вы намерены верой и правдой служить величайшему преступнику всех времен?»[312]

Новичку Канарис объяснил, что в верхах абвера все иначе. Нацистские приветствия не обязательны. Если Лахузен захочет увеличить штат, то не должен принимать на работу тех, кто служил в СА, СС или просто «симпатизирует партии»[313].

Канарис находился в кабинете Гитлера, когда тот узнал, что Невилл Чемберлен публично поклялся защищать Польшу. У фюрера случилась очередная истерика — он покраснел, заскрежетал зубами, начал изрыгать проклятия. Канарис давно считал фюрера опасным для Германии, но никогда еще не видел, чтобы человек мгновенно превратился в истеричное чудовище. Это поразило адмирала. Он вернулся в свой кабинет и сказал Остеру практически то же, что и Донаньи после первой встречи с Гитлером: «Я только что видел сумасшедшего. Я до сих пор не могу прийти в себя. Он безумен, безумен! Вы понимаете?!»

Не то чтобы Канарис не выносил диктаторов. Напротив, он был сторонником централизованной власти. Когда в 1936 году началась гражданская война в Испании, он убедил Гитлера послать генералиссимусу Франсиско Франко самолеты и оказать военную поддержку. Антифашистское восстание было подавлено в апреле 1939 года. Франко пришел к власти, в результате чего были убиты тысячи его противников — демократов и коммунистов. Впрочем, это не помешало Канарису держать на стене кабинета фотографию с подписью El Caudillo, то есть «диктатор».

А в доме адмирала висел портрет Константина Канариса — греческого путешественника и борца за свободу XVIII века. Канарис всегда утверждал, что является потомком этого грека. Именно по его примеру будущий адмирал в восемнадцать лет поступил в немецкий флот. Портрет остался в доме, даже когда адмирал узнал, что корни его — в Северной Италии, а фамилия некогда звучала как «Канаризи». За глаза некоторые посмеивались над генеалогическими изысканиями адмирала и называли его «маленьким греком» — либо с извращенной симпатией, либо с язвительным сарказмом.

Возможно, море и не было в крови Канариса, но служил он верно и преданно. В 1907 году Канарис служил на круизном судне, работавшем в водах Центральной и Южной Америки, затем перешел на миноносец в Северном море. Во время Первой мировой войны был офицером разведки на легком крейсере «Дрезден» и сражался на Фолклендах с британским флотом. В марте 1915 года экипаж был захвачен в море. Канарис оказался в плену на острове близ берегов Чили, но вскоре бежал (благодаря свободному владению испанским языком) и верхом добрался до немецкого посольства в Буэнос-Айресе. Тогда же он купил фальшивый чилийский паспорт и после нескольких месяцев скитаний отправился в Гамбург через Амстердам.

Дома Канарис пробыл недолго. Следующей остановкой был Мадрид. Под кличкой Кика Канарис собирал информацию о передвижениях вражеских и союзных кораблей. Он занимался разведкой и в Италии. Первую мировую он закончил в звании командира подводной лодки в Средиземном море. В мирное время Канарис ненадолго отправился в Японию, где в Осаке руководил тайным строительством подводных лодок (еще одно нарушение Версальского мира), а затем стал капитаном линейного корабля, позднее получил повышение до командира военно-морской базы в Свинемюнде на Балтийском море.

1 января 1935 года Канарис стал начальником военной разведки, а через пять месяцев получил звание контр-адмирала. Он активно расширял абвер — за два года количество офицеров, оперативников и информаторов выросло с полутора сотен до тысячи. Одним из первых сотрудников стал Оскар Шиндлер, судетский немец, большой любитель выпить и отъявленный бездельник. Он шпионил за чешской армией и железными дорогами. В июле 1938 года его арестовали за шпионаж, но по амнистии после Мюнхенского соглашения выпустили на свободу. Вместе с 25 агентами абвера, находившимися под его командой, Шиндлер в январе 1939 года перебрался в Остраву — чешский город неподалеку от польской границы. Когда Гитлер подмял под себя Чехословакию, Шиндлер остался в Остраве — наблюдать за действиями польской армии[314].

Абвер уверенно расширялся — теперь он насчитывал более десяти тысяч сотрудников[315]. 23 отделения в Германии и еще десять в других городах — от Стокгольма до Шанхая[316]. У абвера были контакты с Ирландской республиканской армией и индийским движением за независимость. На вершине этой пирамиды интриг находился мрачный «маленький грек» с изысканными манерами. Он свободно говорил на семи языках и мог вращаться в любых кругах, но монотонной бюрократической работе предпочитал совершенствование шпионских инструментов типа исчезающих чернил. Тысячи мужчин и женщин из абвера были верными солдатами Рейха — все, кроме 50 заговорщиков, которым Канарис обеспечил безопасное убежище, главным образом в «департаменте Z» Ханса Остера. Этим людям он говорил: чтобы выжить при Гитлере, они должны следовать его стратегии — «Пассивное лидерство под видом бурной деятельности»[317].

Говоря о Канарисе, чаще всего произносили слово «загадка». Пытаться понять, о чем он думал, что делал или говорил, было практически невозможно. Отъявленный нацист или противник Рейха? Человек исключительных личных качеств или просто экцентрик? Истинный заговорщик или ведущий свою игру хитрец? А что же это за игра?

Глава разведки СС и верный помощник Гиммлера Рейнхард Гейдрих не раз предостерегал коллег, что Канарис — «старый лис, с которым нужно держать ухо востро», особенно учитывая его привычку «все разнюхивать и выслеживать». Однако, несмотря на столь резкий отзыв, Гейдрих и Канарис считались добрыми друзьями. Надо сказать, что Канарис тоже весьма нелестно отзывался о Гейдрихе — называл его «фанатиком-варваром» и даже сообщил адмиралу Конраду Патцигу (чье место он когда-то занял в абвере), что ни за что не покинет свой пост, поскольку «преемником станет Гейдрих»[318].

Это был страннейший из странных союзов — молодой, светский тевтонский рыцарь, настоящая «белокурая бестия» и стареющий, напоминающий пингвина седой «маленький грек». В 1920-е Гейдрих служил кадетом на линейном корабле Канариса. Они вновь встретились в гитлеровские времена — жили на одной улице в Берлине. Оба регулярно совершали верховые прогулки в Тиргартене и приглашали друг друга на обед. Гейдрих и жена Канариса Эрика прекрасно играли на скрипке и часто разыгрывали струнные квартеты.

Впрочем, в этих отношениях была и напряженность. СС и абвер соперничали. В интересах Гиммлера и Гейдриха было устранить Канариса и взять всю разведку, и внешнюю, и внутреннюю, под эгиду СС. Но с «маленьким греком» не так-то легко справиться. Так среди прочего Канарис несколькими годами ранее договорился с Гиммлером о разделении сфер интересов.

Изредка их интересы пересекались, как, например, летом 1939 года. Гейдрих хотел, чтобы абвер поставил СС полторы сотни комплектов польской формы и вооружения для некоей неизвестной цели. Канарису такая неопределенность не понравилась, и он пожаловался Кейтелю и Браухичу. Оба генерала не терпели, когда их тревожат «по пустякам», и категорически отказались вмешиваться. У Канариса не осталось ничего, кроме как обратиться к полковнику Лахузену, который руководил диверсионными операциями абвера. Тот, в свою очередь, поручил выполнить просьбу Гейдриха Оскару Шиндлеру. К августу Шиндлер раздобыл польскую форму — часть была куплена у дезертиров, часть произведена по образцу.

Шиндлер спрятал польскую форму в своей квартире — а также польские ружья и сигареты. Он ждал дальнейших инструкций, недоумевая, почему Канарис и Лахузен обратились именно к нему.

24

Переодеты, чтобы убивать

Семнадцатый съезд партии в Нюрнберге, который должен был открыться в начале сентября 1939 года как «Съезд мира», так и не состоялся. Адольф Гитлер пребывал в воинственном настроении. В середине августа полковник Эрвин фон Лахузен получил приказ о начале распределения польской формы и вооружения, добытых Шиндлером[319]. Грузовики абвера доставили форму и оружие в указанные точки, в частности в центр подготовки СС в Бернау. Там обучали диверсантов для тайной «пограничной миссии» со зловещим названием операция «Гиммлер».

Двадцать второго августа Гитлер созвал адмиралов и генералов в Бергхофе. Сразу стало ясно, что совещание будет необычным, поэтому Вильгельм Канарис начал делать пометки. Гитлер заявил, что политический климат Европы «благоприятен» для Германии[320]. Британия и Франция все еще не окрепли в военном отношении, а немецкий министр иностранных дел Риббентроп вот-вот заключит пакт о ненападении с Советским Союзом. Нельзя упускать такую возможность!

«Пожалуй, пора начинать, — сказал Гитлер. — Затянувшийся мир не пойдет нам на пользу… Повод для начала войны я обеспечу… Забудьте о жалости. Действуйте жестоко… Сильнейший всегда прав»[321].

Немецкая пресса немедленно начала идеологическую обработку — газеты пестрели историями об ужасных поляках, которые преследуют ни в чем не повинных немцев, сжигают их дома и вообще убили 60 человек. Рейнхард Гейдрих тоже не сидел сложа руки — он готовил провокацию. Переодетые в польских солдат эсэсовцы изобразят нападение на Германию — например, якобы нападут на таможню, радиовышку или лесничество. Другие диверсионные группы СС и абвера, тоже одетые в польскую форму, займут позиции вдоль границы, чтобы мгновенно взять под контроль мосты и туннель на Яблунковском перевале, через который проходили все поезда, следующие между Варшавой и Веной.

Пока Гейдрих и шеф гестапо Генрих Мюллер обсуждали последние детали операции «Гиммлер», Гитлер не мог сидеть на месте. Двадцать третьего августа он издал предварительный приказ, согласно которому армия должна была войти в Польшу в течение трех дней. Двадцать четвертого августа Папа Римский Пий XII выступил по радио с молитвой о мире, а также обратился к лидерам Германии, Великобритании, Франции, Польши и Италии.

Ганс фон Донаньи начал работать в абвере в самые странные времена с момента прихода Гитлера к власти. Сейчас, после нескольких лет медленного, ползучего приближения войны, события невероятно ускорились. Канарис тщетно пытался убедить генерала Кейтеля, что после второй провокации Британия обязательно вступит в войну[322]. Но Гитлер закусил удила. В четыре часа 25 августа Кейтель сообщил всем генералам, что вторжение произойдет завтра, как и планировалось.

Германская армия не собиралась воевать на двух фронтах — Первая мировая война показала, что это приведет к катастрофе. Поэтому Гитлер решил разобраться с возможными противниками заранее: 25 августа он объявил, что подписал десятилетний пакт о ненападении с Иосифом Сталиным. Конечно, в заявлении не упоминалось секретное дополнение, согласно которому Советский Союз в обмен на невмешательство получал восточную часть Польши, Эстонию, Латвию и Литву.

Новый германо-советский пакт не заставил Невилла Чемберлена нервно сжать ручку зонтика, как рассчитывал Гитлер. Чемберлен сделал ответный ход. Около половины шестого 25 августа Британия и Польша в Лондоне официально подписали договор о военной взаимопомощи. Около шести часов Гитлер получил второй удар. Бенито Муссолини вежливо отклонил предложение заключить «Стальной пакт», договор о союзе с Германией. Дуче вовсе не желал быть втянутым в войну.

Примерно через два часа Гитлер совершил абсолютно нехарактерный для него поступок. Он изменил курс и приказал Кейтелю отозвать уже отданный приказ о мобилизации. Герману Герингу Гитлер сказал, что хочет найти способ «избавиться от опасности британского вторжения» до нападения на Польшу.

Гитлер балансировал на грани войны, и штаб-квартира абвера замерла в ужасе. Ханс Остер считал, что ошибка выставит Гитлера в идиотском свете и, возможно, спровоцирует новый заговор. «Фюрер кончился», — говорил Остер [323].

Вильгельм Канарис считал, что война и победа Германии — это наихудший исход. А вот поражение Гитлера пойдет стране на пользу. Это унизит его в глазах генералов, он лишится всякого уважения. «Теперь мир в Европе обеспечен на двадцать лет!»[324] Увы, быстро выяснилось, что этому пророчеству не суждено сбыться. Адмирал Канарис жестоко ошибся относительно длительности мира в Европе — на 19 лет и 362 дня.

Нацисты нацелились на Польшу, как только та сумела мгновенно заключить договор о военной взаимопомощи с британцами. Гитлер хотел вернуть «польский коридор» и все колонии, потерянные во время Первой мировой войны — от Германской Восточной Африки до Германского Самоа. Однако фюрер запросил слишком высокую цену, и двусторонние переговоры быстро захлебнулись. Впрочем, Гитлер не расстроился — он просто начал операцию «Гиммлер».

В четверг, 31 августа 1939 года, ровно в полдень в гостиничном номере майора СС Альфреда Науйокса в немецком городке Гляйвиц примерно в шести с половиной километрах от польской границы, зазвонил телефон[325]. Науйокс ждал этого звонка две недели[326]. Характерный высокий голос Рейнхарда Гейдриха произнес: «Бабушка умерла». Это был сигнал к началу «пограничной» миссии. Науйокс и шестеро его людей должны были захватить радиовышку на окраине Гляйвица.

Работа была несложной и заняла менее пятнадцати минут[327]. К восьми часам люди Науйокса произвели несколько выстрелов для устрашения, загнали пятерых сотрудников в здание и передали короткое сообщение на польском языке. Из-за технических трудностей передачу услышали только в Гляйвице: «Внимание! Это Гляйвиц! Радиостанция находится в руках поляков… Да здравствует Польша!»[328]

Майор Науйокс и его люди были в гражданской одежде, но гестапо доставило им специальный груз: сорокатрехлетнего местного крестьянина из соседнего городка — его накачали снотворным и переодели в польскую военную форму. Франтишека Хонека, немца польского происхождения, схватили накануне, но никаких обвинений ему не предъявили. Гестапо он был нужен исключительно для того, чтобы предъявить «доказательства» жестокости «поляков». Хонеку пустили пулю в лоб, а тело бросили у входа в радиовышку.

В тот же день группы СС и абвера численностью несколько сотен человек, по большей части одетых в польскую военную форму, в тот день совершили еще пять налетов и устроили мелкие перестрелки. На таможне в Хохлиндене, в пятидесяти километрах от Гляйвица, несколько десятков лжеполяков имитировали перестрелку в течение получаса. После себя они оставили шесть тел — все были в польской форме и всем, как Хонеку, выстрелили в голову или лицо, чтобы затруднить опознание. Этих несчастных неизвестных людей доставили из концлагерей — они стали жертвенными агнцами операции «Гиммлер»[329].

Немецкая пресса мгновенно отреагировала — заголовки «Польша открыла огонь» и «Польша охвачена военным угаром» перемежались со снимками убитых. Не отставало и радио: станции прерывали программы, чтобы сообщить о «захватчиках».

В пятницу, 1 сентября, Гитлер встал необычно рано. Уже в 5:11 он выпустил заявление, которое начиналось со слов: «Польский народ отверг мои усилия по мирному урегулированию соседских отношений; они предпочли взяться за оружие»[330]. Спустя полчаса практически тот же текст он зачитал на радио.

Около десяти часов из подземного гаража новой Рейхсканцелярии потянулась вереница черных «мерседесов». Вскоре в тусклом свете пасмурного утра машины пронеслись по Форштрассе, затем по Вильгельмштрассе, проехали через Бранденбургские ворота и остановились перед оперным театром, где временно заседал рейхстаг. Гитлер выбрался из одного из автомобилей и вошел в здание. Члены Рейхстага замерли в ужасе — они знали, что им предстоит услышать: официальное объявление войны. Этот решающий для страны момент Гитлер ознаменовал часовым выступлением.

«Прошедшей ночью польские солдаты впервые учинили стрельбу на нашей территории. До 5:45 утра мы отвечали огнем, теперь же бомбам мы противопоставим бомбы… Как национал-социалист и как немецкий солдат, я вступаю в борьбу с недрогнувшим сердцем… Одно слово мне никогда не было знакомо — сдаться… я хотел бы сразу заверить весь мир: ноябрь 1918 года в немецкой истории больше не повторится никогда!»

Одна ложь громоздилась на другую. Настоящий грандиозный собор обмана и каталог лжи. «Солдаты польской армии» не стреляли ни в кого и ни во что. Их вообще не было. За несколько часов до начала операции «Гиммлер» Адольф Гитлер приказал армии готовиться атаковать Польшу на рассвете.

Вильгельм Канарис получил приказ в 17:30. Он находился в своем кабинете в абвере[331]. Приказ его поразил. Наконец-то Гитлер сделал немыслимый, непростительный шаг. («Он безумен, безумен, вы понимаете?») В коридоре Канарис наткнулся на Ганса Гизевиуса, еще одного заговорщика из Министерства внутренних дел. Тот не мог найти слов — решение начать войну казалось просто немыслимым. Канарис сумел выдавить лишь: «Это конец Германии».

На следующее утро Канарис в своем кабинете вместе с другими руководителями абвера слушал выступление Гитлера по радио. Настроение было мрачным. Глава отдела внешней разведки полковник Ганс Пикенброк сардонически заметил: «Ну, теперь мы знаем, зачем собирали всю эту польскую форму».

В девять Канарис провел совещание с ведущими офицерами абвера. Атмосфера изменилась. Адмирал приветствовал собравшихся салютом «Хайль Гитлер!» и объяснил, что теперь Германия находится в состоянии войны и все они должны исполнить свой долг. Они нужны Отечеству. Пока он говорил, специальные группы абвера в Польше захватывали угольные шахты, промышленные предприятия и вокзалы. В операции принимало участие более полутора тысяч человек. Сутки спустя, в субботу, 2 сентября, адмирал Канарис выразил любовь к родине иначе. Младший офицер абвера доставил сообщение британскому военному атташе в Берлине Денису Дэли, который недавно сменил полковника Ноэля Мейсон-Макфарлейна[332]: последнего «вернули» обратно в Британию через месяц после его предложения убить Гитлера в день пятидесятилетия фюрера.

Послание Канариса было дружеским предупреждением: на следующий день люфтваффе планирует бомбить Лондон. Полковник счел информацию заслуживающей доверия и передал ее своему руководству. Около полудня в Лондоне взвыли сирены воздушной тревоги. Но вражеские самолеты не появились. Вечером генералу Гальдеру удалось отговорить Гитлера от налета, но одна бомба все же разорвалась. Ею был британский премьер-министр.

Радиостанция Би-би-си прервала вещание примерно в 11:15 для прямого выступления Невилла Чемберлена [333]. В отличие от Гитлера, премьеру понадобилось всего три минуты. Немцы проигнорировали его требование вывести войска из Польши к одиннадцати часам. «Следовательно, наша страна находится в состоянии войны с Германией», — объявил Чемберлен. Он заявил, что Британия и Франция «во исполнение своих обязательств» придут на помощь союзнику, подвергшемуся нападению. «Я знаю, что вы все со спокойствием и отвагой исполните свой долг».

Когда премьер-министр закончил речь, ведущий Би-би-си сообщил слушателям, что школы на неделю закрываются. Все должны носить при себе противогазы и не выходить лишний раз на улицы. «Мы просим не собираться большими группами без необходимости».

Происходящее казалось дурным сном. Но увы, это была реальность — в Европе вновь началась война.

25

Уродство зла

За пять месяцев до того, как Дитрих Бонхёффер в июне 1939 года отплыл в Нью-Йорк, поэт Уистен Хью Оден, тридцатидвухлетний гений от мира британского искусства и литературы, приехал туда вместе со своим партнером, писателем Кристофером Ишервудом[334]. Они были сыты по горло лондонской ярмаркой тщеславия и политическими конвульсиями, сотрясающими Европу. Критики вопили, что Оден бежит от войны еще до ее начала. В личном плане поэт уже предпринял небольшой шаг против Гитлера. В 1935 году он фиктивно женился на Эрике, дочери противника Гитлера, писателя Томаса Манна, чтобы та смогла получить британское гражданство и покинуть Германию[335]. После свадьбы они почти не виделись, но так и не развелись.

В начале июля, когда Бонхёффер вернулся в Берлин, Оден предпочел остаться в Нью-Йорке. К осени он расстался с Ишервудом, искренне влюбился в Нью-Йорк и нашел себе квартиру в Верхнем Ист-Сайде. Первого сентября Оден прочел в газетах о вторжении вермахта в Польшу. «Я сижу и смотрю на реку, — записал он в дневнике. — Такой прекрасный вечер, а через час они заявили, что Британия будет вести войну».

Оден сделал то, что делают поэты. Свои чувства он выразил в стихотворении «1 сентября 1939 года»:

Я сижу в ресторанчике

На Пятьдесят Второй

Улице, в тусклом свете

Гибнут надежды умников

Бесчестного десятилетия[336].

Через несколько дней стихотворение было опубликовано и стало одним из самых знаменитых Одена. Впрочем, сам поэт его ненавидел. «Неискреннее, — ворчал он. — Слишком прозаичное»[337].

В марте он написал стихотворение «Герман Мелвилл», в котором представлял, как автор «Моби Дика» размышляет о своей китобойной юности и примиряется с иррациональным, часто жестоким миром. Возможно, Одену стоило просто переименовать его в «1 сентября 1939 года» — поэту удалось абсолютно точно передать дух нацизма в двух идеально ледяных строчках: «Зло некрасиво и непременно человекообразно: / Спит с нами в постели и ест за нашим столом»[338]. Что же, настала очередь Польши испытать на себе некрасивое зло Гитлера.

В Варшаве мужчины, женщины и дети лихорадочно рыли окопы, готовясь к вторжению. Но это была война нового типа, которая велась не только на земле, но и в воздухе. Окопы не были помехой для бомбардировщиков люфтваффе. Слабая польская авиация не могла противостоять немецкой военной машине. Кроме того, Гитлер бросил на поляков пятьдесят дивизий — почти полтора миллиона человек. Польская армия была вдвое меньше.

Обещания помощи Британии и Франции оказались пустыми словами. Британцы отказались предоставить поддержку с воздуха, ограничившись сбросом на Германию восемнадцати миллионов пропагандистских листовок. Французская армия попыталась было атаковать Германию с незащищенного западного фланга, но, продвинувшись на несколько миль, столкнулась с сопротивлением и немедля ретировалась. Польша сражалась в одиночку. Немецкие солдаты не гнушались тактики выжженной земли — той самой, что во время безжалостного Марша к морю[339]во время Гражданской войны в США применял генерал Шерман. Варшава стала Атлантой вермахта — от города остались тлеющие руины. Семнадцатого сентября Советский Союз атаковал Польшу с востока, и ситуация стала поистине безнадежной. Польский президент Игнаций Мосцицкий подал в отставку и бежал в Румынию. Варшава пала 27 сентября. Страна капитулировала через девять дней.

Вильгельм Канарис побывал на фронте вслед за первой волной войск[340]. Наземная война была для него внове. Он никогда не видел ничего подобного. Черные от копоти, разбомбленные улицы Варшавы, усыпанные обломками и трупами… Он никогда не слышал ничего подобного. Немцы зверствовали. Триста польских солдат сдались в плен. Их заставили раздеться и расстреляли. Один из специальных эскадронов смерти СС — Einsatzgruppen — поджег синагогу в городе Бендзин во время пятничной службы. Шестьдесят человек сгорели заживо. В одном католическом приходе в Западной Пруссии были убиты 214 священников.

Все эти события были ни много ни мало частью продуманной кампании террора. Гитлер не ограничился оккупацией Польши. Он хотел создать государство-донор, чье население — рабы — будет, как пчелы, служить Третьему рейху. А для этого нужно было сломить польский дух, уничтожить культурное наследие и идентичность. Гейдрих говорил Канарису: «Мы оставим простой народ, но аристократы, священники и евреи должны быть убиты»[341].

Двенадцатого сентября Канарис и полковник Лахузен побывали на Южном фронте. В городке Ильнау в Верхней Силезии они встретились с Гитлером. Фюрер путешествовал на личном поезде из тринадцати вагонов под кодовым названием «Америка» — эдаким штабом на колесах. Его сопровождали десять эсэсовцев, несколько генералов, радисты, сигнальщики, секретари, повара, фотограф, водитель, два врача и два человека, обязанностью которых была чистка серебряной посуды[342].

Адмирал провел с Гитлером лишь несколько минут. Они обсудили, может ли Франция представлять какую-то опасность. Гитлер был уверен, что французы не нападут[343]. Канарис хотел встретиться с генералом Вильгельмом Кейтелем и передать ему ряд жалоб. Адмирал осудил бомбардировку Варшавы, сказав, что это подрывает позицию Германии в сообществе наций. Кейтель ответил, что ничего не мог сделать. Воздушную войну планировали Гитлер и Геринг — они считали ее чрезвычайно эффективной. По некоторым оценкам, только в Варшаве погибло не менее 20 тысяч человек.

Канарис больше не поднимал вопрос жертв среди мирного населения. Он считал истребление священников и интеллигенции грубейшим нарушением правил ведения войны. «Когда-нибудь мир сочтет вермахт ответственным за это», — сказал он. Кейтель вновь повторил, что ничего не мог сделать. Гитлер сам решил прибегнуть к таким мерам устрашения и назвал их «политической генеральной уборкой»[344]. Культурный геноцид унес шестьдесят тысяч жизней.

Руки всех старших офицеров были в крови. Канариса отличало лишь наличие истинного внутреннего компаса. «Война, которая ведется безо всяких моральных принципов, никогда не будет выиграна, — сказал он руководителю разведки Леопольду Бюркнеру. — На земле все еще существует божественная справедливость»[345]. Карл Гёрделер встретился с Канарисом, когда тот вернулся из очередной поездки в Польшу. Адмирал выглядел «совершенно подавленным»[346], но все же нашел способ успокоить свою совесть. В Польшу пригласили иностранных военных атташе из Берлина, и Канарис решил воспользоваться этим случаем. Он договорился с испанским атташе Хуаном Луисом Рокаморой, и тот на своей машине вывез в Берлин пятерых поляков, а затем временно спрятал в своей квартире. Рокаморе сообщили лишь, что эти люди «принадлежат к элите» и им угрожает опасность[347].

Канарис непосредственно помог польскому военному атташе в Берлине, полковнику Антонию Шиманскому. Они хорошо знали друг друга по военно-дипломатическим кругам[348]. Двадцать третьего августа Канарис обедал с полковником и сообщил, что вот-вот начнется война. Шиманский действовал соответственно. Его жена Галина и трое детей уехали к родственникам в Польшу, а он сам остался в Берлине до полной эвакуации посольства.

Когда началась война, полковник не смог связаться с семьей. Отчаявшаяся Галина Шиманская в Польше обратилась к случайному немецкому офицеру и сказала, что знакома с адмиралом Вильгельмом Канарисом. В то время адмирал находился в Познани, в трехстах с лишним километрах от Варшавы, но довольно близко к тому городу, где оказались Шиманские. Канарис послал за ними машину. Они долго беседовали, и он посоветовал ей эмигрировать. «Швейцария, — сказал Канарис. — Вот лучшее место».

Подготовка документов заняла несколько недель. Канарис привез Галину и детей в Берлин, затем в Дюссельдорф, а оттуда — на границу с Швейцарией. Галина Шиманская сняла квартиру в Берне и связалась с польской миссией в изгнании. Вскоре после этого ее завербовала британская внешняя разведка MI6.

Германия и Советский Союз, не тратя лишнего времени, объявили победу. За неделю до того как польское правительство признало поражение, они подписали «Договор о дружбе и границах» и разделили Польшу. Впрочем, на «охоту на ведьм» это никак не повлияло — нацисты продолжали планомерно уничтожать евреев и других «врагов Рейха».

3 октября 1939 года, помощник начальника европейского отдела Госдепартамента Роберт Пелл отправил из Вашингтона телеграмму Раймонду Гейсту. В ней содержалась деликатная и срочная просьба. Когда началась война, раввин-хасид Йосеф Шнеерсон из Латвии находился в основанной им близ Варшавы иешиве — духовном еврейском учебном заведении. Шнеерсону, его семье и нескольким ученикам удалось бежать. «Любавичский ребе», как его называли ультраконсервативные хасиды, имел очень немного последователей в США, но его благополучием обеспокоились весьма влиятельные персоны, в том числе сенатор от Нью-Йорка Роберт Вагнер и судья Верховного суда Луис Брандейс.

Как писал Пелл, «хотя Госдепартамент не хотел бы вмешиваться в дела граждан иностранных государств», было необходимо, чтобы Гейст сотворил чудо — связался со своими контактами в Германии, чтобы они спасли раввина Шнеерсона[349]. Пелл советовал обратиться к Гельмуту Вольтату, одному из главных и самых уважаемых экономических советников правительства. Когда-то он учился в Колумбийском университете в Нью-Йорке и был женат на американской учительнице.

«В ходе беседы с Вольтатом можете сообщить ему… о заинтересованности нашей страны в этом конкретном деле», — писал Пелл. Возможно, «придется связаться и с военными властями». Гейст связался с Вольтатом. Тот передал деликатную и срочную просьбу Вильгельму Канарису. Адмирал приказал майору абвера Эрнсту Блоху найти Шнеерсона[350]. Блох идеально подходил для этого задания: опытный солдат и частично еврей. Канарис сказал, что найти пятидесятидевятилетнего раввина с развевающейся седой бородой библейских масштабов будет несложно: «Он похож на Моисея».

Блох взял с собой двух офицеров абвера. Им нужно было обвести вокруг пальца и перехитрить эсэсовцев, которые вылавливали евреев совсем не для того, чтобы их спасти. Задание заняло два месяца, но Блоху удалось найти в Варшаве раввина и семнадцать членов его семьи, на грузовике и поезде доставить их в Берлин и сопроводить до границы с Латвией.

Раймонд Гейст не встречался с раввином Шнеерсоном и не благодарил майора Блоха. К этому времени он уже уехал из Берлина. Организация спасения раввина стала одним из последних его дел в Германии. Девятого октября он покинул страну, закончив почти десятилетнюю службу в американском консульстве и посольстве. Гейст уехал в Италию, отдохнул, а затем из Генуи отплыл в Нью-Йорк, куда и прибыл 21 октября[351]. Он направился в дом сестры в Кливленде. В июле газета The New York Times опубликовала статью о Раймонде Гейсте, назвав его «безупречным „устранителем проблем“, на которого свалилось больше разнообразных и сложных сложностей, чем на любого другого сотрудника миссии, находящегося сейчас в Берлине»[352]. Газета привела данные, которые показывали, насколько тяжела была его работа. С июня 1933 по апрель 1939 года в консульство было подано 286 210 заявлений на визу. В силу иммиграционных ограничений выдать удалось лишь 74 789 виз. Сердце Гейста разрывалось из-за необходимости отказывать отчаявшимся людям и просить об услугах таких людей, как Герман Геринг и Гельмут Вольтат.

Девятого ноября он написал из Кливленда своему начальнику и давнему другу Джорджу Мессерсмиту: «Надеюсь на следующей неделе приехать в Вашингтон, если, конечно, почувствую себя лучше. Я не мог приехать в Вашингтон сразу же… Мне слишком тяжело встречаться с людьми»[353].

В конце января 1940 года он прервал свой «домашний отпуск». В личном деле сохранился документ, где говорится, что «из-за опасности нервного срыва он был переведен» и назначен начальником отдела по делам потребителей при Госдепартаменте в Вашингтоне. Бумажная работа. Соединенные Штаты в войну не вступили, но Раймонд Гейст уже пострадал от постоянного контакта с некрасивым злом. Но ему еще повезло. Дипломату не требовалась виза, чтобы вырваться из щупалец этого зла.

26

Пытайтесь, пытайтесь снова

В первое воскресенье сентября, когда Невилл Чемберлен официально объявил войну Германии, Дитрих Бонхёффер находился в Берлине. Он приехал навестить брата Клауса, юриста авиакомпании «Люфтганза», который создал собственную группу заговорщиков[354]. Они говорили о политике и о Польше. Неожиданно раздался вой сирены. Дитрих вскочил на велосипед и на полной скорости понесся в дом родителей в соседнем квартале. К счастью, тревога оказалась ложной. Британские бомбардировщики не появились.

Хотя немецкая армия продолжала потрошить Польшу, на жертвы пришлось пойти и немцам. Были введены продуктовые карточки. Каждый взрослый немец получал в неделю 2,3 килограмма хлеба, 450 граммов мяса, 450 граммов ячменного «кофе» и по 340 граммов сахара и жира. Правительство ввело налог 20 % на пиво и табак и смертную казнь для диверсантов, лиц, наживающихся на войне, и всех, кто слушает передачи иностранного радио[355].

Немецкая армия, хотя и прошлась по Польше огнем и мечом, тоже несла потери. Был убит племянник адмирала Канариса. Замешанного в сексуальном скандале генерала Вернера фон Фрича застрелили, когда он находился близ линии фронта в пригороде Варшавы. Друзья генерала считали, что он сам искал смерти и подставился под пулю. Среди погибших оказался и один из семинаристов Финкенвальде, Теодор Маас.

«Возблагодарим Бога в память о нем. Он был добрым братом, — писал пастор Бонхёффер однокурсникам Мааса. — Если Бог создает огромную пропасть, мы не должны пытаться заполнить ее человеческими словами»[356]. Отец Бонхёффера, Карл, вспоминал, что в 1914 году начало войны сопровождалось огромным энтузиазмом. Народ объединяла общая цель. Однако теперь все было иначе — началась война покорности.

И все же преданность отечеству была невероятной, порой даже слишком. Пастор Мартин Нимёллер, который с марта 1938 года находился в одиночном заключении в Заксенхаузене, как «особый узник» Гитлера, просил разрешения вступить в немецкий флот[357]. Он хотел использовать свой опыт командира подводной лодки в Первую мировую войну на благо Рейха. Флот его не принял, но Дитрих Бонхёффер и несколько других священников поддержали его решение. Пастор на войне — нечто необычное и противоречивое. И все же Нимёллер предпочитал моральную неопределенность гниению в тюремной камере.

Бонхёфферу тоже нужно было сделать непростой выбор. Ему было тридцать три года, и он подлежал призыву. Германия находилась в состоянии войны с Британией и Францией, и пастор понимал, что его годовая отсрочка скоро кончится. Объявить себя отказником по причине убеждений было невозможно. Ветеран Первой мировой войны Герман Штюр, пацифист, член Исповедующей церкви, отказался принимать участие в боевых действиях и попросил заменить ее альтернативной службой[358]. Его объявили «дезертиром» и отправили в берлинскую тюрьму Тегель.

Как и Штюр, Бонхёффер был пацифистом, но искал другой выход из сложившейся ситуации. Через неделю после вторжения в Польшу он подал заявление, чтобы стать военным капелланом[359]. Он не знал, удастся ли ему это, поэтому обеспечил себе тылы с помощью своего зятя Ганса фон Донаньи и Ханса Остера. Они придумали для него работу в абвере. 12 октября 1939 года Бонхёффер отправил письмо в призывной пункт в Славно, где ранее получил отсрочку от призыва: «Я получил поручение от Верховного командования вооруженных сил, которое должен исполнять в Берлине. Полковник Остер (Командование армией, Тирпицуфер, 80) сегодня уполномочил меня сообщить вам, что готов ответить на любые возникшие вопросы»[360].

Поскольку военный комиссар Славно майор Кляйст ранее откликнулся на просьбы Карла Бонхёффера и Рут фон Кляйст-Ретцов, никаких вопросов о том, какую пользу лютеранский пастор может принести внешней военной разведке, не возникло. На какое-то время Бонхёффер стал неприкасаемым.

Исполнение «поручения» абвера практически ничего от Бонхёффера не требовало. Война с Британией и Францией замерла, стороны настороженно следили друг за другом, как боксеры-тяжеловесы, но ударов никто не наносил. В Вашингтоне на Капитолийском холме сенатор из Айдахо Уильям Бора заявил репортерам: «В этой войне есть нечто странное». Так у ошеломляющего своей жестокостью действа появилось название — «странная война»[361].

После капитуляции Польши обстановка на Балтийском побережье стала спокойнее, и в середине октября Бонхёффер вновь открыл семинарии Исповедующей церкви в Зигурдсхофе и Кёслине. Однако эти семестры могли стать последними. Молодые немцы быстро милитаризировались. У Бонхёффера и Бетге было всего восемь семинаристов в Зигурдсхофе — и одного из них быстро призвали в армию.

При небольшой загрузке у Бонхёффера появилось больше свободного времени. Он продолжал работать над книгой по этике и много рассуждал о своем любимом псалме 118. Ему нравился посыл этого псалма: верность Слову Божию помогает преодолевать все жизненные трудности — а в гитлеровской Германии таких трудностей и испытаний хватало. Вышла в свет небольшая книжка «Жить вместе», написанная Бонхёффером для христианского издательства в Мюнхене. В ней он рассуждал об уроках, полученных во время работы в двух семинариях, где Бог призвал верующих в коллективное братство, не позволив им полностью укрыться в безопасности общего пузыря.

«Иисус Христос жил в окружении врагов, — писал Бонхёффер. — И поэтому место христианина не в уединенной затворнической жизни, а в гуще врагов».

Мартина Нимёллера бросили в концлагерь. Пастора Пауля Шнайдера убили в Бухенвальде. Призванный в армию семинарист Теодор Маас погиб в бою. Такой была Германия при Гитлере — самая гуща врагов. И главным из них было гестапо, которое продолжало следить за Бонхёффером, Донаньи и штабом абвера, где проклевывались ростки нового заговора.

Абвер предложил работу еще одному чужаку. Когда в сентябре Польша уже была готова сдаться, адмирал Канарис пригласил к себе в Берлин Йозефа Мюллера, сорокаоднолетнего мюнхенского юриста. Во время Первой мировой войны Мюллер получил Железный крест — он командовал взводом. Но теперь ничто не выдавало в нем солдата[362]. Невысокий и плотный, с прилизанными черными волосами и лошадиным лицом, Мюллер вырос на ферме в Баварии. В детстве его звали Оксензепп, или Джо Бык, потому что ему часто приходилось ухаживать за быками своего отца[363]. В те дни Мюллер был достаточно силен и действительно мог одним ударом свалить быка. Возможно, в прошлой жизни он был ирландским вышибалой. Он любил пиво и похвальбу — вещи необходимые для хорошей истории и хорошего отдыха, а в Мюнхене еще и для успеха на юридическом поприще. В абвер Мюллер прибыл, рассчитывая на личную встречу с адмиралом, но его проводили в кабинет полковника Остера. Там Мюллера встретил Ганс фон Донаньи. Остер всегда был более ярким и энергичным, а Донаньи — сдержанным и замкнутым. Поэтому по большей части говорил именно Остер.

«Мы знаем о вас гораздо больше, чем вы о нас», — сказал Остер и начал перечислять известные ему факты. Йозеф Мюллер был антифашистом и убежденным католиком. Со своей женой он обвенчался в катакомбах собора Святого Петра в Риме. Он часто консультировал Немецкую католическую церковь по юридическим вопросам, связанным с нацистским правительством. В 1934 году его арестовали как врага государства. Допрашивал его лично Генрих Гиммлер, он же Мюллера оправдал. Двадцать лет назад Мюллер познакомился с архиепископом Эудженио Пачелли, когда тот был папским нунцием в Мюнхене. Они подружились, и дружба эта сохранилась, когда Пачелли стал Папой Пием XII. Вот почему адмирал Канарис пригласил Мюллера в Берлин. Абвер хотел, чтобы тот под прикрытием решал в Ватикане «определенные вопросы».

Мюллер предложение отклонил, сказав, что не хочет шпионить в Ватикане за Папой. Остер пояснил, что тот его не понял: он будет работать вместе с Ватиканом. Затем разговор пошел в таком направлении, что потрясенный Мюллер лишился своего знаменитого красноречия — да и вообще дара речи.

«Руководство штаба абвера — это еще и руководство военной оппозиции Гитлеру», — заявил Остер. Он сказал, что во главе лагеря противников нацистам — отставной генерал Людвиг Бек. Гитлера невозможно сместить без поддержки армии, но офицеры не спешат примыкать к заговору, не будучи уверенными, что новое немецкое правительство сможет договориться о справедливом мире с Западом. Именно с этой целью оппозиция хочет начать тайный диалог с Британией.

Остер сказал, что он сам, Донаньи и Канарис считают Папу Пия XII идеальным посредником. Они доверяют ему и его суждению. Остер и Канарис были знакомы с Пием — после Мюнхена он был папским нунцием в Берлине. Может ли Мюллер помочь создать и поддерживать надежный канал связи? Если да, он немедленно получит чин лейтенанта-резервиста и будет приписан к мюнхенскому отделению абвера. Мир должен знать, что существует «хорошая Германия», неподвластная Гитлеру. Перед Мюллером стояла важная и тяжелая задача — и очень опасная.

«Во время войны многим приходится рисковать жизнью, — сказал Остер в заключение. — Мы рискуем своей во имя мира».

Мюллер согласился рискнуть. Они с Остером пожали руки. Мюллер получил кодовое имя «господин Х» и задание изучать политический ландшафт Италии для абвера[364]. Он вылетел в Мюнхен, а оттуда в Рим — это была первая в череде поездок.

С Папой Пием XII Мюллер связался через монсеньора Людвига Кааса и отца Роберта Лейбера, который был ближайшим помощником Папы на протяжении трех с лишним десятилетий. Восемнадцатого октября Мюллер сообщил Остеру, что Пий, самый осторожный и бдительный в мире человек, согласился стать посредником при одном условии: он не станет лично встречаться с Мюллером[365]. Во имя защиты Католической церкви информацию следует передавать через Лейбера. Тот сообщил Мюллеру слова Папы: «В Британии должны услышать голос немецкой оппозиции».

Отец Лейбер и Папа не знали, немецкая оппозиция неоднократно вступала на этот путь, но каждый раз оказывалась в тупике. В мае 1939 года Карл Гёрделер снова отправился в Британию[366]. Юрист из Висбадена Фабиан фон Шлабрендорф также побывал в Британии летом, и его торжественно приняли в поместье Черчилля Чартвелл. Впрочем, политик уже устал от этих немцев, которые, как он ворчливо признался Шлабрендорфу, «не проявили ни воли к действию, ни смелости, чтобы выступить открыто».

Несмотря на все прежние неудачи, ватиканская миссия Йозефа Мюллера и наведение мостов с Британией были делом срочным. Еще до окончания боевых действий в Польше Гитлер говорил генералам, что не хочет терять импульс. Свои намерения он изложил в «Директиве 6 по ведению войны», которую 9 октября отправил своим главным военным советникам (хотя и редко прислушивался к их советам)[367]. Гитлер писал о необходимости подготовки к серьезному удару с целью «завоевания максимально значительных территорий Голландии, Бельгии и Северной Франции». Это обеспечило бы Германии западный плацдарм, откуда можно было бы атаковать Великобританию с моря и воздуха.

Гитлер ясно дал понять, что сейчас главное — время. Самые недальновидные генералы никак не могли взять в толк, чего же он хочет. «Это нападение следует осуществить как можно быстрее и с использованием максимально значительных сил, — писал фюрер. — Упомянутые силы должны быть готовы к действиям как можно быстрее… Нападение не может начаться достаточно быстро… Если все это вообще возможно, нападение должно быть осуществлено этой осенью».

Жестокость военных действий в Польше вывела Канариса из себя еще до того, как он увидел директиву 6. «Нельзя терять времени, — заявил он вечно колеблющемуся генералу Францу Гальдеру. — Гитлер должен уйти!» И снова встал вопрос, как же от него избавиться. Канарис велел Хансу Остеру вернуться к планам заговора годичной давности.

27

Неудачи и взрыв

Абвер не был для Ганса фон Донаньи естественной средой. Друзья и жена часто слышали от него, что ему неприятны военные. Он считал, что военные отличаются «узким взглядом на мир и „кадетскими“ представлениями о чести и патриотизме»[368]. Но необычный двойной статус в штабе абвера ему нравился. Технически он был гражданским лицом, получившим статус Unabkoemmlich, то есть «незаменимого», и призыву не подлежал. Будучи заместителем полковника Остера, Донаньи получил соседний кабинет, охрану и чин майора. Он должен был носить военную форму, но делал это редко, предпочитая костюм с галстуком.

Формально в обязанности Донаньи входил анализ дипломатической и военной деятельности иностранных правительств — как союзников, так и противников. В действительности же адмирал Канарис хотел, чтобы он помогал Остеру в организации заговора.

Донаньи участвовал в подготовке заговора 1938 года, но все рассыпалось после подписания Мюнхенского соглашения. Тогда нацисты отправили его, беспартийного, в региональный суд Лейпцига. Вернувшись в Берлин и став «майором Донаньи», он оказался в эпицентре нового путча, но на сей раз Донаньи была отведена более важная и серьезная роль. Генерал Бек сказал, что он должен продолжать работу над «Хрониками позора». Бек считал, что нужно сохранить важный материал из Польши: донесения о жестокостях и провокации в Гляйвице. Шеф берлинской полиции Вольф фон Хельдорф показал Донаньи кинопленку с записью массовых убийств, совершенных СС. Донаньи также входил в некий комитет, членами которого были Бек, Клаус Бонхёффер и руководители крупных профсоюзов, запрещенных Гитлером. Комитет собирался призвать народ к общенациональной забастовке, которая могла бы совпасть с военным переворотом.

Пойди по плану, то Гитлер вскоре оказался бы в заключении, а генерал Бек выступил бы по радио и объявил себя временным главнокомандующим. Автором речи должен был стать Донаньи — ему предстояло подобрать нужные слова, способные успокоить пораженную и встревоженную нацию.

План заговора, разработанный Хансом Остером, умещался на трех листках: командиры 3-го артиллерийского, 15-го танкового и 9-го пехотного полков выступили бы на рассвете и заняли правительственный комплекс в центре Берлина. Команду по захвату Рейхсканцелярии вновь поручили майору Хайнцу. Остер составил два списка: участников заговора и тех, кого Хайнц должен был найти и при возможности уничтожить: «Ги-Ге-Рибб-Ги-Гей-Ди» — Гитлер, Геринг, Риббентроп, Гиммлер, Гейдрих и командующий СС Йозеф Дитрих. Вскоре добавился еще один список — правительственных и партийных чиновников, которых следовало арестовать. Донаньи попросил исключить из этого списка своего бывшего начальника, министра юстиции Франца Гюртнера.

На сей раз заговорщики продумали все более тщательно. Среди прочего они хотели привлечь профессиональных комиков и сатириков, которые после переворота стали бы высмеивать нацистское правление — это преуменьшило бы масштабы личности главных нацистов и помогло бы обычным немцам спокойнее отнестись к свержению гитлеровского режима.

Возможно, стоило привлечь комиков к работе в штабе вермахта до переворота. Они весьма преуспели бы в убеждении колеблющихся.

Генералам Вальтеру фон Браухичу и Францу Гальдеру вновь пришлось работать вместе. Главнокомандующий и начальник Генерального штаба играли важнейшую роль в перевороте. Немногие солдаты решились бы на подобные действия, не получив приказа свыше. 27 октября 1939 года Гитлер встретился с офицерами вермахта и выдвинул ультиматум: начать наступление на Западном фронте 12 ноября. Столь сжатые сроки сильно напрягали Браухича и Гальдера. Чтобы обеспечить должный уровень доверия, необходимый для мирных переговоров с правительствами Британии и Франции, заговорщикам требовалось устранить Гитлера, прежде чем немецкая армия начнет действовать — то есть всего за две недели. Кроме того, в пылу сражений будет почти невозможно убедить военных взбунтоваться против Гитлера.

Позиция Браухича была сомнительна, но Гальдер явно дал понять, что готов поддержать заговор. Он много раз открыто говорил о Гитлере: «Неужели никто не может прикончить этого пса?» Одному из своих помощников он сказал, что сам подумывает о подобном и несколько недель носит в кармане пистолет, чтобы при удобном случае застрелить фюрера. Похоже, такого случая не представилось. Гальдер отправил на Западный фронт одного из своих доверенных генералов, чтобы проверить, поддержат ли заговор военные[369]. Остер тоже зондировал почву. Полученная информация не вдохновляла. Генерал Герд фон Рундштедт, командующий группой армий «А», стоящих на французской границе в ожидании приказа, признался, что его люди не склонны поддерживать заговорщиков. «Если я подниму этот меч, — поэтично сказал он, — он сломается прямо у меня в руках».

Несколькими неделями раньше Гальдер забрал из абвера майора Гельмута Гроскурта (он занимался организацией диверсий) и сделал его главой нового «департамента специальных операций» в Верховном командовании. Тайной задачей этого департамента стала подготовка новой попытки переворота. Работа Гроскурта была аналогична работе Ганса фон Донаньи. Они даже были похожи: худые, напряженные, в очках, весьма пессимистичные. Но воодушевленный неожиданной твердостью генерала Гальдера Гроскурт 2 ноября 1939 года сделал в дневнике краткую запись: «Похоже, скоро будут подвижки». Через два дня Гальдер приказал Хансу Остеру завершить план переворота как можно быстрее. Временное правительство должны были возглавить Карл Гёрделер и Людвиг Бек. Им сообщили, чтобы они были готовы.

Чтобы переместить войска и вооружение и сформулировать боевую стратегию, военным была нужна как минимум неделя. Вальтер фон Браухич, как большинство генералов вермахта, считал, что начинать военную кампанию поздней осенью неразумно. Двенадцатое ноября приближалось. Пятого ноября Браухич попросил Гитлера о встрече — это был предельный срок для принятия решения о нападении на Бельгию, Голландию и Францию. Гитлер принял его наедине. Встреча, продлившаяся ровно час, началась в полдень. В Рейхсканцелярию Браухича сопровождал Гальдер — ради моральной поддержки. Они вместе приехали из военного центра в Цоссене, южном пригороде Берлина.

Гальдер остался в приемной, а Браухич вошел в зал совещаний Рейхсканцелярии — вошел с уверенностью третьеклассника, которого вызвали в кабинет директора. В присутствии Адольфа Гитлера главнокомандующий лишался дара речи. Впрочем, на сей раз он несколько дней репетировал свою речь, а потому надеялся все же высказать свою точку зрения: нужно подождать до весны.

Браухич действительно смог выдавить из себя эти слова. Он сказал фюреру, что холодная сырая погода неблагоприятна для наступления, осень — неподходящее время для серьезной военной операции. Вдобавок многие немецкие войска, использованные в Польше, были неопытны, из-за чего происходили нарушения военной дисциплины. Дополнительная тренировка пойдет молодым солдатам на пользу и…

«Дождь льет и на врага», — прошипел Гитлер. О каких проблемах с дисциплиной говорит главнокомандующий? В каких подразделениях? Кто понес наказание? Гитлер терзал главнокомандующего минут двадцать, а затем развернулся на каблуках и вышел из зала. И тут же отдал приказ о наступлении 12 ноября.

Браухич вышел в приемную белый как мел. Он дрожал. По дороге в Цоссен он рассказал Гальдеру об истерике Гитлера, о его словах, что он все знает о «духе Цоссена» и положит этому конец. Фюрер явно имел в виду негативный настрой армейского верховного командования. Но Гальдер понял слова о «духе Цоссена» неправильно — он решил, что Гитлер почувствовал: против него готовится заговор. Вернувшись в кабинет, Гальдер немедленно связался с заговорщиками и приказал сжечь все компрометирующие документы и бумаги.

«Те, кто рассчитывал на нас, теперь свободны от обязательств, — сказал он майору Гроскурту. — Вы понимаете, что я имею в виду».

Майор прекрасно его понял. Гальдер решил, что момент для переворота неподходящий. Снова отсрочка. Гроскурт скрыл свое недовольство и промолчал. Но приказ уничтожить документы не последовал. И Донаньи тоже. Из дневника Гроскурта исчез оптимизм. В тот день он записал: «От этих нерешительных людей меня тошнит. Ужасно».

На следующий день Гитлер позвонил в кабинет адмирала Канариса. У него появилась идея. Голландия и Бельгия — страны нейтральные, поэтому хорошо бы устроить какой-нибудь инцидент, как в Гляйвице. Фюрер хотел, чтобы Канарис подготовил диверсионные команды абвера в голландской и бельгийской форме, чтобы те устроили перестрелки на границе — тогда у немецкой армии появится повод для нападения.

Канарис не хотел нарушать правила ведения войны и отговорил Гитлера от подобных планов. «Бандитские методы» фюрера вызвали у него отвращение. В штаб абвера он вернулся обозленным и подавленным[370]. Ханс Остер, видя, что планы переворота в очередной раз срываются, пребывал в столь же мрачном настроении. 7 ноября он выехал в войска, пытаясь как-то спасти ситуацию. Он переговорил с генералом Эрвином фон Вицлебеном (он участвовал в подготовке заговора 1938 года, а теперь командовал 1-й армией, расквартированной в Бад-Кройцнахе в Рейнской области) и полковником Винсенцем Мюллером, приписанным к армейской группе С во Франкфурте. Ни Вицлебен, ни Мюллер от визита Остера в восторг не пришли. Еще больше им не понравилось, что Остер привез с собой экземпляры текста публичных заявлений Людвига Бека после переворота. Попади эти листки в руки преданных фюреру людей, десятки заговорщиков поплатились бы жизнью. Кроме того, Остер еще больше усугубил свое положение, по пути назад в Берлин остановившись в Доме офицеров во Франкфурте. Там он весьма недвусмысленно высказывался о нацистском режиме и вдобавок забыл список потенциальных членов кабинета министров будущего правительства. К счастью для Остера и потенциальных министров, этот список нашел офицер с антинацистскими убеждениями и вовремя его уничтожил.

Впрочем, легкомыслие Остера бледнеет в сравнении с сознательной готовностью рискнуть жизнью. Перед этой короткой поездкой во Франкфурт он встречался со своим давним другом, майором Гисбертусом Сасом, голландским военным атташе в Берлине. В конце сентября Сас рассказал о своих подозрениях: майору казалось, что Гитлер собирается вторгнуться в Нидерланды. Остер заверил его, что таких планов нет. Но три недели спустя он приехал к Сасу домой и извинился. «Дорогой друг, — сказал он, — вы были правы. Настала очередь Голландии».

Во вторник, 7 ноября, Сас получил от Остера приглашение приехать к нему домой. Полковник встречал голландца в военной форме — он собирался ехать на Западный фронт и встречаться с генералом Вицлебеном. Остер пригласил Саса на завтрак. За завтраком он сообщил, что нападение на Нидерланды, Бельгию и Францию начнется 12 ноября. Он надеется убедить Вицлебена и других старших офицеров примкнуть к заговору, и тогда вторжения не будет. Впрочем, Остер тут же оборвал себя: «Шансы на это минимальны».

К тому времени, когда Остер 8 ноября вернулся в Берлин, шансы равнялись нулю. Тем вечером Адольф Гитлер, как каждый год в этот день, должен был выступить в Мюнхене, в пивной «Бюргербройкеллер», где в 1923 году состоялся пивной путч.

В 9:20 произошло нечто невообразимое, чего не могли ни представить ни майор Сас, ни полковник Остер. В пивной взорвалась бомба.

28

Последствия взрыва

Георг Эльзер родился в Швабских Альпах, примерно в 130 километрах к западу от Мюнхена. Эльзер был весьма привлекателен — подтянутый, с копной вьющихся темных волос. Ему исполнилось тридцать шесть, но он все еще жил с родителями в деревне Кёнигсбронн, защищая мать от склонного к насилию отца-алкоголика[371].

Эльзер не особо интересовался политикой, но чаще всего голосовал за коммунистов и никогда не испытывал симпатии к Адольфу Гитлеру. Весной 1938 года нацисты проводили в Кёнигсбронне парад, и Эльзер из любопытства тоже пришел. Когда кто-то в толпе предложил ему взметнуть руку в нацистском приветствии, Эльзер резко ответил: «Поцелуй меня в задницу!»[372]

После подписания Мюнхенского соглашения он понял, что война неизбежна, и решил что-то предпринять. По профессии он был столяром и плотником — типичный работяга, который привык трудиться не покладая рук. Убийство Гитлера стало для него навязчивой идеей, и он воплощал ее в жизнь терпеливо и методично.

В ноябре 1938 года Эльзер приехал в Мюнхен на торжества в «Бюргербройкеллер». Он отметил в пивном зале то самое место, где выступал Гитлер. Вернувшись к своей работе на военном заводе, он начал потихоньку выносить порох. В апреле 1939 года Эльзер вновь приехал в Мюнхен. Целую неделю он проводил измерения и разрабатывал план: на следующем торжестве в «Бюргербройкеллере» он взорвет бомбу, заложенную внутри одной из каменных колонн.

Эльзер вернулся в Кёнигсбронн и поступил на новую работу — в каменоломню близ города. Ему нужно было раздобыть материалы: взрывпатроны, детонаторы и донарит — взрывчатку, которую часто использовали в ручных гранатах. Он начал собирать и испытывать бомбу с часовым механизмом, который изготовил из батарейки и деталей от двух часов. Когда результаты его удовлетворили, Эльзер уволился с каменоломни и в начале августа приехал в Мюнхен, где снял комнату неподалеку от «Бюргербройкеллера».

Эльзер вел странную жизнь: каждый вечер он ужинал в пивной, а прямо перед закрытием подхватывал сумку с инструментами и прятался в кладовке. Когда работники уходили, он выбирался из своего убежища и работал до рассвета: сначал он прорезал деревянную раму выбранной каменной колонны, а затем осторожно выдолбил в колонне полость — колыбель для бомбы. На подготовку ушло больше месяца.

Пятого ноября Эльзер уложил самодельную бомбу в коробку, выстланную пробкой, установил таймер на 8 ноября, время 21:20, заложил коробку в колонну и заделал отверстие. Через два дня он заглянул в пивную, чтобы убедиться, что все в порядке, и утром 8 ноября сел на поезд до Констанца. Оттуда он собирался перебраться в Швейцарию.

В тот вечер в «Бюргербройкеллере» собрались три тысячи человек. Эльзер учел все, кроме одной детали: расписание торжества могло измениться. Так и вышло: Адольф Гитлер торопился вернуться в Берлин, а потому начал выступление в восемь вечера — на полчаса раньше запланированного. Речь фюрера была необычайно короткой. Уже в девять он вышел из пивной и отправился к личному поезду. Через пятнадцать минут бомба взорвалась. Точно вовремя. Стекла вылетели. Часть крыши рухнула. Балкон обвалился. Восемь человек погибли, более шестидесяти были ранены. А Гитлер спокойно ехал в Берлин.

Около девяти часов Георг Эльзер прибыл на швейцарскую границу, но не смог пройти мимо немецких пограничников. Выглядел он странно — среди вещей обнаружились кусачки для проволоки, части детонаторов, эскиз бомбы и открытка из «Бюргербройкеллера». Все это вызвало подозрения. Эльзера отправили в гестапо.

Возбужденный Гитлер в Берлине объявил, что чудесное спасение в мюнхенской пивной — знак божественного провидения. Сам Бог спас верховного правителя Германии[373]. Генрих Гиммлер немедленно бросился искать виноватых. «За этим, несомненно, стоит британская секретная служба»[374], — заявил он. Немецкая пресса, естественно, подхватила эти слова и, по приказу сверху, раздула скандал. Партийная газета Völkischer Beobachter напрямую обвинила британского премьер-министра: «Чудесное спасение фюрера, страстные надежды Чемберлена не оправдались»[375].

Несмотря на отсутствие доказательств, Гитлер считал взрыв делом рук британской разведки… и отличным поводом, чтобы оправдать наступление на Западном фронте. Поздно вечером в день покушения Гиммлер сказал ему, что эту карту можно разыграть для подкрепления теории заговора. Эсэсовцы должны как можно скорее провести операцию в Нидерландах.

СС и гестапо знали, что британское правительство поддерживает связи с оппозицией в Германии, но не знали деталей[376]. Поэтому пять офицеров СС несколько месяцев выдавали себя за военных заговорщиков и сумели выявить двух агентов британской разведки в Гааге: майора Ричарда Стивенса и капитана Сигизмунда Беста, который предпочитал, чтобы его звали вторым именем — Пейн. Главный помощник Гиммлера, майор СС Вальтер Шелленберг, выдал себя за майора Шиммеля из Генерального штаба армии. Седьмого и восьмого ноября он встречался со Стивенсом и Бестом на окраине голландского города Венло, в маленьком кафе, расположенном всего в 180 метрах от немецкой границы. Они должны были встретиться и на следующий день, в четыре часа. «Майор Шиммель» обещал привести с собой генерала вермахта, одного из организаторов антинацистского путча.

После взрыва в «Бюргербройкеллер» Гиммлер рассказал Гитлеру об операции в Венло. Они решили, что это прекрасная возможность выдать нападение за дело рук британских агентов. Утром 9 ноября Гиммлер приказал Шелленбергу изменить план действий и превратить встречу в Венло в похищение.

Через несколько часов «майор Шиммель» сидел на веранде все того же приграничного кафе. На парковке остановился «Форд линкольн-зефир» Беста и Стивенса. С собой они пригласили агента голландской разведки Дирка Клопа. Тот остался в машине вместе с водителем Беста, Яном Лемменсом.

Бест еще не успел выйти из машины, как ему стало ясно, что у них неприятности. Со стороны Германии прямо через границу проехала машина. Она направлялась к ним. Двое мужчин на капоте начали стрелять из автоматов. Другие, стоявшие на подножках, стреляли из пистолетов. Это была диверсионная группа под командованием Альфреда Науйокса — именно этот майор СС в сентябре организовал нападение на радиостанцию в Гляйвице, которое стало поводом для начала войны в Польше.

Агент Клоп был смертельно ранен. Ричард Стивенс посмотрел на партнера и в классической британской манере сказал: «Наши ряды редеют, Бест»[377].

Сопротивление было бесполезно. Беста, Стивенса и Лемменса заковали в наручники, сунули в другую машину и увезли в Дюссельдорф, где бросили в тюрьму. На следующий день смущенного и ничего не понимающего Лемменса освободили. Беста и Стивенса перевели в штаб гестапо в Берлине. После нескольких недель допросов они назвали имена нескольких агентов разведки, но категорически отрицали знакомство с Георгом Эльзером и причастность к взрыву в «Бюргербройкеллере». Впрочем, это было не важно. Гитлер уже решил наказать их, устроив показательный суд. Поэтому он держал британских офицеров в качестве «особых заключенных» в концлагере Заксенхаузен.

Эльзер, конечно, знал о взрыве все, что можно было знать, но не сказал ничего, что хотели бы услышать в гестапо. Он во всем признался и утверждал, что действовал в одиночку. Следователи испробовали на нем все возможные приемы, чтобы заставить признаться в связях с британской разведкой. Его пытали. Генрих Гиммлер лично избивал его. Его гипнотизировали. Ему вкалывали «сыворотку правды». Но показания не менялись. Даже нацисты были поражены сделанной бомбой и еще больше его упорством. В конце концов Эльзера отправили в Заксенхаузен в качестве самого особого из особых заключенных Гитлера.

В начале октября капитан-лейтенант абвера Франц Лидиг отвез Ханса Остера к Гисбертусу Сасу, голландскому военному атташе в Берлине. Лидиг остался ждать в машине, а Остер зашел в дом. Вернувшись, полковник ничего не сказал, что было на него не похоже. В конце концов Лидиг нарушил молчание и спросил, что случилось. «Обратного пути для меня нет», — прошептал Остер. Он явно говорил с собой, а не с Лидигом[378]. Остер и Сас только что обсудили возможность немецкого вторжения в Нидерланды — даже в такие безумные времена это было настоящим предательством.

Безо всяких объяснений Остер добавил: «Гораздо проще взять пистолет и кого-то убить. Гораздо проще палить из автомата, чем сделать то, что я сделал только что». Больше он Лидигу ничего не сказал. Они ехали в молчании.

В октябре для Остера обратного пути не было. В конце ноября не осталось и пути вперед — ни для него, ни для других заговорщиков. Вторая попытка переворота провалилась. Настроение у всех было подавленное. Вильгельм Канарис решил, что ситуация совершенно безнадежна, и приказал Остеру воздерживаться от дальнейших попыток свержения Гитлера[379].

Похищение в Венло усилило тревожность в штабе абвера. Что заставило СС похищать агентов британской разведки? Что они могли рассказать гестапо про Бека, Гёрделера и других заговорщиков? Не оборвет ли теперь британское правительство любые контакты с теми, кто скажет, что представляет немецкое сопротивление?

Канарис пытался получить информацию о похищении в Венло от Гейдриха, но тот лишь сказал, что никто из абвера не затронут, зато в командовании вермахта есть «сомнительные личности». Гейдрих пообещал поделиться с Канарисом материалами по Венло, но так и не сделал этого.

Единственной хорошей новостью для заговорщиков стала ужасная осенняя погода. Наступление на Западном фронте откладывалось, планы менялись: с 12 ноября на 15 ноября… на 19 ноября… на 22 ноября… на 3 декабря… Отложенная «странная война» была лучше реальной.

Тридцатого ноября бывший посол Германии в Италии Ульрих фон Хассель, ныне работающий в Министерстве иностранных дел, пришел в абвер, к адмиралу Канарису. Хассель был одним из заговорщиков, но если он хотел узнать, что заговор все еще зреет, то пришел не по адресу. Мрачный адмирал сказал, что утратил все надежды на военный переворот[380].

После этого Хассель долго гулял по берлинскому зоопарку с главой Министерства иностранных дел Эрнстом фон Вайцзеккером, который все еще переживал тяжелую личную утрату. Один из его сыновей был убит в Польше, а другому пришлось хоронить брата на поле боя[381].

Вайцзеккер поддержал идею переворота. Но, как и Канарис, он больше не верил, что благородные генералы восстанут и свергнут Адольфа Гитлера. Хасселю он сказал, что остается лишь молиться, чтобы дожди зарядили посильнее[382].

29

Дожди и холод

После дождей начался снег. Из Арктики пришли морозы, пронизывающие до костей. Температура опустилась до −15. Дороги покрылись льдом, реки и каналы замерзли. Подвоз товаров в города замедлялся, а порой и прекращался вовсе. В Берлине по субботам ограничивали подачу горячей воды. Жителей многих домов приходилось эвакуировать, потому что не хватало угля для печей.

Воздушных налетов не было, но приказ о затемнении неуклонно соблюдался. Кромешная тьма вела к депрессии. После работы люди с трудом добирались до дома — казалось, они ослепли прямо за вечерним кофе. Они натыкались на фонарные столбы, падали в сугробы, прокладывали тропинки вокруг гигантских колонн Бранденбургских ворот.

Дитрих Бонхёффер и семинаристы Исповедующей церкви дрожали от холода в своем ветхом домике посреди леса в Зигурдсхофе. Все гадали, когда же кончится худшая зима на их памяти. «Мы сидим без угля и керосина. Пока что есть свечи, жжем их, — писал он брату, Карлу-Фридриху. — Мы совершенно отрезаны от города»[383].

Наступление на Западном фронте откладывалось до 14 января… 17 января… 20 января… Снег продолжал идти, и Гитлеру приходилось ждать весны.

«Странная война» не прекратилась полностью. Хотя на суше военные действия не велись, подводные лодки патрулировали Ла-Манш и Северное море, охотясь за британскими торговыми судами. Пилоты люфтваффе совершали разведывательные полеты. Произошло и несколько столкновений. В феврале 1940 года немецкое правительство сообщило одной несчастной матери, что ее сын, летчик, пропал без вести и, по-видимому, погиб. Вскоре она получила письмо от восьми знакомых, и все они уверяли, что ее мальчик жив. Раз в неделю на Би-би-си зачитывали списки немецких военнопленных, и знакомые той женщины услышали его имя по радио. Чудо! Радость свою женщина преодолела, но не смогла преодолеть чувство долга истинно нацистского патриота. Война есть война. Она сообщила об авторах восьми писем в полицию, их арестовали за прослушивание вражеского радио и казнили.

Вильгельм Канарис больше и слышать не желал о заговорах и переворотах, но мешать другим заговорщикам, которые все еще верили в такую возможность, не думал. Мюллер продолжал переговоры в Ватикане, постоянно консультируясь с Остером и Донаньи. Бывало, за неделю он дважды ездил из Мюнхена в Берлин и трижды — в Рим. По соображениям безопасности они с отцом Лейбером общались лично. В тех редких случаях, когда Лейберу нужно было оставить Мюллеру записку в отеле, тот уничтожал ее сразу же после прочтения.

Король Георг VI и премьер Невилл Чемберлен знали о диалоге через Папу Пия. У Папы в абвере было кодовое имя Шеф. В январе — феврале 1940 года Папа трижды встречался в Ватикане с британским послом при Святом Престоле[384]. Фрэнсис д’Арси Осборн сообщал в Лондон, что Пию «не очень нравится его посредническая роль»[385]. Но Шеф все же передавал информацию между Мюллером и Осборном, когда те обсуждали гипотетический мирный договор, который будет заключен после гипотетического отстранения от власти Адольфа Гитлера.

Йозеф Мюллер всегда был склонен к преувеличениям. Он раньше времени заявил, что достиг «определенного джентльменского соглашения» с послом Осборном[386]. Это очень обрадовало Донаньи и Остера. А Мюллер сообщил отцу Лейберу, что в штабе абвера «результаты посредничества считают весьма благоприятными»[387]. Он заявил, что интерес к участию в заговоре резко возрос, и результатов можно ожидать не позднее середины марта. На самом деле Мюллер сам пытался организовать такой взрыв энтузиазма. Реакция Британии на подобные переговоры была благожелательной, но не более. Лорд Галифакс прислал Осборну телеграмму, в которой говорилось, что правительство Его Величества не может вступать в мирные переговоры с неизвестными вражескими генералами. «Чтобы добиться прогресса, должна быть принята конкретная программа, к воплощению которой будут приложены все силы»[388]. Папа передал эту информацию Мюллеру. Посол Осборн конфиденциально сообщил Пию: «Если они хотят свергнуть правительство, то должны это сделать». Он был далеко не первым британским чиновником, отреагировавшим столь резко[389].

В начале февраля Мюллер получил от отца Роберта Лейбера краткое изложение британской позиции относительно немецких заговорщиков и мирных переговоров. Осборн передал послание Папе Пию. Мюллер и Донаньи весь вечер составляли свой «Доклад Х» в доме Паулы и Карла Бонхёффер. На 12 страницах они изложили результаты дипломатических усилий Мюллера в качестве агента абвера под прикрытием.

Донаньи с семьей временно переехал к Бонхёфферам, когда те вернулись в Берлин из Лейпцига[390]. Пока они с Мюллером обсуждали, что еще включить в доклад (дополнительная информация о переговорах и о текущей политической и военной ситуации в Германии), Кристина Донаньи печатала окончательный вариант[391]. Доклад Х должен был стать «маркетинговым ходом», последней попыткой убедить генералов вермахта свергнуть Гитлера до начала наступления на Западном фронте, которое втянуло бы Европу в войну на долгие годы.

Мюллер и Донаньи были поражены тем, как близко к сердцу принял Папа интересы Германии во время переговоров с послом Осборном[392]. Это вселяло в сердца заговорщиков надежду. Британцы заявили, что не используют военные преимущества переговоров, если нацистский режим сменит «децентрализованная» система управления. Они также хотели, чтобы в Австрии был проведен плебисцит, но соглашались (как и в Мюнхене) с тем, что Судетская область останется немецкой[393].

В последующие шесть недель над «Докладом Х2» работали Бек, Остер и ряд других заговорщиков. С документом ознакомился даже Дитрих Бонхёффер. Он периодически жил с родителями, когда приезжал в Берлин. В середине марта отложенный осенний семестр в семинариях Зигурдсхофа и Кёслина закончился. Через два дня полиция закрыла их навсегда. Столкнувшись с преследованием гестапо и финансовыми проблемами, управляющий совет Исповедующей церкви был вынужден урезать жалованье Бонхёффера и перевести его на другую работу, к которой он был совершенно не готов. Он стал странствующим пастором на Балтийском побережье Восточной Пруссии и проповедовал в церквях, которые лишились священников (чаще всего из-за военного призыва). Бонхёффер опасался, что скоро то же самое произойдет и с ним. Прошение о принятии на должность военного капеллана было отклонено.

В настоящее время постоянного адреса у пастора не было. Рут фон Кляйст-Ретцов звала его пожить в своем загородном поместье, но Бонхёфферу было спокойнее у родителей в Берлине. К ним он и приехал 24 марта, проведя пасхальную службу в одной из опустевших из-за войны церквей.

В тот день на обед к Бонхёфферам пришел Ханс Остер. Посреди праздничной суеты с детьми, внуками, вкусной едой, пивом и шоколадными кроликами полковник осторожно отозвал пастора Бонхёффера в сторону. Они не очень хорошо друг друга знали, но полковник хотел поговорить о смерти и воскрешении. Применительно к военной карьере.

Погода окончательно наладилась, и Остер знал, что наступление на Западе может начаться со дня на день. Положение его было очень опасным. Он чувствовал, что должен предупредить своего голландского друга майора Гисбертуса Саса и других иностранных друзей. Но это ставило его перед страшным выбором. Если он раскроет дату наступления, это будет стоить жизни десяткам тысяч немецких солдат. Обсудить это с Канарисом или другими старшими офицерами, придерживавшимися традиционных взглядов, он не мог. Заговор против нацистского правительства — это одно. Сотрудничество с врагом, которое может стоить жизни соотечественникам, это совершенно другое: Hochverrat, высшая измена.

Но что стоит выше? Преданность стране или совесть? Верность Гитлеру или человечности? Как сказал Ханс Остер Сасу, «кто-то может сказать, что я предатель… Но я лучше тех немцев, которые покорно следуют за Гитлером»[394]. Остер был христианином, сыном священника. Выдавая совершенно секретную информацию, он считал, что поступает правильно, но все же хотел поговорить с пастором Бонхёффером, человеком, сведущим в богословии, побывавшим в разных странах Европы и даже в Америке.

Бонхёффер согласился с моральной логикой Остера и поддержал избранный им рискованный путь. Нацисты полностью изменили традиционную систему ценностей. То, что в нормальной ситуации было бы «изменой», сейчас стало проявлением истинного патриотизма. Стойте на своем, полковник. Даже христианину порой приходится браться за меч.

Наконец «Доклад Х» был готов. Все формулировки тщательно выверены — так, чтобы убедить осторожных генералов. 4 апреля генерал Георг Томас добровольно вызвался передать доклад Францу Гальдеру, который просмотрел содержание и передал документ главнокомандующему Вальтеру фон Браухичу. На следующее утро тот примчался к Гальдеру. «Вы не должны были мне это показывать, — заявил он. — Это измена. Мы ни при каких обстоятельствах не можем в этом участвовать. Мы ведем войну»[395].

Он хотел знать, кто составлял «Доклад Х». Гальдер отказался отвечать, а Браухич не стал настаивать. Высших офицеров вермахта объединяла абсолютная преданность друг другу, которая была выше их присяги Гитлеру. Они часто говорили друг с другом об измене — безо всяких трагических последствий. Браухича возмутило, что кто-то изложил эти взрывоопасные мысли на бумаге. Кроме того, трудно было выбрать более неудачное время для переворота. Гитлер только что отдал приказ о начале подготовки к наступлению на Западе. Все должно было начаться во вторник, 9 апреля 1940 года — немецкая армия собиралась неожиданно напасть на нейтральные Данию и Норвегию.

Ханс Остер знал, что наступление вот-вот начнется, но не знал точной даты. Третьего апреля он велел Мюллеру предупредить Ватикан. Гисбертусу Сасу он сообщил, что отложенное ранее наступление на западе может начаться 8–10 апреля, и попросил сообщить об этом руководству в Гааге, чтобы те связались с правительствами Дании, Норвегии и Британии. Сас лично переговорил с датским военно-морским атташе в Берлине и вице-консулом Норвегии Ульрихом Стангом. «Невозможно! Чушь!» — заявил Станг[396]. У него имелись данные собственной разведки, согласно которым войти в Норвегию и взять под контроль важнейшие морские порты собирается Британия, а вовсе не Германия.

Проблема Саса и его анонимного источника заключалась в том, что они слишком часто кричали: «Волки!» С ноября заговорщики не раз поднимали ложную тревогу. В какой-то момент раздраженный главнокомандующий голландской армией сорвался: «Черт побери! Вы называли мне столько дат! Что я должен со всем этим делать?!»[397]

На сей раз дата была верной, но никто не поверил. Голландскую и норвежскую армии застигли врасплох, а британский флот почти не отреагировал. Дания сдалась к полудню. Немцы установили контроль над Осло за один день, а король Хокон VII и его министры бежали в Британию. Небольшой британско-французский корпус прибыл лишь через неделю и оказал слабое сопротивление, которое смогло отсрочить неизбежную капитуляцию Норвегии до начала июня.

Нацистская пропаганда представила эти действия как операцию в рамках добрососедских отношений. «Германия защищает слабые государства от британских грабителей с большой дороги», — писала газета Börsen Zeitung[398]. Партийная газета Völkischer Beobachter и вовсе вышла с кричащим заголовком: «ГЕРМАНИЯ СПАСАЕТ СКАНДИНАВИЮ!»

Агенты абвера помогали гитлеровской армии. Они обеспечивали безопасность железнодорожных мостов на датско-немецкой границе и перерезали линии связи между двумя главными прибрежными городами Дании. Один агент, внедренный на торговое судно, стоявшее близ Осло, использовал портативный передатчик для связи с пилотами люфтваффе. Пятнадцать агентов получили награды за достойную службу. По иронии судьбы награды им вручал старший офицер абвера, который больше всех надеялся, что у них ничего не получится, — Ханс Остер.

30

Желтый план

Гитлер не хотел терять импульс. К чему откладывать наступление на Люксембург, Нидерланды, Бельгию и, возможно, даже Францию? Двадцать седьмого апреля он сообщил генералам, что собирается привести в действие Желтый план — продвинуться на запад в первую неделю мая.

Остер немедленно попросил Гисбертуса Саса поднять тревогу — на сей раз на кону стояла судьба его собственной страны. В штабе абвера велись споры о том, насколько громко можно звонить в колокола. «Мы должны остаться с чистой совестью», — заявил Ганс фон Донаньи, полагая, что любое умолчание будет считаться соучастием[399]. Поскольку ватиканские инициативы Мюллера ни к чему не привели, возможно, ему самостоятельно следует отправиться в Рим и сообщить о следующих шагах Гитлера.

Последнее слово осталось за генералом Беком. В интересах сохранения каналов связи он решил, что британскому правительству и Ватикану «следует показать, что существует достойная Германия, с которой можно вести переговоры»[400].

Йозеф Мюллер вернулся в Италию 1 мая. Он передал отцу Лейберу записку для Папы Пия XII. В послании говорилось: «Гитлер собирается напасть, и это нападение неминуемо»[401]. Мюллер также поговорил со своим бельгийским другом аббатом Юбером Ноотсом, главой католического ордена Премонтре, и сообщил ему те же известия. Ноотс предупредил Адриена Ньювенхейса, посла Бельгии при Святом Престоле. Тот был поражен, что информация исходит из Рейха: «Ни один немец не может такого сделать!»[402]

На следующий день посол отправил шифровку в Министерство иностранных дел в Брюссель: «Я передаю эту информацию, не имея возможности проверить ее истинность»[403]. Третьего мая он отправил в Брюссель еще одну шифровку с деталями, которые явно выдавали источник — Йозефа Мюллера. Ньювенхейс писал: немецкий информатор сообщил, что вскоре произойдет «вступление Италии в войну», и «подтвердил, что Гитлер окончательно решил вторгнуться в Голландию и Бельгию… Война будет вестись всеми средствами: газом, бактериями, тотальным грабежом, включая разворовывание банковских ячеек»[404].

Тем временем представители Ватикана уведомили папских нунциев в Брюсселе и Гааге, дипломата из французского посольства в Риме и посла Фрэнсиса д’Арси Осборна, который тут же отправил депешу в Министерство иностранных дел в Лондоне.

Все ждали известий о дате нападения. Гитлер назначил вторжение на 5 мая, но потом, словно играя с Хансом Остером, отложил на два дня. На три дня. На четыре. В полдень 9 мая прозвучала официальная дата: «Час Ноль — 5:33 завтрашнего дня»[405].

Вечером полковник Остер расхаживал по квартире, как отец, ожидающий рождения ребенка. Сас приехал в семь. Вместе они отправились в город на «погребальный банкет», по выражению майора. Это была тайная вечеря двух мужчин, которые постоянно кричали: «Волки!»[406]

«Вполне возможно, что наступление снова будет отложено, — за ужином сказал Остер. — Мы уже трижды это проходили»[407].

Комендантский час начинался в 21:45 — после этого времени приказ о наступлении уже нельзя отозвать. Остер не справлялся с напряжением. Они с Сасом вышли из ресторана, взяли такси и поехали в комплекс вермахта Бендлерблок — оперативный штаб перевели на военную базу в Цоссене, но и в Бендлерблоке наверняка кто-то знал об актуальном состоянии Желтого плана. Сас ждал на улице. Примерно через 20 минут из здания вышел Остер и бросился к такси. Верховное командование запустило кодовое слово «Данциг»[408].

«Приказов об отмене не было. Свинья двинулась на Западный фронт, — сказал Остер, он всегда называл Гитлера именно так. — Теперь все действительно кончено»[409].

Они знали друг друга восемь лет — очень долго для офицеров разных армий. Месяц назад, когда планировалось вторжение в Данию и Норвегию, Остер посоветовал Сасу отправить жену и сына в Швейцарию хотя бы на время. Сас несколько дней выжидал, а потом вывез семью из Германии по разработанному абвером безопасному маршруту, где можно было не опасаться гестапо. По пути Сас каждый день отмечался в отделениях абвера, а оттуда о нем сообщали Остеру.

В этот поздний час друзья неожиданно оказались по разные стороны непреодолимой бездны: немецкий солдат и бельгийский солдат, лучшие враги. Сасу нужно было ехать в посольство, чтобы сделать необходимые звонки. Остер отправился домой, чтобы немного поспать. Они расстались на абсолютно темной улице Берлина. В глубине души полковник понимал, что это маловероятно, но все же от всего сердца сказал: «Надеюсь, мы еще увидимся после войны»[410].

Письменный приказ Гитлера подчеркивал значимость наступления на запад. «Начинающаяся сегодня битва определит будущее немецкой нации на следующую тысячу лет»[411].

Удивительно, но одной из первых жертв войны стал гражданский человек, находившийся за сотни километров от полей сражений. Британия не сумела остановить агрессию Германии в Норвегии, и это стало национальным позором. Самолеты люфтваффе господствовали в воздухе, а самый мощный флот мира оказался бессилен против них. Парламент более не поддерживал Невилла Чемберлена. Он потерял свое кресло утром 10 мая, когда гитлеровская армия начала наступление.

К вечеру новым премьер-министром стал Уинстон Черчилль, консерватор, которого Чемберлен вытащил из политического забвения девять месяцев назад и назначил Первым лордом Адмиралтейства. Его петушиная драчливость должна была стать антидотом стилю старой курицы, столь свойственному Чемберлену. Черчилль должен был быстро найти способ остановить или хотя бы задержать Гитлера.

Немецкая армия вновь превзошла себя. Это была почти что детская война, словно армия оловянных солдатиков сражается на кухонном столе. Сахарница оказалась совершенно неподготовленной. Баночке с горчицей оказалось нечего противопоставить наступающей армии. Мощная солонка с готовностью капитулировала.

И на поле боя, и за его пределами все шло по плану. В Люксембурге Великая герцогиня и ее кабинет сложили полномочия к восьми утра, и к ночи страна была оккупирована. Нидерланды продержались четыре дня, Бельгия — восемнадцать. Вермахт напрочь разбил 1-й, 7-й и 9-й корпуса французской армии. Немцы взяли Кале и сбросили британцев и французов в море в Дюнкерке. Более 360 тысяч солдат были эвакуированы с побережья, более 80 тысяч — взяты в плен.

Бранденбургская дивизия абвера великолепно действовала в тылу врага. Она взяла под контроль многочисленные мосты, и танки Седьмой танковой дивизии генерала Эрвина Роммеля беспрепятственно продвигались вперед. Более 400 солдат абвера были удостоены Железных крестов. Адмирал Вильгельм Канарис, который сейчас играл в родной команде, а не на стороне заговорщиков, принимал поздравления Гитлера и фельдмаршала Вильгельма Кейтеля.

Остеру, Донаньи и другим противникам режима было трудно пережить происходящее. Они делились ценной информацией, подвергая опасности собственную жизнь, но на их слова не обращали внимания, считали недостоверными, их послания оказывались еще одной бумажкой на чьем-нибудь столе. Важнейшая информация не смогла остановить военную машину нацистов, которая с каждым днем становилась все более непобедимой. Вот почему Гитлер заставил армию повернуть на юг. Немцы двинулись на Париж.

Граф Хельмут Джеймс фон Мольтке, тридцатитрехлетний юрист, который учился в Оксфорде и даже недолго практиковал в Британии, был призван в абвер год назад самим Вильгельмом Канарисом. Он специализировался на международном и военном праве, которые теперь подверглись жестокому испытанию. Мольтке находился в депрессии и физически не мог явиться в свой кабинет. Жене он сказал, что армия «стала вести себя в Норвегии, как в Польше. Это чудовищно. Туда отправили СС»[412].

Мольтке свободно говорил по-английски и постоянно общался с новым поверенным в делах США в Германии Александром Кёрком. Оба были полны мрачных предчувствий относительно будущего Германии. «Хотите знать, что я думаю? — спросил Кёрк у Мольтке, когда Нидерланды пали. — Это потоп, а ковчега нет»[413].

31

Коричневые птицы и другие печали

Наступление Гитлера на Западе повлияло не только на жизнь Невилла Чемберлена. Осенью 1939 года Сабина и Герхард Лейбхольцы вместе с детьми покинули Лондон и теперь снимали квартиру в курортном городе Сент-Леонардс-он-Си. Они скромно жили на сбережения и небольшую стипендию от недавно образованного Всемирного совета церквей[414]. Второго мая 1940 года, через два дня после вторжения Германии в Нидерланды, у дверей их дома появился полицейский[415]. Он пришел за Герхардом.

Британское правительство интернировало 80 тысяч немецких и австрийских беженцев в лагеря, расположенные по всей стране. Забирали преимущественно мужчин в возрасте от 16 до 70 лет. Теперь их считали «вражескими чужаками». Нужно было вычислить сторонников нацистов и потенциальных диверсантов — их планировали отправить в лагерь длительного содержания на острове Мэн в Ирландском море[416]. Всех остальных после проверки собирались отпустить.

Полицейский похлопал Сабину по спине и сказал, что ее муж должен вернуться в течение недели: «Не переживайте!» Герхарда доставили в полицейский участок, откуда должны были отправить в лагерь близ Ливерпуля, то есть почти за полтысячи километров. Полицейский в участке хмуро посмотрел на Лейбхольца и проворчал: «Теперь вы будете страдать за своего фюрера».

«Благодарю, — ответил Герхард, — я уже достаточно настрадался в Германии»[417].

Дитрих Бонхёффер ничего не знал о судьбе Сабины и ее семьи. Но епископ Джордж Белл узнал о произошедшем и поручился за Лейбхольцев[418]. Полезно иметь среди знакомых члена парламента. И все же Герхард смог вернуться домой лишь в конце июля.

Две недели он писал благодарственные письма епископу Беллу и всем британским друзьям, которые боролись за его освобождение[419].

Наступление на Западном фронте породило кризис в штабе абвера: за шпионами начали шпионить.

Глубоко в недрах Министерства авиации Германа Геринга имелась служба разведки и криптографии — Forschungsamt, или информационное бюро и бюро Ф, или Научно-исследовательский институт Германа Геринга. В этой службе работало более пяти тысяч человек, в задачи которых входила слежка за коротковолновым и радиосообщением, телефонной связью и телеграфными линиями, а также просмотр личных писем. Бюро располагало самыми секретными и современными средствами слежения в Рейхе. Агентство считалось независимым (абсолютная аномалия в суперцентрализованной нацистской бюрократии) и объективным, что делало его незаменимым. Периодически бюро Ф готовило доклады о подозрительной активности — в абвере их называли «коричневыми птицами» из-за характерного цвета бумаги и печати с нацистским орлом[420]. Составители этих докладов очень быстро обратили внимание на Йозефа Мюллера. Первые четыре дня мая он провел в общении со своими контактами в Риме, предупреждая о грядущем наступлении. Седьмого мая на столе Гитлера уже лежал очередной доклад.

«Ф. очень обеспокоен», — записал в тот день в дневнике генерал Альфред Йодль. Фюрер получил информацию, «которая позволяет сделать вывод о предательстве немецкого гражданина, который 29 апреля отправился из Берлина в Рим»[421].

Занятый последними военными планами Гитлер не сразу дал ход этому документу. Лишь в середине июня он вызвал к себе Канариса и Гейдриха и показал им доклад бюро[422]. Аналитики разведки перехватили и расшифровали телеграммы, которые посол Бельгии в Ватикане, Адриен Ньювенхейс, отправил в Министерство иностранных дел 2 и 3 мая. В телеграммах он извещал о грядущем нападении. Прослушка телефона майора Гисбертуса Саса показала, что 9 мая он связывался с голландским военным министерством в Амстердаме и сообщал о возможном вторжении немецкой армии, ссылаясь на анонимный источник, которым явно был его друг Ханс Остер.

Гитлер приказал Канарису и Гейдриху найти предателя или предателей. Гейдрих с радостью принес бы фюреру несколько скальпов, но следователи СС и СД не нашли подозреваемых. Вильгельм Канарис прекрасно знал виновных, но не собирался никого из них передавать Гитлеру. Для карьерного офицера предательство было смертным грехом, и он всегда учил сотрудников своего штаба быть «безжалостно бдительными»[423]. Но он же был хранителем участников заговора в абвере и не мог их предать, если только они сами не предадут его.

Канарис приказал Донаньи позвонить Йозефу Мюллеру и немедленно вызвать его в штаб абвера. Тот приехал из Мюнхена в Берлин и сразу же направился на квартиру Ханса Остера. Остер вкратце рассказал ему о содержании доклада — было ясно, оба заговорщика, мягко выражаясь, «по уши в чернилах»[424]. Мюллер отправился в штаб абвера и встретился с Канарисом. Адмирал дал ему очень сложное задание: придумать историю, чтобы объяснить результаты расследования бюро Ф и защитить сотрудников абвера. К счастью, Мюллер обладал потрясающим талантом искажать истину, так что он идеально подходил для этой задачи.

Мюллер вылетел в Рим, переговорил с отцом Лейбером и другими своими контактами и придумал историю прикрытия. Агент разведки из подчиненных итальянского министра иностранных дел Галеаццо Чиано (зятя Бенито Муссолини) вытянул информацию о западном наступлении у ничего не подозревающего подчиненного немецкого министра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа… Этот агент передал информацию жене высокопоставленного дипломата, бельгийке по происхождению… Та сообщила священнику Ватикана, тоже бельгийцу (слава богу, он только что отбыл в длительную миссию в Конго)… Ну а священник передал информацию бельгийскому послу в Ватикане, который немедленно уведомил свое правительство в Брюсселе.

Увы, запутанная история никак не объясняла, откуда о дате вторжения узнали майор Сас и голландское правительство. Однако Канарис решил, эта версия удовлетворит Гитлера, который уже был весьма доволен действиями диверсантов и агентов абвера по обеспечению западного наступления. Кризис удалось предотвратить.

Но было одно осложнение.

Подполковник Иоахим Роледер в абвере отвечал за контрразведку, но не был связан с заговорщиками. Он узнал о «коричневой птице» и решил действовать самостоятельно. Роледер отправил в Рим собственного оперативника для сбора информации. За несколько недель Роледер составил доклад под кодовым названием «Пальмовая ветвь»[425]. Он вычислил предателей — Ханса Остера и Йозефа Мюллера.

Будучи полностью уверенным в своих выводах, Роледер явился в кабинет Остера. Между ними произошел очень жаркий разговор, который закончился в кабинете Канариса. Адмирал сказал Роледеру, что его информация «неубедительна», но он все же рассмотрит доклад. Через три дня он приказал Роледеру заняться другими делами и забыть о «Пальмовой ветви». Еще один кризис был предотвращен.

Но тут возникло еще одно осложнение.

Подполковник Эрих Прук сотрудничал с разведывательным отделением абвера в Норвегии. Три месяца до вторжения он работал под прикрытием в немецком посольстве в Осло, собирал информацию о готовности норвежской армии и состоянии прибрежных оборонительных укреплений. По личной инициативе он в первые дни нацистской оккупации составил доклад о жестокостях, творимых в Норвегии гестапо и СД.

Этот доклад обеспокоил Канариса, которому не хотелось конфликтов с СС и со своим противником и соперником Генрихом Гиммлером. Он решил, что Прук серьезно нарушил протокол. Одиннадцатого июня генерал вызвал его в штаб абвера, чтобы все обсудить. В Берлине Прук услышал разговоры о расследовании Роледера и неосторожно поделился информацией со своей женой Кете, которая (без ведома мужа) написала письмо адмиралу Канарису. В нем она обвиняла в государственной измене неизвестного офицера СС, Ханса Остера, Йозефа Мюллера и Ганса фон Донаньи.

Письмо взбесило Канариса — адмирал не терпел такого легкомыслия. Это было особенно опасно сейчас, когда ему еле-еле удалось погасить два пожара, вызванных «коричневыми птицами». Он знал, насколько безжалостна может быть система. Канарис написал Гиммлеру, сообщил, что Кете Прук сделала некие «безумные» заявления в адрес СС и, по-видимому, нуждается в психиатрической помощи. Затем он заставил Прука уволиться из армии из-за поведения, недостойного офицера.

Такое неожиданное и весьма нежелательное внимание имело последствия для штаба абвера. Канарис еще больше дистанцировался от Ханса Остера. Он приказал Остеру и Мюллеру прекратить совместную работу и оборвать связи в Ватикане. Одновременно он потребовал уничтожить все документы, связанные с неудачными попытками организации заговора в 1938 и 1939 годах. Но Ганс Донаньи не хотел уничтожать свои «Хроники позора». Они с Остером решили не подчиняться приказу адмирала и решили действовать за его спиной. Впоследствии они стали контактировать с майором Фридрихом Хайнцем, который должен был атаковать Рейхсканцелярию. Его сводный брат был председателем совета директоров Прусского государственного банка, и эти связи очень пригодились. Донаньи сложил свои «Хроники» в коробку, а Хайнц отнес ее в хранилище банка в центре Берлина.

С этого момента об убийстве Гитлера больше не говорили. Теперь речь шла не о свержении нацистского режима, а о противостоянии ему — как говорил Ханс Остер, нужно было «подсыпать песочка в механизм»[426].

32

Города мертвых

Пресс-секретарь Гитлера Отто Дитрих, который сопровождал железную немецкую армию, заявил: «Я был поражен тем, что сложнейшая, огромная кампания осуществляется с точностью часового механизма»[427].

Настала очередь Франции. Немецкие войска катком прошлись по стране, а мир с недоверчивым изумлением смотрел, как быстро был захвачен и оккупирован Париж. Четырнадцатого июня 1940 года немецкие танки победоносно прошли по Елисейским Полям. На Эйфелевой башне и Триумфальной арке развевались нацистские флаги. Более половины горожан ускользнули через заднюю дверь, когда немецкая армия ломилась с парадного входа. Улицы опустели, магазины закрылись. Корреспондент United Press отмечал: «Французская столица напоминает город мертвых»[428]. Торжествующая партийная газета Völkischer Beobachter воспользовалась случаем, чтобы в очередной раз плюнуть ядом в духе «Ку-клукс-клана»: «Париж был городом разврата и коррупции, демократии и капитализма, где евреев пускали ко двору, а негров — в салоны. Этот Париж никогда больше не возродится»[429].

Французский премьер-министр Поль Рейно с позором ушел в отставку. Его место занял маршал Филипп Петен, восьмидесятичетырехлетний герой Первой мировой войны. Семнадцатого июня около полудня Петен впервые обратился к нации по радио в качестве премьер-министра. Он подтвердил худшие опасения: «С тяжелым сердцем я сегодня должен сказать вам, что сопротивление следует прекратить»[430]. Переговоры о капитуляции уже велись.

В понедельник Дитрих Бонхёффер и Эберхард Бетге на пароме отбыли в Мемель. В этом городке на Балтийском побережье проходило совещание пасторов Исповедующей церкви. Вечером в Мемеле должна была состояться служба, поэтому друзья коротали время на веранде кафе, греясь на солнышке. В полдень ожил громкоговоритель. Йозеф Геббельс сообщил последние новости: маршал Петен только что признал поражение. Отныне Франция официально в руках Гитлера. Посетители кафе замолкли и замерли. А потом один за другим стали подниматься, взметая руки в нацистском приветствии. Все запели национальный гимн «Германия, Германия, превыше всего».

Бонхёфферу и Бетге стало неуютно, но им тоже пришлось встать. Бетге с ужасом смотрел, как его друг поднимает руку в нацистском приветствии. Бонхёффер наклонился к нему и прошептал: «Подними руку. Ты с ума сошел?»[431] Однако Бетге не мог пошевелиться. Когда они закончили обед и вышли из кафе, Бонхёффер объяснил свое поведение. Франция сдалась так быстро и легко, что это окончательно нарушило положение дел. Гитлер останется надолго. Военные не выступят против него. Война будет долгой. Чтобы не нарваться на неприятности, не попасть в тюрьму и остаться в живых, противникам режима нужно проявлять осторожность, а порой и следовать за нацистским большинством.

«Мы должны рисковать ради совершенно другого, — сказал он, — а не ради этого приветствия»[432].

Через четыре дня Германа Штюра, отказавшегося служить в армии по соображениям совести, казнили на гильотине в Берлине. Ему было сорок два года. Штюр, ветеран Первой мировой войны, имел докторскую степень по политологии и одно время сотрудничал с Международным братством примирения. Эту экуменическую антивоенную организацию создали британские и немецкие религиозные активисты[433]. В ноябре 1939-го Штюра приговорили к году заключения за отказ от службы. Согласно приговору, по отбытии срока он должен был пойти в армию в качестве чиновника или медика[434]. Находясь в тюрьме Штюр, обжаловал приговор. Отказ принять обязательную присягу Гитлеру пагубно повлиял на его судьбу. Апелляцию отклонили, а его самого приговорили к смертной казни за «подрыв морального духа вооруженных сил»[435].

Девять месяцев Штюр находился в тюрьме Тегель, где с ним познакомился Гарольд Пёльхау, священник, в чьи обязанности входило попечение и утешение приговоренных к казни. В последний вечер они вместе приняли причастие в камере. Штюр смирился со своей судьбой. Он написал письмо брату: «Исполнение этого приговора — воля Бога, великодушная и милосердная воля Бога»[436].

Пёльхау присутствовал при казни. Штюра похоронили в лютеранской церкви Святого Иоанна в Берлине, и Пёльхау провел погребальную службу. Служба была короткой и небольшой. Присутствовали лишь брат, сестра, четыре друга из Братства примирения — и три офицера гестапо[437]. Пастору запретили произносить некролог, поэтому он лишь зачитал строки из Евангелия от Матфея: «Господин его сказал ему: хорошо, добрый и верный раб! в малом ты был верен…» «Прекратить!» — приказал один из офицеров. Читать Библию тоже запрещалось. Гроб с телом Штюра опустили в могилу, а пастор Пёльхау прочел «Отче наш».

Герман Штюр принадлежал к Исповедующей церкви. Дитрих Бонхёффер не был с ним близок, но следил за его делом. Пацифистам в Германии приходилось несладко. Штюр буквально умер за свои убеждения. А пастор Бонхёффер изо всех сил старался не умереть в военной форме за другого человека. Стать армейским капелланом ему не позволили — эту должность получали только священники с военным опытом[438]. В начале июня Бонхёффера вызвали на призывной медосмотр и признали «годным к военной службе» — вот почему он не хотел привлекать к себе лишнее внимание и поднял руку в нацистском салюте в кафе в Мемеле[439].

Франция была повержена. Адольф Гитлер полагал, что британское правительство вскоре начнет умолять о мирных переговорах.

Армия отдыхала и ждала. Солдат распустили по домам в отпуска. Но премьер Уинстон Черчилль не собирался вести переговоры или прекращать борьбу. В середине июля Гитлер приказал генералам готовиться к вторжению в Британию — к операции под кодовым названием «Морской лев». Военное командование не пришло в восторг. Армия не была готова к наступлению с моря и не имела необходимого для высадки снаряжения. Гитлер неохотно отложил операцию до сентября. А Герману Герингу и пилотам люфтваффе поручили сделать Британию сговорчивее. Нацисты начали бомбить торговые корабли и стратегические цели на юге Англии: воздушные базы, радарные станции и заводы.

Геринг считал, что его пилоты с легкостью будут господствовать в воздухе. Но он жестоко просчитался: британские военно-воздушные силы были немногочисленны, но их самолеты оказались более маневренными, а пилотам не приходилось действовать на максимальном удалении от аэродромов. Кроме того, радарная система Британии значительно превосходила все, с чем ранее сталкивались немцы. К августу люфтваффе потеряло 600 самолетов, а англичане — лишь 260. Военная машина Гитлера впервые начала сбоить.

Двадцать шестого августа немецкие бомбардировщики сбились с курса и по ошибке сбросили бомбы на Лондон. Черчилль пришел в ярость. Полагая, что бомбардировка была намеренной, вечером того же дня он отправил сорок бомбардировщиков на Берлин. Самолеты наводили ужас на город в течение трех часов. Ни один из них не попал в перекрестье прожекторов и не был сбит.

«Берлинцы поражены. Они не думали, что такое возможно, — записал в дневнике корреспондент CBS Уильям Ширер. — Удивительно, но всего за несколько минут до бомбардировки я спорил с цензором из Министерства пропаганды о возможности бомбежек Берлина… Он рассмеялся и сказал, что это невозможно. Вокруг города установлено слишком много систем противовоздушной обороны».

Бомбардировка Берлина стала поворотной точкой в истории военного дела: на сей раз воздушные удары наносились непосредственно по гражданскому населению. Гитлер быстро поднял ставки, объявив собственный блиц: 57 ночей немецкая авиация непрерывно бомбила Лондон. Бомбардировки продолжались несколько месяцев. Через несколько недель после начала блица Германия, Италия и Япония подписали в Берлине Тройственный пакт о военной взаимопомощи. Теперь эти государства называли «державами Оси».

Дитрих Бонхёффер видел, что события выходят из-под контроля. Мир катился к невообразимой, чудовищной катастрофе. Пастор продолжал работать над книгой по этике, в которой говорил об абсурдно тяжелых временах: «Сегодня святых и злодеев стало еще больше. Вместо однообразной серости дождливого дня мы видим черную грозовую тучу и ослепительную вспышку молнии. Очертания выделяются преувеличенной четкостью. Персонажи Шекспира ходят среди нас»[440].

4 сентября привычная жизнь Бонхёффера рухнула. Служба безопасности рейха, объединявшая СС, СД, гестапо, контрразведку и разведку, сообщила, что из-за его «подрывной деятельности» ему запрещены публичные выступления в Германии. Теперь он должен регулярно отмечаться в полиции в городке Славно, который оставался его официальным местом жительства.

Причиной такого ужесточения стал инцидент, произошедший в июле. Бонхёффер, как пастор Исповедующей церкви, выступал на религиозном собрании в Восточной Пруссии. Он читал лекцию группе студентов университета и привел в ней притчу из Евангелия от Луки о богаче, который не мог отказаться от мирских благ, хотя Иисус предупреждал его: «…удобнее верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели богатому войти в Царствие Божие».

На следующий день, в воскресенье, Бонхёффер проводил службу в церкви. Неожиданно появились гестаповцы и прервали пастора. Один из студентов-участников оказался информатором гестапо. Он сообщил полиции, что Бонхёффер даже не пытался скрыть свои антинацистские настроения и «явно имел подрывные намерения»[441].

Положение Бонхёффера становилось катастрофическим. Правительство Рейха не позволяло ему жить в Берлине, закрыло его семинарии Исповедующей церкви, отклонило просьбу о зачислении в армию капелланом, а теперь окончательно лишило свободы слова и передвижения. Пастор понимал, что ждет его дальше: повестка — и фронт. Но Ганс фон Донаньи и Ханс Остер придумали выход, достойный Шекспира. А что, если Дитрих Бонхёффер, пастор-провокатор и враг государства, к этому самому государству присоединится и станет агентом абвера?[442]

33

Расходный материал

Суровая зима 1939/40 года таила секреты, которые медленно раскрывались весной и летом, словно истине нужно было проснуться, оттаять и вновь обрести отобранный морозом голос. Внимательные читатели начали подозревать что-то неладное — в газетных некрологах стали появляться странные, повторяющиеся выражения. Необычно много людей «после недель неопределенного состояния» «умерли внезапно»[443]. И почти сразу же происходила кремация, а не похороны. И все это происходило в одних и тех же местах: в бывшем тюремном лагере в Бранденбурге в восьмидесяти километрах к западу от Берлина; в замке Графенек в шестидесяти пяти километрах к югу от Штутгарта, в замке Зонненштайн близ Дрездена, в замке Хартхайм неподалеку от Линца, родного города Гитлера.

Два пастора Исповедующей церкви, Пауль Брауне и Фридрих фон Бодельшвинг, знали, что скрывается за словами о внезапной смерти. В рамках своих обязанностей они посещали лечебницы, где содержались инвалиды и психически больные люди, которых неделикатно называли «ущербными» и «умалишенными». Брауне опекал северные пригороды Берлина. Бодельшвинг работал в четырехстах километрах к западу от города. В октябре 1939 года немецкое правительство тихо приняло политику «милосердной смерти» для «неизлечимо больных» граждан, которые стали финансовым грузом для государства[444]. Уничтожение таких людей на языке нацистской бюрократии не являлось ни убийством, ни эвтаназией. Это была «методичная экономия». Подобные действия осуществлялись без уведомления родственников или опекунов — и уж подавно без их разрешения[445].

Брауне и Бодельшвинг категорически отказывались выдавать пациентов. Руководство большинства лечебниц, напротив, соглашалось — директора больниц были либо верны партии, либо боялись раздражать власти. В итоге тысячи взрослых и детей «скоропостижно скончались». Их морили голодом, убивали током или ядом, а позднее с помощью новой технологии: небольшие группы больных отправляли в специальные камеры, куда закачивали угарный газ. Несчастным говорили, что их ведут в душ или на «ингаляционную» терапию.

Дитрих Бонхёффер узнал об этих «убийствах милосердия» от Брауне и Бодельшвинга. Его отец и другие берлинские врачи тоже слышали о странностях в Бранденбурге. Бонхёфферы организовали встречу Пауля Брауне с Гансом фон Донаньи. Девятого мая 1940 года в штабе абвера они смогли обсудить происходящее. Позже Брауне говорил Бодельшвингу, что Донаньи показался ему «очень чутким и перспективным человеком»[446]. Донаньи предложил помочь собрать информацию об убийствах и вместе с Брауне составить меморандум с требованием прекратить пытки.

Программа называлась Т-4 — по адресу: Тиргартенштрассе 4, Берлин. Однако в доме № 4 по Тиргартенштрассе были зарегистрированы лишь несуществующие организации: Благотворительный фонд стационарного лечения и Благотворительный фонд транспортировки больных. За программу Т-4 отвечали личный врач Гитлера, Карл Брандт, и один из его ближайших помощников по Рейхсканцелярии, Филипп Боулер. Грязной работой занимались эсэсовцы Гиммлера. Они охраняли места убийств (чтобы ими не заинтересовалось общество, повсюду устанавливали знаки «Опасность заражения»), они же забирали пациентов и доставляли — в автобусах с закрашенными черным окнами — к месту казни.

Девятого июля Донаньи закончил работу над меморандумом Брауне «Систематический перевод пациентов из психиатрических лечебниц и домов призрения»[447]. Документ они передали в Рейхсканцелярию. В нем доказательно говорилось о методичном истреблении инвалидов и задавались риторические вопросы Адольфу Гитлеру, человеку абсолютно не склонному к размышлениям. «Насколько далеко вы хотите зайти в истреблении тех, кто, по вашему мнению, недостоин жить?.. Кого можно считать ненормальным или асоциальным? А кого — безнадежно больным?.. Очень опасно разрушать цельность личности безо всяких юридических оснований»[448].

Через три дня Донаньи организовал Брауне и Бодельшвингу личную встречу с Францем Гюртнером у того дома. По предложению Карла Бонхёффера, к ним присоединился известный кардиохирург из госпиталя Шарите, Фердинанд Зауэрбрух. Гюртнер заявил, что ничего не знает о программе Т-4, но пообещал поговорить об этом с Гитлером. Если этот разговор и состоялся, он был очень односторонним.

Двенадцатого августа Пауль Брауне получил косвенный ответ Гитлера на его меморандум. Пастора обвинили в «безответственном саботировании правительственных мер» и поместили в небольшую тюрьму в штабе гестапо в Берлине, где он пробыл три месяца [449].

Против Фридриха фон Бодельшвинга никаких мер не предприняли — Брауне не упоминал его имя в меморандуме. Кроме того, институт Бетеля, где тот работал, был основан более семидесяти лет назад. Там содержалось около двух тысяч пациентов, и институт получал пожертвования со всего мира. Пастор Бодельшвинг заявил, что лучше умрет вместе со своими пациентами, чем отдаст кого-либо властям[450]. Гестапо предпочло оставить его и институт в покое.

Бодельшвинг был исключением. Никому больше не удалось противостоять программе Т-4. Высказаться решил Лотар Крейссиг. Как и Бодельшвинг, Брауне и Бонхёффер, он был членом Исповедующей церкви, судьей по вопросам опеки в регионе, где находился Бранденбург — место «убийств милосердия». Под его наблюдением находились сотни «психически неполноценных» детей и взрослых. Летом 1940 года на стол судьи Крейссига стали ложиться многочисленные, почти одинаковые свидетельства о смерти. Крейссиг обратился к министру юстиции Гюртнеру с вопросом, не связаны ли эти смерти с программой Т-4. Гюртнер не ответил.

Крейссиг пошел дальше и подал жалобу местному прокурору, обвинив ответственного за Т-4 помощника Гитлера, Филиппа Боулера, в массовых убийствах. В августе он отдал приказ всем учреждениям своего округа, согласно которому ни один пациент не мог быть переведен в другие места без согласия суда. На сей раз Гюртнер отреагировал: в ноябре он приказал Крейссигу явиться в Министерство юстиции, чтобы обсудить Т-4[451].

На встрече присутствовал Ганс фон Донаньи. Он смотрел, как его прежний начальник вновь подстраивает закон под желания Адольфа Гитлера[452]. Гюртнер приказал Крейссигу отозвать свой приказ. Тот отказался. Тогда министр показал ему копию письма Гитлера, в которой фюрер утверждал программу Т-4. «Слово фюрера не является законом», — ответил Крейссиг[453].

Гюртнер не согласился — а он был министром юстиции. «Если вы не считаете волю фюрера источником закона, то не можете оставаться судьей»[454].

Через месяц судью Крейссига отстранили, а затем вынудили уйти в отставку.

Через три дня после ареста Пауля Брауне Донаньи обедал в Берлине с юристом абвера Хельмутом фон Мольтке. Раньше они никогда не встречались, но не были расположены к светским разговорам. Позже Мольтке сказал своей жене, Фрейе, что это был очень «серьезный разговор»[455]. Донаньи все еще думал об «убийствах милосердия». Мольтке переживал за будущее Германии. Совсем недавно он предупредил своего друга: «Дело идет к тому, что мы столкнемся с торжеством зла»[456].

Как и Донаньи, Мольтке был армейским майором, когда его призвали в абвер. И как Донаньи, не носил военную форму. Мольтке действовал в одиночку. В августе 1939 года он сообщил о первой дате нападения на Польшу Александру Кёрку из американского посольства[457]. Работая в отделе международного права, Мольтке в феврале 1940 года занял непопулярную позицию. Он составил доклад, в котором говорилось, что эсэсовцы виновны в военном преступлении — они убили 600 безоружных поляков. «Могилы на полсотни человек, застреленных в затылок — прямо в могилах, один за другим, — писал Мольтке, описывая типичную сцену казни. — Всему есть предел, даже подчинению приказам»[458].

Высокий, болезненно худой, Мольтке на любом собрании был заметен. Спокойный, но харизматичный, в нормальные времена он мог вершить великие дела. Это был пытливый мыслитель, который с удовольствием читал сборник статей о конституции США «Записки федералиста» и «Историю философии» американского писателя и философа Уилла Дюранта. Он происходил из одной из самых знаменитых в военном мире семей Германии. В числе его предков был Хельмут фон Мольтке-старший, герой Австро-прусской и Франко-прусской войн. В 1867 году в награду за службу он получил поместье в четыреста гектаров и окрестные земли близ силезского городка Крайзау, что у польской границы.

Мольтке изучал политологию в Вене, Гейдельберге и Берлине. Во время учебы подрабатывал переводчиком — помогал иностранным корреспондентам — будущим врагам нацизма, Дороти Томпсон и Эдгару Моуреру[459]. По окончании учебы подумывал о постоянной работе у Моурера, но предпочел путь юриста. Будучи старшим сыном в семье Мольтке, Хельмут получил поместье в Крайзау, хотя делами занималась почти исключительно Фрейя. Ее муж снял небольшую студию над гаражом близ Тиргартена в Берлине, а в поместье наезжал, когда позволяло время.

Студия над гаражом обеспечивала полную приватность. Именно здесь Донаньи и Мольтке стали встречаться вне штаба абвера[460]. Маленькая квартирка была битком набита книгами. На стене висел плакат — «Враг подслушивает!». Такие плакаты висели в Германии повсюду, но для заговорщиков они имели совсем не тот смысл, какой должны были: плакаты напоминали, что у гестапо очень большие уши.

Еще одним американским знакомцем Мольтке был первый секретарь посольства Джордж Фрост Кеннан. Они встретились в квартирке над гаражом в середине декабря 1940 года, а через несколько дней новый поверенный в делах Лиленд Моррис отправил в Вашингтон доклад на пяти страницах[461]. Инициалы «ДФК» внизу последней страницы говорили об авторстве Кеннана. Неудивительно, что речь в докладе шла об «убийствах милосердия».

Моррис сообщал, что инвалиды и психически больные немцы приговорены к смерти, и убийства происходят «в концентрационном лагере близ Хартхайма» и в «замке Графенек близ Мюнзингена». Убийства совершаются по приказу Гитлера, план разработан «гауляйтером Боулером». «Профессор Зауэрбрух» и его коллеги протестовали, но безуспешно. Моррис писал, что жертвы исчисляются «тысячами»[462].

Несмотря на шокирующее содержание, этот документ так никогда и не попал в руки госсекретаря Корделла Халла или его заместителей. Доклад направили в европейский отдел и в отдел коммерческих дел, а затем отправили в архив.

Сколь бы расстроен ни был Ганс фон Донаньи своей неспособностью остановить или хотя бы замедлить программу Т-4, отношения его с Францем Гюртнером не изменились. Их семьи вместе встречали Рождество — настоящее чудо разделения жизни личной и профессиональной. Но это был их последний совместный праздник. Через месяц Гюртнер умер от «естественных причин» в возрасте шестидесяти лет (Кристина Донаньи подозревала, что его убили). Сколь бы слабое, спорадическое и неопределенное влияние ни оказывал Гюртнер на юридическую систему нацизма, теперь исчез и этот рычаг. Генрих Гиммлер стал играть более заметную роль в Министерстве юстиции, а Филипп Боулер энергично продвигал программу Т-4.

Когда обсуждалась организация похорон Гюртнера, Йозеф Геббельс, еще один подручный Гитлера, который не упускал возможности поучаствовать ни в одном грязном деле, записал в дневнике: «Обсуждал с Боулером тихую ликвидацию психически больных. 80 тысяч уже устранены, 60 тысячам еще предстоит исчезнуть»[463].

34

Информатор

Дороти Томпсон и Эдгар Моурер бежали из Германии. Уильям Ширер тоже собирался покинуть страну. Надзорные органы, которые тщательно анализировали его радиопрограммы, продолжали закручивать гайки. Как и при всякой цензуре, говорить в эфире можно было только на определенные темы. Слова «нацисты» и «вторжение» оказались под запретом — так комментатору бейсбольных матчей запрещены слова «питч» и «хит». Ширер писал: «Моя деятельность в Германии в дальнейшем бесполезна»[464]. Ему сообщили, что за ним вскоре может прийти гестапо с обвинениями в шпионаже. Ширер работал в Берлине с 1934 года и достаточно хорошо знал «злой гений» Гитлера, чтобы отнестись к полученной информации серьезно. Интуиция подсказывала ему, что Германия сначала атакует Советский Союз, но и столкновение с Соединенными Штатами не за горами. «Война, — писал он в дневнике, — так же неизбежна, как столкновение двух планет, которые неумолимо движутся по небесам навстречу друг другу». Ширеру было всего тридцать семь, но он решил не задерживаться в Европе, чтобы писать о грандиозной катастрофе, несмотря на то, что он, возможно, упускал возможность сделать репортаж всей своей жизни. Он предпочел комфорт нью-йоркской студии и должность комментатора CBS.

В начале декабря 1940 года Ширер забронировал последний билет из аэропорта Темпельхоф. Больше никаких затемнений и бомбежек. Никаких нацистов. Он устремился к «свету и цивилизации».

Дитрих Бонхёффер чувствовал, что удавка на его шее сжимается, но принял решение остаться в Германии. Он обратился к Гансу фон Донаньи и признал, что как бы дико это ни звучало, но работа в абвере имеет практический смысл. Либо это, либо призыв в действующую армию, а пастор Бонхёффер не собирался становиться рядовым Бонхёффером. Вильгельм Канарис нашел ему место. Поскольку Бонхёффер не мог выступать публично и свободно передвигаться, его переезд должно было одобрить гестапо. Полиция решила убедиться, что он более не занимается «подрывной» деятельностью. Эти проблемы решали Донаньи и Остер, а Бонхёффер летом и осенью 1940 года старался не привлекать к себе лишнего внимания. Он не стал публично высказываться об «убийствах милосердия». Сентябрь и октябрь он провел в загородном поместье Рут фон Кляйст-Ретцов.

На вопрос, почему он хочет пригласить пастора Бонхёффера в абвер, у Остера был готов ответ: «Военная разведка сотрудничает со всеми, даже с коммунистами и евреями. Почему бы и не с членами Исповедующей церкви?»[465]

Остер и Донаньи всячески пытались представить Бонхёффера как исключительно полезное для абвера приобретение. Они собирались использовать его в качестве гражданского агента — V‐Mann, то есть человека, который собирает разведывательную информацию в Европе, не занимаясь делами «плаща и кинжала»[466]. Бонхёффер был приписан к мюнхенскому отделению, так что гестапо не приходилось беспокоиться об его участии в берлинской политике.

Цена оказалась справедливой: Бонхёффера не призвали в армию. Управляющий совет братства Исповедующей церкви пытался помочь. Ему предоставили отпуск с сохранением минимальной зарплаты, чтобы он мог продолжить «теологическую деятельность», то есть работу над книгой по этике, одновременно исполняя определенные военные обязанности. Сестра и зять Бонхёффера, эмигрируя в Британию, оставили в Германии открытый банковский счет. Теперь Лейбхольцы дали Дитриху разрешение пользоваться этими средствами. Если денег из этих двух источников будет недостаточно, гражданский лидер заговора Карл Гёрделер был готов ежемесячно выплачивать 500 рейхсмарок на жалованье V-Mann[467]Бонхёффера.

Эберхард Бетге также изо всех сил пытался избежать призыва. В сентябре 1940 года он начал работать в миссии Госснера в Берлине. Это независимое миссионерское общество занималось проектами в Индии, но поддерживало тесные связи с Исповедующей церковью. Именно в миссии Госснера располагалась первая семинария Исповедующей церкви. Новая работа дала Бетге освобождение от призыва, и он скоро настолько освоился в Берлине, что переехал в дом Паулы и Карла Бонхёфферов, поселившись в той же комнате, где во время визитов в Берлин останавливался их младший сын.

Дитрих оказался в Берлине проездом в конце октября. Вместе с Донаньи он ехал в Мюнхен, где его должны были представить узкому кругу сотрудников абвера, в том числе Йозефу Мюллеру и начальнику отделения Вильгельму Шмидхуберу, капитану-резервисту вермахта. Шмидхубер слыл человеком предприимчивым: он вложил деньги в несколько пивоварен, был почетным консулом Португалии. Впрочем, полковник Остер считал его «пройдохой», за плечами которого было немало «сомнительных сделок»[468].

Встреча со Шмидхубером и другими сотрудниками прошла хорошо. Бонхёффер окончательно закрепился на новом месте, зарегистрировавшись в мюнхенской полиции. В качестве адреса он назвал адрес своей тети, Кристины фон Калькрейт. Теперь нужно было дождаться, когда мюнхенский военкомат и гестапо окончательно освободят его от призыва и снимут ограничения на передвижения. На это потребовалось время. А пока что Мюллер познакомил его с аббатом Ангелюсом Купфером из бенедиктинского аббатства в Эттале. Этот баварский городок располагался в 80,5 километра к югу от Мюнхена в предгорьях Альп. Купфер и его монахи были решительно настроены против Гитлера. Они пригласили Бонхёффера пожить в монастыре[469]. Он приехал в середине ноября и быстро оценил одиночество (здесь можно было спокойно читать «Дон Кихота» и «Братьев Карамазовых»), духовное братство — и темное пиво, которое монахи варили в свободное время[470].

К пастору приезжали гости — Кристина и Ганс фон Донаньи с детьми, Бетге, Шмидхубер, Мюллер и отец Роберт Лейбер из Рима. Увы, к концу февраля 1941 года Бонхёфферу пришлось вернуться в реальный мир. Он получил официальное освобождение от военной службы. С помощью адмирала Канариса пастор преодолел все препоны нацистской бюрократии и официально стал V-Mann. Его ожидало первое задание абвера.

Абвер был нужен Бонхёфферу гораздо больше, чем он сам заговорщикам внутри ведомства. И все же отношения нельзя назвать абсолютно односторонними. Заговорщики все еще мечтали о поддержке британского правительства, но теперь, когда страны находились в состоянии войны и агенты СС, притворяясь офицерами-антифашистами, похитили двух британских агентов в Венло, эта перспектива становилась все более призрачной.

Заговорщики надеялись, что Бонхёффер поможет преодолеть недоверие, используя свои международные связи и близкую дружбу с британским епископом Джорджем Беллом. 24 февраля Остер и Донаньи отправили Бонхёффера в Швейцарию, чтобы начать процесс и показать, что немецкое сопротивление все еще активно. Оружия ему не дали, путешествовал он под своим именем, но риск от этого не становился меньше. Переговоры, которые ему предстояло вести в Швейцарии, в Германии считались бы государственной изменой.

Пастор отсутствовал месяц. В Базеле Бонхёффер несколько раз встречался со своим старым наставником Карлом Бартом, который хотел понять причины его решения поступить на работу в абвер. Дважды встречался с президентом Швейцарской федерации протестантских церквей Альфонсом Кёхлином. В Цюрихе он увиделся с Фридрихом Зигмунд-Шульце, немецким эмигрантом, имевшим связи с Карлом Гёрделером. Кроме того, он встретился с бывшим однокашником по Объединенной теологической семинарии Эрвином Сутцем. Полный оптимизма Бонхёффер сказал ему: «На это можно положиться. Мы свергнем Гитлера!»[471]

Во время поездок Бонхёффер мог не опасаться, что гестапо будет читать его почту. Он написал епископу Беллу («Мои мысли почти всегда с Вами и Вашими соотечественниками-христианами… Когда мы снова увидимся? Бог знает…») и сестре Сабине («Не можешь представить, как радостно мне иметь возможность написать тебе лично после… всего, что вы пережили за последний год»).

Самой важной частью поездки стал визит в Женеву, где располагался Всемирный совет церквей. Бонхёффер провел неделю с генеральным секретарем Виллемом Виссер’т Хоофтом, богословом Нидерландской реформаторской церкви, принимавшим активное участие в экуменическом движении и сопротивления нацизму. С помощью сотрудников Всемирного совета был составлен документ «Некоторые соображения касательно послевоенного устройства». Документ призывал Церкви играть более важную миротворческую роль в таких странах, как Германия, Франция и Италия. Целый день они обсуждали проблему еврейских беженцев и известия из оккупированной Франции.

Виссер’т Хоофт и Бонхёффер почти десять лет бывали на одних и тех же экуменических конференциях, хорошо знали друг друга, но лично встречались лишь однажды[472]. В конце марта 1939 года оба оказались в Лондоне, и Бонхёффер решил познакомиться через епископа Белла[473]. Они недолго побеседовали на вокзале Паддингтон. В то время Бонхёффер думал об отъезде из Германии, чтобы избежать призыва. К Виссер’т Хоофту он относился с глубоким уважением и хотел получить его совет в этой сложной ситуации.

Тогда Бонхёффер решил поехать в Нью-Йорк и почти сразу же вернулся в Берлин. Встретившись с ним в Швейцарии спустя два года, Виссер’т Хоофт с радостью узнал, что политические взгляды пастора и отношение к Гитлеру не изменились. Беллу он сказал, что находит это «замечательным», учитывая, что Бонхёффер живет в такой замкнутой и репрессивной стране[474].

Конечно, в Германии проявлять негативное отношение к нацизму было опасно. Когда 24 марта 1941 года Бонхёффер вернулся из Швейцарии, его ожидало письмо от Вильгельма Иде, президента Палаты по литературе — подразделения цензурной Палаты культуры, находившейся под контролем Геббельса.

Пастору Бонхёфферу уже было запрещено выступать публично, но в письме говорилось, что теперь ему «запрещена и любая писательская деятельность»[475]. Этого следовало ожидать. Несколько месяцев назад было объявлено, что все богословы, чтобы публиковать свои труды в Германии, должны присоединиться к Палате по литературе. Бонхёффер заполнил все документы, прося либо принять его, либо сделать исключение и позволить и дальше писать самостоятельно. Обе просьбы были отклонены.

Вот таким было его макабрическое существование. Как V-Mann абвера он мог представлять интересы государства за рубежом. Как частному лицу ему было запрещено выступать и печататься. Господин Иде писал, что это объясняется «отсутствием доказательств политической благонадежности»[476].

35

Печальные обстоятельства

Бонхёффер пробыл в Германии всего неделю, когда Гитлер еще больше усугубил его страдания. Тридцатого марта в Рейхсканцелярии собралось двести офицеров вермахта. Фюрер выступил перед ними с очередной двухчасовой речью, в которой сообщил о новой директиве: в декабре он отдал своим ведущим военным советникам приказ «сокрушить Советскую Россию в ходе быстрой кампании»[477]. Пакту о ненападении 1939 года пришел конец.

Гитлер предпочел отказаться от планов нападения на Британию с воздуха, суши и моря и переключиться на покорение Советского Союза, о чем давно мечтал. Дата вторжения пока не была назначена, но фюрер однозначно дал понять, что операция «Барбаросса» станет «войной на уничтожение» и потребует «полного уничтожения… коммунистической власти»[478]. Германским офицерам придется «преодолеть… личные угрызения», поскольку в ходе такой войны страдания гражданских лиц неизбежны. Вскоре фельдмаршал Вильгельм Кейтель, командующий вооруженными силами, выпустил указ, согласно которому солдаты могут забыть о формальностях и казнить любого, кого заподозрят в подрывной деятельности. По сути этот приказ был узакониванием убийств.

Британские самолеты сократили количество налетов на Берлин, но полностью от них не отказались. Ганс фон Донаньи купил дом в Потсдаме, в тридцати километрах к юго-западу от города. Он надеялся, что там его семья будет в безопасности. Увы, безопасных мест более не осталось. Донаньи и Мольтке с отчаянием смотрели, как закон втаптывается в грязь. Оба юриста пребывали в подавленном настроении. В мае Донаньи написал своей жене Кристине письмо, в котором выражал сомнение, что когда-либо сможет «вести полезную жизнь, в которой будет хозяином самому себе». Будущее представлялось очень мрачным. «А самое печальное, что все то, что обогащает человеческую жизнь, медленно, но неуклонно исчезает»[479].

Это мрачное письмо Донаньи написал в тот день, когда один из бывших семинаристов его зятя отправился в концлагерь Дахау. Хорст Турман был пастором в городке близ Бонна. Он осмелился оспорить мнение одного из прихожан о том, что Адольф Гитлер — добрый христианин и в качестве доказательства упомянул убийства мирного населения в Польше. Прихожанин тут же донес на Турмана в гестапо.

Вильгельм Канарис тоже был мрачен. Жестокости в Польше внушали ему отвращение. Он поддерживал Донаньи и Мольтке в их желании заставить немецких солдат исполнять Женевскую конвенцию, а не приказы Кейтеля. После неудавшейся попытки переворота в 1939 году Канарис отдалился от заговорщиков. Теперь у него был собственный совет. Порой было трудно, а то и невозможно сказать, является ли он преданным, но своеобразным нацистом, подсыпающим подрывной «песок в механизм» планов Гитлера, или пытается в одиночку, как Дон Кихот, предотвратить мировую войну. Какова бы ни была причина, абвер в своем докладе значительно завысил британскую военную мощь. Канарис сообщил Гитлеру, что у Черчилля 39 дивизий, готовых отразить вторжение, — в действительности же их было около 16 или около того[480]. Фюрер никогда не говорил, как эти раздутые цифры повлияли на его решение отказаться от операции «Морской лев» и переключиться на Россию.

Фельдмаршал Кейтель был уверен, что в Испании Канарис сознательно работал против Германии. Гитлер хотел получить доступ на Пиренейский полуостров, чтобы атаковать Гибралтар, «заморскую территорию» Британии с 1713 года. Узкий Гибралтарский пролив имел колоссальное стратегическое значение — он обеспечивал выход из Средиземного моря в Атлантический океан. Канарис служил в Мадриде в морской разведке еще в молодости и свободно говорил по-испански. Он хорошо знал страну и генералиссимуса Франко.

Гитлер поручил адмиралу заручиться согласием Франко на нападение на Гибралтар. Канарис провел в Испании значительную часть июля, августа, ноября и декабря 1940 года. Он строил планы нападения на Гибралтар, вел переговоры с Франко и его генералами о военной поддержке в обмен на вооружение. Но ничего так и не случилось.

Канарис тогда отклонился от сценария и мягко предложил Франко сохранять нейтралитет. Когда в сентябре в Рим приехал министр внутренних дел Испании Рамон Серрано Суньер, Канарис поручил Йозефу Мюллеру передать ему личную просьбу: «Адмирал просит вас сообщить каудильо [Франко], что ему хотелось бы, чтобы Испания не вступала в игру… У нас практически нет надежды победить в войне»[481].

Франко выводил Гитлера из себя, давая обещания, но медля с их исполнением. В результате Британия сохранила Гибралтар — оплот военной внешней политики страны.

Сомнений в намерении Канариса спасать голландских евреев не было. Он делал это, сидя за столом. Весной 1941 года в жизни Германии сложились новые печальные обстоятельства. В марте офицер СС Адольф Эйхман возглавил новый, более агрессивный департамент по делам евреев — подразделение главной службы безопасности в Берлине. До вступления в нацистскую партию Эйхман занимался торговлей бензином, а потом с головой ушел в решение еврейского вопроса. Именно он отвечал за классификацию евреев, принятие антисемитских законов и переселение евреев. Государственная политика насильственной эмиграции в другие страны сменилась насильственной депортацией внутри границ Рейха. В октябре 1940 года Эйхман руководил переселением почти семи тысяч евреев с юга Германии в оккупированную Францию. Это было лишь начало скорбного пути.

Преодолеть трудности с визами очень быстро стало практически невозможно. Посредники, которые (за весьма приличные деньги) обеспечивали эмиграцию евреев из Рейха, видели, как их бизнес рушится прямо на глазах. Владелец транспортной и туристической компании в Амстердаме Гарри Хамахер рассказал об этом майору Вальтеру Шульце-Бернетту, главе отделения абвера в Нидерландах, такому же противнику нацистов, как и адмирал Канарис. Вместе они выработали взаимовыгодное решение, которое могло бы спасти многие жизни.

Абвер отчаянно нуждался в агентах в Северной, Южной и Центральной Америке. Хамахер считал, что сможет найти голландских евреев, готовых на разведывательную работу в обмен на безопасный транзит за океан. Кроме того, и другие евреи будут заинтересованы в последней коммерческой возможности покинуть Нидерланды. Им нужно было лишь заплатить Хамахеру 750 рейхсмарок и сделать вид, что они агенты абвера[482]. Абвер располагал мастерской по изготовлению документов, где можно было сделать столько фальшивых виз, сколько понадобится.

Это деликатное соглашение зависело от готовности адмирала Канариса его одобрить. Шульце-Бернетт рассказал ему о плане, и вскоре Канарис завуалированно одобрил его: «Благодарю за присланные сигары. Они меня очень порадовали»[483].

Первый поезд, перевозивший беженцев в рамках операции «Аквилар» (лишь немногие из них действительно были еврейскими агентами абвера), отправился из Амстердама в Мадрид 11 мая 1941 года. Имелись определенные ограничения: два чемодана на человека и никаких ювелирных украшений. Второй поезд выехал 15 мая, а третий — 18 мая. Еврей, знакомый с самым высокопоставленным генералом вермахта в Нидерландах, подал заявление на визу Хамахера. Экономический консультант нацистов Гельмут Вольтат назвал еще 11 евреев. Таким образом, в мае на поездах было переправлено около двухсот пассажиров, которые направлялись в США, на Кубу, в Аргентину и полдесятка других стран, где они могли жить безбоязненно[484].

Нужны были новые визы, но ждать их пришлось несколько месяцев. Война приобрела новый неожиданный поворот.

Гитлер назначил дату и время нападения на Советский Союз: воскресенье, 22 июня, три часа утра. Накануне вечером Хельмут фон Мольтке написал жене из Берлина. Он отметил, что чувствует себя словно в конце декабря: «Мне кажется, что завтра начнется новый год. Завтра все будет по-другому, и многое обрушится на нас, и нам придется этому противостоять»[485].

Канарис дважды предупреждал британцев — один раз через Йозефа Мюллера по ватиканскому каналу, а второй через Галину Шиманскую, полячку, которой он помог бежать в Швейцарию с детьми. Теперь Шиманская была секретарем польской миссии в Берне и работала на британскую разведку.

Уинстон Черчилль лично предупредил Иосифа Сталина, что Гитлер собирается напасть на Советский Союз. Сталин не поверил.

Зато 22 июня сомнений не осталось. Ранним утром на территорию страны вошли три миллиона немецких солдат. Фронт растянулся больше чем на полторы тысячи километров. Пехоту поддерживали три тысячи танков, семь тысяч пушек тяжелой артиллерии и две с половиной тысячи самолетов. Это было величайшее вторжение в истории.

В Советской России, как и в Германии, все перевернулось.

36

Видеть звезды

Уильям Ширер в Берлине писал статью, которую вряд ли пропустила бы немецкая цензура. И он вернулся к этой работе, как только оказался в Нью-Йорке. В феврале 1941 года Ширер написал большую статью для журнала Life о «фантастических убийствах милосердия» в Германии. Неназванный источник рассказывал о «казнях десятков тысяч психически неполноценных людей… которых забирали из частных и государственных лечебниц»[486]. Газета Christian Science Monitor сообщила об этих убийствах в марте, а New Republic — в мае. В июне в Reader’s Digest была опубликована статья Ширера «Милосердная смерть». Эта публикация совпала с выходом его книги «Берлинский дневник», сразу же ставшей бестселлером.

Статьи в американских газетах стали основанием для суровой проповеди, которую произнес в августе Клеменс фон Гален, католический епископ немецкого Мюнстера. Он осудил нацистское правительство, которое поставило страну на скользкий путь государственной эвтаназии. «В Министерстве внутренних дел и Министерстве здравоохранения никто даже не пытается скрыть тот факт, что огромное множество психически больных уже были сознательно уничтожены и многие еще будут убиты, — сказал епископ[487]. — Необходим лишь дополнительный тайный приказ, чтобы метод, разработанный для психически больных, распространили на других „непродуктивных“ людей»[488].

Би-би-си передала в эфир выдержки из этой проповеди. Тысячи экземпляров текста проповеди были распространены в Германии[489]. Ханс Остер прочел это и сказал епископу Галену: «Во всех наших церквях должно быть множество таких людей, и вдвое больше — в вермахте»[490].

Многие нацисты считали, что епископ Гален зашел слишком далеко — его необходимо казнить. Но Гитлер решил, что это политически неприемлемо, а потому просто поместил епископа под своеобразный домашний арест. Генрих Гиммлер издал приказ об отмене программы Т-4 — теперь убийства совершали в обстановке строжайшей секретности и чуть реже.

В определенной степени Гитлер потерял интерес к программе. Опасения епископа Галена оказались оправданны — нацисты нашли новых «непродуктивных людей», подлежащих уничтожению. Эскадроны смерти СС уничтожали евреев, цыган и коммунистов. Перед этой кампанией бледнели совершенные в Польше зверства. На сей раз СС использовали новое «оборудование» — газенвагены, автомобили, в чей фургон закачивался угарный газ, медленно убивая запертых внутри людей.

В конце августа Дитрих Бонхёффер во второй раз отправился в Швейцарию по заданию абвера. Он провел там месяц — по большей части в Базеле, Цюрихе и Женеве. Он вновь встречался с Карлом Бартом, Альфонсом Кёхленом и Виллемом Виссер’т Хоофтом. Он стал коммивояжером немецкого заговора — о результатах его работы можно судить по записке одного из сотрудников Виссер’т Хоофта: «Поразительные известия. Планы оппозиции по устранению Гитлера и свержению нацистского режима начинают выкристаллизовываться»[491].

На самом деле до реализации заговора было еще далеко. Большинство немецких офицеров были слишком заняты наступлением на Восточном фронте. Армия преодолевала сотни километров по территории Советской России. Виссер’т Хоофт с удивлением услышал, что Бонхёффер сравнивает Гитлера с Наполеоном Бонапартом. В 1812 году Наполеон вторгся в Россию, но из-за того, что недооценил противника и не учел особенностей русской зимы, в итоге вернулся в Париж, потеряв практически всю свою армию. Бонхёффер был уверен (или по крайней мере изображал уверенность), что Гитлера ждет то же.

«Это начало конца, — сказал пастор. — Старик оттуда никогда не выберется»[492].

Предсказание Бонхёффера было не единственным, вызывавшим изумление. Как-то вечером, когда пастор и представители Всемирного совета церквей отдыхали после работы, кто-то спросил, о чем он молится в эти сложные времена. Бонхёффер ответил не задумавшись: «Должен признаться, что я молюсь о поражении своей страны, потому что верю: это единственный для нее способ расплатиться за страдания, которые она причинила миру»[493].

Увы, молитвы не могли избавить мир от Адольфа Гитлера. Во время совещаний Бонхёффер и Виссер’т Хоофт обсуждали возможности мирных переговоров, которые могли бы начаться после переворота. Бонхёффер сказал, что заговорщики собираются «уничтожить нацистскую систему», обеспечить равные права и свободу вероисповедания для всех[494]. Он также указал, что требованиями абсолютного разоружения британские чиновники и средства массовой информации снижают шансы на организацию переворота. Куда лучше, если союзники пообещают прекратить военные действия, если Гитлер будет свергнут.

Свои идеи Бонхёффер и Виссер’т Хоофт изложили в документе, который голландский теолог отправил своим контактам в Британию. Однако это оказался очередной выстрел в молоко. Дипломатический климат в Лондоне был холоднее русской зимы. Бонхёффер и другие заговорщики в абвере не знали, но несколькими месяцами раньше премьер-министр Уинстон Черчилль приказал всем британским государственным службам игнорировать любые обращения немецких оппозиционных групп. «Нашей реакцией на подобные запросы или предложения, — сказал Черчилль, — с этого момента должно быть абсолютное молчание»[495].

До отъезда из Швейцарии Бонхёффер написал письмо Джорджу Беллу. Он испытывал «определенный оптимизм» и считал, что скоро наступят лучшие времена и они смогут увидеться. «Какой это будет странный день», — добавил он[496]. А потом пастор вернулся домой и увидел то, чего не видел раньше: по улицам Берлина ходили сотни евреев с нашитыми на одежду шестиконечными желтыми звездами. Никаких «лучших времен»… Пока Бонхёффер отсутствовал, нацисты приняли закон, согласно которому с сентября 1941 года все немецкие евреи старше шести лет должны были публично подчеркивать свою этническую принадлежность и носить желтую звезду Давида.

Были и другие печальные новости. Мольтке получил с русского фронта сообщение от военного врача: 6-я армия проводит испытания разрывных пуль на евреях-заключенных[497]. Из-за мягкого или полого наконечника эти пули наносили чудовищный урон. Гаагская конвенция по международному праву запретила использование разрывных пуль в военных действиях более сорока лет назад. Эксперимент 6-й армии Мольтке назвал «верхом бесстыдства и безнравственности»[498]. Но сделать ничего было нельзя — верховное командование откровенно игнорировало условия Гаагской конвенции. Мольтке решил бороться самостоятельно. Он составил меморандум за подписью Канариса и распространил его среди военачальников. В нем говорилось, что в интересах Германии принять предложение советского правительства о соблюдении условий Гаагской конвенции по обращению с военнопленными. Иначе говоря, необходимо отказаться от актов «возмездия» и «наказания».

Но фельдмаршал Кейтель уже одобрил насилие, в том числе убийство советских военнопленных. В конце сентября 1941 года он попросту пренебрег меморандумом Канариса, посчитав документ реликтом. На полях Кейтель написал: «Эти возражения продиктованы военной концепцией рыцарского ведения войны»[499].

По мнению вермахта, защита гражданского населения тоже устарела. Через неделю после того как Кейтель отверг требование о защите военнопленных, эскадроны смерти СС вошли в Киев. В городе проживало 900 тысяч человек. С помощью немецких солдат и коллаборационистов эсэсовцы принялись систематически вычислять местных евреев. Мужчинам, женщинам и детям было приказано взять с собой теплую одежду, документы, деньги и другие ценности и собраться в урочище Бабий Яр на западе Киева. Уже в Бабьем Яру евреям приказали раздеться, сдать ценности и встать перед вырытыми ямами. А после этого всех расстреляли из пулеметов. За два дня непрерывных расстрелов в ямах покоились тела 33 771 еврея.

Доклады о жестокости нацистов и чудовищная статистика ложились на стол Хельмута фон Мольтке. Чувствуя, что нужно активнее бороться с нацизмом, он сформировал круг интеллектуалов. Они собирались небольшими группами и пытались определить политическое, экономическое и культурное будущее Германии после Адольфа Гитлера. Намерения этих консервативных христиан были благородны, но преждевременны. Нет смысла говорить о перестройке горящего дома, пока не потушен огонь.

Один из членов кружка Мольтке в конце сентября привел пастора Гарольда Пёльхау. Мольтке пастор сразу понравился. Через неделю Пёльхау пришел один. Мольтке хотел больше узнать о необычном служении в тюрьме Тегель. Пёльхау сообщил, что узников в тюрьме становится все больше и нагрузка на него растет. Прямо перед уходом он узнал, что утром будут казнены еще пять человек. Скорее всего, они встретят смерть стоически. За восемь лет тюремного служения Пёльхау видел лишь одного человека, потерявшего самообладание.

Мольтке не мог понять, как самому пастору удается сохранить стойкость духа. Об этом он писал жене: «Для меня загадка, как человек, который неделя за неделей видит столько казней, сумел сохранить душу нетронутой и даже пребывать в хорошем настроении»[500].

Желтые звезды ознаменовали новый этап репрессий. Осенью 1941 года Гитлер уступил желаниям Йозефа Геббельса и других лидеров партии. Он одобрил депортацию немецких евреев в гетто и лагеря на востоке, преимущественно в Польше, а также в оккупированных городах Литвы и Советской России. Департамент Адольфа Эйхмана начал очистку Берлина 14 октября. Полторы тысячи евреев тут же получили уведомления о том, что у них есть несколько дней, чтобы собраться и составить опись своего имущества.

На следующий день Ханс Остер и Ганс фон Донаньи пришли в квартиру Мольтке. Приказ о депортации сильно повлиял на них. Они решили попросить Бонхёффера и юриста Исповедующей церкви Фридриха Перельса срочно проанализировать эту программу. Как быстро она будет осуществляться? Можно ли как-то предсказать, когда и кому будут отправлены уведомления о депортации? Бонхёффер и Перельс составили «Доклад о депортации неарийского населения» за пять дней. В нем говорилось, что «отчаяние беспрецедентно», и следующий этап депортации может начаться 23–28 октября[501].

В таких чудовищных условиях Бонхёффер задумался о судьбе Шарлотты Фриденталь, секретарши центрального офиса Исповедующей церкви. Крещеная лютеранка, с родителями евреями, она была идеальным кандидатом на депортацию. Двоюродная сестра Фриденталь жила в Лозанне.

Бонхёффер заболел пневмонией, а потому никак не мог путешествовать. Пастор снабдил другого члена Исповедующей церкви, Вильгельма Ротта, верительными письмами ко всем своим коллегам в Швейцарии, которые могли бы помочь. Необходимо немедленно получить визу для Фриденталь и двух других христиан неарийского происхождения. Ротт отправил письмо Альфонсу Кёхлину с вопросом, нельзя ли добиться от правительства смягчения иммиграционных правил для трех немцев, находящихся в отчаянном положении. Он неловко добавлял: «Их еврейское происхождение на первый взгляд совершенно неочевидно»[502].

Добиться помощи от базельской полиции и директора отделения швейцарской полиции в Берлине удалось другу Бонхёффера, Карлу Барту. Фриденталь получила и въездную визу, и вид на жительство. Удача наконец улыбнулась ей — в американском консульстве она стояла в очереди на визу целых два года.

Увы, удача изменчива. Двадцать третьего октября служба безопасности Рейха выпустила документ, в котором говорилось, что Генрих Гиммлер «издал приказ, по которому эмиграция евреев прекращается немедленно… Разрешение на эмиграцию отдельных евреев может быть получено в отдельных, совершенно исключительных случаях»[503].

Приоткрывшаяся было дверь захлопнулась. Шарлотте Фриденталь не суждено оказаться в Швейцарии. Теперь она могла покинуть Германию только на депортационном поезде.

37

Летняя гроза

Хельмут фон Мольтке писал много писем. Поскольку он происходил из очень знаменитой немецкой семьи, гестапо не просматривало его переписку. И все же он был настолько откровенен в высказывании собственных мыслей и чувств, что его жена, Фрейя, прятала письма в ульях в поместье Крайзау. Вечером 21 октября, берясь за перо, Мольтке пребывал в печальном настроении. «Этот день принес столько ужасных известий, что я не могу спокойно писать», — начал он[504].

Бенито Муссолини решил подражать Гитлеру и отправил итальянскую армию в Албанию и Грецию. Немецкая армия дала отпор и установила собственный контроль над этими странами, а также над расчлененной Югославией. Мольтке сообщили, что немецкие солдаты сожгли дотла сербскую деревню и убили две тысячи жителей. В Греции произошло то же самое — нацисты казнили 220 мужчин. В начале недели из Берлина выехали первые депортационные поезда. Мольтке страдал. Ему казалось, что он должен прикладывать куда больше усилий, дабы положить конец жестокостям и кровопролитию. Недавно он получил статистику с Восточного фронта: каждый день там погибали или получали ранения пятнадцать тысяч советских и шесть тысяч немецких солдат… Десять русских и четыре немца каждую минуту. И это только на поле боя!

В письме к Фрейе он задавался вопросами: «Как я могу знать о происходящем и спокойно сидеть за столом в теплой квартире и пить чай? Разве не становлюсь и я виновником всего происходящего? Что я отвечу, когда меня спросят: „А что ты делал все это время?“».

Он знал, что худшее еще впереди. «Все это лишь летняя гроза — грядет настоящая буря».

Как-то в ноябре в кабинет Ганса фон Донаньи в абвере пришел необычный посетитель — еврей. Жена Фрица Арнольда была арийкой, и это избавляло его от необходимости носить желтую звезду. Иначе он просто не смог бы войти в здание[505]. Ветерану Первой мировой войны Арнольду было 47 лет. На войне он потерял правую ногу и теперь носил деревянный протез, из-за чего сильно хромал[506]. Шесть лет назад он попросил Донаньи помочь — тогда власти запретили евреям заниматься правом. В то время Донаньи работал у Франца Гюртнера в Министерстве юстиции. Ему удалось добиться отсрочки отмены лицензии — но и только. Арнольду пришлось стать неофициальным юристом и обслуживать только евреев.

На сей раз он обратился к Донаньи по поводу своего престарелого друга Юлиуса Флисса. Как и Арнольд, Флисс был ветераном войны — получил ранение в голову, из-за чего ослеп на один глаз и мучился сильнейшими головными болями. Как и Арнольду, ему было запрещено заниматься правом. Флисс и Арнольд были христианами, но по нацистским законам считались этническими евреями. Еврейский совет Берлина недавно сообщил Флиссу, что он сам, его жена и девятнадцатилетняя дочь включены в списки на депортацию. Неизвестна была лишь дата. Фриц Арнольд хотел узнать, не может ли Донаньи помочь Флиссам. И его семье тоже. Их дни в Берлине явно сочтены.

До того как лишиться лицензии, Юлиус Флисс считался одним из лучших адвокатов Берлина, и Хельмут фон Мольтке его хорошо знал. К Мольтке он тоже обратился. Вместе с Донаньи Мольтке начал искать лазейки, которые позволят исключить Флиссов и Арнольда из депортационных списков.

Двенадцатого ноября Мольтке пришел к Флиссам. Те жили в девятикомнатной квартире на Курфюрстендамм, на берлинских Елисейских Полях. У него была повариха и горничная. Он был одним из немногих евреев, у кого остался личный телефон. Флиссы вели комфортную жизнь и не хотели с ней расставаться. Но Мольтке и Донаньи все еще не нашли способа избежать депортации. Юлиусу Флиссу было семьдесят пять лет. Лысый, с седой бородкой, он выглядел весьма достойно. Но в таком возрасте он уже не мог расстаться с привычной жизнью и под дулом пистолета грузиться в поезд. Мольтке он сказал, что они с женой собираются покончить с собой, когда станет известна дата депортации. Но юная Доротея не хотела умирать. Она собираласьбороться.

Мольтке не знал, серьезно ли говорит о самоубийстве Флисс, но сразу же сказал: «Господин Флисс, если что-то случится, ваша дочь поедет в Крайзау».

Пока они беседовали, с военного завода вернулась Доротея. Она работала по одиннадцать часов и получала 47 пфеннигов в час. Флисс представил ее «графу Мольтке», который обратился к Доротее «любезная фройляйн» и поцеловал ей руку.

Когда несколькими неделями раньше в штаб абвера пришел Арнольд, Ганс фон Донаньи рассказал об их положении своей жене Кристине. Он ничего не мог сделать, когда власти лишили этих людей средств к существованию, а теперь не представлял, как спасти их от депортации. Но он был преисполнен решимости помочь им: «Я не позволю, чтобы с этими людьми что-то случилось… Только через мой труп»[507].

Любое решение должно было быть необычным. За шесть месяцев, прошедших со времен операции «Аквилар», когда абвер помог голландским евреям бежать из Нидерландов, все изменилось. Легальная эмиграция стала невозможна. Депортация была равносильна уничтожению: в польском городе Хелмно создали первый нацистский лагерь смерти. Заключенных убивали в мобильных газовых камерах.

Кроме того, все находились под постоянным наблюдением. Идеолог решения «еврейского вопроса» Адольф Эйхман узнал об операции «Аквилар» и фальшивых шпионах абвера. Он тут же отправил телеграмму шефу гестапо в Дюссельдорфе: «Довожу до вашего сведения, что недавние эвакуационные перевозки сопровождались значительным числом вмешательств отдельных офицеров вермахта в защиту евреев… основанием к тому являлся тот факт, что евреев можно использовать в интересах абвера… Не могу избавиться от подозрений, что в большинстве подобных случаев за прошениями стояли личные интересы».

Эта телеграмма была зловещим раскатом грома. Все немцы боялись привлечь внимание Эйхмана или гестапо. Предостерегающий плакат на стене квартиры фон Мольтке следовало поправить. «Враг подслушивает… и подсматривает!».

38

Окончательные решения

Япония и Соединенные Штаты обменялись декларациями об объявлении войны 8 декабря 1941 года — после того, как японцы устроили бомбардировку Пёрл-Харбора, военной базы США на Гавайях. В тот же день в польском Хелмно открылся лагерь смерти. За месяц нацисты уничтожили здесь пять тысяч евреев и австрийских цыган — все заснули вечным сном в газовых камерах. Одиннадцатого декабря Германия объявила войну Соединенным Штатам. Через неделю разъяренный неспособностью армии взять Москву Адольф Гитлер сместил нерешительного главнокомандующего Вальтера фон Браухича и назначил на этот важнейший пост великого военного тактика-самоучку, которым всегда восхищался, — самого себя. Но кто же виноват? Разве не Гитлер приказал Браухичу приостановить летнее наступление на Москву и сосредоточиться на Украине? Приказ о взятии Москвы был отдан лишь в октябре. Дитрих Бонхёффер оказался прав: как и Наполеон, Гитлер попал в ловушку суровой русской зимы. Не готовые к морозам солдаты теряли силы и боеспособность.

В декабре случилось то, чего заговорщики из абвера боялись, но надеялись избежать, — началась мировая война. В Европе. В Северной Африке. На Тихом океане. В январе 1942 года в берлинском районе Ванзее состоялось совещание пятнадцати высокопоставленных нацистов. Председательствовал «белокурая бестия» Рейнхард Гейдрих. Среди участников были Адольф Эйхман, шеф гестапо Генрих Мюллер и госсекретарь Министерства юстиции Роланд Фрейслер.

Совещание продолжалось всего полтора часа — участники быстро, деловито и спокойно обсудили, как регулировать движение барж по Рейну. Но потом следующая тема — окончательное решение еврейского вопроса, то есть массовый геноцид, — вызвал ажиотаж. Гейдрих хотел добиться от всех участников согласия с определением еврейства, условиями депортации в лагеря смерти и преимуществами истребления людей газом, а не пулями. Согласно подсчетам, во всех оккупированных странах, а также в Великобритании нужно было истребить 11 миллионов евреев.

Когда совещание завершилось, достопочтенные господа расслабились за коньяком и светской беседой.

Окончательное решение еврейского вопроса сделало вопрос спасения евреев первоочередным. Ганс фон Донаньи сумел поместить подругу Бонхёффера Шарлотту Фриденталь под защиту абвера, что дало ей какую-то передышку. Он попросил Канариса написать Адольфу Эйхману о Юлиусе Флиссе и его смелости во время Первой мировой войны. Эйхман прислушался, и семью Флиссов из списков на депортацию вычеркнули — но лишь на время. Донаньи отчаянно пытался помочь Флиссам и Арнольдам выехать из Германии. В двух семьях насчитывало семь человек. Кодовым названием плана спасения стало «Операция 7».

Занимаясь этим делом, Донаньи подвергал себя серьезному риску. Гестапо следило за ним. Его почту просматривали, а телефон прослушивали[508]. Нужно было проявлять повышенную бдительность. Семья Донаньи жила в пригороде Берлина, совсем рядом с рекой Хафель. Когда кому-то нужно было поговорить о заговоре, Ганс фон Донаньи предлагал приплывать к нему на лодке под покровом темноты[509]. Кроме того, он решил, что хранить «Хроники позора» в банковской ячейке небезопасно. Стоит найти более надежное место. К этому времени все представители оппозиции точно знали, что нужно проявлять осторожность — одного лишь приглушенного тона и кодовых слов уже недостаточно. Некоторые из тех, кто слушал Би-би-си, прежде чем выключить приемник, переключались на другую станцию[510]. Другие не делали никаких записей. Ульрих фон Хассель, аристократ, бывший посол в Италии, хранил свой дневник в банке от чая, закопанной в саду[511]. Кларита фон Тротт, жена Адама фон Тротта, входившего в круг Хельмута фон Мольтке, держала рядом с постелью коробок спичек — если полиция нагрянет ночью, она успеет сжечь компрометирующие документы[512].

Офицер генерального штаба группы армий Центр, полковник Хеннинг фон Тресков, мерз на русском фронте. Он присоединился к заговорщикам абвера в октябре — довольно поздно — и предложил новую стратегию. «Забейте ящик стола любовными письмами, — сказал он однажды своему секретарю, — гестапо больше всего интересуется личной жизнью людей»[513].

Донаньи с головой ушел в «Операцию 7». Канарис дал добро и даже кое-чем помогал, однако он был занят другими вещами — или не занят. В мае 1942 года фельдмаршал Кейтель приказал Канарису осуществить диверсию на французской военно-морской базе в Тулоне[514]. По условиям договора об оккупации, Франция сохранила свой флот, но суда были практически заперты в порту. Немецкая армия вторглась в Северную Африку, и Кейтель не хотел, чтобы хоть какие-то военные корабли ускользнули и оказались на плохо охраняемой французской военной базе в Алжире или, что еще хуже, присоединились к британскому флоту.

Канарис заверил, что у него есть отличный диверсант, которому нужно несколько дней и запас взрывчатки, чтобы потопить лучшие корабли тулонского флота. Странное описание должно было прозвучать комплиментом: «Отважный, истинный моряк — для него нет невозможного, даже если он сидит на унитазе».

Кейтель вышел от Канариса в полной уверенности, что все под контролем. Адмирал же повернулся к полковнику Эрвину фон Лахузену, главе диверсионного отдела, и заявил: «Конечно, мы не будем делать ничего подобного».

Другой приказ нового главнокомандующего Канарис выполнил. Гитлер хотел дать понять, что Германия готова вести войну на американской земле. Он приказал Канарису готовить абвер к диверсионной кампании. Адмирал поручил это задание лейтенанту Вальтеру Каппе. Тот был верным гитлеровцем. Он служил в диверсионном отделе и руководил тренировочным центром шпионажа и саботажа. Нацисты располагали информацией о сотнях экспатов, которые вернулись в Германию из Соединенных Штатов. Каппе проанализировал эти списки и выбрал восьмерых, кто мог бы отправиться на вражескую территорию и осуществить операцию «Пасториус».

Эти люди абсолютно свободно говорили по-английски и много времени провели в Америке. Двое были гражданами США. Каппе устроил для них трехнедельный тренировочный курс по использованию взрывчатки и диверсионным приемам. Абвер обеспечил их фальшивыми водительскими правами и свидетельствами о рождении, а также выдал 175 тысяч долларов США наличными. Группа отправилась с базы подводных лодок во французском Лорьяне в мае 1942 года. Целей было немало: алюминиевые заводы, шлюзы на реке Огайо, гидроэлектростанция на Ниагарском водопаде, вокзалы и многое другое. Четверо диверсантов высадились на южной оконечности Лонг-Айленда 12 июня, вторая группа — близ Джексонвилла, штат Флорида, 17 июня.

К 27 июня все восемь человек были арестованы, не успев ничего совершить ни одной диверсии — разве что кто-то из них ущипнул американскую официантку. Один из диверсантов во всем сознался и стал сотрудничать с ФБР, следом «раскололся» еще один. Они быстро выдали все детали операции «Пасториус»[515]. Президент Рузвельт потребовал устроить заседание военного трибунала в Вашингтоне — впервые после убийства Авраама Линкольна. (Суд занял всего тридцать дней, все восемь диверсантов были осуждены, шестеро казнены на электрическом стуле, а двое получили длительные тюремные сроки.)

Об арестах писали все газеты. Фюрер был в ярости. Он вызвал Канариса и Лахузена в «Волчье логово», ставку близ Восточного фронта[516]. Провал операции «Пасториус» выставил нацистов идиотами. Конечно же Гитлер не мог этого вынести. Как можно было так позорно провалиться? Неужели в абвере нет опытных оперативников? Откуда взялись эти идиоты? Канарис заметил, что все восемь диверсантов были членами нацистской партии, но эти оправдания пропали втуне. «Если речь идет о качестве работы, — орал Гитлер, — нанимайте евреев или уголовников!»[517]

Канарис и Лахузен покаянно понурили головы, затем отсалютовали и вернулись в Берлин. На обратном пути адмирал хмыкнул. «Вы слышали? — обратился он к Лахузену. — Нанимайте евреев или уголовников!»

Если бы Гитлер только знал. Именно это и собирался сделать Ганс фон Донаньи в ходе «Операции 7»: нанять евреев.

Фрица Арнольда и Юлиуса Флисса решили сделать фальшивыми оперативниками абвера — по той же схеме, что и Дитриха Бонхёффера. Формально им предстояло собирать информацию в Швейцарии, на самом же деле это был способ вырваться на свободу. Арнольд и Флисс должны были перебраться за океан. Поскольку Арнольд и Флисс были на задании правительства, им разрешили взять с собой супруг и детей.

Донаньи занялся подготовкой псевдошпионов. Он хотел, чтобы они были знакомы с элементарными шпионскими трюками, например с исчезающими чернилами. Фриц Арнольд решил, что ему действительно придется работать на нацистов ради спасения собственной жизни. «Я не стану этого делать», — категорически отказался он[518].

«Нет, — ответил Донаньи, — вам не придется этого делать. Вы должны лишь притвориться». Миссия абвера — лишь прикрытие. Никто не будет контролировать псевдошпионов. Как только Арнольды и Флиссы пересекут границу Швейцарии, они смогут исчезнуть с радаров.

Детали Донаньи стал разрабатывать план весной 1942 года. Специалист по международному праву Мольтке помог с визами[519]. Остер решил финансовые вопросы. Канарис переговорил с шефом гестапо Генрихом Мюллером, чтобы полиция не вмешивалась. Чем дольше они планировали, тем грандиознее становилась «Операция 7». Бонхёффер попросил включить в список Шарлотту Фриденталь. Канарис хотел защитить свою соседку и двух ее дочерей. Их имена тоже включили в список. К Канарису обратился друг врача-еврейки. Доктора Илзе Ренненфельд и ее слепого мужа тоже внесли в список.

В результате «Операция 7» превратилась в «Операцию 14», что значительно повысило риск и осложнило работу. Каждый, кто покидал Германию, должен был иметь чистый паспорт. «Агентам» также требовалось представить финансовые документы, побывать в полиции, налоговой службе и службе занятости, чтобы доказать свою «чистоту». Необходимо было избавиться от всех активов — вывезти из страны разрешалось только собственную одежду. Вдобавок требовалось убедить Генриха Гиммлера, что использовать евреев в качестве агентов абвера — это хорошая идея. В июне Канарис обедал с Гиммлером и за десертом получил разрешение на «Операцию 7». В конце концов, сам Гитлер сказал, что можно использовать евреев. Поверил Гиммлер этому или просто решил закрыть глаза, роли не играло, по крайней мере для Фрица Арнольда и Юлиуса Флисса.

Впрочем, одобрение немецкой стороны — это лишь половина уравнения. Швейцарские власти тоже ставили препятствия. Страна напрочь закрыла свои двери для иммигрантов. Донаньи и Остер вели переговоры, чтобы получить какие-то визы. Во многом они полагались на контакты Дитриха Бонхёффера в религиозной среде. В августе Донаньи под псевдонимом доктор Доннер отправился в Цюрих. Он вез рекомендательное письмо от Бонхёффера Альфонсу Кёхлину: «Могу ли я просить вас о большой услуге? Пожалуйста, примите моего зятя… и помогите ему советом и поддержкой в ситуации, которая очень близка нашим сердцам»[520].

Умолять не пришлось. Кёхлин с радостью согласился помочь тем, кто нуждался в визе в рамках «Операции 7». Карл Барт — тоже. Это помогло заручиться поддержкой главы иммиграционной полиции Генриха Ротмунда. Двери распахнулись, но петли стоило смазать — например, деньги. Швейцария принимала иммигрантов, но при определенных условиях. Прибывающие по иммиграционным визам не имели права работать и при этом должны были предоставить доказательства финансовой состоятельности. Также требовалось заплатить значительную сумму за оформление документов.

Донаньи твердо решил, что беженцы по «Операции 7» не должны начинать новую жизнь в нищете. Они заслужили компенсацию за собственность и имущество, конфискованные нацистским правительством. Вместе с Остером они принялись за дело. По их оценкам, ценность конфискованного имущества составляла 100 тысяч долларов, и они перевели соответствующую сумму из оперативных фондов абвера на счет в Цюрихе. Заговорщик Ганс Гизевиус, который теперь был агентом абвера, занимал должность вице-консула Германии в Цюрихе. Когда евреи оказались в Швейцарии, Гизевиус снял эти 100 тысяч долларов в американской валюте и разделили средства между семьями — после того как швейцарское правительство забрало свои 28 тысяч[521].

Первой отправилась Шарлотта Фриденталь. Ей было проще — она получила швейцарскую визу год назад, и подавать новое прошение было не нужно. Ее виза истекала 5 сентября 1942 года. Вечером 4 сентября Шарлотта собирала вещи и уже хотела срезать желтую звезду с пальто, но тут в групповой дом, куда ее отправили как еврейку, пришел Ганс фон Донаньи. Он сказал, что лучше путешествовать со звездой — во избежание возможных проблем[522]. Фриденталь послушалась совета.

Шарлотта отправлялась с вокзала Анхальтер, одного из самых оживленных вокзалов Берлина. Отсюда среди прочего отправлялись депортационные поезда. Фриденталь знала, что, сложись ее жизнь иначе, она поехала бы не в Базель, а в один из лагерей смерти. Ощутив вкус свободы, она заняла место в одном из незанятых спальных купе, предназначенных только для арийцев. Она свернула пальто так, чтобы было не видно желтой звезды, и подложила его под голову как подушку.

Поезду предстояло преодолеть порядка 800 километров. Последняя проверка документов в Германии была на станции Вайль-ам-Рейн. Сердце Шарлотты тревожно билось.

Когда поезд прибыл в Базель, солнце уже встало. Начался новый день. Шарлотта направилась к паспортному контролю, и тут двое работников вокзала заметили звезду на ее пальто. «Можете снять звезду, — с улыбкой сказал один из них. — Вам повезло!» В Швейцарии носить желтые звезды не требовалось[523].

Остальные семьи в рамках «Операции 7» прибыли в Базель 29 сентября. Только взрослая дочь Фрица Арнольда задержалась до декабря. Арнольд пришел в штаб абвера, чтобы поблагодарить Вильгельма Канариса за все, что он сделал. С Гансом фон Донаньи все сердечно распрощались на вокзале. Впрочем, он сделал вид, что все так, как должно быть. «Я лишь исполнил свой долг, — сказал Донаньи, — свой долг перед Германией»[524].

Агент абвера сопровождал двенадцать евреев до Базеля, чтобы все прошло нормально. Поездка прошла спокойно, но отъезд был связан с трагедией. Швейцария отказывалась принимать иммигрантов преклонного возраста, поэтому восьмидесятилетней теще Юлиуса Флисса, матери и теще Фрица Арнольда пришлось остаться в Германии[525]. А вот для депортации возраст значения не имел. Все три пожилые женщины получили уведомление о депортации.

Накануне отъезда группы «Операции 7» из Берлина были арестованы горничная Флисса, еврейка, и его сестра Грета. Их отправили в концлагерь. Адольф Эйхман и гестапо посылали Канарису и Донаньи недвусмысленный сигнал: задача немецкого правительства — убивать евреев, а не спасать их.

39

Война и любовь

Изначально в «Операции 7» Дитрих Бонхёффер играл вспомогательную роль, поскольку на четыре месяца слег с пневмонией. Он лечился в родительском доме в Берлине, а позже в загородном поместье Рут фон Кляйст-Ретцов в Кляйн-Кроссине. Во время болезни он немного писал — и много волновался. А вдруг он потеряет защиту абвера из-за эскалации войны?[526]

Опыт семинаристов Финкенвальде, которых призвали и отправили воевать в Советскую Россию, добавлял тревоги. В феврале 1942 года Бонхёффер получил два откровенных письма от бывших студентов. Эрих Клаппрот писал, что из его подразделения в сто пятьдесять человек в живых остались лишь сорок[527]. Им приходилось воевать в жуткие морозы — температура опускалась ниже тридцати градусов. Одежда примерзала к телу. «Много дней мы не могли даже помыть рук. От мертвых тел мы шли есть, а потом снова брались за оружие». Во втором письме была описана еще более жуткая картина: моральное разложение затронуло даже самых благочестивых. «В середине января нашему подразделению пришлось за день расстрелять пятьдесят военнопленных, потому что мы были на марше и не могли вести их с собой, — писал Эрвин Сандерс. — Женщин и детей подозревали в снабжении партизан продовольствием. Мы расстреляли их. От этих людей нужно было избавиться, чтобы не рисковать жизнями немецких солдат… За последние три недели нам пришлось сжечь много деревень… Но при всем этом остается чудесным утешением знать, что Христос присутствует повсюду в Своей прощающей любви»[528].

Из России Клаппрот и Сандерс не вернулись. Они погибли в том же году.

Когда Бонхёффер выздоровел, зять вновь привлек его к работе в абвере. Сложная ситуация складывалась в оккупированной Норвегии. В феврале нацисты поставили во главе государства своего человека, Видкуна Квислинга. Квислинг уничтожил независимость церквей и создал свой вариант гитлерюгенда. В знак протеста уволились тысяча учителей, а также все семь лютеранских епископов. Через три дня был арестован лютеранский епископ Осло, Эйвинд Бергграв.

Десятого апреля Донаньи послал в Норвегию Бонхёффера и фон Мольтке. Официально они должны были проверить, насколько опасны гражданские беспорядки для оккупантов и поддержания порядка в стране. В действительности же задачей Бонхёффера и Мольтке было оказать моральную поддержку норвежскому сопротивлению и по возможности осторожно склонить немецкую армию и Видкуна Квислинга ослабить хватку. Помощь врагу всегда считалась преступлением, за которое положена смертная казнь. Бонхёффер эту опасность осознавал. Перед отъездом из Берлина он оставил Эберхарду Бетге письмо: «На всякий случай пишу, чтобы ты знал: я хочу, чтобы ты когда-нибудь унаследовал мои книги, музыкальные инструменты и картины»[529].

Бонхёффер и Мольтке провели в Осло четыре дня. Не испытывая недостатка в деньгах, они остановились в роскошном Гранд-отеле, где ежегодно проводился банкет по случаю вручения Нобелевской премии мира. Представители норвежского сопротивления им понравились — небольшая группа пасторов вели с ними разговоры о политике до половины первого ночи. Бонхёффер советовал твердо стоять на своем и не уступать — лидерам Немецкой церкви этого сделать не удалось. Мольтке встречался с военными и гражданскими членами нацистского правительства. Он обедал с генералом Николаусом фон Фалькенхорстом, который спланировал и осуществил вторжение в Норвегию и оставался командующим немецкими войсками в этой стране. Именно он отвечал за контроль над населением. «Ужасная работа, — писал Мольтке жене. — Он не способен слушать, его речь — это всегда монолог. Он рассказывает дурацкие истории и поразительно глуп»[530].

Мольтке сообщил Фрейе, что миссия увенчалась успехом, «как в официальной, так и в неофициальной части»[531]. Отчасти успех объяснялся простым совпадением. Когда Мольтке и Бонхёффер были в Осло, Генрих Гиммлер приказал освободить епископа Бергграва из тюрьмы и перевести под домашний арест. Величайшим разочарованием стало то, что спутники не сумели поладить между собой, хотя оба были истинными христианами и антифашистами. Мольтке находил Бонхёффера скучным, Бонхёффер считал, что расходится с Мольтке по фундаментальным политическим вопросам[532]. Интересно, что самым непоколебимым пацифистом был юрист, а не проповедник. Мольтке все еще был против любых планов убийства Гитлера.

Чтобы оправдать свое нахождение в рядах абвера, Бонхёфферу приходилось собирать разведывательную информацию за пределами Германии — вернее, имитировать бурную деятельность. Через три недели после возвращения из Норвегии он вновь отправился в Швейцарию, хотя особой нужды в этом не было. В Цюрихе он встретился с Альфонсом Кёхлином и обсудил логистику «Операции 7». Восемь дней он провел в гостинице на Женевском озере, читая гранки последней книги Карла Барта — 899-страничное дополнение к его серии «Догматика Церкви». Двадцать пятого мая он посетил Барта в Базеле. Они слушали Би-би-си, когда передали новость о том, что Россия и Британия собираются подписать соглашение об отказе о проведении сепаратных мирных переговоров с Германией. Так Гитлер не сможет вбить клин между союзниками. «Что ж, — сказал Бонхёффер Барту, — теперь все кончено»[533].

Проведя две недели в Швейцарии, пастор вернулся в Берлин. Через день пришло известие о гибели Рейнхарда Гейдриха. Главе службы безопасности и автору «окончательного решения еврейского вопроса» было тридцать восемь лет. Временный правитель Богемии и Моравии — регионов бывшей Чехословакии, жестокий нацист, он быстро заслужил прозвище Пражский Мясник. Двадцать седьмого мая небольшая группа чешских борцов за свободу совместно с британскими диверсантами подстерегла его кабриолет «мерседес» и кинула ручную гранату. Граната взорвалась на заднем сиденье — и убила Мясника. В отместку за убийство Гейдриха нацисты расстреляли 1300 гражданских лиц и сровняли с землей соседний городок Лидице. Трудно сказать, почему адмирал Канарис отправился на похороны Гейдриха — из профессиональной преданности, личной симпатии или по иным причинам. Жене Гейдриха он отправил письмо: «Сегодня я потерял верного друга»[534].

Прошло всего трое суток с момента возвращения Бонхёффера в Берлин, а ему снова пришлось паковать вещи. Будучи в Швейцарии, он узнал, что епископ Джордж Белл отправился в Швецию с визитом доброй воли по поручению британского Министерства информации. Тридцать первого мая Белл собирался встретиться со шведскими богословами в Северном экуменическом институте чуть севернее Стокгольма.

Упускать такую возможность было нельзя. Член британской палаты лордов, с симпатией относящийся к немецким заговорщикам, прибыл с длительным визитом в нейтральную страну. Бонхёффер сообщил о визите Белла Донаньи и Остеру. Те велели ему немедленно садиться в самолет и убедить своего старого друга оказать поддержку заговору. Получать визу по обычным каналам времени не было, поэтому друг Хельмута фон Мольтке, Адам фон Тротт, работавший в Министерстве иностранных дел, сделал Бонхёфферу документы дипломатического курьера: «Носитель данного документа, господин Бонхёффер, отправляется в Стокгольм 30 мая 1942 года с официальными документами и багажом Министерства иностранных дел. Вышеупомянутому Бонхёфферу необходимо предоставить все необходимое для данной поездки»[535].

Северный экуменический институт занимался политикой церковной и обычной, а потому имел неформальные связи с антифашистским сопротивлением в Германии и Норвегии. Институт относился к фонду Сигтуна и располагался в особняке с видом на красивое озеро. Здание напоминало средневековый монастырь. Аркады с колоннами и сад во внутреннем дворике располагали к спокойному созерцанию. Дитрих Бонхёффер прибыл к Сигтуну без предупреждения 31 мая. Богословы тепло приняли его — с большинством пастор был знаком.

Кроме Джорджа Белла здесь присутствовали три члена Северного экуменического института, Вильгельм Виссер’т Хоофт из Всемирного совета церквей и Ганс Шенфельд — немецкий экономист, лютеранский пастор, директор по исследовательской работе ВСЦ. Шенфельд жил в Женеве и много лет работал в иностранном отделе Евангелической церкви Германии (ныне Reichskirche). До вторжения в Польшу в 1939 году он поддерживал нацистскую партию, из-за чего часто спорил с диссидентами вроде Бонхёффера. Зная, как опасно немцу общаться с членом британского парламента, Шенфельд не стал записываться в гостевую книгу. Бонхёффер указал только свои инициалы.

Разговоры о немецком сопротивлении велись день и ночь. Собравшиеся с горечью отмечали, что возможность заговора становится все более призрачной, и все же надеялись на поддержку союзников. В личной беседе Джордж Белл попросил Бонхёффера назвать имена немецких заговорщиков — конкретика могла помочь ему преодолеть стену безразличия британского правительства. Бонхёффер согласился, хотя, как заметил Белл, неохотно — отчасти потому, что не знал ключевых игроков. Он назвал Людвига Бека, Карла Гёрделера, двух профсоюзных лидеров, экономиста Ялмара Шахта и пятерых генералов, хотя трое из них не поддерживали заговор[536]. В открытой дискуссии о послевоенном будущем Германии после поражения нацистов Бонхёффер изумил всех, сказав, что мир невозможен без боли: учитывая ужасы, творимые Гитлером, понадобится «акт покаяния»[537]. Он считал необходимой оккупацию Берлина союзниками.

На следующий день Бонхёффер, Шенфильд и Белл продолжили переговоры в Стокгольме, а затем все разъехались по домам. Эта встреча глубоко тронула Бонхёффера. Он три года не видел Джорджа Белла. Перед отъездом из Стокгольма пастор написал Беллу письмо — из Германии подобное было уже не сделать. «Эти дни навечно сохранятся в моей памяти как лучшие в жизни, — писал Бонхёффер. — Дух товарищества и христианского братства поддерживает меня в самые мрачные времена. И даже если будет хуже, чем мы надеемся, свет этих дней никогда не угаснет в моем сердце… Пожалуйста, молитесь за нас. Нам это нужно»[538].

Вернувшись в Лондон, епископ Белл описал встречу в большом документе. В этом документе он затронул не только прежние вопросы (возвращение оккупированных территорий после смещения Гитлера), но также сформулировал новые (формирование европейской армии, куда будет входить и вермахт). Тридцатого июня Белл передал этот документ, список участников заговора, названных Бонхёффером, и заявление Ганса Шенфельда министру иностранных дел Энтони Идену. Семнадцатого июля он получил ответ. Это был безупречно вежливый и невероятно сильный удар под дых: «Никоим образом не выражая сомнения в наилучших намерениях ваших информаторов, — писал Иден, — должен сообщить, что отправка им какого-либо ответа не послужит национальным интересам»[539].

Белл написал еще раз. Он просил Идена пересмотреть свое решение: «Если в Германии есть люди, готовые повести войну против чудовищной тирании нацистов изнутри, вправе ли мы игнорировать их и лишать надежды?»[540]

Министр Иден остался холоден. Копию своего документа с приложениями Белл также передал американскому послу Джону Уинанту. Тот заявил, что передаст документ в Госдепартамент в Вашингтоне. Никакого ответа Белл так и не получил.

Отчитавшись о поездке в Норвегию в штабе абвера, Дитрих Бонхёффер отправился в поместье Рут фон Кляйст-Ретцов, чтобы поработать над книгой. И тут он ощутил то тепло, которого так не хватало в Осло. Странно, но ощутил он это чувство в общении с восемнадцатилетней внучкой Рут, которая только что окончила школу. Мария фон Ведемейер приехала ненадолго. Поначалу присутствие пастора Бонхёффера ее задевало, но поскольку он был старым другом семьи, Мария и Дитрих вскоре поладили. Впрочем, буквально через пару дней Мария уехала домой, так и не поняв, что очаровала пастора.

Темноволосая, с высокими скулами, Мария держалась с юношеской уверенностью. Она была привлекательна, хотя и не слыла красавицей. Мария не отличалась модной в те времена худобой — один из родственников Бонхёффера говорил, что «в нашей семье ее вряд ли оценили бы высоко»[541]. Ее родителям принадлежала большая ферма в нескольких сотнях километров от города Патциг на севере Германии. В семье было семеро детей. Мария, третья дочь, любила читать и играть на скрипке. Она увлекалась верховой ездой, охотой и стрельбой — ее любимое ожерелье было сделано из оленьих зубов, а не из жемчуга. Очень живая, общительная, самостоятельная и энергичная — полная противоположность Дитриха. Он всегда был спокойным, склонным к созерцанию, педантичным… и вдобавок вдвое старше Марии. Иногда он отправлял грязное белье домой, чтобы экономка матери все перестирала и перегладила. Впрочем, противоположности притягиваются. Пастор Бонхёффер никак не мог забыть фройляйн фон Ведемейер.

В конце июня Бонхёффер и Ганс фон Донаньи на две недели поехали в Венецию и Рим, чтобы попытаться возобновить ватиканские связи. К ним присоединился Вильгельм Шмидхубер из мюнхенского отделения абвера. Ханс Остер побаивался проблем с его «теневыми» операциями — Шмидхубер активно покупал и продавал на черном рынке валюту, драгоценности и картины. Месяц назад немецкие таможенники в Чехословакии арестовали некоего Давида, одного из агентов Шмидхубера. Его задержали на пражском вокзале, где он пытался продать 10 тысяч американских долларов по высокому курсу. В его портфеле лежали конверты с именами Шмидхубера и его партнера по черному рынку Хайнца Икрата, который также работал в Мюнхене на абвер.

Интерес полиции ко всему, что хотя бы отдаленно было связано с абвером, подвергало опасности всех заговорщиков под защитой Вильгельма Канариса. Донаньи не хотел, чтобы кто-то копался в финансовых документах «Операции 7». Если Давид обвинит Шмидхубера, придется приложить все усилия, чтобы информация не дошла до штаба абвера. Но Шмидхубер не отличался остротой ума. Ханс Остер сообщил Канарису очевидное: болтливый Шмидхубер «с легкостью отправит нас на виселицу»[542].

Из Италии Бонхёффер вернулся в поместье Рут фон Кляйст-Ретцов, а не в Берлин. Из поезда в Венецию он написал Эберхарду Бетге, который знал о его влюбленности в Марию фон Ведемейер. После той первой встречи они больше не виделись. «Если дальнейшие встречи невозможны, — писал Бонхёффер, — приятные воспоминания о нескольких очень ярких моментах, несомненно, растворятся в мире неисполнимых фантазий… Я до сих пор сам еще не все понимаю и ничего не решил»[543].

Обычно Бетге был хорошим другом и советчиком, но на сей раз Бонхёфферу стоило выбрать другого корреспондента. После переезда в Берлин у Бетге начался роман с племянницей Дитриха, Ренатой Шлейхер, дочерью его старшей сестры Урсулы. Бетге было тридцать три, Ренате — шестнадцать. Каковы шансы? Удивительно: два неразлучных друга, два пастора-холостяка, для которых не существовало ничего, кроме работы, одновременно влюбились в девушек-подростков.

Рут фон Кляйст-Ретцов, друг Дитриха Бонхёффера и покровитель Исповедующей церкви, вышла замуж в 1886 году, когда ей исполнилось девятнадцать лет. Муж был на тринадцать лет ее старше и происходил из прусской семьи военных. До свадьбы они встречались лишь трижды. Это был скорее поощряемый брак, нежели брак по расчету — весьма характерно для высшего света Германии. Юрген умер молодым от болезни почек, и его жена в тридцать лет осталась вдовой с пятью детьми. Рут фон Кляйст-Ретцов обрадовалась влюбленности пастора Бонхёффера в ее внучку, а вот ее дочь, Рут фон Ведемейер, чувств матери не разделяла. И дело не только в разнице в возрасте. Уж очень неподходящее время для романа. 22 августа 1942 года отец Марии погиб под Сталинградом. Ганс фон Ведемейер воевал в Первую мировую войну с будущим канцлером Германии Францем фон Папеном, который позже стал крестным отцом Марии. Ганса призвали в гитлеровскую армию в возрасте пятидесяти одного года, и в этой войне удача ему изменила.

Бонхёффер никогда прежде не влюблялся, но был уверен, что Мария фон Ведемейер создана для него. Он ухаживал за ней все лето и осень — очень деликатно и церемонно. Это был роман в письмах, своего рода почтовый менуэт, исполняемый «фройляйн фон Ведемейер» и «пастором Бонхёффером» — так они обращались друг к другу в письмах. Все изменилось в октябре. У Рут фон Кляйст-Ретцов обнаружили заболевание глаз. Требовались анализы, операция и послеоперационный уход. Она решила оперироваться в больнице Святого Франциска в Берлине и попросила Марию пожить у тети и побыть ее компаньонкой и сиделкой.

Мария согласилась. К ее удивлению, пастор Бонхёффер очень часто заходил в больницу. Когда он навещал бабушку, Мария долго беседовала с ним. Как-то днем он пригласил ее вместе пообедать в кафе «Алоиз» — пожалуй, самое безопасное место в Германии. Хозяин, Алоиз Гитлер, был сводным братом Адольфа.

В середине октября племянник Бонхёффера, Ганс-Вальтер Шлейхер, получил повестку. Рюдигер и Урсула Шлейхер жили рядом с родителями Дитриха. Они устроили проводы сыну. Пришла и Мария. Так семья Бонхёффер впервые поняла, что Мария и Дитрих больше чем знакомые. В тот день они говорили о военной службе. Дитрих сказал, что, если война несправедлива, некоторые чувствуют себя обязанными не браться за оружие и активно противодействовать происходящему.

Мария почти ничего не знала о его политических взглядах и столкновениях с нацистской властью. Вечером она записала в дневнике: «пастор Бонхёффер» очень разумно говорил об «отказе от военной службы по убеждениям», хотя, поскольку ее отец недавно погиб за свою страну, подобный пацифизм кажется ей «ужасной» идеей[544]. На следующий день она, подумав, добавила, что «такие люди, как Дитрих… имеют право быть полезными для Германии иным образом и должны избегать военной службы как можно дольше».

Через одиннадцать дней на русском фронте погиб брат Марии, Максимилиан. Ему было двадцать лет. Всего четыре года назад Бонхёффер провел его конфирмацию. Бабушка Рут пригласила пастора на мемориальную службу в Патциге, но Рут фон Ведемейер приглашение отменила, считая, что ему лучше держаться подальше от Марии, пока семья в трауре.

Фройляйн фон Ведемейер написала «пастору Бонхёфферу» письмо с извинениями — она «абсолютно ничего» не знала о решении матери не приглашать его[545]. В ответном письме он поблагодарил ее за «приятную ясность» и отметил, что молится, чтобы «очень скоро» Господь вновь соединил их. «Чувствуете ли вы то же, что и я?.. Не могу даже подумать иначе»[546].

В свои сорок четыре года Рут фон Ведемейер была по возрасту куда ближе Дитриху Бонхёфферу, чем он ее дочери. И ей было легко «думать иначе». Девятнадцатого ноября она позвонила пастору в Берлин и потребовала, чтобы тот перестал писать ее дочери. Через несколько дней Бонхёффер приехал в Патциг и попросил руки Марии. Одобрения он не получил. Фрау Ведемейер потребовала, чтобы влюбленные как следует все обдумали и год не встречались. Расстроенный Бонхёффер ответил: «Год — это очень долго»[547].

Пастор написал Эберхарду Бетге, объяснил ситуацию и добавил: «Думаю, я бы мог настоять на своем, если бы захотел. Нужно было объясниться лучше»[548]. Впрочем, он чувствовал, что будет неправильно давить на женщину, которая только что потеряла мужа и сына. Нужно лишь подождать год, чтобы любовь вновь расцвела. В тот же день Мария записала в дневнике, что благодаря вмешательству матери она теперь может «дышать свободно» и «отложить все раздумья, намерения и тревоги»[549]. И все же она не отрицала тот «невероятный факт», что пастор Бонхёффер хочет жениться на ней.

40

Шпионы повсюду

Пускай личная жизнь Бонхёффера замерла, но война продолжалась. Благодаря «Операции 7» некоторые евреи благополучно покинули Германию. В октябре 1942 года один из знакомцев Хельмута фон Мольтке в правительстве, только что вернувшийся из Польши, рассказал, что лагерь уничтожения в Треблинке значительно расширил возможности по умерщвлению узников газом. Каждый день там «обрабатывали» шесть тысяч евреев. Летом немецкая армия начала наступление в России. Сталинград вот-вот должен был пасть, но из-за попыток Гитлера воевать везде и сразу немцы все никак не могли его взять. Генерал Франц Гальдер, начальник генерального штаба сухопутных войск и нерешительный заговорщик, оказался удобным козлом отпущения: в сентябре Гитлер отправил его в резерв. В ноябре русские перешли в контрнаступление, отсекли 6-ю армию от 4-й танковой дивизии. В результате обе немецкие армии оказались в окружении.

Заговорщики попытались сыграть на падении боевого духа. Карл Гёрделер тайно побывал в Советской России. Ханс Остер и его подчиненные в абвере обеспечили его необходимыми документами[550]. Гёрделер встретился с фельдмаршалом Гюнтером фон Клюге и полковником Хеннингом фон Тресковом из группы армий Центр, которые в то время оккупировали Смоленск. Они поклялись арестовать Гитлера, когда тот вновь приедет на фронт. Через несколько недель Клюге безо всяких объяснений изменил решение. Вскоре пошли слухи, что Гитлер выплатил генералам солидную премию, чтобы заручиться их поддержкой. Говорили, что в октябре Клюге получил к шестидесятилетию чек на 250 тысяч рейхсмарок[551].

За несколько месяцев Дитрих Бонхёффер успел поучаствовать в полудюжине встреч с немецкими религиозными лидерами и учеными. Они обсуждали роль Церкви после войны и структуру послевоенного правительства — очередные прекрасные мечты. В конце ноября Бонхёффер присутствовал на двух совещаниях небольшой группы заговорщиков абвера, куда входили Гёрделер, Донаньи и принц Луи-Фердинанд, старший внук кайзера Вильгельма II. Некоторые заговорщики хотели видеть принца Луи во главе восстановленной немецкой монархии.

Одно из совещаний проходило в доме зятя Бонхёффера, Рюдигера Шлейхера, юриста Министерства авиации Геринга. Второе — в доме Клауса Бонхёффера. Тот был одержим секретностью — он отказывался обсуждать любые действия, связанные с заговором, по телефону или в письмах. Только личные встречи, желательно вечером. Клаус настаивал, чтобы члены его семьи вели себя осторожно, но те не всегда его слушались. Эмми, жена Клауса, однажды обсуждала политические вопросы с соседкой в очереди в магазине. «Они начали душить евреев газом и сжигать их в концлагерях», — сказала Эмми[552]. Продавец услышал эти слова и посоветовал фрау Бонхёффер «не распространять сплетни о жестокостях». Бесстрашная Эмми ответила: «Все должны об этом знать. Это правда».

Вечером она рассказала обо всем мужу, думая, что он будет гордиться ее антифашистской позицией. Но он пришел в ярость. «Ты совсем сошла с ума?! Мы живем в диктатуре. Общество не знает о газовых камерах и крематориях». Если кто-то донесет гестапо, власти заинтересуются, откуда Эмми Бонхёффер узнала о происходящем. А это поставит под угрозу не только их с мужем жизни, но и жизнь Ганса фон Донаньи, потому что он единственный из родных и друзей, у кого есть доступ к подобной информации.

Клаус сказал жене, что рядовой гражданин не может противостоять нацистскому правительству. Не стоит вести битву, в которой невозможно победить. «То, что ты сделала, равносильно самоубийству».

У Клауса Бонхёффера были основания для подобной бдительности. Заговорщики знали, что власть все больше опасается внутреннего врага. В октябре Донаньи и Дитрих Бонхёффер отменили поездки по стране, поскольку один из надежных источников в СС, Артур Небе, сообщил, что гестапо пристально следит за ними. Двадцать седьмого ноября Донаньи вылетел в Италию, что не должно было вызвать подозрений. Он хотел предупредить советников Папы Римского о расследовании дела о черном рынке, которое привлекло нежелательное внимание к абверу и, возможно, к его связям с Ватиканом.

Дела Шмидхубера шли неважно. Донаньи и Остер предложили затаиться на время. Он с женой покинул Мюнхен и остановился в небольшом городке в Тирольских Альпах, но 31 октября 1942 года итальянская полиция арестовала его по требованию немецких властей. Его экстрадировали и, поскольку он был офицером-резервистом люфтваффе, поместили в военную тюрьму в Мюнхене. Примерно в то же время, когда Донаньи вылетел в Рим, Шмидхубера перевели в штаб гестапо в Берлине для более сурового допроса — это сулило большие неприятности.

Были и другие причины для беспокойства. За несколько недель до перевода Шмидхубера в Берлин полковник Манфред Рёдер, судейский юрист люфтваффе, допрашивал Донаньи о деле, связанном с черным рынком. Судейские юристы выполняли в военных судах разные обязанности, но чаще всего были следователями и прокурорами. Донаньи знал, что Рёдер — человек злобный и весьма агрессивный. Плохо, что дело Шмидхубера попало в его руки. Меньше всего Гансу фон Донаньи хотелось, чтобы делами абвера занимался человек, заслуживший прозвище Ищейка Гитлера[553].

Рёдера занимал вовсе не Шмидхубер. Больше всего ему хотелось выявить базирующуюся в Берлине группу предателей и шпионов. Россыпь звезд в созвездии антифашистских ячеек, действующих в Германии, Бельгии, Франции и Швейцарии, необходимо уничтожить. В гестапо эти ячейки называли «Красной капеллой». В этом была своя логика. Большинство групп имели доступ хотя бы к одному коротковолновому радиоприемнику. Радисты связывались с помощью азбуки Морзе и сигнала, напоминающего наигрывание мелодии на пианино или рояле. Рации называли роялями, радистов — пианистами, лидеров групп — дирижерами, а сами группы — оркестрами[554]. Некоторые заговорщики испытывали симпатии к политике Советской России и имели связи в СССР, другие — нет. Поскольку красный цвет ассоциировался с коммунистической партией, а нацисты ненавидели большевиков, заговорщиков-«оркестрантов» стали называть «Красной капеллой».

Одним из берлинских «дирижеров» был Арвид Харнак. Его арестовали, и он ожидал суда в штабе гестапо на Принц-Альбрехтштрассе. В подвале этого здания имелась «домашняя тюрьма» на тридцать девять камер. В одной из них держали Вильгельма Шмидхубера. Харнак был племянником видного лютеранского богослова и историка Церкви, жившего неподалеку от Паулы и Карла Бонхёффер, Адольфа фон Харнака[555]. Обе семьи входили в круг берлинской интеллигенции и хорошо друг друга знали. У них были и общие корни: Арвид был дальним кузеном Дитриха и Клауса Бонхёфферов.

Дело «Красной капеллы» стало первым в нацистской Германии делом о группе Сопротивления. Большинство адвокатов не хотели иметь с этим ничего общего, поэтому семья Харнак обратилась к Клаусу Бонхёфферу. Не согласится ли он представлять интересы Арвида в суде? Вне всякого сомнения, семья пребывала в отчаянии — Клаус был юристом «Люфтганзы» и не занимался уголовными делами[556]. Клаус отказался — слишком уж рискованно. Если прокуроры заинтересуются им, вскроются его собственные связи с Сопротивлением. Для Клауса Бонхёффера участие в процессе «Красной капеллы» стало бы настоящим самоубийством.

Арвида Харнака с женой арестовали в сентябре. Милдред Фиш Харнак была гражданкой США, уроженкой Милуоки. Они познакомились и поженились в середине 1920-х, когда Арвид по стипендии Рокфеллера работал в Висконсинском университете в Мадисоне. В Германию супруги уехали в 1929 году. Милдред писала докторскую диссертацию по американской литературе, преподавала, занималась переводами. Юрист Арвид работал в Министерстве экономики.

Харнаки были вхожи в круг берлинской интеллигенции. Их знали художники, писатели, преподаватели и чиновники… Когда канцлером стал Гитлер, многие представители богемы обратились к политике. Участники салонов стали распространять антифашистские листовки. Арвид Харнак нашел родственную душу — Харро Шульце-Бойзена, молодого лейтенанта люфтваффе. Со временем участники салона, в который были вхожи Харнаки, занялись настоящим шпионажем. Накануне июньского вторжения Гитлера в Россию Харнак передавал информацию об экономике, торговых соглашениях и военных планах Германии в американское посольство[557]. У него сложились приятельские отношения с разведчиком советского посольства в Берлине[558]. Харнак познакомил его с Шульце-Бойзеном. Советской разведке передавали ценную информацию — например, о том, как Вильгельм Канарис сумел сделать агентом абвера начальника генерального штаба Шарля де Голля. Несколько месяцев Харнаки передавали секретные данные о планах неожиданного вторжения в СССР: какие железные дороги будут бомбить, кого поставят управлять оккупированными территориями. В середине июня они предупредили русских о том, что вторжение произойдет со дня на день.

Первые звоночки от шпионской сети абвер получил летом 1941 года. Большим достижением стал перехват зашифрованных радиосообщений Москвы и советского агента в Брюсселе. В этих сообщениях упоминалась группа Харнака и Шульце-Бойзена в Берлине[559]. Спустя год гестапо провело расследование. Осенью 1942 года 120 человек арестовали[560]. Семьдесят пять подозреваемых обвинили в измене, в том числе Харнака и его жену. Вскоре Арвид узнал, что такое «интенсивные допросы», проводимые на верхних этажах штаба гестапо. Допросы были настолько интенсивными, что как минимум один из отчаявшихся узников попытался выброситься из окна. Другой разбил очки и попытался покончить с собой, проглотив осколки. Харнака периодически приводили в «комнату Сталина» — «уютную» камеру пыток на верхнем этаже, где его избивали кнутами, выламывали пальцы и зажимали ноги в испанском сапоге.

Харнаки, лейтенант Шульце-Бойзен, его жена и два армейских офицера вошли в число двенадцати обвиняемых, чьи дела рассматривали совместно на первом суде по делу «Красной капеллы»[561]. Поскольку трое обвиняемых служили в армии, а самые серьезные обвинения включали в себя военный шпионаж, дело рассматривал государственный военный суд, а судебный юрист Манфред Рёдер выступал главным обвинителем. Суд начался 15 декабря и продлился четыре дня. Обвинительное заключение заняло восемьсот страниц. Восемьсот страниц лжи и сфабрикованных показаний. Обвиняемых Рёдер называл «профессиональными игроками, коммунистическими фанатиками, взбесившимися интровертами и наркоманами, разочарованными буржуа, принципиальными анархистами, людьми, чей единственный мотив — это страстное желание выделиться, коммунистическими преступниками, действовавшими в качестве курьеров, агентов и диверсантов, дезертирами и эмигрантами».

Суд был закрытым. Пять судей (из них только двое были профессиональными судьями, оставшиеся трое — обычными офицерами) выслушали свидетелей только со стороны обвинения. Интересы обвиняемых представляли двое запуганных адвокатов. Одним из видных свидетелей выступил адмирал Вильгельм Канарис, отъявленный ненавистник коммунистов и Советской России. Он заявил, что предательские действия «Красной капеллы» привели к гибели ста тысяч немецких солдат. Это было совершенно дикое заявление — далеко не факт, что информация «Красной капеллы» хоть как-то повлияла на ход войны.

Полковник Рёдер мог вообще не вызывать свидетелей — исход суда был предрешен. Девятнадцатого декабря судьи вынесли вердикт: «пианисты» виновны по всем статьям. Рёдер потребовал вынесения смертных приговоров всем — восьми мужчинам и четырем женщинам. Судьи вынесли смертный приговор десяти обвиняемым, но помиловали Милдред Харнак и еще одну женщину — их ожидало тюремное заключение. Согласно приговору Милдред Харнак обманным путем втянули в «мир социалистических идей»[562].

Когда зачитывали приговор, Арвид вздохнул с облегчением. Он умрет, но его жена будет жить. Милдред предстояло провести в камере всего шесть лет.

41

Казнь нации

Третий рейх был империей тюрем. Миллионы людей так или иначе оказывались в заключении: кто-то — в тюремных борделях, которые обслуживали нацистских офицеров, другие — в еврейских гетто, тюрьмах, каторжных лагерях, концлагерях и лагерях смерти[563]. В одном только Берлине насчитывалось около десятка обычных тюрем. В четырех из них, в том числе в Плётцензее и Тегеле, содержалось не менее полутысячи заключенных. Большинство обвиняемых попадали в лапы системы через военный, гражданский народный или «специальный» суды. Последний даже не пытался изображать беспристрастность и справедливость. Свидетели защиты на процессы не допускались. Обвиняемым не давали слова. Стенограмм заседаний не вели. Присяжных, естественно, не было. Большинство процессов длились всего несколько часов.

В августе 1942 года Роланд Фрейслер покинул пост в Министерстве юстиции и стал президентом народного суда, то есть верховным судьей. Он был воплощением сурового лица нацистского закона, соблюдаемого жестко, а то и жестоко. Худой, с окаймленной темными волосами лысиной, в ярко-красной судебной мантии, он выглядел и вел себя как безумный король. Даже Гитлер не любил находиться в его обществе[564]. «Бесноватый Роланд» с наслаждением унижал обвиняемых в суде, прежде чем вынести вердикт, который почти всегда был обвинительным и сопровождался смертным приговором. С момента прихода Гитлера к власти смертные приговоры стали выноситься все чаще и чаще. В 1933 году в Германии казнили 64 человека[565]. К 1939 году количество смертных приговоров выросло до 329, к 1941 — до 1291. Фрейслер пришел в народный суд в 1942 году, и количество смертных приговоров к концу года выросло до 4457 — и вряд ли этот показатель снизился бы в будущем[566].

Вызвать гнев государства было очень легко. Марианна Киршнер работала на военном заводе в Берлине. Она рассказала коллеге анекдот, не самый лучший: Гитлер и Геринг стоят на берлинской радиовышке, и Гитлер говорит, что хочет сделать что-то, чтобы берлинцы улыбнулись. «Почему бы тебе не спрыгнуть?» — предлагает Геринг[567].

Коллега донесла на Марианну полиции, и та предстала перед народным судом. Она признала, что действительно рассказала анекдот, но объяснила, что была вне себя, потому что на советском фронте недавно погиб ее муж. «Бесноватый Роланд» не знал жалости. В вердикте он написал: «Как вдова павшего немецкого солдата, Марианна Киршнер пыталась подорвать нашу волю… делая злонамеренные замечания о фюрере и немецком народе… Честь ее навсегда растоптана, и она должна быть казнена»[568]. Он недрогнувшей рукой послал Киршнер на гильотину.

Для казней требовались палачи. В нацистской Германии должность палача была гражданской — причем зачастую наследственной. Большую часть работы выполняли три старших палача, но порой к работе привлекали десять палачей и тридцать восемь помощников. Они относились к своим мрачным обязанностям серьезно: надевали черные сюртуки, черные галстуки-бабочки, черные цилиндры и белые перчатки. Зарплата была невелика, но за каждую казнь они получали дополнительно 65 рейхсмарок. Правительство тоже не упускало своего: родственникам казненных выставляли счет за казнь, а также за каждый день, проведенный обвиняемым в заключении.

Иоганн Рейхарт, палач в восьмом поколении, прошедший подготовку у своего дяди, был главным палачом Германии. Он начал работать в 1924 году, но через четыре года ушел с государственной службы — слишком уж мало было работы. Вернулся он в 1933 году, когда Гитлер начал казнить своих противников. Рейхарт ездил на спортивной машине «фиат-ардита» с мощными крыльями и подножками и напоминал Аль Капоне, раскатывающего по Чикаго[569]. Рейхарт мог позволить себе дорогую машину, потому что бизнес его процветал, а работал он быстро. Он довел технику казни на гильотине до совершенства — чтобы отрубить осужденному голову, ему требовалось всего четыре секунды[570].

Не все смертные приговоры были одинаковы. Самым гуманным способом был яд — так казнили политиков и высокопоставленных военных. Второе место занимала гильотина: казнь мгновенная, предположительно безболезненная, предназначенная для женщин и очень молодых осужденных. Затем шел расстрел — одиночной пулей или расстрельной командой. Самой жестокой казнью было повешение — палачи просто выбивали стул из-под ног жертвы, оставляя человека болтаться в петле и умирать от асфиксии. Иногда палачам приказывали усилить мучения жертвы — тогда в дело вступало «ожерелье», тонкая веревка[571]. Повешение требовало времени, которого у несущейся на всех парах репрессивной машины не было, поэтому с 1936 года наиболее частым орудием казни стала гильотина. Впрочем, иногда вспоминали и о старой доброй веревке. Так, Гитлер лично приказал повесить некоторых фигурантов дела «Красной капеллы». Фюрер хотел, чтобы они мучились. В тюрьме Плётцензее установили стальную балку, к которой приварили восемь больших крюков — на такие подвешивают туши на бойне. Когда веревки прикрепляли к нескольким крюкам, это позволяло вешать приговоренных одновременно, а не последовательно, что значительно ускоряло процесс.

Судьи вынесли вердикты по делу «Красной капеллы» 18 декабря. Девятерых приговоренных казнили сразу же: четверых повесили, пятерых гильотинировали. (Лейтенант авиации Герберт Гольнов был обвинен в «раскрытии государственных секретов», а не в государственной измене, поэтому его приговорили к расстрелу без определенной даты.) Приговоры привели в исполнение через три дня, но сообщили об этом приговоренным лишь за сутки. Их перевезли в тюрьму Плётцензее. В нарушение традиции казнь началась в семь вечера, а не на рассвете. Все это стало для пастора Пёльхау полной неожиданностью. Двадцать второго декабря днем охранник Плётцензее сообщил ему, что вечером будут казнены «политические заключенные»[572].

Пёльхау отправился к полковнику Манфреду Рёдеру, который прибыл в тюрьму для наблюдения за казнью. Рёдер был в парадной форме, даже с саблей[573]. Пёльхау спросил, почему его не уведомили. «Участие священника не планируется», — ответил полковник[574]. Пёльхау поступил по-своему: он посетил всех приговоренных к смертной казни.

Арвид Харнак хотел проститься с женой, но ему в этом было отказано. Днем он написал прощальное письмо родным. Он говорил, что готовится к «моменту прощания с жизнью» в одиночной камере. И тут неожиданно появился пастор Пёльхау. Поскольку приближалось Рождество, они прочли историю рождения Христа из Евангелия от Луки по Библии Пёльхау. Харнак пожелал еще раз услышать «Пролог на небе» из «Фауста» Гёте — классическую историю о том, как человек продает душу дьяволу за материальные блага. Пёльхау смог прочесть пролог по памяти[575].

Они немного поговорили, а затем вместе спели гимн «Я молюсь за силу любви». Пёльхау направился в камеры других приговоренных, ожидавших казни[576]. К семи вечера он уже находился на месте казни и был готов свидетельствовать. Через пять минут повесили лейтенанта Харро Шульце-Бойзена, через десять настала очередь Арвида Харнака.

Правительство не торопилось извещать родных. Они узнавали о смерти близких, когда получали счет за казнь. Тела большинства казненных отправляли в анатомический институт при Берлинском университете.

Пастор Пёльхау взялся лично известить родственников узников, которым даровал последнее утешение. На следующее утро он позвонил двоюродной сестре Харнака, Элизабет, и сообщил, что Арвид казнен. Когда о смерти старшего брата узнал Фальк Харнак, он отправился к полковнику Рёдеру в Министерство авиации. Фальк хотел получить тело брата для похорон.

Вместо тела он получил категорический отказ. «Мы не собираемся создавать мучеников», — ответил Рёдер[577].

У полковника были и другие плохие новости. Гитлер отклонил тюремные приговоры двум женщинам из «Красной капеллы» и отправил дело на перерассмотрение. Жизнь Милдред Харнак повисла на волоске.

«По приказу фюрера, — сказал Рёдер, — состоится новый суд».

В Рождество, когда казнь Арвида Харнака еще была свежа в памяти, Дитрих Бонхёффер написал длинное печальное эссе «Через десять лет». Копии своей работы он отправил Гансу фон Донаньи, Хансу Остеру и Эберхарду Бетге. Немцы уже десять лет жили под железной рукой Гитлера. Многие никак не могли осмыслить абсурдность происходящего: нацисты носили ремни с надписью на пряжке «Бог с нами» (Gott mit uns) и в то же время миллионами истребляли евреев и других «недолюдей». «Знала же история людей, — писал Бонхёффер, — которые не имели в жизни почвы под ногами, которым все доступные альтернативы современности представлялись равно невыносимыми, чуждыми жизни, бессмысленными»[578]. Он писал об извращении морали, о том, как «разумные» немцы не сумели поступить правильно, о смерти, которая перестала потрясать людей [579]. И все же, отмечал он, «я верю, что Бог из всего, даже из самого дурного, может и хочет сотворить добро»[580][581].

Эберхард Бетге все еще сохранял веру в будущее: за несколько дней до Рождества он обручился с племянницей Бонхёффера, Ренатой Шлейхер. Вскоре после этого военкомат отменил его отсрочку. Потери на советском фронте были слишком велики, чтобы позволить кому-то увиливать от службы. О взятии Сталинграда можно было и не мечтать, но Гитлер заставлял свои армии идти в атаку, жертвуя жизнями десятков тысяч солдат. Впрочем, Бетге не отправился на Восточный фронт. Донаньи сумел сделать для пастора Бетге то же, что раньше сделал для Бонхёффера и нескольких друзей, подлежащих призыву, — «завербовать» Бетге в агенты абвера.

В Рождество Мария фон Ведемейер много думала о любви и браке. Да, над книгами пастора Бонхёффера она часто засыпала. Да, теология в целом казалась ей умствованием лукавым над тем, что является «всего лишь вопросом веры»[582]. Ей по-прежнему нравилась верховая езда, танцы и прочие нехитрые радости. Все это было чуждо Бонхёфферу. И все же Мария понимала, что может полюбить этого человека и стать женой проповедника. В начале января 1943 года у нее состоялся долгий и непростой разговор с матерью. В восемнадцать лет Мария заявила, что решение выйти замуж за пастора Бонхёффера — исключительно ее личное решение, и она намерена его осуществить [583]. Рут фон Ведемейер дала свое согласие при условии, что Мария сдержит обещание и целый год не будет общаться с пастором.

Тринадцатого января Мария написала «дорогому пастору Бонхёфферу» письмо, которое резко отличалось от остальных. Признавая, что он не сделал ей официального предложения, она писала, что «теперь я всем своим счастливым сердцем могу сказать „да“», если он сможет выдержать год, чего требует ее семья [584]. Через четыре дня Бонхёффер ответил — он впервые обращался к ней просто по имени. «Будем же счастливы друг в друге», — писал он, хотя и понимал, что девушке нужно «какое-то время побыть одной»[585].

Это была помолвка без обычных обязательств: никаких объявлений, празднеств, фотографий счастливой пары. Они еще ни разу не поцеловались, а родители Бонхёффера не были знакомы с его невестой. Но шла война, и нормы любви изменились. Они еще дважды написали друг другу, а затем Мария напомнила Дитриху об отказе от общения на год. Он пообещал больше не писать, но выразил сомнение в мудрости этого решения: они должны верить в высшую силу. «Бог может говорить громче, чем наши правила. Мы должны слушать и подчиняться только голосу Бога»[586].

В Германии самым громким голосом был голос Адольфа Гитлера, и звучал он громче, чем любое правило или закон. В середине января Манфред Рёдер вновь выступил прокурором на суде над Милдред Харнак по делу «Красной капеллы». Военный суд вновь признал ее виновной, но на сей раз приговорил к смертной казни — по желанию Гитлера.

Пятнадцатого февраля полицейская машина доставила Харнак из женской тюрьмы в Берлине в Плётцензее, где она целый день ждала казни. Вечером Гарольд Пёльхау пришел с пасторским утешением. Он был поражен тем, как постарела Милдред за пять месяцев заключения. Ей было всего сорок лет, но ее светлые волосы поседели, а лицо пожелтело от недоедания и туберкулеза. Когда Пёльхау вошел в ее камеру, она читала Гёте. Чтобы хорошо переводить, сказала она ему, нужно «полностью понимать писателя как человека»[587].

На работу Пёльхау надевал костюм, а не одеяние священника. Он научился подрезать подкладку пиджаков, чтобы проносить что-то в тюрьму и из тюрьмы[588]. Харнак он принес апельсин от золовки и несколько семейных фотографий. Она поцеловала фотографию матери. Милдред слышала, что мужа казнили, и хотела узнать больше. Пёльхау подтвердил, что Арвида казнили перед Рождеством, и рассказал о последних часах, проведенных с ним.

Они немного почитали Библию Пёльхау. Затем вошел тюремный сапожник. Он забрал туфли Милдред и выдал ей деревянные сабо. А еще он обрезал ей волосы, чтобы обнажить шею. После этого в дверях появился охранник. Время пришло. Пёльхау проводил ее в камеру казней, и она сказала ему: «Я всегда так любила Германию!»[589]

В 18:57 лезвие рухнуло, и через семь секунд Милдред Харнак была объявлена мертвой. На стене своей камеры в тот день она написала строчки из стихотворения Гёте «Ночная песнь странника», переведенные ею на английский язык[590]:

I am tired of all this woe!

What good is sorrow and happiness?

Gentle peace come,

Come to my heart!

Ах, к чему вся скорбь и радость!

Истомил меня мой путь!

Мира сладость,

Низойди в больную грудь![591]

В следующие несколько месяцев состоялось еще 17 судов по делу «Красной капеллы». Судьи разбрасывались смертными приговорами, словно конфетти. Впрочем, государственные следователи уже обратили свои взоры в ином направлении: на абвер.

У двух истинных нацистов, работавших в штабе абвера, зародились подозрения. Начальник финансового отдела Йоханнес Тёппен обратил внимание на сто тысяч долларов, переведенных в швейцарский банк в августе 1942 года для финансирования разведывательной деятельности еврейских агентов абвера. Это была вторая по величине сумма по его опыту — больше перечислили лишь на операцию «Пасториус» для диверсантов, проваливших свою миссию в Америке. Тёппен сообщил Канарису о необычном переводе. Адмирал отмахнулся. Но Тёппен не успокоился и в декабре отправил в Базель берлинского юриста[592]. Тот выследил и допросил всех агентов «Операции 7». Бонхёффер узнал об этом и сообщил Донаньи, а тот переговорил с Канарисом, который положил конец любопытству Тёппена, просто уволив его.

К несчастью, до домашней тюрьмы гестапо Канарису было не дотянуться. Один из лучших и самых неподкупных следователей гестапо (и один из немногих, кто не был членом нацистской партии) Франц Зондереггер занялся делом Шмидхубера. Как только в его распоряжении оказались кнуты и орудия пыток, убедить Вильгельма Шмидхубера заговорить стало делом несложным. Тот рассказал Зондереггеру, что абвер установил каналы связи с британским правительством через Ватикан и протестантские церкви в Швейцарии. Ганс фон Донаньи велел ему открыть счет в швейцарском банке, куда поступили деньги по «Операции 7». Он обвинил Людвига Бека и других генералов в государственной измене.

К середине февраля Зондереггер составил шестидесятистраничный доклад. Он называл заговорщиками и участниками незаконных предприятий Донаньи, Остера, Мюллера и Бонхёффера и высказывал сомнение, что они действовали самостоятельно. «Разве мог Канарис ничего об этом не знать?»[593] Копии доклада вскоре легли на стол Манфреда Рёдера. Агенты гестапо давно интересовались постоянными поездками агентов абвера в Италию. Предполагалось, что майские планы вторжения на Запад в 1940 году утекли к врагу через абвер, а Ватикан был посредником.

Неизвестных предателей внутри верхушки власти и армии в гестапо стали называть «Черной капеллой» (Schwarze Kapelle)[594]. Франц Зондереггер и Ищейка Гитлера взяли след. Они были преисполнены решимости остановить «концерт».

42

Точки невозврата

14 января 1943 года, на следующий день после согласия Марии фон Ведемейер выйти замуж за Дитриха Бонхёффера, президент Франклин Рузвельт и премьер-министр Уинстон Черчилль встретились с французскими генералами Шарлем де Голлем и Анри Жиро на марокканском курорте близ Касабланки. 11 дней эта четверка и их помощники тщательно разрабатывали стратегию совместных действий.

Когда конференция завершилась, было сделано заявление для прессы. Рузвельт, который обычно умело обращался с прессой, выступил неудачно, упомянув об абсолютном условии окончания войны, которое не подлежит обсуждению. Начал он с упоминания о Гражданской войне в Америке: «У нас был генерал У. С. Грант — US Grant, Улисс Симпсон Грант. Но в годы моей молодости его называли Безоговорочная Капитуляция — Unconditional Surrender — Грант». А затем добавил: «Уничтожение военной мощи Германии, Японии и Италии означает безоговорочную капитуляцию Германии, Италии и Японии»[595].

Черчилль повторил то же самое, заявив, что цель войны — «безоговорочная капитуляция преступных сил, которые принесли миру бурю и разрушение»[596]. В действительности премьер-министр даже не подозревал о подобной позиции союзников, пока президент не открыл рот. И госсекретарь Корделл Халл об этом не догадывался. Даже сам Рузвельт — по крайней мере, так говорил он сам. Генерал Грант «просто всплыл в памяти», утверждал он. Ультиматум в итоге не отозвали то ли из стеснения, то ли из гордости. Так «Безоговорочная капитуляция» случайным образом стала девизом.

Иосифа Сталина также приглашали в Касабланку, но тот — из-за сложной ситуации на фронте — прибыть не смог. Сталинградская битва подходила к своему кровавому завершению. За неделю, пока шла конференция в Касабланке, растерзанная 6-я армия и 4-я танковая дивизия сдались, потеряв в общей сложности 300 тысяч человек. Даже Адольф Гитлер понимал, что это поражение станет точкой невозврата для немцев. Это была настоящая катастрофа. Германия потеряла 800 тысяч солдат — убитыми, ранеными, пропавшими без вести или пленными. Впрочем, Сталину победа досталась дорого — Красная армия потеряла более миллиона человек. Однако это меркло на фоне того, что отныне немецкая военная машина больше не могла называться непобедимой.

Когда Сталинградская битва подходила к концу, Вильгельм Канарис вылетел в Турцию[597]. Он хотел встретиться с Джорджем Эрлом, бывшим губернатором-демократом Пенсильвании, а ныне военно-морским атташе США в Стамбуле. Этот человек представлял американские интересы на Балканах. Эрл дружил с Рузвельтом и несколько дней провел в Касабланке, на конференции. Канарис боялся, что условие безоговорочной капитуляции не позволит заговорщикам в абвере осуществить заговор против Гитлера. «Нет, наши генералы этого не проглотят», — сказал он Эрвину фон Лахузену, получив известия из Касабланки[598].

По просьбе Канариса агенты абвера проследили за Эрлом до его временной резиденции в «Парк-отеле» в Стамбуле. Отель располагался по соседству с немецким консульством[599]. Прибыв в город, Канарис на следующий же день постучал в дверь номера Эрла. На встречу Канарис пришел в гражданской одежде и плаще. Они никогда не встречались прежде, Канарис не предупреждал Эрла заранее, но тот пригласил гостя войти. Канарис склонил голову и представился на немецком: «Адмирал Вильгельм Канарис, шеф абвера».

Эрл свободно говорил по-немецки и знал, кто такой Канарис. Адмирал не стал тратить время даром и сразу перешел к сути дела. Он объяснил, что жесткая позиция союзников по вопросу мирных переговоров практически гарантирует продолжение войны, результатом чего станет «уничтожение Германии как военной державы и превращение России в главную силу Европы».

Джордж Эрл с такой оценкой согласился.

«Вы считаете, президент Рузвельт действительно потребует безоговорочной капитуляции?» — спросил Канарис, добавив, что генералы вермахта не выступят против Гитлера, если это приведет к очередному унизительному миру, подобному Версальскому.

«А какие условия для них приемлемы?» — спросил Эрл, но Канарис оставил вопрос без ответа.

«Может быть, вы могли бы обсудить этот вопрос с президентом? — сказал он. — Днем я покидаю Стамбул и вернусь через шестьдесят дней. Надеюсь, у вас будет что мне сказать». С этим словами он поклонился и распрощался.

Эрл написал доклад о встрече с Канарисом и на следующий же день отправил его Рузвельту с дипломатической почтой. Примерно через месяц адмирал позвонил, чтобы узнать, есть ли «какой-то прогресс». Эрл ответил, что все еще ждет ответа президента Рузвельта.

«Очень жаль», — ответил Канарис и бросил трубку. Больше они не беседовали.

Джордж Эрл был не единственным американцем, к которому обратился Канарис. Он связывался также с Управлением стратегических служб США (УСС) — разведывательной службой военного времени. В начале 1943 года полковник Флоримонд Дьюк, глава балканского отдела в Вашингтоне, слал телеграммы полковнику Юлиусу Амоссу, офицеру отделения УСС в Каире. Канариса обозначали буквой «К» или кодовым номером 659[600]:

26 февраля

К снова в Берне… зарегистрировался в отеле «Сент-Готтард» как доктор Шпиц.

5 марта

Недавно он ездил на Балканы и посетил также Турцию. Ищет контактов с американской секретной службой. Если сочтете это разумным, можно будет организовать его возвращение в Каир в удобное для вас время.

10 марта

Понадобится время, чтобы удовлетворить [sic!] желание К встретиться с вами. В настоящее время он на юге Испании.

Канарис пытался связаться и с британцами. Он передал главе британской разведки MI6 Стюарту Мензису предложение встретиться на оккупированной территории Франции[601]. Посредником выступала Галина Шиманская, польская эмигрантка, работавшая на MI6. Мензис был готов к встрече, но Министерство иностранных дел не хотело рисковать осложнением отношений с Советской Россией: могло показаться, что Британия ведет односторонние переговоры с врагом. Кроме того, к этому времени британские шифровальщики взломали большую часть секретных кодов абвера. Адмиралу Канарису просто нечего было предложить англичанам.

В феврале Рут фон Кляйст-Ретцов послала внучке письмо, в котором намекала на серьезные проблемы у Дитриха Бонхёффера. Мария фон Ведемейер несколько недель раздумывала над этим предупреждением, и ее тревога выплеснулась на страницы дневника. «Ты действительно в опасности?.. Прости мою слабость. Я должна связаться с тобой»[602].

Девятого марта Мария позвонила Дитриху, нарушив соглашение об отказе от контактов. «Здравствуй, — произнес Дитрих, подняв трубку. — Что случилось?» Поначалу Мария ничего не ответила. Слезы душили ее. Но потом Дитрих рассмеялся, а потом рассмеялась и она, и мир снова показался им правильным и безопасным. Позже Мария записала в дневнике: «Когда ты смеялся и просил меня не беспокоиться, я все сразу же поняла… Мои тревоги и слезы были не нужны».

Положив трубку, Бонхёффер взялся за перо и снова нарушил запрет на общение. Ему хотелось выплеснуть свою радость от разговора с Марией. Что-то подсказывало ему, что нужно отпустить тормоза. Мы смеемся, но сердца наши трезвы. «Тебе не нужно беспокоиться, — писал он, — и я тоже не волнуюсь». Но потом он напоминал Марии, что «опасность существует» не только на поле боя, «но и здесь, дома. Иногда она меньше, иногда намного больше».

В нацистской Германии опасность грозила всем. Но Бонхёффер и его друзья-заговорщики вступили в этап «намного большей» опасности. Чем еще можно объяснить тот факт, что Ганс фон Донаньи покинул Берлин по поручению абвера — и вез с собой материалы для создания бомбы?

43

Особое отправление

В дневнике Кристины Донаньи 7 марта 1943 года записано просто: «Ганс в Смоленске». Этот город был все еще оккупирован немцами и служил базой для операций группы армий Центр, одного из трех крупных соединений на Восточном фронте. Донаньи вылетел туда на военном самолете вместе с адмиралом Канарисом, недавно получившим чин генерала Хансом Остером и полковником Эрвином фон Лахузеном. В портфеле Донаньи лежала мягкая пластичная взрывчатка, используемая британской армией, — агенты абвера сумели ее раздобыть[603]. С собой заговорщики также взяли несколько детонаторов и запалов.

Согласно официальной версии, Канарис и его подчиненные летели в Смоленск, чтобы обсудить с офицерами группы армий Центр вопросы разведки. В действительности же заговорщики собирались обсудить убийство — и хотя надежды на «окончательное решение вопроса о фюрере» таяли, от него не отказывались.

В январе пять заговорщиков старой гвардии во главе с отставным генералом Людвигом Беком встретились с «новой формацией» во главе с Хельмутом фон Мольтке. Встреча проходила в берлинском доме юриста Петера Йорка, молодого офицера-резервиста из верховного командования армией. Заговорщики хотели найти точки соприкосновения, чтобы эффективнее сотрудничать друг с другом. Более зрелые конспираторы были ярыми националистами, и главной их целью оставалось отстранение Адольфа Гитлера от власти. Молодые видели Германию частью коллективной Европы и скорее думали о том, каким будет будущее страны после избавления от Гитлера.

Разговор затянулся до полуночи. Председательствовал Бек. Участники встречи подкрепились гороховым супом и бутербродами. Карл Гёрделер, самоуверенность которого порой граничила с глупостью, не оставлял надежды, что Гитлера можно отстранить мирным путем. Но только сам Гёрделер так сильно верил в Карла Гёрделера. Все остальные, несмотря на разногласия, признавали, что переворот нужно осуществлять немедленно, пока победа союзников еще не окончательна — тогда не придется переживать боль безоговорочной капитуляции. В конце концов Бек согласился на очередное покушение на Гитлера.

Сорокадвухлетний офицер разведки из группы армий Центр, полковник Хеннинг фон Тресков, на встрече в доме Йорка не присутствовал. Бо́льшую часть января и февраля он провел в Берлине, где встречался с Беком, Гёрделером и главой общевойскового управления верховного командования, генералом Фридрихом Ольбрихтом. Фельдмаршал Гюнтер фон Клюге, командовавший группой армий Центр, от любого участия в заговоре устранился (Гитлер сумел купить его преданность), но Трескову не мешал. Полковник не просто участвовал в заговоре, а сам предложил новый план убийства Гитлера. Канарис и офицеры абвера вылетели в Смоленск, чтобы обсудить детали операции «Искра».

На первый взгляд полковник Тресков мало походил на заговорщика. Его отец был генералом кавалерии, а в числе предков Хеннинга фон Трескова были еще двадцать генералов, карьера которых развивалась на протяжении трех веков[604]. В армию он вступил в шестнадцать лет, а через год, в июне 1918 года, стал самым молодым лейтенантом вермахта. Его считали идеальным солдатом, строго подчиняющимся приказам и правилам. Награждая его Железным крестом Первого класса за смелость во время Первой мировой войны, командир пошутил: «Вы, Тресков, либо станете начальником генерального штаба, либо умрете на виселице как бунтовщик»[605].

Поначалу Тресков поддерживал нацистов, поскольку Гитлер был ярым противником унизительного Версальского мира, но позже отвернулся от них по той же причине, что и Ханс Остер и другие офицеры: из-за «ночи длинных ножей», дела Фрича, геноцида евреев. В 1939 году Тресков сказал лейтенанту-резервисту, своему родственнику по жене, Фабиану фон Шлабрендорфу, что «честь и долг требуют, чтобы мы всеми силами способствовали падению Гитлера…, чтобы спасти Германию и Европу от варварства»[606]. По его словам, Гитлер был архипреступником. Те же чувства разделяла его тетя, Рут фон Кляйст-Ретцов, покровительница Дитриха Бонхёффера и Исповедующей церкви[607]. (Высший свет Германии вообще был связан тесными узами — одна из внучек Кляйст-Ретцов была женой Шлабрендорфа.)

В 1941 году полковника Трескова направили в группу армий Центр. Как и Канарис в абвере, полковник создал внутреннюю ячейку Сопротивления, куда входило около полудюжины антифашистов[608], в том числе юрист и адъютант Трескова Шлабрендорф и полковник разведки Рудольф фон Герсдорф.

Нападение на Советский Союз Тресков считал немыслимой глупостью, а убийства гражданского населения его глубоко потрясли. Формально он не протестовал, но осенью начал обсуждать с Остером возможность присоединиться к заговору, причем посредником часто был Шлабрендорф. К лету 1942 года он добился от Бека согласия на покушение и попросил Герсдорфа добыть «максимально эффективную взрывчатку»[609].

В середине февраля 1943 года Гитлер отправился на Восточный фронт и решил немного задержаться — явный признак того, что дело плохо. Временный командный пункт разместился посреди соснового леса в нескольких милях к северу от Винницы. Чтобы осуществить покушение как можно быстрее, Тресков убедил адъютанта Гитлера, своего однокашника по военной академии, уговорить фюрера посетить группу армий Центр и обсудить состояние дел на Восточном фронте[610]. По слухам, Гитлер собирался покинуть фронт 13 мая и остановиться в группе армий Центр. Это побудило Канариса, Донаньи, Остера и Лахузена отправиться в Смоленск и доставить собранные материалы для бомбы, а также выбрать кодовые слова для обсуждения операции «Искра». Привезя все необходимое, Канарис и остальные вернулись в Берлин. Им нужно было скоординировать действия по дальнейшему захвату власти. Ольбрихт был доволен тем, как идут дела: «Мы готовы. Время для „Искры“»[611].

Тресков разработал три варианта убийства. Первый предусматривал участие полка конной гвардии, который должен был захватить Гитлера, как только его самолет приземлится. Согласно второму, Гитлера во время обеда в офицерской столовой убьет снайперская пуля. Впрочем, осуществить этот план непросто — Гитлер всегда носил пуленепробиваемый жилет, а частенько и стальную каску. Полагаться на одиночного стрелка было слишком рискованно. Огонь могли открыть и двое. Осторожный фельдмаршал Клюге держался в стороне, делая вид, что не догадывается о планах Трескова. От разговоров о засаде Клюге чувствовал себя неуютно. Он не верил в успех операции. Кроме того, при стрельбе могли пострадать или погибнуть другие офицеры вермахта.

В конце концов заговорщики решили взорвать самолет Гитлера с помощью бомбы с часовым механизмом.

В субботу, 13 марта, Гитлер вылетел в более роскошную резиденцию «Волчье логово» в Растенбурге в Восточной Пруссии. Окруженная лесами резиденция имела собственный кинотеатр, чайный домик, радиостанцию и бомбоубежище. Как и ожидалось, по пути фюрер остановился в группе армий Центр. Как всегда, его сопровождали повар, врач, фотограф, стенографистка, радист и телохранители-эсэсовцы, вооруженные автоматами. Они прибыли на трех самолетах «Фокке-Вульф 200 „Кондор“» в сопровождении нескольких истребителей «Мессершмит 109».

В качестве дополнительной меры предосторожности Гитлер пересел в личный «Мерседес» прямо на посадочной полосе и немедленно отправился в штаб группы армий Центр. Там фюрер встретился с Клюге и старшими офицерами, чтобы обсудить наступление на Восточном фронте, а затем отправился обедать в офицерскую столовую. Тресков был наготове. Вместе со Шлабрендорфом он соединил две пары британских футляров размером с толстую чековую книжку и заполнили каждую пластиковой взрывчаткой. Затем заговорщики завернули футляры в бумагу — так бомба напоминала упакованные бутылки со спиртным. В одном футляре лежал бесшумный британский детонатор на 30 минут. Цилиндрический детонатор размером с карандаш активировался проколом крохотной стеклянной капсулы с кислотой. Кислота должна была медленно разъесть проволоку, удерживающую ударный механизм капсюля… Мощный взрыв разнес бы самолет Гитлера на части.

За обедом Тресков попросил подполковника Хайнца Брандта об услуге. Он объяснил, что в Берлине проиграл пари генералу Гельмуту Штифу и теперь должен ему две бутылки ликера «Куантро». Не может ли Брандт взять посылочку в «Волчье логово», чтобы Штиф при случае забрал ее?[612] Брандт с радостью согласился.

Гитлер пробыл на земле всего несколько часов. Незадолго до вылета Шлабрендорф передал посылку с «Куантро» полковнику Брандту, предварительно осторожно проколов стеклянную капсулу детонатора. Утром он позвонил в штаб абвера в Берлин и произнес кодовое слово. Операция «Искра» запущена. Когда Гитлер сел в самолет, Шлабрендорф позвонил снова и произнес второе кодовое слово. Бомба приведена в действие. Теперь оставалось только ждать.

Прошло полчаса. Час. Через два часа пришло сообщение: фюрер благополучно приземлился в Растенбурге, и ни один волосок не упал с его головы.

Что-то пошло не так. Полковник Тресков находился в смертельной опасности. А если кто-то вскроет посылку и обнаружит бомбу?! Заговорщики пребывали «в состоянии неописуемого возбуждения», по выражению Шлабрендорфа[613]. Наконец Тресков взял себя в руки, позвонил полковнику Брандту, извинился и сказал, что лейтенант Шлабрендорф передал ему не ту посылку, но ничего страшного — он лично доставит «Куантро» в Растенбург завтра.

После бессонной ночи Шлабрендорф вылетел на утреннем курьерском самолете. Перелет в «Волчье логово» был очень нервным. Но заменить посылку удалось без труда. Памятуя о ее содержимом, лейтенант выехал в соседний городок Коршен и сел на ночной поезд в Берлин. В купе он вскрыл посылку и изучил ее содержимое. Кислота сработала отлично, искра возникла, но детонатор не сработал. Похоже, в грузовом отсеке самолета Гитлера было так холодно, что пластиковая взрывчатка замерзла. В Берлине Шлабрендорф направился прямо в штаб абвера. Он хотел показать бомбу Хансу Остеру, чтобы тот сам убедился, как им не повезло — и как близки они были к устранению Гитлера.

Хеннинг фон Тресков велел Шлабрендорфу тихо сидеть в Берлине, а сам принялся разрабатывать экстренный план. Гитлер только что объявил, что в воскресенье, 21 мая, почти на неделю позже, чем обычно, состоятся ежегодные торжества в честь Дня памяти героев. Полковник Рудольф фон Герсдорф из разведки группы армий Центр считал, что это отличная возможность для покушения. День памяти героев всегда проходил в Цейхгаузе — величественное здание начала XVIII века превратили в военный мемориал и музей. Гитлер должен был произнести речь, затем осмотреть выставку, организованную группой армий Центр — в музей свозили оружие, захваченное на Восточном фронте. В конце праздненства Гитлер должен был возложить венок к мемориалу.

Жена Герсдорфа умерла в 1942-м. Полковник был безутешен и считал, что должен рискнуть собственной жизнью, не подвергая опасности других офицеров. Трескову он сказал, что при необходимости готов взорвать себя. Механика была проста. Как представитель группы армий Центр, Герсдорф вызвался быть гидом Гитлера. В карманы он положил две британские бомбы. Если не удастся найти подходящее место, чтобы заложить их в здании, он просто-напросто взорвет себя вместе с фюрером. В субботу, накануне Дня памяти героев, полковник Тресков отправил полковника Герсдорфа в Берлин с наилучшими пожеланиями — и с таблеткой метамфетамина, чтобы придать ему решимости[614].

Сразу же по прибытии в Берлин, Герсдорф направился в Цейхгауз. Рабочие уже готовили трибуны для мемориальных торжеств. Повсюду несли караул вооруженные охранники из СС и СА. Герсдорф понял, что спрятать бомбу не удастся. Что ж, значит, придется взорвать себя.

Полковник Герсдорф остановился в отеле «Эден». Вечером к нему пришел Фабиан фон Шлабрендорф, который принес две бомбы, не сработавшие в самолете Гитлера. И тут стало ясно, что возникла проблема. У Шлабрендорфа не было нужных детонаторов. Герсдорфу же требовалась бомба, которая взорвется немедленно. Имевшиеся у него детонаторы срабатывали через десять минут. Заговорщики справедливо рассудили, что десять минут — лучше, чем ничего.

Утром Герсдорф принял метамфетамин и отправился в Цейхгауз к 11 часам — на два часа раньше прибытия Гитлера. Здание было украшено десятками полковых знамен и боевых флагов. В центральном дворе собирались адмиралы, полковники и сотни раненых ветеранов. На трибуне для почетных гостей сидели Геринг, Гиммлер и Геббельс. Оркестр заиграл первую часть торжественной Седьмой симфонии австрийского композитора Антона Брукнера, и на трибуну вышел фюрер. Его речь длилась порядка двенадцати минут — необычайно краткое выступление.

«Еврейство навязало нам безжалостную и беспощадную войну, — сказал Гитлер. — Эта зима не вызвала у немецкого народа пораженческих настроений, а, напротив, способствовала гигантской мобилизации всех сил… Национал-социализм… который некогда сокрушил своих врагов дома, сегодня и в будущем будет сокрушать своих врагов за пределами Рейха»[615].

Речь Гитлера была уже привычной демагогией, с той лишь разницей, что фюреру пришлось признать, какую цену Германия заплатила за «сокрушение врагов за пределами Рейха»: «542 тысячи солдат, погибших на полях Второй мировой войны, отдали свои жизни не напрасно!»

Гитлер спустился с трибуны и пошел через двор на выставку, где его ожидал полковник Герсдорф. Правой рукой он отсалютовал Гитлеру. Левой — нащупал бомбу в кармане своего плаща, проколол капсулу детонатора, выпустил кислоту и начал отсчет. Им с Гитлером оставалось жить десять минут.

В нескольких километрах от Цейхгауза, в берлинском районе Грюневальд в доме Урсулы и Рюдигера Шлейхеров на Мариенбургер-аллее собрались два поколения семьи Бонхёффер: вместе с Эберхардом Бетге они репетировали. В следующее воскресенье Карлу Бонхёфферу исполнялось семьдесят пять, и семья разучивала его любимую кантату, чтобы спеть на юбилее: «Хвала Господу Всемогущему, Царю Творения». Дитрих Бонхёффер сидел за пианино, его брат Клаус играл на виолончели. Рюдигер Шлейхер и Эмми Бонхёффер играли на скрипках, а Ганс фон Донаньи пел, не отрывая взгляда от абверовского водителя, машина которого стояла перед домом. Как только поступит известие о взрыве в Цейхгаузе, тот должен будет доставить Донаньи в штаб абвера.

Все знали, что у полковника Герсдорфа при себе бомба. Торжества в День памяти героев начинались в час дня. Все напряженно следили за минутной стрелкой. Половина второго. Кристина Донаньи шепнула своей сестре Урсуле: «Это должно случиться прямо сейчас»[616].

Войдя на выставку, Адольф Гитлер оказался рядом с Герсдорфом. Захваченное советское оружие фюрера не интересовало. Он шел вместе с Гиммлером, Герингом, Геббельсом, в окружении телохранителей. Герсдорф с трудом поспевал за ними и все никак не мог приблизиться к своей цели. Впрочем, это не имело значения, взрывчатки хватило бы на всех. Гитлер должен был провести на выставке полчаса, но вместо этого он быстрым шагом пересек зал и вышел через боковую дверь, оставив позади потрясенного Рудольфа фон Герсдорфа с карманами, полными пластиковой взрывчатки, которая вот-вот должна была разорвать его в клочья. Герсдорф бросился в мужской туалет и отсоединил детонатор. Гитлер возложил венок к мемориалу.

Сам того не подозревая, фюрер во второй раз за неделю избежал смерти. А может, он что-то учуял? Говорили, у Гитлера есть шестое чувство. Может, что-то в Цейхгаузе показалось ему подозрительным? А может, это происки гестапо?

Вильгельм Канарис тоже доверял своей интуиции. Через два дня после неудачной попытки покушения Герсдорфа полковник Флоримонд Дьюк из УСС отправил из Вашингтона очередную телеграмму полковнику Юлиусу Амоссу в Каир. Адмирал Канарис хотел встретиться с агентом американской разведки — возможно, с Амоссом. Но логистика этой встречи стала еще более сложной.

«С К встречались во Франции, — писал полковник Дьюк. — Он говорит, что в настоящее время Гиммлер пристально следит за ним. Гиммлер подозревает К в попытке свергнуть Гитлера и партию. И ему нужно быть очень осторожным»[617].

44

Лицом к музыке

Он был еще одним ветераном Первой мировой войны, который вернулся домой пацифистом. Покинув военно-воздушные силы, Альфред Шмидт пошел работать на завод, потом — на верфь, а затем стал учиться музыке в лейпцигской консерватории. Несколько лет он преподавал в начальной школе и какое-то время состоял в коммунистической партии. В 1934 году приехал в Берлин[618]. Шмидт сразу вошел в левацкие круги и погрузился в богемную жизнь города. Зарабатывал уроками игры на рояле. Влюбился в актрису Маргу Дитрих, которая стала его сожительницей[619].

Хотя Шмидту было за сорок, он сумел собрать небольшую группу антифашистов вдвое его моложе, и те расклеивали по Берлину плакаты и листовки. В августе 1941 года Шмидта арестовали и отправили в концлагерь Заксенхаузен в тридцати пяти километрах от Берлина. В марте его освободили, в июне 1942-го арестовали вновь. На сей раз его отправили в тюрьму Плётцензее. В октябре состоялся суд. Судьба Шмидта была типичной: «Виновен», смертный приговор «за государственную измену и предательские действия в пользу врага»[620].

На смертные приговоры можно было подавать апелляцию, но это была чистая формальность, которая лишь отсрочивала неизбежное на несколько месяцев. Апелляцию Шмидта рассмотрели и быстро отклонили. В отличие от других осужденных, в Плётцензее он безо всяких объяснений пребывал в непонятном положении — в ноябре, декабре, январе, феврале, марте… Охранники привычно и жестоко разыгрывали его. Они подходили к его камере, останавливались, словно собираясь забрать на казнь, а затем шли дальше[621]. Гарольд Пёльхау часто заглядывал в список казней. Он запоминал имена, а затем шел к Шмидту и шептал: «Я знаю, что завтра не ваша очередь»[622].

Шмидт подал прошение на заключение брака в тюрьме — ему отказали. Он писал Марге почти каждый день. Пёльхау выносил его стихи и письма в подкладке своего пиджака и доставлял по адресу. Шмидт нашел удивительный способ не скатиться в туман тоски, страха и апатии. В его камере был небольшой стол. На этом столе Шмидт нарисовал восемьдесят восемь клавиш рояля и «играл», чтобы расслабиться. Эта музыка звучала лишь в его голове: воображаемый Мендельсон, безмолвный Штраус. Эти мелодии запомнились ему на свободе и теперь помогали выжить и сохранить рассудок.

Двадцать третьего марта 1943 года Шмидт написал Марге очередное письмо: «Трижды или четырежды в неделю я оказываюсь на краю бездны и хотя заставляю себя спокойно смотреть вниз, но ожидаю малого толчка, который отправит меня в свободное падение»[623]. Через двенадцать дней он перестал играть на своем воображаемом рояле. В воскресенье, 4 апреля, охранник подошел к его камере, остановился — и на этот раз отпер дверь. А вот и запоздалый толчок.

Охранник перевел Шмидта в камеру смертников. Ночь с ним провел пастор Пёльхау. Шмидт съел половину куска хлеба, а вторую отдал пастору. Тот спрятал хлеб в пиджаке вместе с прощальным письмом Марге Дитрих: «Это наш свадебный завтрак. Съешь его, как съел я… А потом живи своей жизнью и держись за нее обеими руками!»[624]

На рассвете 5 апреля палач уложил Альфреда Шмидта на гильотину. Через несколько секунд Шмидт уже летел в бездну.

В день казни Шмидта в половине первого Ганс фон Донаньи встретился с Хельмутом фон Мольтке. Встреча проходила в кабинете Мольтке в штабе абвера. Он получил важную информацию: Донаньи могут арестовать в любое время. Это известие противоречило другому: всего несколько дней назад глава юридического отдела верховного командования Рудольф Леман заверил адмирала Канариса, что никаких арестов в абвере не планируется.

Но слухи множились, и Донаньи решил подстраховаться. В его кабинете хранились тридцать тысяч рейхсмарок, предназначавшихся для совета Исповедующей церкви. Он забрал деньги из сейфа и спрятал дома. Кроме того, он, Бонхёффер и Остер написали подложные письма. Эти письма должны были создать впечатление, что Бонхёффер решил поступить на службу в абвер давно, и его решение никак не связано с призывом в армию. В одном фальшивом письме к Донаньи, датированном 4 ноября 1940 года, Бонхёффер писал, что его международные контакты с епископом Беллом и другими деятелями Церкви могут быть полезны «для получения надежной информации о зарубежных странах»[625]. К великому облегчению Донаньи, майор Фридрих Хайнц нашел надежное место для «Хроник позора»: отныне они лежали в сейфе на военной базе Цоссен, попасть куда было непросто[626].

Донаньи повезло — он успел. Источники Хельмута фон Мольтке оказались более надежными, чем у главы юридического отдела. После разговора с Мольтке Донаньи вернулся в свой кабинет. А ближе к вечеру в штаб абвера явились полковник Манфред Рёдер и следователь гестапо Франц Зондереггер. С ордером на арест.

Копии доклада Зондереггера о подозрительной активности абвера легли на стол Генриха Гиммлера и фельдмаршала Вильгельма Кейтеля. Странные отношения Гиммлера с абвером можно было назвать любовью-ненавистью. Гиммлер вернул доклад с надписью: «Оставьте Канариса в покое. Я разберусь»[627]. Кейтель и подумать не мог, что потомственный военный, адмирал Канарис, способен на измену. Но обвинения были слишком серьезны, чтобы просто отмахнуться от них.

Третьего апреля с согласия Гиммлера военный суд официально поручил «дело о наличных средствах» судебному юристу Манфреду Рёдеру. Стало ясно, что следствие будет проведено тщательно, без уступок и симпатий — и без малейшего милосердия. Рёдеру чужды сантименты. Маниакальное честолюбие и верность долгу он продемонстрировал в январе, когда выступал обвинителем по делу члена «Красной капеллы». Восемнадцатилетнюю Лиану Берковиц, которая находилась на шестом месяце беременности, обвинили в расклейке антифашистских листовок[628]. Рёдер не только добился обвинительного приговора, но и потребовал смертной казни. Его требование удовлетворили. Теперь он с той же решимостью приступил к делу «Черной капеллы». И ему было плевать на их высокое положение в эшелонах власти.

Прибыв в штаб абвера, Рёдер попросил о встрече с Канарисом. Адмиралу он сообщил, что они с Зондереггером собираются арестовать майора Ганса фон Донаньи, которого подозревают в «нарушении валютного законодательства» и в других, более серьезных преступлениях. Визитеры предъявили ордер на обыск кабинета Донаньи, подписанный Кейтелем и Германом Герингом. Не желая, чтобы Рёдер обыскивал кабинеты его штаба без присмотра, Канарис пошел с ними. Штаб абвера был похож на лабиринт. Чтобы попасть к Донаньи, им пришлось пройти через кабинет генерала Остера. Поняв, что происходит, Остер вступился за друга и коллегу.

«Арестуйте и меня тоже, — заявил он, — потому что господин Донаньи не делал ничего, о чем я не знал»[629].

Рёдер не обратил внимания на его слова и прошествовал в соседний кабинет — в кабинет Донаньи. Он потребовал ключи от шкафа, Донаньи подчинился. Рёдер открыл шкаф, вынул несколько папок, и они с Зондереггером принялись изучать их содержимое. Остер наблюдал за ними. Он попытался за спиной протянуть левую руку и незаметно взять несколько листков со стола друга. Зондереггер заметил и перехватил бумаги. Рёдер приказал Остеру немедленно выйти.

Листки, которые Остер пытался забрать, были связаны с заговором. На них излагались идеи реструктуризации немецкого правительства без Адольфа Гитлера и нацистской партии. Рёдер и Зондереггер обнаружили и другие доказательства заговора: письмо Бонхёффера с просьбой помочь пастору Исповедующей церкви избежать призыва, детали депортации евреев из Германии, разрешение на поездку Бонхёффера и Йозефа Мюллера в Рим, где они сообщили своим контактам в Ватикане о попытках убийства Гитлера 13 и 21 марта.

Рёдер и Зондереггер два часа перебирали бумаги, а затем ушли, забрав некоторые документы — и Ганса фон Донаньи. Его поместили в Моабитскую тюрьму на Лертерштрассе в центре города. Там Донаньи держали под фальшивым именем. Затем Рёдер и Зондереггер отправились в дом Донаньи в Потсдаме и арестовали его жену. Кристину Донаньи отвезли в Шарлоттенбург, в женскую тюрьму. А в Мюнхене агенты гестапо перевернули весь дом и юридическую контору Йозефа Мюллера вверх дном и арестовали его, его жену и секретаря[630].

В тот день Дитрих Бонхёффер находился у родителей — несмотря на предполагаемую работу в мюнхенском отделении абвера, он проводил в Берлине очень много времени. Днем он позвонил сестре Кристине. На звонок ответил незнакомый мужской голос. Не сказав ни слова, Бонхёффер повесил трубку. Первая мысль: «Гестапо!» Вторая: «Я следующий!»

Он навел порядок в своей комнате и убедился, что у него нет никаких компрометирующих документов. Затем он отправился в соседний дом, чтобы обсудить ситуацию со Шлейхерами и их будущим зятем Эберхардом Бетге. Урсула мгновенно приготовила брату обед. Все знали, как ужасно кормят в тюрьмах. В четыре часа пришел Карл Бонхёффер. «Наверху в твоей комнате двое мужчин, — сказал он. — Они хотят поговорить с тобой»[631].

Манфред Рёдер и Франц Зондереггер разговаривали недолго. Им нечего было сказать. Они вывели пастора, усадили в машину и увезли.

Настала его очередь узнать цену благодати.

45

Битва с драконом

Тюрьма Тегель занимала шесть с лишним гектаров в северной части Берлина[632]. В трех зданиях из красного кирпича, которые назывались просто корпус 1, корпус 2 и корпус 3, содержались около полутора тысяч военных и гражданских заключенных. В полутора километрах к западу находилось озеро Тегель. Всего в нескольких кварталах располагался военный завод Борзиг, где трудилось свыше 17 тысяч рабочих и заключенных. Они производили автоматы, пулеметы, мины, пушки… Башня, в которой располагалась управляющая компания, высотой 64 метра, была самой высокой постройкой в Берлине и отличным ориентиром для бомбардировщиков союзников.

Дитриха Бонхёффера поместили в корпус 3, в маленькую камеру на верхнем этаже. Большинство заключенных на четвертом этаже были приговорены к смерти и ожидали казни. Их жизнь отмерялась сутками. По ночам Бонхёффер не мог заснуть — слишком промозгло, а тюремные одеяла воняли так, что к ним было страшно прикоснуться. По утрам разносили завтрак — охранник швырял в камеру кусок хлеба.

Манфред Рёдер был убежден, что Бонхёффер — член «Черной капеллы», а потому планомерно превращал тюремное существование пастора в ад. Бонхёфферу запретили общаться с кем-либо. Охранники могли осыпать его проклятиями, как любого другого заключенного, но никогда не отвечали на его реплики. Книги, газеты и табак были под строжайшим запретом. Посещения и прогулки в тюремном дворе — тоже. В двери камеры был крошечный глазок, а дверь в узилище приоткрывалась дважды в сутки — чтобы швырнуть еду или вынести ведро. Пастору оставили только Библию.

В паре километров от тюрьмы Тегель то же самое происходило с Гансом фон Донаньи. В Моабитской тюрьме держали преимущественно военных. Донаньи был майором-резервистом. Йозефа Мюллера тоже привезли из Мюнхена в Моабит. Его жену и секретаря освободили. Кристина Донаньи находилась в тюрьме Шарлоттенбург — мужу о ее аресте не сообщили.

Все общение сводилось к допросам. Бонхёффера, Донаньи и Мюллера в наручниках приводили в военный суд. Допросы длились две недели. Следователи сосредоточились на Бонхёффере и Донаньи. Вместо физических пыток их подвергали психологическим — каверзные вопросы, обвинения, угрозы, запугивание и другие «классические» методы Рёдера. Зондереггер действовал чуть более тонко. Донаньи тайком писал в камере заметки, стараясь быть максимально осторожным в своих словах. «5 апреля — 6 дней в одиночке… 2 апреля Первый допрос. Кристель [так Донаньи называл жену] арестована!..16 апреля. Третий допрос. Дитрих арестован!..20 апреля Письмо Рёдеру… 21 апреля. Пятый допрос. Он не отпустит Кристель. Надуманные предлоги… 4 мая. Шестой допрос. Угрозы передать меня в гестапо, если продолжу молчать. Никакого шанса на встречу с Кристель. Валютные обвинения! Я почти доведен до предела… 5 мая. Седьмой допрос. „Фюрер не потерпит чепухи“»[633].

Как правило, новым заключенным раз в десять дней разрешали отправить короткое — не больше страницы — письмо на волю. 14 апреля Бонхёффер написал родителям. Он говорил, что «трудности» Тегеля — плохая еда, жесткая постель, отсутствие сигарет — его не беспокят[634]. «Сильное психическое потрясение» после ареста постепенно стихло, однако тоска на его место не пришла. Пастор был гораздо более привычен к одиночеству, чем большинство людей. Бонхёффера тяготило лишь одно: он причинил родителям «столько беспокойства». Пастор также «тревожился о своей невесте». Но у него была вера, и Бонхёффер полагался на нее. Приближалась весна. Каждое утро и вечер он слышал, как на тюремном дворе поет скворец. «Теперь я благодарен за малое». Паула и Карл Бонхёффер уже собирались отправить сыну посылку с едой и одеялом, но в письме он попросил прислать писчую бумагу, конверты, тапочки, крем для бритья, крем для обуви и «костюм, в который я мог бы переодеться». Джентльмены должны хорошо одеваться, идя на допрос.

Через три дня Бонхёффера без предупреждения перевели в большую камеру на третьем этаже: камера два на три метра с деревянной скамьей, стулом и окном, из которого открывался вид на лес. Мать осторожно надавила на двоюродного брата — генерал Пауль фон Хазе был военным комендантом Берлина, и тюрьма Тегель находилась в его ведении. Генерал дал понять, что пастор Бонхёффер требует лучшего отношения. Грубые охранники неожиданно присмирели. Пастору позволили пользоваться тюремной библиотекой. Но Рёдер стоял на своем. Карлу Бонхёфферу он сообщил, что ни ему, ни его жене не позволено посещать Дитриха: «В настоящее время… это нецелесообразно для следствия»[635].

Всякий заключенный постепенно терял связь с реальным миром. Никакого телефона. Встречи, если они были разрешены, только в присутствии охранника. Зачастую единственным способом рассказать или узнать о происходящем были письма — написанные эзоповым языком, чтобы их пропустила цензура, или же более откровенные, тайком переданные через друзей.

23 апреля 1943 года Ганс фон Донаньи отправил первое письмо. Он написал не жене, а Дитриху Бонхёфферу в тюрьму Тегель. Была Страстная пятница, и он слышал звон колоколов, созывающих берлинцев в церкви. «Ты не представляешь, — писал Донаньи, — как меня мучает мысль, что я — причина твоих страданий, страданий, переживаемых Кристель, детьми и родителями. Из-за меня ты и моя дорогая жена ныне лишены свободы… Если бы я знал, что ты — главным образом ты — меня не винишь, мой дух освободился бы от тяжкого груза»[636].

В Пасхальное воскресенье Кристина Донаньи написала своим детям, не зная, увидятся ли они вновь. Четырнадцатилетний Кристоф, пятнадцатилетний Клаус и семнадцатилетняя Барбара жили с родственниками. «Не нужно ненавидеть силу, которая совершила это с нами, — писала Кристина. — Поверьте, переживая такое, понимаешь, что в тюрьму можно поместить лишь малую и скудную часть человеческого существа. Обнимаю вас всех»[637].

Второе письмо из тюрьмы Бонхёффер написал в Пасхальное воскресенье — и снова родителям. «В Страстную пятницу у Марии был день рождения, — писал он. — Передайте ей мою любовь и скажите, что я очень тоскую по ней»[638]. Он говорил, что «обращаются с ним хорошо». Теперь он мог курить, читать книги и газеты и каждый день совершать получасовую прогулку в тюремном дворе. В честь Пасхи в берлинской газете напечатали знаменитую гравюру Альбрехта Дюрера «Святой Михаил, сражающийся с драконом» из цикла гравюр к Апокалипсису. Архангел Михаил поражал извивающегося семиглавого монстра длинным копьем. Бонхёффер вырезал гравюру и повесил на стену в камере. Эта работа напоминала ему, что добро обязательно восторжествует.

Увы, иногда кажется, что добро не победит никогда. Над дверью камеры неизвестный и, возможно, ожидающий казни узник нацарапал: «Через сто лет все кончится». Черный тюремный юмор.

Паула Бонхёффер так переживала за сына, что у нее случилось нервное истощение — она постоянно пребывала в подавленном состоянии и падала в обмороки. В конце апреля, в день двадцать пятой годовщины гибели на Первой мировой войне старшего брата Дитриха, Вальтера, она написала сыну письмо: «Кто мог подумать, что с тобой может случиться нечто подобное. Мы стараемся избавиться от прежнего представления о том, что пребывание в тюрьме — это позор»[639].

Всего через несколько недель семья собралась на юбилей ее мужа. Они исполнили отрепетированные гимны и ухитрились втиснуть на групповую фотографию 38 человек. Пытаясь подбодрить Дитриха, Паула писала, что все «роскошные цветы», подаренные на юбилей, увяли и опали. Опавшие лепестки были метафорой. Тюрьма — это не навсегда. «Всему свое время и свой конец»[640].

Ветеран дипломатии, мудрый старый филин заговора, Ульрих фон Хассель, чувствовал, что над заговорщиками абвера сгустились тучи. Возможно, их время подошло к концу. В нацистской Германии многие вели дневники, потому что высказанные вслух мысли — даже в самой надежной компании — могли стоить человеку жизни. В апреле 1943 года Хассель сделал в дневнике длинную запись. А после вновь закопал дневник на заднем дворе. Он писал, что Дитрих Бонхёффер и чета Донаньи были арестованы «под предлогом» нарушения валютного законодательства. «Обман для первоклашек. Мы должны надеяться, что их дух останется твердым»[641].

Недавно Хассель побывал у Людвига Бека — генерал, страдающий раком желудка, «все еще очень слаб» после операции. Затем последовал новый удар: военная карьера генерала Ханса Остера, по-видимому, подошла к концу. Рёдер рассказал об инциденте с бумагами в кабинете Донаньи фельдмаршалу Кейтелю. Тот обвинил Остера в попытке скрыть улики и помешать расследованию. Остера уволили из абвера и поместили под домашний арест, а затем перевели в армейский резерв[642]. Без твердой руки Остера, писал Хассель, «весь план может развалиться».

Манфред Рёдер преуспел — без дирижера и ключевых «музыкантов» «Черная капелла» на время умолкла. Рёдер послал предостерегающий сигнал Вильгельму Канарису и другим заговорщикам. После ареста Донаньи Остеру запретили появляться в штабе абвера. Перед уходом домой он заглянул в кабинет Донаньи и забрал кое-что из шкафа — то, что пропустил Рёдер и что не должно было попасть в чужие руки.

В карман Остер опустил ключ от сейфа на военной базе Цоссен, где хранились тайные и чрезвычайно опасные «Хроники позора» Ганса фон Донаньи.

46

Нечто очень плохое

Пятого апреля Марию фон Ведемейер мучили плохие предчувствия. Она только приступила к учебе на медсестру в больнице Ганновера, города, расположенного в 290 километрах к западу от Берлина. В дневнике она записала: «Не случилось ли что-то? Боюсь, как бы не было беды!»[643]

Через две недели она узнала, что 5 апреля действительно произошло нечто очень плохое: в тот день были арестованы Дитрих и его зять. Об этом Марии сообщил ее дядя[644]. Бонхёфферы ничего не скрывали и не пытались как-то защититься. Просто Мария еще не вошла в семейный круг. Для родителей Дитриха она пока была совершенно посторонним человеком — пастор не рассказал о помолвке ни братьям, ни сестрам.

Узнав, что случилось с ее женихом, Мария настояла на прекращении романтического расставания и на официальной помолвке. Мать уступила. Тюрьма станет достаточно серьезным испытанием для их любви. Мария взяла инициативу в свои руки и обратилась к Бонхёфферам[645]. Паула тепло ей ответила и отправила своей будущей невестке восемь фотографий сына. Седьмого мая Мария написала Дитриху в тюрьму Тегель («Дорогой, любимый Дитрих…») и сообщила, что вскоре собирается навестить его родителей. Каждую ночь разговаривает с его фотографиями, представляя, что говорит с ним самим, и рассказывает «все то», чего нельзя написать в письме, потому что ее письма «читают чужие люди»[646]. Разумеется, она имела в виду тюремных цензоров и Манфреда Рёдера.

От писем Марии Бонхёффера охватила тоска по дому. Очень трудно принять, что твой мир съежился до размеров камеры. Он записал на двух листках неожиданно пришедшие в голову мысли — это была настоящая душевная буря: «Оторванность от людей. От работы. От прошлого. От будущего. От брака. От Бога… Неудовлетворенность. Напряжение. Нетерпение. Тоска. Скука… Самоубийство, не из-за осознания вины, но потому что фактически я уже мертв… Преодоление в молитве»[647].

Пастор пытался относиться к заключению философски, и вера его поддерживала. «Теперь я понимаю, и с каждым днем это понимание все яснее, насколько была хороша моя жизнь с вами, — писал он родителям (единственным, с кем Бонхёферру разрешали поддерживать связь). — Теперь мне приходится самому делать то, чему я учил других в проповедях и книгах»[648].

В рутине он находил определенное утешение. Подъем в шесть утра. Ужин в четыре часа дня. В восемь вечера выключается свет. Он категорически не хотел валяться в постели без дела. Каждый день просматривал нацистскую газету Völkischer Beobachter — даже искаженные пропагандой новости лучше, чем их полное отсутствие. Вдобавок к получасовой прогулке в тюремном дворе он еще три часа выполнял какие-то упражнения в камере. Еще больше времени пастор тратил на упражнения для разума. Он начал писать большое эссе о «чувстве времени»[649]. Он продолжал писать книгу об этике. Он снова и снова перечитывал Библию, погружался в романы любимых писателей XIX века, Адальберта Штифтера и Иеремии Готхельфа, изучал «Историю христианской филантропии», а также три тома избранных эссе о Лютеранской церкви.

Визиты Гарольда Пёльхау тоже стали частью рутины. В Тегеле он был приписан как раз к корпусу 3. К Бонхёфферу он заходил почти ежедневно, главным образом для содержательной беседы[650].

Что другие узники могли знать об «Истории христианской филантропии»? Кто еще мог понять темную сторону служения Пёльхау, эмоциональную тяжесть исповедования приговоренных к смерти? Интеллектуальный обмен был поразителен. Иногда Пёльхау казалось, что они меняются местами — что он заключенный, а Дитрих Бонхёффер пастор корпуса 3.

В Тегеле у Бонхёффера имелись и другие союзники. Некоторые гражданские охранники втайне противостояли нацистской партии. В середине мая 1943 года Эберхард Бетге женился на семнадцатилетней племяннице Бонхёффера, Ренате Шлейхер. Конечно же, если бы не заключение, пастор Бонхёффер провел бы церемонию лично, но увы, он мог присутствовать на торжестве лишь мысленно. Он написал свадебную проповедь. Один из охранников, с которым пастор подружился, переправил листки с проповедью Карлу Бонхёфферу. К сожалению, тот не успел передать их Бетге вовремя — а ведь это могло стать истинным благословением.

«Жена да прилепится к мужу своему, — писал Бонхёффер в той проповеди. — Место, куда Господь поставил жену, — это дом ее мужа»[651]. Такова была традиционная, консервативная христианская концепция брака, но прежде чем заключить брак благочестивому будущему мужу стоило бы задуматься о том, что им будет управлять очень самостоятельная невеста.

Кристину Донаньи освободили 30 апреля — Карл Бонхёффер попросил об услуге своего высокопоставленного знакомого. Ее муж и брат Дитрих остались в заключении. И Йозеф Мюллер тоже, но он словно растворился в Моабитской тюрьме — связи с ним не было. Дни складывались в недели, недели — в месяцы. Еда была отвратительной («Зачастую в супе невозможно найти даже следов мяса», — жаловался Бонхёффер), а порции мизерны[652]. Грязные камеры были переполнены. Тревога нарастала. В таких условиях даже здоровый человек быстро сдаст.

Бонхёфферу было всего тридцать семь лет, но у него быстро развился ревматизм. Донаньи страдал от тромбофлебита, и состояние его быстро ухудшалось. Манфред Рёдер не допускал к нему кардиохирурга и друга семьи Бонхёффер Фердинанда Зауэрбруха. Донаньи приходилось тяжелее всех. Условия его содержания в Моабите были более суровыми, чем у Бонхёффера в Тегеле. Охранники относились к нему ужасно. Прогулки запрещены. Рёдер гораздо дольше лишал его сигарет, письменных принадлежностей и любых книг, за исключением Библии. Он конфисковал все заметки Донаньи относительно собственного дела и возможной защиты. Допросы велись почти непрерывно. Рёдер угрожал вернуть Кристину Донаньи в тюрьму, передать дело Ганса «на рассмотрение Гитлеру» и даже намекал, что его могут убить в тюрьме. Рёдер перешел все мыслимые границы, и Донаньи подал жалобу в военный суд.

В определенной степени Донаньи понимал, что сам виноват в своей судьбе. Они с Бонхёффером знали, что подвергают себя и своих родных опасности. Они не раз обсуждали арест и разработали план: Бонхёффер должен делать вид, что ничего не понимает, и твердить, что на все вопросы может ответить его зять. Они считали, что опытному юристу, каким был Донаньи, будет легче бороться с Рёдером.

И все же с драконом Бонхёффер и Донаньи боролись не в одиночку. Глава юридического отдела штаба армии Рудольф Леман испытывал симпатию к Гансу фон Донаньи, а потому помог ему и другим подозреваемым из абвера избежать увольнения из армии. Если бы их уволили, их дело передали бы в гестапо, а затем — в мясорубку народного суда, где у обвиняемых не было бы ни малейшего шанса. Военный судья Карл Зак, заговорщик, который в 1938 году вместе с Донаньи занимался защитой генерала Вернера фон Фрича, теперь стал судебным юристом вермахта и занимал верхнюю ступеньку армейской юридической пирамиды. Он сообщал Бонхёфферу и Донаньи о новых действиях Рёдера. Зак договорился с доверенным лицом и также передавал информацию Гансу или Кристине Донаньи. Этим доверенным лицом был подполковник Рудольф Маас, комендант Моабитской тюрьмы.

Манфред Рёдер был уверен, что расколол дело «Черной капеллы» и может теперь обвинить участников в государственной измене. Ему стало ясно, что агенты абвера, переброшенные в Швейцарию в рамках «Операции 7», не ведут никакой разведывательной деятельности и даже за пределы Швейцарии не выезжают. Для каких нужд использовались переведенные деньги? Постепенно расследование сосредоточилось на четырех преступлениях: измена, растрата средств Донаньи и другими сотрудниками абвера, уклонение от военной службы Дитриха Бонхёффера и заграничные поездки Бонхёффера по поручению абвера, которые носили политический характер и, следовательно, противоречили миссии абвера и интересам страны. Мог ли Рёдер доказать эти обвинения и поймать более крупную рыбу — Ханса Остера и Вильгельма Канариса?

Хотя обвиняемые практически не могли общаться друг с другом, им удалось избежать серьезных разногласий на допросах, проводимых Рёдером, Францем Зондереггером и другими следователями.

Во время обыска кабинета Донаньи Рёдер нашел документ, явно подписанный Остером. Он предлагал отправить «немецкого протестантского пастора» на встречу с представителями Ватикана, чтобы узнать, поддержит ли Папа коллективные усилия католиков и протестантов разных стран по заключению «справедливого и долгого мира» после войны[653]. Проще говоря, речь шла о мирных переговорах — в Германии это считалось изменой.

Донаньи заявил следователям, что генерал Остер одобрил отправку Бонхёффера в Рим. Остер, находившийся под домашним арестом и не имевшим контактов с Донаньи, поначалу отрицал сам факт обсуждения этой идеи с ним или кем-то еще. Агент гестапо, по поручению Рёдера работавший над делом о растрате, спросил у Вильгельма Канариса о планировании поездки Бонхёффера в Ватикан, и адмирал обеспечил ему прикрытие.

«Полагаю, он занимался сбором материалов для переговоров с Ватиканом, — сказал Канарис. — Излишне говорить, что в такой атмосфере он должен был располагать необходимой информацией, чтобы ответить на возможные вопросы»[654].

Когда Канариса спросили, почему Дитриха Бонхёффера взяли в абвер, несмотря на его прежние столкновения с гестапо, адмирал ответил, что «не был в курсе ограничений, наложенных на Бонхёффера — не знал, что ему запрещено выступать публично и что он должен жить в определенном месте»[655]. Тем не менее для абвера важны его дружеские отношения с людьми, занимающими видное положение в разных странах мира. Столкновения с гестапо абвер не интересовали. «Не было никаких оснований запрещать Бонхёфферу работать в интересах военной разведки».

Когда Бонхёффера обвиняли в уклонении от военной службы, пастор приводил убедительный контраргумент: если бы его намерение было именно таково, то летом 1939 года он остался бы в Нью-Йорке. Донаньи поддержал его в этом, заявив Рёдеру: «Когда началась война, он прервал пребывание в Америке и вернулся в Германию раньше, чем предполагалось»[656]. Бонхёффер напомнил, что пытался стать капелланом, но ему отказали. Донаньи заявил: «Мы несколько раз говорили, что он хочет исполнить свой долг в вооруженных силах… Позже кому-то из нас пришла мысль, что самым очевидным выходом станет служба в разведке». Бонхёффер сказал Рёдеру, что предложение поступить в абвер показалось ему «прекрасной возможностью реабилитироваться в глазах государственной власти». Вообще-то говорить так было грешно — ведь это ложь, хотя и во спасение[657]. «Я пошел на великую жертву, чтобы получить такую возможность реабилитации, — добавил Бонхёффер. — Я использовал свои экуменические связи в военных целях».

Бонхёффер не просто разыгрывал наивного простака, но порой прибегал к наигранному подобострастию и писал Рёдеру елейные письма, в которых пояснял показания, данные на допросах. В одном из таких писем Бонхёффер заявил, что переговоры с Шарлоттой Фриденталь касательно «Операции 7» вел Фриц Арнольд, еврей, ветеран войны, потерявший в боях ногу. А сам Бонхёффер имел с ней лишь краткую беседу. «Мне часто бывает трудно следовать за темпом ваших вопросов, — писал он, — поскольку я к такому не привык… Искренне надеюсь, что вы поверите этим моим словам. Хайль Гитлер! Остаюсь с искренним уважением, Дитрих Бонхёффер»[658].

Донаньи и Бонхёффер полагали, что их уклончивые и расплывчатые ответы, выведут Рёдера из себя, и расследование зайдет в тупик. Уверенные в себе, они начали готовиться к скорому суду. Судья Карл Зак сообщил, что им нужно запастись терпением. Время на их стороне. Гиммлер и Кейтель не особо интересуются их делом. Не следует делать ничего, что может привлечь внимание Гитлера и превратить следствие и суд в политический спектакль. Пусть Рёдер крутится, как измученный боксер, и тратит силы втуне. Зак предсказывал, что следствие, предоставленное само себе, со временем неизбежно «выдохнется»[659].

В конце мая Мария фон Ведемейер с матерью приехала в Берлин и провела день с Паулой и Карлом Бонхёффер, а также с их старшим сыном, Карлом-Фридрихом. Они впервые встретились все вместе, и у них были хорошие новости. Бонхёфферы только что получили разрешение навестить Дитриха в тюрьме Тегель.

Марии понравился их дом, сад и особенно комната Дитриха наверху. Она ощущала какую-то внутреннюю связь с вещами, принадлежавшими жениху, которого едва знала. Девушка с теплотой смотрела на письменный стол пастора, пепельницу, кресло, ботинки. На следующий день Мария написала Дитриху письмо, как ей больно быть вдали от него. «О, если бы только я могла увидеть тебя хоть раз, хоть совсем ненадолго!»[660]

Из-за сильной боли в ногах Мария оставила работу медсестрой в Ганновере. По предписанию врачей она вернулась в Патциг. Через несколько недель ее желание увидеться с женихом исполнилось: ее имя внесли в список тех, кто мог посещать Дитриха. Двадцать четвертого июля они провели вместе целый час, сидя на красном диване в здании военного суда. Заранее Бонхёффера не предупредили. Он очень нервничал и был смущен. Временами он крепко стискивал руку Марии. А та чувствовала, что Манфред Рёдер ее использовал в собственных интересах. Не разрешил ли он это свидание, чтобы лишний раз помучить Дитриха? Мария вернулась в тихое поместье в Патциге и записала в дневнике: «Меня окружает мир и покой. В полях зреет кукуруза, щебечут птицы, смеются цветы, в деревне поют девушки, в кузнице бьют молоты, где-то ржут кони. А в душе моей тревога, беспокойство, тоска, страх и отчаяние… Только что сообщили, что британские войска высадились на Сицилии»[661].

Совместный британско-американский экспедиционный корпус высадился на Сицилии 10 июля 1943 года, а вскоре последовала бомбардировка Рима, во время которой погибло более полутора тысяч гражданских лиц. 25 июля король Виктор Эммануил поместил Бенито Муссолини под домашний арест. Диктатору выделили большой дом — отель «Кампо Императоре» в Апеннинских горах. Через два дня фашистская партия была запрещена в Италии.

Муссолини сместили. Портовый Гамбург подвергся жесточайшей бомбардировке. Британская авиация с помощью американских пилотов пять дней и ночей бомбила город начиная с 24 июля. Военный кабинет Уинстона Черчилля принял решение игнорировать военно-морские и промышленные цели. Они, по выражению Черчилля, решили «сломить военную волю» Германии, лишив ее человеческих ресурсов. Целые районы города были стерты в пыль обычными и зажигательными бомбами — после взрыва таких бомб температура на земле превышала тысячу градусов. По некоторым оценкам, 40 тысяч человек сгорели заживо, а еще 800 тысяч остались без крова.

«Уничтожение города с миллионным населением — это нечто, доселе невиданное, — сказал о Гамбурге Йозеф Геббельс. — Мы столкнулись с проблемами, о которых несколько недель назад и не подозревали»[662].

Гамбург пылал, а Манфред Рёдер закипал. Фельдмаршал Кейтель (по наущению Карла Зака и Рудольфа Лемана) приказал снять обвинения в государственной измене и ограничиться растратой. Но Рёдер не нашел никаких доказательств финансовых злоупотреблений в рамках «Операции 7». Остались обвинения в том, что Донаньи незаконно обеспечил отсрочку от призыва для Бонхёффера и других пасторов. Сомнения вызывали и заграничные поездки Бонхёффера. Хотя Рёдер продолжал настаивать на серьезности обвинений, расследование приостановили. Это давало обоим узникам определенные послабления. Они могли чаще отправлять письма (раз в четыре, а не в десять дней), получать почту и посылки практически от кого угодно. Разрешили и встречи, список визитеров также расширился. И самое главное — Бонхёффер и Донаньи могли нанять адвокатов.

Во второй раз Мария фон Ведемейер приехала в тюрьму в пятницу 30 июля. Как раз в этот день Рёдер объявил, что временно приостанавливает расследование. Мария и Дитрих вновь встретились в здании военного суда — на том же красном диване[663]. На сей раз Дитрих был спокоен и собран. На свидание он пришел в темном костюме. Они говорили о семье, погоде, машинах. А еще они решились на то, на что раньше не решались: поцеловались под пристальным взглядом Манфреда Рёдера.

Вернувшись в камеру, Бонхёффер тут же написал письмо — первое письмо, которое мог отправить прямо невесте. Он писал, что «жаждал этого момента», но теперь не находит слов, чтобы выразить благодарность за «любовь, преданность и смелость» Марии. Это огромная поддержка. Когда его охватывает тоска, он с «радостным ожиданием» смотрит в будущее и видит их первый день вместе в Патциге[664].

Мария возвращалась в Патциг на поезде. По дороге она видела, как молодой немецкий солдат прощается с родителями. Его отправляли на Восточный фронт. «Если мне суждено вернуться, — сказал он, — то не пройдет и года, как это случится»[665].

Война губила любовь и жизни. Вернувшись домой, Мария обнаружила пятнадцать человек. Это были друзья и знакомые ее матери, сбежавшие из Берлина от налетов и бомбежек. Все боялись, что Берлин постигнет судьба Гамбурга. Через несколько дней Мария написала Дитриху. Он считал, что пасторам не пристало танцевать на людях. Мария надеялась избавить его от этого заблуждения. А еще она хотела научить его ездить верхом: «Не думаю, что верховая езда не пристала пасторам»[666]. Она уже представляла, куда после свадьбы поставить синий диван (в комнату Дитриха, он будет отлично смотреться рядом с книжными шкафами) и рояль (в гостиную). Так и было бы, пойди все по плану. Положение их не отличалось от положения на Восточном фронте: одни лишь трудности, опасности и сомнения.

«Судьба наша определена, но в то же время она очень неясная, — писала Мария. — Картошка и турнепс вянут в такую жару. И я тоже, думая о тебе»[667].

47

Секреты и выживание

Гарольд Пёльхау много беседовал с Дитрихом Бонхёффером, но не рассказывал ему всего. Он просто не мог. Он вел двойную жизнь, которая должна была быть запечатана абсолютно герметично, иначе он сам, как и Бонхёффер, мог оказаться за решеткой. Капелланы Тегеля могли бесплатно жить на территории тюрьмы, но Пёльхау предпочитал снимать квартиру в рабочем квартале примерно в пяти километрах от Тегеля. Ему, его жене Доротее и четырехлетнему Гарольду-младшему нравилось иметь собственное отдельное жилье, где опасность того, что тебя подслушивают, была ниже.

Пастор Пёльхау не просто прятал в подкладке пиджака письма. Он не просто наполнял портфель медовыми булочками, которые пекла Доротея и которые он раздавал голодным узникам[668]. Он не довольствовался одними лишь антифашистскими дискуссиями, которые периодически организовывал Хельмут фон Мольтке. Пёльхау пошел гораздо дальше. Он включился в небольшую, свободную сеть уличных антифашистов Берлина. В ячейку входили заведующий тюремной кухней в Тегеле, мастер по изготовлению щеток, социальный работник, врач, физик и владелец типографии, где можно было изготовить надежные фальшивые документы[669]. Они помогали евреям и инакомыслящим: организовали надежные убежища для «подводных лодок» — так называли тех, кому надо было скрыться с «радаров» нацистов, помогали найти средства к существованию[670].

Уравновешенный и спокойный пастор Пёльхау порой совершал, казалось бы, сумасбродные поступки. Во время бомбардировки пострадал полицейский участок в его районе. Пастор понял, что действовать нужно быстро. Он вошел в здание, пошарил по ящикам столов и шкафам и вышел с кипой бланков и множеством официальных печатей — это было чистое золото нацистской бюрократии, теперь помочь тем, кого преследует нацистская власть, будет проще.

Хельмут фон Мольтке был одним из немногих друзей Пёльхау, кто знал о его подпольной деятельности. В мае 1943 года они встретились после работы, и Пёльхау упомянул о нескольких семьях, преимущественно еврейских, кому хронически не хватает продуктов. На следующий день Мольтке написал жене, что «П. крайне занят операциями поддержки и снова просит помощи». Он попросил Фрейю отправить «45 килограммов» гороха с фермы Крайзау на адрес Пёльхау — со всеми обычными предосторожностями. «Он знает, что мешок нужно будет вернуть»[671].

Сопротивление было для Пёльхау настоящим спасением от безумия его повседневной работы. С 1943 года капелланы более не присутствовали при казнях, но все же оставались с приговоренными до последней минуты. Казни принимали все более страшный размах. Гарольд Пёльхау даже представить себе не мог ничего подобного ранее.

В июне произошло нечто необычайное.

Весной 1941 года немецкая армия использовала информатора, чтобы проникнуть в голландскую сеть Сопротивления, которая передавала информацию англичанам. Сорок три человека были арестованы и помещены в тюрьму города Схевенингена. Через год, в нарушение международного права, их вывезли из страны по приказу Гитлера. Эта директива получила название «Ночь и туман». Согласно ей граждан оккупированных стран, обвиняемых в «угрозе безопасности Германии», доставляли на территорию Германии и тайно судили военным судом в Берлине.

В сентябре 1942 года состоялся суд над голландскими узниками. Тридцати двум голландцам, которых содержали в Моабитской тюрьме, вынесли смертные приговоры, но привели их в действие лишь 4 июня 1943 года. Накануне казни узников перевели в тюрьму Плётцензее, где их встретил пастор Пёльхау. На следующий день рано утром приговоренных посадили в автобус и отвезли в уединенный лес в нескольких милях от тюрьмы и расстреляли поодиночке. Их сопровождал пастор Пёльхау. Можно сказать, голландцам повезло — они избежали виселицы и гильотины[672].

По дороге на казнь узники пели голландский национальный гимн: «Мой щит, моя опора, о ты, Господь мой Бог». Когда автобус остановился, приговоренные умолкли, ожидая, когда назовут их имена. В восемь утра охранники пришли за Йоханом Стийкелем, лидером антифашистов. Ему был всего тридцать один год[673]. Примерно каждые пять минут на казнь уводили очередного узника. Корнелис Друпстеен… Генерал-майор Хендрик Хассельман… Бартоломеус Бломберген…

Прошло больше двух часов. В автобусе остались лишь Мозес Хес и пастор Пёльхау. Когда назвали имя Хеса, пастор Пёльхау проводил его к месту казни. В 10:28 прозвучали последние выстрелы.

Хельмут фон Мольтке узнал о казни голландских антифашистов из своих источников, а Пёльхау рассказал ему, как все это было. Мольтке хотел обсудить произошедшее с верховным командованием, но позднее передумал. Вместо этого он поднял вопрос о жестокостях немецких солдат и эсэсовцев на оккупированных территориях. Местных жителей арестовывали и убивали — тактика тотального запугивания. Две недели в июне Мольтке ездил по войскам, рассказывая генералам войск, стоящих в Бельгии, Нидерландах и Франции, о применении международного права и необходимости подчинения этим нормам. Он был уверен: если генералы выполнят данные ему обещания, можно освободить более тысячи узников.

Затем он вернулся в Берлин, и вся его уверенность испарилась. Он присутствовал на совещании генералов и старших офицеров верховного командования. Собравшихся он назвал «отвратительными жабами»[674]. На совещании Мольтке заявил, что они обязаны сообщить Гитлеру, что директивы наподобие «Ночи и тумана» незаконны и подвергают немецких солдат риску возмездия. С ним никто не согласился. Никто не захотел ничего сообщать Гитлеру. Все принесли ему присягу верности. Приказы фюрера не обсуждают и не обдумывают — а просто исполняют. Через три дня Мольтке получил информацию по делу о растрате средств Донаньи — Бонхёффером. И эта информация тоже была отрезвляющей. «Боюсь, все обстоит не так хорошо, как я думал», — сказал он Фрейе. Мольтке чувствовал, что «все пойдет не так»[675]. И он не ошибся.

Пятого августа Мольтке обедал с Гарольдом Пёльхау. Еда была делом второстепенным. Главным пунктом меню была война. Мольтке всегда восхищала способность Пёльхау быть приятным собеседником и другом, несмотря на все тяготы его служения[676]. В Тегеле не было ничего нового, вот только нагрузка на пастора все росла и росла. Тем вечером на гильотину должны были отправить шестнадцать членов «Красной капеллы» — тринадцать женщин, причем одной из них была юная Лиана Берковиц, которая недавно родила в тюрьме девочку. Пёльхау чувствовал, что над северным Берлином, где он жил и работал, сгущаются военные тучи[677]. Люди были подавлены, все боялись бомбардировок и мечтали о мире. Если эта часть города запылает от зажигательных бомб, жители вряд ли сумеют и захотят гасить пламя. Мольтке тоже видел отблески страха и паники. Союзники окончательно закрепились в Италии. Русские наступают на Восточном фронте. В штабе абвера пакуют коробки для переезда на военную базу Цоссен за городом. Британские самолеты стали слишком часто бомбить центр города. На транспорт нельзя положиться, а телефонное сообщение то и дело прерывается. Все чаще отключают электричество. Условия жизни в Берлине настолько ухудшились, что Мольтке попросил жену не приезжать — слишком опасно. Лучше оставаться на ферме в Крайзау. Хельмут сохранил квартиру над гаражом близ Тиргартена — там он работал и встречался с заговорщиками, но ночевал он у своего друга Петера Йорка, что жил вдали от центра. Три месяца назад Мольтке привез Пёльхау горох, чтобы тот распределил его среди голодных евреев. Теперь ему самому не хватало еды. Он написал Фрейе, чтобы она прислала картошку, овощи и, если можно, сухую фасоль, «чтобы продержаться какое-то время».

«Любовь моя, — писал он, — грядет хаос»[678]. Грядущее он описал латинской фразой: patientia victrix.

Терпение побеждает.

48

Сигналы

Оптимисты считали, что высадка союзников на Сицилии предвещает быстрое окончание войны. Однако новое итальянское правительство начало тайные переговоры с американским генералом Дуайтом Эйзенхауэром, командующим союзными войсками в Средиземноморье. Третьего сентября было подписано перемирие. Эйзенхауэр не объявлял о соглашении до 8 сентября — об этом было объявлено накануне запланированного британо-американского штурма итальянского порта Салерно.

Гитлер отреагировал стремительным сухопутным вторжением в Италию. Ему удалось взять под контроль бо́льшую часть страны. Десятого сентября Рим капитулировал. Немцы освободили Бенито Муссолини из-под домашнего ареста и сделали его лидером марионеточного государства Итальянская социальная республика. Союзники планировали и дальше вести военные действия в Италии, но Германия не дрогнула и не сложила оружие.

Patientia victrix.

Донаньи, Бонхёффер и Мюллер находились в тюрьме. Генерала Остера отстранили от службы. Оставшиеся в абвере заговорщики продолжали строить грандиозные планы переворота. Но пока что полагаться приходилось на малое. Через несколько дней после свержения Муссолини, в конце июля, Вильгельм Канарис вылетел в Венецию и встретился с главой итальянской военной разведки, генералом Чезаре Аме[679]. Адмирал путешествовал неофициально. Он посоветовал Аме быть осторожным: Гитлер может попытаться похитить Папу Пия XII. Идея была чудовищной, но исключать такую возможность нельзя. К счастью, когда в сентябре Германия вторглась в Италию, Геринг, Геббельс и генерал Эрвин Роммель отговорили Гитлера, объяснив, что даже он не может себе позволить начать полномасштабную войну с Католической церковью.

В июле Канарис отправил Хельмута фон Мольтке в Стамбул, предположительно, чтобы расследовать легальность некоторых кораблей, замеченных под флагом нейтральной Турции. Истинной целью этой поездки была попытка убедить союзников смягчить жесткую позицию относительно мирных переговоров. С тем же успехом Мольтке мог биться головой о кирпичную стену. В Стамбуле ему помог немецкий экспат, профессор университета Александр Рестов, имевший связи с УСС. С его помощью Мольтке связался со своим старым другом, бывшим поверенным в делах в Берлине Александром Кёрком. Сейчас Кёрк служил «чрезвычайным послом» Америки в Египте и имел прямой доступ к президенту Рузвельту.

Увы, ничего не вышло. Кёрк вежливо отклонил предложение о встрече. Он написал, что союзники твердо придерживаются требования о безоговорочной капитуляции. Обсуждать можно только один вопрос: дату капитуляции Германии[680].

Ганс фон Донаньи надеялся, что война закончится еще до того, как его дело попадет в суд, — он знал, что до суда еще долго. Кристине он говорил, что медленное течение времени в Моабитской тюрьме вызывает «огромную давящую усталость», но в то же время придает столько сил, «что он просто не может сидеть спокойно»[681].

Чтобы чем-то заняться, Донаньи стал учиться рисовать. За довольно кислой внешностью (личный секретарь Папы Пия, отец Роберт Лейбер, считал Донаньи абсолютным кальвинистом) скрывалось сердце настоящего художника. Не имея никакой профессиональной подготовки, Донаньи нарисовал чудесный этюд спящей жены. Портрет дочери Барбары с косичками напоминал работы Нормана Роквелла. Рисование позволяло выплеснуть эмоции — Манфреда Рёдера Донаньи изобразил в карикатурном виде, с огромными оттопыренными ушами и сморщенным лицом, словно тот съел лимон или с отвращением выслушал какие-то свидетельские показания.

У Донаньи было много времени для чтения. Он стал тщательно изучать Библию и говорил, что это единственная книга, способная захватить его целиком и полностью, чтобы мысли не «блуждали»[682]. Он стал перечитывать романы Диккенса, которого называл «замечательным доктором для души»[683]. Бонхёффер тоже много читал. Охранники не замечали, что порой он читает между строк — в буквальном смысле слова. В семействе Бонхёфферов разработали собственную систему обмена тайными сигналами через передаваемые Дитриху и Гансу книги. С помощью книг узники тоже передавали послания. Двигаясь с конца к началу, еле заметно подчеркивали карандашом одну букву на каждой десятой странице. Работа кропотливая, но дело стоило того.

Так, например, Бонхёффер хотел поделиться с зятем информацией, содержащейся в письме, которое он отправил в гестапо в сентябре 1940 года. Это письмо часто всплывало на допросах. В то время он боролся за сохранение отсрочки от призыва, а Донаньи внес в письмо кое-какие изменения, прежде чем Дитрих его отправил. «Я не уверен, что письмо с исправлениями Ганса обнаружено, но мне так кажется», — такое сообщение Бонхёффер передал через книгу. Послание заняло 670 страниц — вот почему Бонхёффер и Донаньи полюбили большие, толстые книги вроде «Унесенных ветром». (Кстати, этот роман по-прежнему оставался бестселлером в Германии, хотя с момента выхода прошло уже шесть лет[684].)

Даже в тюрьме Бонхёффер и Донаньи оставались в курсе антифашистской борьбы. Главным источником информации была Кристина Донаньи. Она поддерживала связь с заговорщиками, в частности с Остером и Канарисом. Ее зять Рюдигер Шлейхер был юристом Министерства авиации и имел контакты с судебным юристом Карлом Заком, который для Бонхёффера и Донаньи стал настоящим ангелом-хранителем по юридическим вопросам[685]. Они обменивались посланиями через книги, а иногда передавали записки с продуктовыми посылками или с бельем, которое отправляли родным в стирку.

Общение было сложным, но эффективным. Донаньи и Бонхёффер знали, что идея заговора жива. Полковник Хеннинг фон Тресков, тот самый офицер, которому не удалось взорвать самолет Гитлера в Смоленске, от своих планов не отказался. И генерал Фридрих Ольбрихт тоже. Летом 1943 года к ним присоединился третий заговорщик. Подполковник Клаус Филипп Мария Юстиниан Шенк граф фон Штауффенберг происходил из древнейшей аристократической семьи Южной Германии.

Когда-то он был убежденным нацистом, но затем его мировоззрение кардинально изменилось — теперь он считал Гитлера антихристом. В апреле Штауффенберг был тяжело ранен — тогда он служил в 10-й танковой дивизии в Тунисе. Машина, в которой он ехал, подверглась атаке с воздуха. Он лишился правой руки, двух пальцев на левой и левого глаза. Его лечением руководил лучший хирург Берлина, близкий друг и коллега Карла Бонхёффера, Фердинанд Зауэрбрух.

Именно Зауэрбрух привел Штауффенберга в сопротивление, познакомив с Людвигом Беком и генералом Ольбрихтом[686]. Бек и Ольбрихт как раз искали харизматичную фигуру, которая заполнила бы пустоту после отстранения Ханса Остера. Благодаря Зауэрбруху они такую фигуру нашли. После встречи Ольбрихт восторженно воскликнул: «Штауффенберг! Этот тот, кто нам нужен!»

Красивый, молодой (ему было всего тридцать пять лет) Клаус фон Штауффенберг вдохнул жизнь в круг удрученных заговорщиков. Несколько месяцев он оправлялся после ранений, а затем Ольбрихт сделал его начальником штаба в Берлине. Штауффенберг обладал потрясающей уверенностью и преданностью делу. Он с самого начала дал понять, что готов лично убить Гитлера.

«Поскольку генералы до сих пор ничего не сделали, — говорил Штауффенберг одному из своих дядьев, — действовать должны полковники»[687].

Ганс фон Донаньи с облегчением узнал, что угли прежних попыток заговора все еще горячи. Им не давал остыть Тресков. Впрочем, Донаньи следовало сосредоточиться на собственных проблемах. Когда в конце апреля Кристину освободили, он попросил коменданта Моабита, Рудольфа Маасса, передать ей сообщение: «Что с моими книгами?» Донаньи хотел, чтобы Кристина передала Хансу Остеру его просьбу — от книг нужно избавиться, если он еще этого не сделал. «Книгой» или «книгами» Донаньи называл «Хроники позора», летопись преступлений нацистов. Гестапо явно знало об их существовании. Допрашивая Донаньи и Бонхёффера, Рёдер несколько раз заговаривал о «Хрониках». Донаньи знал, что у Остера есть ключ от сейфа в Цоссене, где хранились «Хроники». Этого было недостаточно. Он хотел, чтобы книгу уничтожили — ведь фактически это хроника его отвращения к Адольфу Гитлеру.

Зять Клауса Бонхёффера, Юстус Дельбрюк, был еще одним гражданским сотрудником абвера, которого Донаньи спас от призыва. Кристина попросила Дельбрюка сообщить генералу Остеру, что настало время решить проблему «Хроник». Остер ответил, что уже уведомил об этом майора Вернера Шрадера, заговорщика, служившего в Цоссене. «Не стоит беспокоиться, — сказал он Дельбрюку. — Все будет в порядке»[688].

Об этом Остер сказал в мае. Наступил сентябрь. Донаньи хотел твердо знать, что «Хроники позора» уничтожены. Кристина вновь подняла эту тему. На этот раз ей ответил Людвиг Бек. Через берлинского юриста Фридриха Перельса, советника Исповедующей церкви, он передал, что «Хроники» нужно сохранить. Это важнейший исторический документ, доказательство того, что еще до войны в правительственных кругах существовало сопротивление нацистам и Гитлеру.

Кристина навестила мужа в Моабите и передала слова Бека об исторической ценности «книг». Но Людвиг Бек был на свободе, и ему не приходилось иметь дело с Манфредом Рёдером. Донаньи был твердо уверен, что рано или поздно «ищейка» нападет на след. Бек должен понимать срочность его просьбы — и знать, что` стоит на кону.

«Мне нет дела до истории, — прошипел Ганс на ухо Кристине. — Скажи ему, что это будет стоить жизни многим!»[689]

49

Солнце и тени

Комендант Тегеля, капитан Вальтер Метц, с узниками не дружил. Исключение составлял Дитрих Бонхёффер. Иногда комендант сопровождал его на получасовой прогулке по тюремному двору. А еще позволял Пауле и Карлу Бонхёфферам присылать свежие цветы, чтобы украсить камеру сына[690]. Через несколько месяцев Дитриху стали приносить столовые приборы, а не только ложку. У племянника коменданта Берлина были определенные преимущества — даже в тюрьме.

Несмотря ни на что, Тегель влиял на Бонхёффера, как и на всех заключенных. Тяжелее всего было по утрам, когда приходилось собирать волю в кулак просто для того, чтобы прожить очередной серый день. У Дитриха была книга сказок, и он нередко с ее помощью ускользал из реальности, однако по-настоящему его утешали только письма Марии или родных. О состоянии дел в Германии можно было судить по простому показателю: письма от родителей шли в тюрьму Тегель двенадцать дней.

А жили они в тринадцати километрах от тюрьмы.

В письмах новости прозаические смешивались с глубокими размышлениями. Карл Бонхёффер отмечал, что с трудом продирается через книгу о феноменологии и осознании времени, но полагает, что «тебе, Дитрих, будет проще, поскольку ты хорошо знаком с новейшей философией… Мы надеемся вскоре получить от тебя письмо»[691].

Дитрих писал родителям, что «находит большое удовольствие» в наблюдении за муравейником на тюремном дворе и пчелами, прилетающими на цветущую липу. Раньше он думал, что неженатым пасторам легче переживать тюремное заключение, но теперь считает иначе. «Я не знал тогда, сколь много значит тепло, излучаемое любовью жены и семьи, в ледяном холоде заключения»[692].

Брат Дитриха, Карл-Фридрих, писал, что слышал (как ему показалось) ночную бомбардировку Берлина — а ведь жил он в Лейпциге, в двухстах километрах к югу от столицы. Недавно он узнал, что у рожденных в зоопарке животных объем меньше, чем у их диких собратьев — «Возможно, тебя заинтересует подобное влияние заключения — прости за неудачную шутку»[693].

Паула Бонхёффер писала, что недавно получила приглашение в Патциг от матери Марии, но не хочет ехать, «пока твое дело окончательно не решится». Она советовала сыну во время воздушной тревоги предпринимать все необходимые меры предосторожности — так мать напоминает ребенку одеться потеплее, прежде чем отправиться играть в снегу. «У тебя должна быть каска и достаточно воды, чтобы смочить полотенце — его можно накинуть на голову. Возьми одеяло… намочи и завернись в него. Обувь тоже должна быть мокрой. Это очень важно, если придется пробираться сквозь огонь»[694].

В письме к родителям Дитрих писал, что бомбардировки действительно представляют «угрозу», но они не должны волноваться о нем «больше, чем в их силах помочь». Он был «очень тронут», что сестра Урсула прислала немного кроличьей печенки — получить в Тегеле «настоящее мясо» было почти невозможно[695].

Дитрих очень переживал гибель трех бывших семинаристов Финкенвальде. Они были не первыми, кто трагически погиб после призыва. «Уже более тридцати моих учеников погибли»[696].

У Марии фон Ведемейер и Дитриха Бонхёффера было то, что можно назвать «бестелесной» помолвкой. Они лучше знали друг друга по письмам, чем лично. И так было еще до ареста Дитриха.

В августе пастор извинился в письме за обратный адрес на конвертах: он боялся, что из-за таинственного жениха о Марии «начнут сплетничать в деревне»[697]. Далее он писал, что вынужденную разлуку следует воспринимать как Божий промысел, направленный на укрепление их любви и создание для нее «прочной основы».

Мария ответила с юмором. Она писала, что не стоит тревожиться из-за адреса. Кроме того, добрые жители Патцига вряд ли смогут его разобрать — ведь пишет Дитрих как курица лапой. Есть вещи куда важнее. Мария была «поражена», узнав, что Дитрих не любит австрийского поэта-модерниста Райнера Марию Рильке, стихами которого она так восхищалась. Рильке оставил Дитриха «равнодушным». Пастор любил игру на гитаре и советовал Марии бросить скрипку — Мария же считала гитару «инструментом йодлеров», хотя и соглашалась изменить свое мнение. Разошлись они и во мнениях о «Братьях Карамазовых» — роман показался Марии «чрезмерно мрачным и угнетающим», и она не сумела дочитать его до конца.

20 августа 1943 года Дитрих писал Марии, сидя за столом в своей камере, с закатанными рукавами и расстегнутым воротничком. Он представлял, как едет в открытой машине через лес, Мария сидит рядом с ним, и они останавливаются у небольшого озера, чтобы искупаться. Пастор очень поэтично писал о солнце. Почему-то солнце напоминало ему о том, что люди — это органический продукт Земли. Он вспоминал, как во время учебы в Нью-Йоркской объединенной теологической семинарии провел Рождество 1930 года в Гаване, где «практически стал солнцепоклонником».

В эти дни солнце приносило какое-то облегчение — среди дня бомбы не падали. Вражеские самолеты налетали на Берлин после наступления темноты. Когда начинали выть сирены, Бонхёффер радовался, что Мария живет далеко от столицы. Дитрих писал своей возлюбленной, что хотел бы, чтобы его родители покинули город. Они переносят бомбардировки с поразительной отвагой, но «бессонные ночи, полагаю, весьма утомительны».

Спустя трое суток берлинцы снова не спали ночью. Прямо перед полуночью британские самолеты в семьдесят третий раз бомбили город. Более шести сотен самолетов за час сбросили на Берлин две тысячи тонн бомб — вдвое больше, чем во время любой из предыдущих атак. Зарево от пожаров было видно за четыреста с лишним километров. Школы пришлось закрыть. Сотни тысяч берлинцев покидали город. На вокзалах и дорогах творилось что-то невообразимое. Газета The New York Times вышла под коротким и мрачным заголовком: «В разбомбленном Берлине царит паника»[698].

Капитан Метц велел охранникам сообщить заключенному Бонхёфферу, что во время последнего налета его родители не пострадали. Дитрих быстро написал им письмо, начинавшееся со слов: «Вам нелегко пришлось прошлой ночью»[699]. Он отметил, что видел «ужасные пожары» из окна своей камеры на третьем этаже. Больно было смотреть, как горит его город. «Теперь я с особой силой понимаю, насколько абсурдно с моей стороны было дожидаться чего-то, ничего не делая».

Когда британские пилоты отправлялись в почти тысячекилометровый путь до Берлина, то, пролетая над Лондоном, жители которого сильно пострадали во время «блица» 1940–1941 годов, некоторые пилоты включали огни на своих самолетах: три короткие вспышки и одна длинная — в азбуке Морзе это был сигнал V–Victory, победа. Такие воздушные салюты подкрепляли растущую уверенность. Командующий американской авиацией генерал Генри Арнольд говорил, что союзники «вовремя» установили господство в воздухе[700]. Маршал британской авиации, сэр Артур Харрис (в прессе его называли «бомбардировщик Харрис») поклялся, что бомбардировки транспортной системы, коммуникаций и заводов продолжатся, «пока сердце нацистской Германии не перестанет биться»[701].

Гражданскому населению приходилось очень тяжело. Немецкая авиация ничем не могла ответить — оставалось надеяться только на системы противовоздушной обороны. Было принято стратегическое решение о сохранении самолетов на случай вторжения союзников — эта перспектива казалась все неизбежнее.

В полночь 31 августа, а затем и 3 сентября британские самолеты вернулись. Меньше чем за полчаса они сбросили тысячу тонн бомб. Среди прочего серьезно пострадала тюрьма Плётцензее. В корпусе казней пробило крышу. Гильотина вышла из строя. Камеры для приговоренных к смерти были частично разрушены. Двери некоторых из них распахнулись, и четырем узникам удалось бежать. Министр пропаганды Йозеф Геббельс представил этот побег как угрозу общественной безопасности.

«Меньше всего нам нужно, — заявил он, — чтобы после этих налетов несколько сотен преступников, приговоренных к смерти, оказались среди населения столицы Рейха».

Чтобы пресечь возможные побеги во время будущих бомбардировок, было решено ускорить машину нацистского правосудия. Накануне налета 3 сентября Гитлер выговаривал рейхсминистру юстиции Отто Тираку за проволо`чки с исполнением смертных приговоров. Что ж, теперь Тирак мог решить разом две проблемы. В Плётцензее находилось около трехсот приговоренных. Рейхсминистр отклонил все апелляции, стремясь побыстрее закрыть как можно больше дел.

«Марафон казней» назначили на вечер 7 сентября.

Пастор Гарольд Пёльхау и католический капеллан, отец Петер Буххольц прибыли в тюрьму, чтобы даровать заключенным духовное утешение. Гильотина не работала, но восемь крюков, ожидающих фигурантов дела «Красной капеллы», были в полном порядке. Тем вечером приговоренных к смерти разделили на восьмерки, связали им руки за спиной и сковали друг с другом[702]. В половине восьмого первую группу повели на место казни. Их ожидал главный палач Плётцензее Вильгельм Реттгер.

Первого узника расковали. Реттгер забрался на стул и надел приговоренному петлю на шею. Трое помощников подняли осужденного над землей. Реттгер потянулся и перекинул другой конец веревки через крюк. Помощники отпустили обреченного. Тот болтался в воздухе, удавка все сильнее сжимала его шею. Палачи перешли к следующей жертве.

На казнь первой группы ушло около двадцати минут.

Ночью снова прилетели британские самолеты. Казни пришлось приостановить — бомбы падали совсем близко. Вскоре отключили электричество. Зажгли свечи. Казни решили продолжить. На стенах плясали причудливые тени — казалось, повешенные исполняют данс макабр. Заключенные всё прибывали и прибывали до самого рассвета. Гарольд Пёльхау заметил, что к восьми часам четыре палача окончательно выдохлись. Они повесили почти две сотни человек, причем шестерых по ошибке.

Утром казни приостановили на двенадцать часов. Палачам тоже требуется передышка. Отдохнув, палачи вернулись к работе. За следующие несколько дней повесили еще шестьдесят человек. Хоронить времени не было. Тела сваливали в амбар на территории тюрьмы, а затем передали в Институт анатомии — так тамошний анатомический театр внезапно пополнился 250 трупами[703].

После налета 3 сентября Дитриха Бонхёффера перевели в более безопасную камеру на втором этаже Тегеля. За стенами тюрьмы происходили серьезные изменения. Мария написала, что ее двоюродный брат погиб на Восточном фронте. Лучшего друга и мужа племянницы Бонхёффера, Эберхарда Бетге, призвали в армию. Ганс фон Донаньи сделал Бетге сотрудником абвера, чтобы защитить его от призыва, но война отменила все отсрочки.

Двадцатого сентября Бонхёффер написал Марии, что терпение его иссякает, чего нельзя сказать о вере. «Это превращается в ожидание, высшей цели которого я не в силах постичь, — писал он, повторяя знакомые слова. — Скоро я смогу быть с тобой — происходящее не может длиться вечно»[704].

На следующий день Манфред Рёдер окончательно сформулировал обвинение. Ему пришлось поумерить пыл, поскольку судья Карл Зак и другие уже заявили, что доказательств государственной измены недостаточно. Бонхёффера и Донаньи обвинили в «подрыве военной мощи», что выражалось в уклонении Бонхёффера от призыва и в незаконном приеме на работу в абвер друзей и знакомых Донаньи, которым также удалось избежать призыва.

Но и эти обвинения были достаточно серьезны. Подрыв военной мощи грозил смертной казнью. Дитрих Бонхёффер и Ганс фон Донаньи должны были предстать перед судом, который мог обречь их на смерть.

50

Огонь и дым

Манфред Рёдер предъявил обвинения, но не назначил дату суда. В ожидании суда Донаньи оттачивал художественное мастерство, осваивал акварель и продолжал писать письма жене. Бонхёффер начал писать роман о семье среднего класса в нацистской Германии и поддерживал связь с Марией[705]. Несмотря на предъявленные обвинения, пастор полагал, что худшее позади и скоро они будут вместе. «Это не просто пустые разговоры», — написал он в конце сентября, когда шел уже шестой месяц заключения[706].

Бонхёффер считал своим долгом предупредить невесту, что она еще не видела его упрямства, не знала, что он может быть «ужасно негибким». В другом письме он писал, что жизнь ее могла быть «легче, проще и более предсказуемой», не встреться они. Марию такие предположения возмутили. «Пожалуйста, никогда больше такого не пиши, — ответила она. — Я уже принадлежу тебе настолько полно, что не хочу даже думать о подобном».

Легкость, простота и предсказуемость исчезли из ее жизни, когда отец и брат погибли на Восточном фронте. Но Дитрих заполнил эту пустоту. Она считала счастьем возможность строить планы свадьбы, выбирать шторы для нового дома и хотя бы на несколько часов забывать о тяготах войны. Однако война постоянно напоминала о себе. Армия реквизировала несколько лошадей из конюшни в Патциге. Мария переживала из-за каждой бомбардировки Берлина. Дитриху она шутливо писала, что в целях обеспечения безопасности заключенного Дитриха Бонхёффера хочет попросить коменданта Тегеля перевести его в Патциг под ее охрану. «Из меня выйдет отличный тюремщик».

В начале октября Мария фон Ведемейер получила разрешение на очередной личный визит. Они с Дитрихом снова устроились на красном диване в здании военного суда — Бонхёффер терпеть не мог этот диван. На нем он чувствовал себя школьником, которого посадили за первую парту и которому нужно идеально себя вести. Мария прислала ему посылку с идеальным, но нежеланным подарком: книгой писем Райнера Марии Рильке[707]. Она стремилась обратить его в свою веру, но Бонхёффер был непреклонен. Свое неприятие любимого поэта Марии он попытался объяснить в музыкальных терминах: «Мне всегда приходится транспонировать Рильке из ре-бемоль мажор в до-мажор».

Свидание продлилось час. Они говорили о его ревматизме — состояние Бонхёффера ухудшалось, поскольку в тюрьме Тегель было ужасно холодно[708]. Порой боли в суставах были так сильны, что пастор с трудом мог поднять руку, не говоря уж о том, чтобы встать. Каждый день он ходил в лазарет, где его лечили электричеством. Там Бонхёффер проводил много времени — его сделали санитаром и доверили помощь во время бомбардировок. Он подружился с персоналом. Многие обращались к пастору за личными советами[709]. Все искали поводы, чтобы задержать его в лазарете — пусть даже просто поиграть в шахматы или послушать вместе классическую музыку или оперу по радио.

Некоторые охранники сдружились с Бонхёффером, больше всего некий Кноблох — его фамилия означала «чеснок», к которому пастор предпочитал обращаться по фамилии. Дружба их стала настолько крепкой, что Кноблох не только согласился выносить из Тегеля письма и бумаги, но и позволил друзьям и родственникам Бонхёффера присылать письма на его адрес — так корреспонденция миновала тюремную администрацию и цензуру.

В ноябре Эберхарду Бетге дали «отпуск по причине бомбардировки». Его дом сильно пострадал во время британских налетов[710]. Бонхёффер воспользовался возможностью и за тринадцать дней написал десять писем другу — все их передал Кноблох. Это была первая переписка Бетге и Бонхёффера после ареста последнего в апреле. Пастору было что сказать — в том числе и то, чего он не мог поведать Марии и родителям.

В первом письме он рассказывал о периодических приступах лишающей сил меланхолии: «Ты единственный, кто знает, какие печальные последствия это может иметь»[711]. Он рассказывал, что боялся за свою жизнь во время налетов на Берлин. Он признавался, что всегда считал страх «постыдным» чувством, и ему тяжело открыто признаваться и обсуждать это чувство[712]. Хотя литературные вкусы Марии казались Бонхёфферу сомнительными (и ему не нравилось, «когда у мужей и жен разные вкусы»), ее сила и преданность в столь тяжелых обстоятельствах были просто поразительны. Тем не менее, поскольку будущее его туманно, он переписал завещание и сообщил Бетге, что оставляет ему «почти все, что у него есть» — главным образом книги.

Отпуск Бетге продлился всего несколько недель, а затем он узнал, что его, скорее всего, отправят в Мерано, на итальянский фронт. У Бонхёффера были свои новости: назначили дату суда — 17 декабря, то есть примерно через месяц. Дитрих все еще верил, что у Рёдера недостаточно доказательств и их наверняка оправдают. Он даже думал, что после оправдания потеряет статус сотрудника абвера и, как Бетге, отправится на фронт. Если призыв займет несколько месяцев, у них с Марией будет время, чтобы пожениться. Если же его заберут быстро, то свадьбу лучше отложить «до окончания войны».

Союзники делали все, чтобы выиграть войну. Среди прочего УСС в Вашингтоне заказало два личных профиля Адольфа Гитлера. Один подготовил гарвардский психолог, второй — гарвардский же психоаналитик[713]. К октябрю 1943 года оба специалиста пришли к выводу, что Гитлер демонстрирует симптомы шизофрении[714].

Ученые сделали несколько предположений о том, как можно закончить войну быстрее. Во-первых, необходимо развенчать образ Гитлера — для этого каждую неделю следует сбрасывать на Германию миллионы пропагандистских листовок с именами взятых в плен солдат вермахта[715]. Во-вторых, нужно перестать называть Гитлера по имени, вместо этого стоит применять унизительные эвфемизмы — «главный мировой преступник», «капрал Сатана».

В психологических профилях говорилось о «женственных качествах» Гитлера. Ученые УСС не медля разработали план введения женских гормонов в овощи, выращиваемые в Берхтесгадене, неподалеку от «альпийской крепости» фюрера. Необходимо завербовать одного из садовников, а дальше — просто подождать. Теоретически благодаря гормональному усилению «женственных качеств» Гитлер сделается более мягким и покладистым[716]. Впрочем, союзники предпочли этим планам прямое воздействие. Всеми способами они пытались отправить капрала Сатану и весь немецкий народ в мир иной.

Поздно вечером 22 ноября бомбардировке подвергся центр Берлина и северная часть города. Тридцать седьмой налет с начала года был коротким, интенсивным и самым эффективным. Город остался без воды, газа и электричества. И без ряда промышленных производств. Красноватое зарево зажигательных бомб было видно издалека. Здание оперы и дворец Шарлоттенбург были разрушены, несколько вокзалов стерты в пыль. Пострадал даже Берлинский зоопарк: любимец публики, горилла Понго, выжил, но треть животных погибли.

Согласно первым оценкам, было ранено и убито десять тысяч берлинцев. Гитлер остался цел. Верхние этажи его резиденции на Вильгельмштрассе сгорели, но он укрылся в подземном бункере Рейхсканцелярии.

В берлинских тюрьмах бомбоубежищ не было. Бомба попала в Моабит. Ганс фон Донаньи полетел через всю камеру. Он так сильно ударился головой, что почти ничего не видел и с трудом говорил[717]. На следующее утро Карл Зак организовал перевод друга в госпиталь Шарите в руки доктора Фердинанда Зауэрбруха, давнего друга Карла Бонхёффера. Телефонные линии были повреждены, и Зак смог действовать, не ставя в известность Манфреда Рёдера. Тот ни за что не выпустил бы Донаньи из своих цепких рук.

Узнал Рёдер обо всем через два дня. Он явился в госпиталь Шарите и потребовал, чтобы Зауэрбрух выписал пациента и вернул его в тюрьму. Врач отказался, сказав, что у Донаньи закупорка сосудов мозга и его состояние нестабильно. Рёдер пришел в ярость. Ему нужно было вернуть Донаньи в тюрьму как можно быстрее. В здании военного суда во время бомбардировки случился пожар, и большинство документов по делу Донаньи и Бонхёффера сгорели. Допросы придется проводить заново — чтобы прокуроры смогли сформулировать обвинения.

Доктор Зауэрбрух не отступал. Тогда Рёдер решил изолировать Донаньи, пока тот не поправится и не вернется в Моабитскую тюрьму. Отныне Ганса могли посещать только жена и дети. Ограничение действовало… пока Манфред Рёдер не вышел из больницы. Зауэрбрух не собирался подчиняться подобным приказам. Ганс фон Донаньи может принимать столько посетителей, сколько захочет.

Пока Рёдер пытался ограничить доступ к Донаньи, комендант Вальтер Метц смягчил правила посещения в тюрьме Тегель. Город сильно пострадал от бомбежек, вдобавок скоро Рождество[718]. Двадцать шестого ноября Дитриха Бонхёффера навестили Мария фон Ведемейер, родители и Эберхард Бетге. Свидание было короче обычного, но так воодушевило Бонхёффера, что, вернувшись в камеру, пастор не мог даже сидеть. Отказавшись от обеда, он целый час кругами ходил по камере, бормоча под нос: «Это же просто прекрасно!»

Впрочем, эйфория продлилась недолго. Стемнело, и снова посыпались бомбы. Одной из стратегических целей был военный завод Борзиг неподалеку от Тегеля. Опасное соседство. Несколько бомб разрушили часть тюремной стены, почти все окна в корпусах вылетели. Бонхёффера вывели из камеры, чтобы он помогал медикам, но пока налет не закончился, ничего нельзя было сделать. Пастор лег на пол лазарета — с полок сыпались пробирки, инструменты и лекарства.

В городе снова отключили электричество. Узники, запертые в камерах, кричали от ужаса в темноте, а бомбы все падали и падали. Наконец прозвучал отбой воздушной тревоги. Медики помогали раненым до часа ночи. На следующий день Бонхёффер передал Кноблоху письмо для Бетге. В нем пастор говорил о вспышках «рождественских огней» в небе прошлой ночью, что помогали пилотам находить цели.

«Ужасы войны обрушились на нас со всей мощью, — писал он. — Никогда еще мы не осознавали так остро гнев Божий». Бонхёфферу повезло. Стекло в его камере уцелело. Он страдал от холода чуть меньше других заключенных.

Берлин бомбили пять ночей подряд. Мария писала Дитриху: как жаль, что он не может поместиться в большой конверт и отправиться в Патциг. Ей так хотелось, чтобы он находился где угодно, только не «в этом ужасном Берлине». «Даже если бы ты оказался там, где я не могла бы тебя видеть… я была бы бесконечно благодарна за это».

Некоторые заключенные гадали на картах таро, пытаясь предсказать время следующего налета. Дитрих попросил родителей прислать ему книгу о суевериях. Ему было интересно, к чему прибегают люди «в неспокойные времена».

Хельмут фон Мольтке не был суеверен, но ему было неспокойно — и он стал искать квартиру. Его квартирка над гаражом располагалась в районе Тиргартен — близ зоопарка. В последнее время он использовал ее только как личный кабинет — район нещадно бомбили. Вдобавок его дом сильно пострадал из-за пожара во время последней бомбардировки[719]. Берлин превратился в «свалку обломков». В Тиргартене уцелели только два дома. Отель «Эден» был разрушен, равно как и все офисные здания на Бендлерштрассе, в том числе штаб абвера. Казалось, по городу прошлись разъяренные великаны.

Немецкая ПВО сбила британский самолет. Тот рухнул на дом двоюродного брата Мольтке, Ганса Хельзена и его жены Эдиты. Хельмуту пришлось опознавать тела — то есть то, что от них осталось. Он старался держать себя в руках, но в письме к Фрейе выразил свои чувства: «Мы не должны носить доспехи… Чтобы вынести смерть и ужас, человек стремится убить свою человечность, а это гораздо опаснее, чем неспособность ее вынести».

Несколько миллионов берлинцев стремились вынести смерть и ужас, приспособиться к жизни в этом странном лунном ландшафте, где совсем недавно стояли дома и большие здания. Альбрехт Титце был врачом госпиталя полиции в Берлине и тайно сотрудничал с небольшой ячейкой антифашистов. После налета 22 ноября его дочь написала стихотворение:

Ранним утром посерела от пепла земля,

Но огонь не смолкает пока.

Наполняет легкие едкий дым…

Одинокая, стоит посреди руин

Там, где раньше сиял Берлин.

Смерть от ужаса, слепота от огня —

Незавидна берлинцев судьба.

Плач и крик летят в небеса.

Ненавистная злая ВОЙНА,

Ты — одного ЧЕЛОВЕКА дитя.

Я кричу из пепельной тьмы:

МИР, умоляю тебя, приди!

МИР, ты как воздух необходим…

Одинокая, стоит посреди руин,

Там, где раньше сиял Берлин[720].

Франциске Титце было девять лет.

51

Белые рыцари

Поколение Марии росло на литературе, которую Дитрих Бонхёффер называл «разбавленным лимонадом». По мнению пастора, нынешние писатели не обладали резкостью и решительностью мастеров XIX века, таких как австриец Адальберт Штифтер[721]. Бонхёффер просил родителей передать ему исторический роман Штифтера «Витико», однако те не смогли отыскать книгу. Из-за постоянных бомбежек домашнюю библиотеку перенесли в подвал[722]. К изумлению Бонхёффера, «Витико» нашелся в библиотеке Тегеля, и пастор чуть ли не весь ноябрь с удовольствием читал этот тысячестраничный роман[723].

Действие «Витико» происходит в средневековой Богемии среди невысоких гор, вдоль границы нынешней Германии и Чехословакии. Благородный златовласый странствующий рыцарь Витико ведет очень скромную жизнь. Его доспехи сделаны из лосиной кожи, а ездит он на простой серой кобыле. В 1138 году он покинул родную Баварию в поисках свершений, удачи и высшей цели. В результате Витико оказывается втянутым в шестилетнюю войну между враждующими фракциями, которые пытаются объединить королевство Богемия, но при этом свято хранит верность благородному герцогу Владиславу. Витико отважно сражается, и ему удается накопить достаточно денег, чтобы построить замок своей мечты, жениться на прекрасной даме и жить долго и счастливо[724].

Бонхёффер ценил этот роман — он дарил ему «редкое и удивительное чувство счастья» — и ставил наравне с «Дон Кихотом» Сервантеса[725]. Пастор настоятельно советовал Марии прочитать эту книгу и даже привел цитату из нее, которая, как ему казалось, прекрасно отражала суть их ситуации: «Боль — это ангел, который открывает сокровища, которые иначе останутся скрыты… Боль делает людей великими, чего не могут сделать все радости мира»[726].

Может быть, это и так, но на долю Марии выпало слишком много боли. Она хотела остаться у родителей Дитриха в Берлине и пробыть у них с конца ноября до конца декабря. Она надеялась, что 17 декабря состоится суд, Дитриха оправдают, и они смогут вместе отпраздновать Рождество в поместье Ведемейеров в Патциге. Но тут появились британские бомбардировщики. Берлин запылал. Ганс фон Донаньи все еще лечился, а прокуроры трудились над восстановлением сгоревших документов — вероятность того, что суд состоится в декабре, таяла на глазах.

После многочисленных бомбежек дом Паулы и Карла Бонхёфферов стал почти непригоден для жизни. Мария решила уехать из Берлина и посетить Рут фон Кляйст-Ретцов в ее имении в Померании. Она любила слушать бабушкины истории. Ей нравилось, когда бабушка читала вслух книги Дитриха. В начале декабря, как раз накануне ее приезда, выпал снег. Мария долго гуляла по лесу, наслаждаясь морозным покоем и одиночеством.

«Все спокойно и прекрасно, — писала она Дитриху. — Кажется немыслимым, что где-то существуют войны, тюрьмы и разрушенные города»[727].

Но все это существовало. Десятого декабря Мария вернулась в Берлин, чтобы посетить Дитриха в тюрьме. Тот сделал ей рождественский подарок: сборник любовных писем[728]. Они целый час болтали и вновь поклялись в вечной преданности друг другу — знакомый сценарий. «О, как же я от этого устала», — вздохнула Мария[729]. Дитрих тоже был подавлен, но невесте ничего не сказал. Свои чувства он выплеснул в откровенном, почти исповедальном письме Эберхарду Бетге, который оставался самым верным его другом: «Несмотря на все, что я писал ранее, ситуация отвратительна… Я часто думаю, кто я — человек, который продолжает корчиться среди этих ужасных, невыносимых несчастий… или тот, кто бичует себя, а перед другими (и даже перед самим собой) делает вид, что спокоен, весел и собран… Мы помолвлены почти год, но не провели наедине ни часа! Разве это не абсурдно?…Мы практически ничего друг о друге не знаем… Возможно, проблемы растают, когда меня освободят. Я так на это надеюсь!»[730]

Через несколько дней Бонхёффер вновь написал Бетге, который готовился к отправке на итальянский фронт. «Я ни минуты не жалею ни о том, что в 1939 году вернулся в Германию, ни о последствиях своего решения. Я прекрасно понимал, что делаю… Нам остается лишь жить в твердости и вере — тебе — среди солдат, мне — в камере»[731].

Мария вернулась в Берлин 22 декабря и привезла из Патцига рождественскую елку, чем поразила Дитриха и охранников Тегеля. Пастор сказал, что, если убрать его постель, елка поместится в камере. Но дерево установили в комнате охраны. Мария подарила Дитриху связанный ею свитер и часы, которые были на ее отце, когда он погиб в России. Она сама застегнула ремешок на руке пастора. Еще один неловкий визит, но Мария считала его «своим Рождеством, и чудесным!»[732]

За неделю до Рождества Бонхёффер узнал, что суд официально перенесли. Новую дату пока не назначили. Очередная задержка сильно его расстроила. Гарольд Пёльхау попросил пастора написать рождественское стихотворение для узников Тегеля. Бонхёффер согласился, однако его «Утренняя молитва» оказалась совсем не праздничной. Он писал, как трудно порой сохранять истинную веру в Бога. «О, Господь, на заре к тебе взываю, — так начиналось стихотворение. — …В печали, но у Тебя — мир; во мне ожесточение, но у Тебя — терпение. Непостижимы пути Твои, но знаешь Ты путь для меня»[733].

В Рождество британские бомбардировки прекратились. Берлину дали пять дней передышки. Бонхёффер зажег в камере свечи. Он читал историю Рождества по Библии и пел самому себе рождественские гимны. Он написал Марии, Эберхарду и Ренате Бетге. В рождественскую ночь Мария из Патцига написала ему любовное письмо, которое заканчивалось словами: «Приближается Новый год, и это будет „наш“ год»[734].

Увы, «их» год начался на горькой ноте. Тринадцатое января было годовщиной помолвки Дитриха и Марии. В письме к возлюбленному Мария призналась, что это был «очень долгий год» — и мучительный для обоих. Она была благодарна, что смогла «разделить его боль», что они смогли «нести ее вместе» — явный шаг к убеждению Адальберта Штифтера, что страдания укрепляют характер. Мария как раз дочитывала «Витико» — теперь никакой Рильке не разделял влюбленных. «Чем дальше, тем прекраснее становится книга. Теперь я понимаю, почему ты ее так любишь»[735]. Мария добавляла, что сама порекомендовала бы «Витико» Дитриху, если бы прочла этот роман первой. «Порой Витико напоминает тебя, — писала она. — Вот почему я просто не могу его не любить». А почему бы и нет? Бонхёффер был белым рыцарем Марии, благородно сражающимся с нацистами в надежде обрести иную — счастливую — жизнь. Но Дитрих прекрасно знал, что Германия — не место для белых рыцарей. И для «Черной капеллы». Гестапо продолжало свою охоту. Через неделю после годовщины помолвки пал еще один белый рыцарь.

Хельмут фон Мольтке пошел на большой риск — он предупредил коллегу по работе, что того должны арестовать. Юрист Отто Кип работал в Министерстве иностранных дел. Его участие в заговоре против Гитлера было весьма ограниченным — в случае успешного переворота ему предназначалась роль пресс-секретаря. Кип принадлежал к кругу берлинских интеллектуалов, которые в салонах или за чаем размышляли о жизни и политике после нацистов. В этот круг проник информатор гестапо. Предостережение Мольтке запоздало — Кип ничего не успел сделать. Шестнадцатого января его арестовали.

А через три дня гестапо арестовало и Хельмута фон Мольтке. Либо информатор узнал, что тот предупредил Кипа, либо телефон Мольтке прослушивали.

Мольтке задержали и поместили под излюбленную нацистами «защитную опеку» в Равенсбрюк — концлагерь и тюрьму в 160 километрах к северу от Берлина[736]. Ему было разрешено ходить в гражданской одежде, выполнять юридическую работу для абвера и дважды в неделю писать жене. Раз в месяц Фрейя могла его навещать. Встречи проходили в соседней полицейской академии, куда политических заключенных часто отправляли на допросы.

Фрейя и Хельмут сидели в кабинете в казармах полиции и беседовали под присмотром надзирателей. Фрейя перезнакомилась со всеми охранниками, которые вдобавок ко всему еще и читали все их письма. Некоторые интересовались, как идут дела в Крайзау. Фрейя говорила мужу, что надзиратели здесь весьма дружелюбны — тот хмыкнул в ответ: «Да, они действительно милые люди. Вот только во время допросов вырывают у людей ногти»[737].

52

Время ожидания

После допросов по делу о растрате генерал Остер назвал Манфреда Рёдера «самодовольным» и «безумно амбициозным»[738]. Рёдер терпеть не мог отказов. Когда в конце ноября доктор Фердинанд Зауэрбрух отказался выписать Донаньи из госпиталя Шарите, Рёдер выждал две недели и прислал в больницу машину «Скорой помощи», чтобы забрать обвиняемого в тюрьму. Зауэрбрух вышвырнул санитаров из больницы. Благодаря этому Ганс фон Донаньи смог встретить Рождество не как узник, а как пациент.

К Гансу пришли Кристина и все трое детей. Визиты других посетителей — Клауса Бонхёффера, Рюдигера Шлейхера и юриста Фридриха Перельса — приносили не только утешение и радость. Они рассказывали о состоянии заговора. От них Донаньи узнал, что Карл Гёрделер встретился с подполковником Клаусом фон Штауффенбергом, но они не поладили. Гёрделер счел Штауффенберга эгоистом и леваком; Штауффенберг увидел в Гёрделере старомодного монархиста. Впрочем, они уважали друг друга, а потому у них сложились вполне рабочие отношения.

Операция под кодовым названием «Валькирия» постепенно обретала форму. Планы покушения уже были разработаны достаточно подробно. Капитан 9-го пехотного полка Аксель фон дем Бусше вызвался ликвидировать Гитлера даже ценой собственной жизни[739]. Фюрер любил «военные игрушки» и требовал, чтобы ему показывали новейшее оружие и прототипы военного снаряжения, прежде чем пустить их в массовое производство. Военные только что разработали новые шинели и вещмешки для зимней войны. Штауффенберг как начальник штаба генерала Ольбрихта мог сделать Бусше тем, кто продемонстрирует новую шинель Гитлеру. А сам Бусше планировал положить в карманы две гранаты. Демонстрация должна была состояться в «Волчьем логове» на Восточном фронте.

График Гитлера постоянно менялся, и точную дату показа все никак не могли назначить. Бусше уже собирался в «Волчье логово», но тут, 16 декабря, британские самолеты совершили очередной налет на Берлин. Они разбомбили железнодорожные пути — и вагоны с тоннами амуниции и боеприпасов. Погибли и образцы новых шинелей. Показ пришлось отменить. Покушение сорвалось, и капитан Бусше присоединился к своему полку на Восточном фронте. Через несколько недель он был тяжело ранен. Ему ампутировали правую ногу. На этом закончилась его военная карьера — и путь заговорщика.

Когда Ханса Остера в центре заговора сменил Штауффенберг, вся активная деятельность переместилась из абвера в верховное командование. Штауффенберг и генерал Ольбрихт выстроили разветвленную сеть, необходимую для подрыва правительства изнутри. Ольбрихт отвечал за набор резервной армии — «армии замещения». От него требовалось подготовить новых солдат, необходимых для пополнения регулярной армии. Кроме того, резервная армия должна была поддерживать порядок в случае погромов — миллионы людей, насильно согнанные на работу на немецких заводах и в полях, и узники концлагерей могли поднять настоящее восстание.

В 1942 году Ольбрихт разработал план привлечения резервистов к борьбе с внутренним кризисом — ту самую операцию «Валькирия». Заговор зрел летом и осенью 1943 года — именно тогда Ольбрихт и Штауффенберг вновь вернулись к «Валькирии», которая могла помочь заговорщикам получить контроль над страной после убийства Гитлера. Однако никто из них не мог отдать приказа о мобилизации. Этим правом был наделен лишь командующий резервом армий генерал Фридрих Фромм. Карьерный военный, он никак не мог решить, на чью сторону встать. Чтобы не зависеть от Фромма целиком и полностью (заговорщики были готовы арестовать его, если он не поддержит заговор), Ольбрихт и Штауффенберг переговорили со сторонниками заговора — раньше и сейчас. Один из ветеранов неудавшегося заговора 1938 года поддержал новые планы без раздумий. Дитрих Бонхёффер называл этого человека «дядей» — это был генерал Пауль фон Хазе, военный комендант Берлина.

Донаньи был рад услышать от друзей новости об антифашистском сопротивлении, но не мог избавиться от мыслей о так и не уничтоженных «Хрониках позора». Если Манфред Рёдер обнаружит материалы, новая попытка переворота сорвется, еще не начавшись. Книга покажет масштабы антигитлеровского заговора и раскроет имена участников. Зять Клауса Бонхёффера Юстус Дельбрюк тоже навестил Донаньи в госпитале Шарите. По просьбе Ганса он несколько месяцев назад переговорил с Остером, и тот заверил его, что все материалы находятся в безопасном месте. Ни тогда, ни сейчас этот ответ не удовлетворил Донаньи. Он снова просил Дельбрюка забрать «Хроники», где бы они ни находились, и сжечь. Материалы исключительно опасны, и обращаться с ними нужно с особой осторожностью, чтобы не пропал ни один листок.

«Каждая заметка, — сказал Донаньи, — это смертный приговор»[740].

Манфред Рёдер и Ганс фон Донаньи жили по разному времени. Рёдер стремился привлечь Донаньи и Бонхёффера к суду как можно быстрее, добиться двух смертных приговоров, а затем заняться «Черной капеллой». Донаньи был настроен куда пессимистичнее Бонхёффера. Ему хотелось избежать суда — он чувствовал, что вероятность смертного приговора очень высока. Почти все в Германии, кроме Адольфа Гитлера, знали, что война скоро будет проиграна. Донаньи хотел максимально отсрочить суд — он надеялся, что покушение на фюрера или победа союзников даруют свободу.

Замедлить процесс удалось, отстранив от дела Манфреда Рёдера. Вильгельм Канарис и Карл Зак убедили фельдмаршала Вильгельма Кейтеля сделать это. Донаньи написал жалобу на агрессивное поведение Рёдера в военный суд. Судебный юрист, друг Зака, составил еще одну жалобу: он писал, что Рёдер слишком часто похваляется на публике этим делом. Третью жалобу подал юрист абвера: Рёдер пренебрежительно и грубо отзывается о командовании абвера и называет военных разведчиков трусами, уклоняющимися от призыва. Донаньи заявил, что тоже слышал подобные высказывания.

Кейтель вообще не хотел затевать это дело, а новые драмы ему и подавно были не нужны. В результате Рёдера назначили судьей люфтваффе и перевели на военно-воздушную базу во Львов. К своим новым обязанностям Рёдер приступал 1 января 1944 года — до этого времени он должен был передать дела новому прокурору[741].

Канарис отчасти действовал в собственных интересах — ему требовалось отстранить Рёдера, чтобы тот не совал нос в дела абвера. Адмирал отправил в госпиталь Шарите к Донаньи генерала Александра фон Пфульштайна, главу формирования особого назначения «Бранденбург-800». Донаньи должен был рассказать, что конкретно говорил об абверовцах Рёдер. Услышанное так взбесило Пфульштайна, что в середине января он вылетел во Львов. Ворвавшись в кабинет судьи Рёдера, он взревел: «Это вы работали по делу Донаньи?!» Рёдер подтвердил[742].

«В ходе расследования вы заявили: „Спецформирование `Бранденбург-800` — это клуб уклонистов“!» Рёдер попытался возразить, но Пфульштайн не дал ему и слова сказать. «Я — командир „Бранденбурга“. Вы смертельно оскорбили моих людей. Я прибыл сюда от их имени. Вот мой ответ». С этими словами генерал дал Рёдеру пощечину, вышел из кабинета и улетел назад в Берлин.

Двадцать первого января к Гансу фон Донаньи в госпитале Шарите пришли незваные гости: два военных врача и судебный юрист Гельмут Кутцнер, сменивший Манфреда Рёдера[743]. В тот день Фердинанд Зауэрбрух не работал, а потому визитеры без труда смогли перевести Донаньи в военный госпиталь Бух на северной окраине города.

Донаньи был знаком с Кутцнером еще по работе в Министерстве юстиции. Он не считал его политически ангажированным. В личной беседе с Карлом Заком Кутцнер отметил, что дело о растрате средств абвера не заслуживает суда. И все же гарантий никто дать не мог. Франц Зондереггер тоже был аполитичен, но следствие вел как истинная ищейка. И он продолжал работать над этим делом. Кроме того, перед отъездом Рёдер договорился с главой психиатрического отделения госпиталя Шарите Максимилианом де Кринисом провести повторное обследование Донаньи. Де Кринис был гражданским членом СС и неофициальным консультантом программы стерилизации и уничтожении «врагов Рейха» Т-4[744]. Десятого февраля он уведомил службу безопасности, что, по его профессиональному мнению, заключенный Донаньи «в состоянии предстать перед судом»[745].

Хотя из мертвой хватки Рёдера вырваться удалось, Донаньи понимал, что опасность по-прежнему рядом. Доктор де Кринис был живым тому напоминанием: пускай в Германии нехватка продуктов и топлива, зато безумно амбициозных нацистов — с избытком.

53

Последняя соломинка

Стамбул превратился в мировой центр шпионажа. Секреты стали главной валютой, и Эрих Вермерен считался богатым человеком. Двадцатичетырехлетний, с маленькими усиками, юрист, он работал в немецком консульстве как юридический консультант помощника военного атташе Пауля Леверкюна. Впрочем, это было лишь прикрытие — в действительности оба работали на абвер. Вермерен — агентом, Леверкюн — начальником стамбульского отделения, отвечавшим за разведку на Балканах и Ближнем Востоке[746].

Вермерен вырос в аристократической семье на севере Германии, близ побережья Балтийского моря. Сотрудник Министерства иностранных дел заговорщик Адам фон Тротт был его двоюродным братом. Жена Вермерена, графиня Элизабет фон Плеттенберг, выросла в аристократической семье близ Кёльна — ее полное имя звучало так: Минита Элизабет София Ида Мария Йозефа графиня фон Плеттенбург-Ленхаузен. Она была дальней родственницей политического карлика Франца фон Папена, который сейчас исполнял обязанности посла Германии в Турции. В 1941 году Вермерен окончил юридический факультет университета. Он свободно говорил по-английски, поэтому в армии его привлекли к работе в лагерях для военнопленных. Осенью 1942 года благодаря помощи Тротта Вермерен поступил на работу в абвер и накануне Рождества отправился в Стамбул к Леверкюну, давнему другу его отца[747].

Несмотря на должность и происхождение, в Германии Вермерену было некомфортно. В четырнадцать лет он вступил в гитлерюгенд, но спустя всего год Эриха исключили — он никак не поддавался идеологической обработке[748]. Прошло почти десять лет, но он по-прежнему слыл белой вороной. И он, и его жена были убежденными католиками и ярыми антифашистами. Элизабет высказывалась более публично. У нее были связи в католическом сопротивлении. Гестапо допрашивало ее более двадцати раз — ее периодически брали под наблюдение. Как убежденные христиане, Вермерены решили, что оставаться в Германии более нельзя. Но для отъезда им требовалась помощь, особенно учитывая, что за Элизабет пристально следили. Эрих знал, что может выгодно разыграть свои знания об абвере. Он стал искать контакты в британской разведке, и к январю 1944 года сумел связаться с шефом стамбульского отделения MI6, Николасом Эллиоттом[749].

Эллиотт мог бы считаться почетным выпускником школы шпионажа имени Ноэля Кауарда[750]. Он был обаятелен, красив, всегда безупречно одет, словно страна и долг могли потребовать от него мгновенно проникнуть на коктейльную вечеринку[751]. Едким остроумием он пользовался как оружием. Трудно было представить его без сигареты или бокала мартини в руке. Короче говоря, Эллиотт был полной противоположностью благочестивой и скучной чете Вермерен, о которой один из агентов MI6 одновременно восхищенно и раздраженно сказал: «Они такие чертовски совестливые!»[752]

Вермерен хотел обсудить с Эллиоттом возможность побега. Как-то вечером они долго беседовали в квартире в историческом квартале Стамбула Пера. Место для встречи выбирал Эллиотт, и квартира могла быть его. А могла и не быть[753]. Вермерен этого не знал, но решился довериться Эллиотту и не пожалел. Ветеран шпионской деятельности убедил Вермерена, что MI6 сможет вытащить его с женой из Турции. Такие побеги были их специальностью. Нужно лишь разработать логистику и подготовить документы.

В MI6 Вермерен получил кодовое имя «Драгоценный», что недвусмысленно намекало на его ценность для британской разведки.

В среду, 2 февраля, стамбульское отделение абвера отправило в Берлин телеграмму: Эрих Вермерен попытался бежать на Запад. «Турки предотвратили его отъезд и приказали закрыть границу… Если Вермерен и его жена попадут в Лондон, со стороны врага можно ожидать важных политических шагов».

Всего за несколько дней до этого военный корреспондент газеты Daily Mail Ноэль Монкс (его жена, журналистка Мэри Уэлш, устав от постоянных разъездов супруга, ушла к Эрнесту Хемингуэю — впрочем, тот тоже не отличался любовью к домоседству) обедал в стамбульском отеле. Он заметил Франца фон Папена, который обедал с Элизабет и Эрихом Вермерен[754]. За соседним столом сидели два известных Монксу агента MI6[755].

К выходным, как писал Монкс, «агенты гестапо приложили все силы к розыску исчезнувшей пары»[756]. Найти их не удалось — беглецы уже покинули Стамбул. Люди Николаса Эллиотта проводили Вермеренов за почти полтысячи километров к югу и разместили в безопасном доме в Измире, на Эгейском побережье[757]. Вскоре чета Вермерен села на поезд, который направлялся на восток, в сирийский Алеппо. Эриху вручили документы на имя лейтенанта Ваннека из югославской партизанской армии, а Элизабет — британский паспорт на имя Евы Марии Патон. В целях безопасности их сопровождали шесть британских солдат. До Алеппо беглецы добрались за три дня, там пересели на самолет и направились в Каир, где их встречали британские разведчики.

Восьмого февраля немецкие официальные лица заявили, что супруги совершили самоубийство на болгарской границе. Версия, конечно, интересная, но кое-чего не хватало — тел. На следующий день британское правительство опровергло это заявление, объявив, что Вермерены находятся в руках союзников в неназванном месте. Пропавшая, но не найденная пара попала в газеты всего мира: «Кузен Папена сбежал: атташе раскрывает секреты Гитлера», — писала Daily Mail. Агентство Associated Press сообщало, что Элизабет и Эрих Вермерен «заявили, что сбежали из Германии из отвращения к жестокости нацистов. Эрих Вермерен утверждает, что обладает чрезвычайно важной информацией»[758].

Действительно, Эриху Вермерену было что рассказать об организационной структуре абвера и о сотне информаторов и агентов[759]. Египетский принц Мансур Дауд и францисканский монах церкви Святого Антония в Стамбуле, отец Караклия, были немецкими агентами. Десяток проводников и официантов поезда «Таурус Экспресс», который шел из Стамбула в Багдад и Каир, — тоже.

Утечка серьезно повредила абверу, но Адольф Гитлер расценил побег Вермеренов как личное унижение. Кто-то должен за это заплатить. Добраться до самих беглецов невозможно. После беседы с офицерами разведки в Каире их перебросили в Британию. С помощью британского правительства они начали новую жизнь как Элизабет и Эрих Воллмер[760]. Но Гитлер придумал другой способ мести. В нацистской Германии возродили и расширили идею коллективной вины, как в Средние века. По закону о коллективной ответственности (Sippenhaft) за преступления, совершенные людьми, отвечали самые отдаленные родственники, даже если они не имели к этому никакого отношения.

Пока Воллмеры привыкали к левостороннему движению, отца и сестру Элизабет, а также отца, мать, сестру и брата Эриха арестовали и отправили в концлагеря[761].

Последствия бегства Вермеренов ощутили и в штабе абвера в Берлине. Какое-то время в нацистской иерархии к адмиралу Вильгельму Канарису относились с подозрением. Кто-то считал его бездарем, а кто-то — злонамеренным глубоко законспирировавшимся предателем. Так или иначе, над ним сгущались тучи. Кроме того, у абвера началась череда неудач. Двадцать второго января более трехсот кораблей союзников смогли высадить на побережье Анцио 36 тысяч солдат и три тысячи машин — а ведь это было всего в полусотне километров к югу от Рима! Высадка произошла сразу после того, как Канарис заявил, что абвер не видит никаких признаков готовящегося вторжения — то же самое он говорил накануне высадки союзников в Салерно в сентябре.

Разведка абвера действовала неудачно, а вот абверовские диверсанты проявляли чрезмерную агрессивность, порой даже выходящую из-под контроля. Месяцами они закладывали взрывчатку на британских и итальянских грузовых кораблях, стоявших в испанском порту Картахена, — обычно в ящиках с апельсинами. Такое нарушение суверенитета заставило генералиссимуса Франко подать официальную жалобу в немецкое посольство в Мадриде. Правительство Аргентины (она официально сохраняла нейтралитет, но проявляла явные симпатии к странам Оси) 27 января разорвало дипломатические отношения с Германией, потому что агенты абвера пытались завербовать аргентинских военных[762].

А теперь еще и побег Вермеренов. Именно он стал той самой соломинкой, которая сломала спину адмирала. Министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп пожаловался на Канариса Гитлеру. То же сделал Генрих Гиммлер. Генерал СС, Эрнст Кальтенбруннер, главный помощник Гиммлера и начальник службы безопасности Рейха, 7 февраля подал фюреру доклад на семи страницах, где утверждал, что «гнездо предателей в Турции» находилось под крылом абвера и «продолжение подобной деятельности кажется совершенно непрактичным»[763].

Уговаривать Гитлера не пришлось. Двенадцатого февраля он издал директиву об учреждении «единой немецкой секретной службы»[764]. Абвер был распущен, его функции и персонал переданы СС. Таким образом, Гиммлер и фельдмаршал Кейтель получили «двойной» контроль над всей военной разведкой.

Кейтелю и генералу Альфреду Йодлю поручили отправиться на военную базу Цоссен (после того как британцы разбомбили штаб абвера в центре Берлина, разведка обосновалась там) и отстранить Вильгельма Канариса. Адмиралу сообщили, что он освобождается от командования абвером немедленно; ему следует отправиться в замок Лауэнштайн, расположенный в 322 километрах к югу от Берлина, в лесах Тюрингии. Его доставит военный шофер. Добраться туда следует за несколько часов.

Долго прощаться было не с кем. Жена уехала от бомбардировок к друзьям в Баварию. Одна из дочерей училась в пансионе, у другой были проблемы с развитием, и ее поместили в лечебницу. Канарис заехал домой, чтобы взять кое-что из одежды и своих любимых такс, Каспера и Сабину.

Все операции «плаща и кинжала» планировались в замке Лауэнштайн. Здесь готовили фальшивые документы, создавали исчезающие чернила и крохотные шпионские камеры. Но адмирал Канарис более не имел к этому отношения. Он находился под домашним арестом, пусть даже и в золотой клетке. Он гулял по замку со своими таксами и ожидал решения своей судьбы.

Аллен Даллес, начальник отделения УСС в Швейцарии, узнал о происходящем от своих агентов. Он знал, что Канарис, который проходил в документах УСС под номером 659, год назад пытался организовать встречу с американскими агентами. Даллес выпустил пессимистический, но вполне объективный доклад, в котором говорилось, что «положение 659 серьезно ухудшилось из-за… дела В. в Турции. По-видимому, абвер перейдет под командование Гиммлера»[765].

Долгая шпионская карьера Вильгельма Канариса закончилась. Возможно, это было всего лишь совпадение, но в тот день, когда Гитлер подписал директиву о роспуске абвера, Вильгельм Шмидгубер, из-за махинаций которого на черном рынке и началось расследование деятельности агентства, предстал перед военным судом. И судьба его решилась неблагоприятно.

Шмидгубера признали виновным и приговорили к четырем годам каторги.

54

Спасение душ

Марии фон Ведемейер повезло — она вовремя уехали из Патцига[766]. Когда Красная армия прорвет Восточный фронт (а это, несомненно, вопрос времени), померанская полоса Балтийского побережья (и родительское поместье) окажется в руках Советского Союза. В январе 1944 года Марии предложили временную работу учительницы в женской школе «Магдалененштифт» в Альтенбурге, чуть южнее Лейпцига. В свое время Мария сама окончила это учебное заведение. Практически сразу по прибытии она устроила небольшой скандал — начала игру в «полицейских и воров» со своими ученицами. Подобное поведение считалось неприличным для юных девиц и, уж конечно, для учительницы[767]. И все же директриса глубоко сожалела, когда Мария, проведя в интернате всего месяц, уволилась — она стала гувернанткой трех маленьких детей своей кузины Хеси. Хеси была замужем за капитаном-резервистом, бароном Дитрихом фон Трухзесом. Они жили в старинном семейном поместье близ баварского городка Бундорф, в средневековом замке, который живо напомнил Марии о романе «Витико». Бундорф был дальше от войны, чем Альтенбург, но одновременно и дальше от тюрьмы Тегель. Очень скоро Мария начертила мелом на полу своей спальни прямоугольник размером с камеру Дитриха — два на три метра. «Когда я сижу в этом прямоугольнике, — писала она, — мне кажется, что я с тобой»[768].

В самые темные минуты Марии казалось, что вся ее с Дитрихом жизнь пройдет в тюремных стенах. В апреле девушке исполнялось 20 и порой ей казалось, что брак с Дитрихом так никогда и не состоится. Влюбленные переписывались почти год, делились новостями (в марте 1944 года союзники начали бомбить Берлин и днем), обсуждали, какой сад посадят после освобождения Дитриха (в центре — крокусы и примулы, а по периметру — тюльпаны, лилии и подсолнухи). Бонхёффер разыгрывал профессора Хиггинса для своей Элизы Дулитл[769] — рекомендовал ей книги («Дон Кихота» и «солидную дозу» трудов датского философа Сёрена Кьеркегора, а вот немецкий романист Теодор Фонтан «может подождать»)[770]. Увы, письма шли все дольше. И все же Дитрих и Мария отчаянно искали способы сказать «Я люблю тебя» и убедить друг друга, что худшее уже позади.

У Марии начались головные боли, вдобавок она страдала от бессонницы. Дитрих пытался как-то утешить возлюбленную. Он писал, что тревоги следует превратить в молитвы, что им обоим нужно быть благодарными за то, что у них есть, пусть даже обстоятельства далеки от идеальных. Порой было трудно поверить, что они действительно любят друг друга. «И все же, в каком-то странном смысле, это так… Дорогая Мария, мы не должны ожидать большего, чем у нас есть. Не нужно торопить события»[771].

Бонхёффер оставался в камере номер 92, но условия его содержания постепенно улучшались — по тюремным меркам они стали роскошными. Никому в Тегеле охранники не приносили цветы, а он 4 февраля получил букет из тюремной теплицы в честь своего тридцать восьмого дня рождения. Его камеру часто оставляли незапертой, благодаря чему пастор мог бродить по второму этажу и заглядывать в лазарет, чтобы поболтать с работниками и послушать радио.

Гарольд Пёльхау был поражен, когда Дитрих однажды предложил ему выпить кофе. Пленный офицер британской разведки Дик Джонс сидел в соседней с Бонхёффером камере. Он тоже пользовался определенными привилегиями — например, у него была маленькая бунзеновская горелка, на которой он готовил еду. Как-то днем пастор Пёльхау получил ключи от камеры Джонса, и они с Бонхёффером заглянули к соседу. Они втроем пили горячий кофе, ели хлеб и разговаривали о самых разных вещах — и на какое-то время смогли забыть о мрачной обстановке. Все это вносило некое разнообразие в жизнь Бонхёффера.

Каждый день в Тегеле был похож на предыдущий… Двадцать первого февраля пастор получил неожиданное известие: суд над ним и Донаньи отложен на неопределенное время. Он написал Бетге об этом — «пока Ганс болен», суда не будет. Он добавил: «Я с изумлением понимаю, что за шесть месяцев практически ничего не произошло»[772].

Дни шли, Бонхёффер успел позабыть о своем деле и даже признавался, что потерял к нему интерес. Он был подавлен, но бесконечно занят — редкая птица, заключенный, у которого нет свободного времени. На Рождество сестра Кристина прислала ему колоду карт для пасьянса. Колода так и осталась нераспечатанной. Бонхёффер был слишком занят чтением, писательством и размышлениями.

Пастор написал рассказ об охраннике военной тюрьмы, у которого возник конфликт с другими тюремщиками, потому что он слишком уж сочувствовал узникам. Бонхёффер был буквально одержим размышлениями над тем, что он называл «безрелигиозным» христианством. Пастор считал, что нужны новые способы включения Христа в жизнь людей более образованных, более сроднившихся с эмпирической наукой и менее привязанных к традиционной церкви. В апреле 1944 года по просьбе своего дяди Пауля фон Хазе он описал свой опыт годового пребывания в тюрьме Тегель.

Поскольку Хазе был военным комендантом Берлина, Бонхёффер не стал ничего скрывать. Он написал о плохом питании, невозможности посещать церковные службы, отсутствии бомбоубежищ, неуважении к заключенным со стороны охранников. «Все здание тюрьмы, — писал он, — постоянно оглашается гнусными и оскорбительными ругательствами».

В феврале Рената и Эберхард Бетге стали родителями. Новорожденного мальчика назвали Дитрихом. Младенца крестили в мае 1944 года в доме бабушки и дедушки по материнской линии, Урсулы и Рюдигера Шлейхер. Пастор Бетге имел честь крестить собственного сына в присутствии большой семьи Бонхёффер-Бетге. Из Бундорфа приехала Мария фон Ведемейер. Ее жених написал своему тезке открытое письмо и позаботился, чтобы оно дошло вовремя — не так, как проповедь, написанная год назад к свадьбе Бетге. Пунктуальность стоила ему золотых карманных часов — Дитрих отдал их охраннику Гельмуту Линке, чтобы тот лично доставил письмо.

Карл Бонхёффер зачитал письмо сына на церемонии крещения. Сначала дядя Дитрих разъяснял новорожденному племяннику, что «в настоящее время разделяет судьбу многих других добрых немцев» и поэтому «может присутствовать на свадьбе твоих родителей, твоем рождении и крещении только мысленно»[773]. Некоторым пасторам нужно тренировать «мускулы проповедника». Поэтому письмо оказалось длиной в три тысячи слов и было адресовано главным образом присутствовавшим на церемонии взрослым. Все они страдали от бомбардировок и молились, чтобы ужасы войны не ворвались в их дома. Карл Бонхёффер продолжал читать, зная, что сын пишет не только о крещении младенца: «Задачей нашего поколения будет не „стремление к величию“, а спасение и сохранение наших душ в творящемся вокруг хаосе и понимание, что это — то немногое, что мы можем вынести из горящего здания»[774].

На крещении Дитриха Бетге отсутствовал еще один близкий родственник. Ганс фон Донаньи оказался в военном госпитале Бух. Ему пришлось спасать и сохранять не только душу, но и шкуру, причем не только свою, но и своего зятя.

Донаньи все еще не знал, как обстоят дела с уничтожением «Хроник позора». После того как Гитлер в феврале отправил в отставку Вильгельма Канариса, Донаньи вновь попросил жену обратиться к юристу Исповедующей церкви Фридриху Перельсу, которому эти вопросы уже порядком надоели. Перельс вновь заверил Донаньи, что записи хранятся в безопасном месте, но место это не назвал. Кристина решила, что Перельс пытается ее защитить — на случай, если гестапо решит ее допросить.

Донаньи был уверен, что прокуроры вскоре назначат новую дату суда. Он почти полностью оправился от травмы, полученной во время ноябрьской бомбардировки, а потому более не мог настаивать на переносе судебного процесса. И все же он считал, что их с Дитрихом выживание зависит от полной отмены суда. Чтобы выиграть время, Донаньи решил пойти на рискованный шаг — на такой может пойти лишь тот, кому грозит смертная казнь.

В начале мая 1944 года Ганс попросил Кристину сделать то, о чем никогда не просил жену ни один муж, — помочь заразиться дифтерией[775].

55

Бактерии и война

Дифтерия была известна еще в Древней Греции и Египте. Тогда врачи еще не знали, что дифтерию вызывают бактерии, которые проникают в здоровые ткани и выделяют опасный токсин, который приводит к образованию толстой липкой серой пленки, забивающей носовые проходы и горло. Эта пленка дала болезни название: на греческом «кожа» — это diphtera.

Первые симптомы напоминают обычную простуду. Но постепенно пленка становится все толще и полностью блокирует дыхательные проходы и горло, что зачастую приводит к удушению. Токсины могут проникнуть в сердце, почки, лимфатические узлы и нервную систему и вызвать осложнения. От дифтерии умирало много детей — именно она погубила детей Авраама Линкольна, Джеймса Гарфилда и Гровера Кливленда.

В начале 1920-х разработали вакцину — увы, она была неидеальна и в течение десяти лет не получала широкого распространения. И все же дифтерия отныне считалась контролируемым, хотя и не окончательно уничтоженным заболеванием. Периодически случались вспышки. В 1943 году в Европе было отмечено порядка миллиона случаев дифтерии, причем 50 тысяч людей погибли. Германия понесла самый тяжелый урон — из-за войны вакцинация была остановлена, многие люди лишились крова и жили в стесненных условиях.

Донаньи разумно подошел к выбору болезни. К 1944 году смертность от дифтерии в Германии подскочила до шести процентов — на семьдесят процентов выше, чем до войны. Все чаще заболевали взрослые. Болезнь оставалась чрезвычайно заразной и передавалась при личном контакте. Ганс знал, что больного обвиняемого никто не пустит в зал суда. С точки зрения Донаньи, шансы выжить, заболев дифтерией, выше, чем в ходе судебного процесса. Отложенный суд означал отмену казни.

Кристина Донаньи имела подходящее образование. В университете она изучала зоологию, но после замужества бросила учебу. Она понимала, на какой риск идет муж, но чувствовала, что это необходимо. Большинство людей даже не представляют, как раздобыть смертельно опасную бактерию. Донаньи требовалось всего лишь попросить об услуге друга семьи. Йорг Цутт был профессором психиатрии в госпитале Шарите и директором клиники психических болезней. А еще он был протеже Карла Бонхёффера. Цутт взял образец дифтерийной палочки в лаборатории Шарите и передал его Кристине. Она — очень осторожно — передала образец Гансу. Никто в госпитале Бух и не подумал досматривать обычную, казалось бы, передачу с продуктами и свежим бельем. Однако внутри передачи лежала записка: «Красная бумажка и чашка с пятном — заражены!»[776]

Донаньи лизнул бумажку, выпил из чашки, и примерно через неделю у него проявились симптомы болезни: озноб, лихорадка, затрудненное дыхание, отечность желез, сильный кашель и посинение кожи[777]. К концу мая его пришлось перевести в изолятор частной больницы рядом с его домом в Потсдаме, где он ухитрился заразиться еще и скарлатиной[778]. Донаньи навестил прокурор Гельмут Кутцнер, но поговорить они смогли лишь через стеклянную перегородку. Кутцнер решил, что рассмотрение дела придется отложить до улучшения состояния Донаньи. Выздоровеет ли он, чтобы предстать перед судом… или умрет? Донаньи и сам не знал ответа, но в Германии не было другого пациента, столь благодарного своей болезни.

Дифтерия подоспела вовремя. Болезнь Донаньи совпала с решительными военными действиями на всех фронтах. Двадцать третьего мая союзники предприняли наступление в Италии. Четвертого июня Рим пал. Через два дня 125-тысячная армия при поддержке тринадцати тысяч самолетов и пять тысяч кораблей под командованием генерала Дуайта Эйзенхауэра, который стал верховным главнокомандующим союзных войск на европейском театре, высадилась на побережье Нормандии. Фельдмаршала Эрвина Роммеля, самого успешного и уважаемого немецкого генерала, вынудили завершить североафриканскую кампанию, а затем еще и обвинили в том, что он не остановил наступление на континенте. Впрочем, у роспуска абвера в феврале имелись совершенно неожиданные последствия. Сотни офицеров, преданных Вильгельму Канарису, не захотели идти к гиммлеровским мясникам в СС и потребовали иных назначений, даже если это означало отправку на Восточный фронт. Потеря разведданных оставила Роммеля если не слепым, то как минимум не подозревающим о планах врага по давно планируемому наступлению на «крепость Европа». По иронии судьбы человек, который отвечал за отражение наступления, уже пришел к выводу, что война проиграна. В феврале Роммель вступил в контакт с заговорщиками и пообещал им полную поддержку: он хотел, чтобы Гитлер ушел, но убийство не одобрял.

Высадка в Нормандии стала для немецкой армии серьезным ударом. Союзники хорошо подготовились. В июне на Германию и оккупированные территории было сброшено 167 тысяч тонн бомб. «Этим утром была самая страшная бомбардировка, — писал Бонхёффер 21 июня Эберхарду Бетге. — Несколько часов в моей камере было так темно от клубов дыма, окутавших город, что я чуть не включил свет»[779].

Бонхёффер оказался прав — это действительно был самый страшный налет. Город атаковали более 2,2 тысячи американских бомбардировщиков и истребителей. Разрушения были чудовищными. Прямыми попаданиями были разрушены Рейхсканцелярия, военное министерство, штаб гестапо, не менее 35 гражданских заводов и 14 военных, пять депо и четыре вокзала. Через несколько дней после чудовищной бомбардировки Бонхёффер писал Марии фон Ведемейер. На сей раз оптимизм ему изменил: «Хочу быть честным. Мы не знаем, увидимся ли еще в этой жизни. Таковы времена»[780].

Дитрих Бонхёффер знал, что за день — 30 июня 1944 года[781]. Семь лет назад в этот день они с Бетге ехали из семинарии Финкенвальде в Берлин, чтобы обсудить преследование членов Исповедующей церкви со своим другом Мартином Нимёллером. Утром они добрались до его дома и узнали, что пастора Нимёллера только что арестовало гестапо. Он все еще оставался в одиночной камере в концлагере Заксенхаузен.

Мрачные мысли, терзавшие Бонхёффера, развеял особый гость. К нему в тюрьму Тегель в полной парадной форме пришел дядя Пауль. Худощавый генерал с пышными усами любил парадную форму. Даже на 75-летие Карла Бонхёффера он явился в форме. Патриарх семьи шутливо поддразнил его, но потом предложил съездить домой и переодеться в более подобающий гражданский костюм.

Сегодня переодеваться никто не собирался. Бонхёффер чувствовал: Хазе хочет напомнить тюремщикам, что он влиятелен, а обитатель камеры номер 92 — его любимый племянник. Дядя Пауль пришел не просто при всех наградах. Он принес четыре бутылки игристого и занял комнату охраны. К нему присоединились Бонхёффер, начальник Тегеля капитан Метц и подполковник Маасс, комендант Моабита.

Вино лилось рекой, языки развязались, и Пауль фон Хазе пять часов развлекал своих гостей. Метц и Маасс не понимали, почему генерал ведет себя подобным образом. Бонхёффер догадывался, но предпочитал помалкивать. Недавние победы союзников создали благоприятный момент для действий антифашистской оппозиции. План уже сложился, отсчет начался. Генерал Хазе должен был стать одним из активных участников заговора. Как и раньше, задача коменданта Берлина заключалась в том, чтобы блокировать ратушу и комплекс Бендлерблок, где располагались те отделы вермахта, которые еще не переехали на базу Цоссен.

Генерал чувствовал, что члены «капеллы» уже толпятся за сценой. Скоро занавес поднимут, и начнется концерт. Хазе пил игристое, и тревога отступала. Долгому ожиданию подходил конец. Дитрих Бонхёффер не знал деталей, но чувствовал, что перемены как никогда близки. Он всем сердцем желал заговорщикам успеха. После неожиданного визита дяди Пауля пастор написал своему другу Бетге: «Возможно, мы увидимся раньше, чем ожидаем»[782].

56

Концерт «капеллы»

Манфред Рёдер не смог лично уничтожить «Черную капеллу», но до отъезда в Польшу все же нанес серьезный удар. Теперь главные заговорщики превратились в простых зрителей. Донаньи был прикован к больничной койке — он кашлял, его бил озноб. Ханса Остера отстранили от военной службы и поместили под домашний арест. Он предпочел заключение в более буколическом месте, чем Берлин. Вместе с сестрой и ее мужем он перебрался в поместье в курортном городке Бад-Дюбен севернее Лейпцига[783]. Дитрих Бонхёффер, Хельмут фон Мольтке и Йозеф Мюллер оказались в тюрьме.

Вильгельм Канарис лишился власти. Однако всего через несколько месяцев его вместе с таксами вызвали в Берлин. Гитлер и Гиммлер, по-видимому, решили, что разведывательный опыт адмирала может быть полезен, и нашли ему новое занятие. Канариса назначили главой Особого штаба по торговой и экономической войне. Этот небольшой отдел занимался вопросами влияния на Германию торговой блокады — не самая важная проблема во время мировой войны. Адмирал оставался свободным человеком, однако веры ему не было.

К новой работе Канарис приступил в начале июля 1944 года. Тогда же Карл Зак, заговорщик, которому удалось ускользнуть из рук Рёдера, сообщил Донаньи, что прокурор Гельмут Кутцнер хочет перевести его в гражданский санаторий, где его будут лучше лечить и где он будет отчасти защищен от следователей гестапо. Кроме того, Кутцнер рекомендовал фельдмаршалу Кейтелю отложить дела Донаньи и Бонхёффера до окончания войны[784]. Судье Заку это показалось сигналом к полному снятию обвинений. Если Кутцнеру удастся добиться своего, Донаньи и Бонхёффер будут просто дожидаться в тюрьме окончания войны, а затем отправятся домой, если, конечно, все пойдет по плану.

Поскольку главные музыканты «Черной капеллы» оказались не у дел, заговором занялся Клаус фон Штауффенберг. Первого июля произошло важное событие: он стал полковником, и генерал Фридрих Фромм сделал его начальником своего штаба. Благодаря этому Штауффенберг получил полный доступ к Гитлеру и определенный контроль над армией резерва, которую заговорщики намеревались использовать для стабилизации положения в стране после убийства фюрера. Повышение Штауффенберга стало сигналом, что генерал Фромм наконец-то принял решение, хотя и не распространялся об этом[785].

Немецкие источники Аллена Даллеса продолжали поставлять ему информацию. Восемнадцатого июля он отправил в штаб УСС депешу: группа оппозиции пополнилась новыми «антигитлеровскими элементами», и они считают, что «следующие несколько недель дадут последнюю возможность… свергнуть Гитлера и Рейх»[786].

Информация, полученная Даллесом, чуть запаздывала — события в Германии развивались стремительно. Вторжение союзников во Францию поначалу заставило Штауффенберга задуматься. Не слишком ли поздно для заговора? Он написал о своих сомнениях Хеннингу фон Трескову, который после краткого визита в Берлин получил повышение до генерал-майора и вернулся на Восточный фронт в качестве начальника штаба 2-й армии. Он не хотел медлить и часто говорил своему секретарю, что заговорщики «не могут ждать, когда за устранение Гитлера возьмется последний болван»[787]. Тресков настоятельно требовал от Штауффенберга решительных действий. «Даже если все провалится, мы должны действовать… Важно, чтобы немецкое Сопротивление сделало решительный шаг на глазах мира и истории»[788].

Немецкое Сопротивление сделало этот шаг. Около десятка офицеров абвера тайно собрали материалы для изготовления бомбы и передали их Штауффенбергу. Заговорщики вновь уповали на британскую взрывчатку. Генерал Гельмут Штиф предложил убить Гитлера, пожертвовав собой, на совещании в Зальцбурге 7 июля, но, когда дата приблизилась, действовать не решился. После этого Штауффенберг взял дело в свои искалеченные руки. Он начал самостоятельно собирать бомбу, используя специальный пинцет, с которым мог управляться всего тремя пальцами левой руки.

Одиннадцатого июля полковник Штауффенберг вылетел в Берхтесгаден на совещание, посвященное ходу военных действий. В портфеле он нес бомбу, но в итоге так и не взорвал ее. Дело в том, что на совещании не было Гиммлера и Геринга, а Штауффенберг хотел устранить их вместе с Гитлером, полностью обезглавив Рейх одним решительным ударом. Другой шанс представился через четыре дня, когда Штауффенберга и не подозревающего о замыслах начальника Фромма, вызвали на совещание в «Волчье логово» в Восточной Пруссии.

Тем утром прежний начальник Штауффенберга, генерал Фридрих Ольбрихт привел в действие план «Валькирия» и приказал резервной армии оцепить центр Берлина — но через несколько часов Штауффенберг позвонил ему и все отменил. Сегодня все сорвалось: Гитлер слишком быстро покинул совещание. Резервисты вернулись в казармы, а Ольбрихт заявил, что перекрытия улиц были тренировочными маневрами.

Вечно хранить секреты невозможно. Детали плана «Валькирия» стали утекать. До старшего брата Штауффенберга, Бертольда, лейтенанта верховного командования флота и заговорщика, дошли слухи о готовящемся покушении на Гитлера[789]. Семнадцатого июля глава уголовной полиции и заговорщик Артур Небе предупредил Карла Гёрделера, что готовится ордер на его арест[790]. Гёрделер был начеку — ведь ему предстояло стать новым канцлером. Штауффенберг посоветовал покинуть город и скрыться, что он и сделал.

Двадцатого июля Штауффенберга снова вызвали в «Волчье логово». Гитлер хотел изменить формирование двух дивизий резерва, которые можно было использовать на Восточном фронте. Полковник планировал привести в действие часовой механизм. Возможно, это будет последний шанс. После этого он намеревался вернуться в Берлин и решительно захватить власть. Самолет и пилота Штауффенбергу предоставил генерал Эдуард Вагнер, генерал-квартирмейстер сухопутных войск и еще один участник заговора. Штауффенберг вылетел из Берлина в семь утра вместе со своим адъютантом, лейтенантом Вернером фон Гефтеном, который вез в портфеле вторую бомбу, и генералом Штифом. Около десяти часов они приземлились на аэродроме Растенбург, примерно в восьми милях от «Волчьего логова». Гефтен приказал пилоту оставаться в самолете — и в любую минуту после полудня быть готовым вылететь обратно.

Заговоры выглядят идеально лишь на бумаге. В действительности все редко идет так, как задумано. Проходя через охрану «Волчьего логова», Штауффенберг узнал, что совещание будет проходить в небольшом деревянном домике, а не в подземном бункере Гитлера, где взрыв наверняка стал бы куда более смертоносным.

Штауффенберг направился к генерал-майору Эриху Фельгибелю, ветерану ранее отмененных попыток переворота. Фельгибель был главным связистом сухопутных войск. Он отвечал за важнейшую задачу блокирования всех каналов связи «Волчьего логова» сразу же после убийства Гитлера. Фельгибель считал, что отключить электричество удастся на несколько часов. За это время заговорщики начнут брать контроль над рычагами управления страной и армией.

Около одиннадцати утра Штауффенберг встретился с начальником штаба сухопутных войск, генералом Вальтером Буле, чтобы обсудить доклад об армейских резервах, который он собирался представить Гитлеру. Затем информацию еще раз уточнили вместе с фельдмаршалом Кейтелем, который сообщил о неожиданном изменении графика. Совещание продлится всего полчаса — в 12:30 все закончится, поскольку в «Волчье логово» с неожиданным визитом прибывает Бенито Муссолини.

Потеря получаса заставила Штауффенберга действовать немедленно. Он извинился, сказал, что хочет сменить рубашку и освежиться. Зайдя в туалетную комнату, он быстро собрал бомбу. Времени ему хватило лишь на то, чтобы упаковать в портфель один блок пластиковой взрывчатки, вставить цилиндрический детонатор и пинцетом разбить стеклянную капсулу, запустив десятиминутный таймер. Из-за этого он опоздал на совещание. Когда он вошел, подполковник Адольф Хойзингер уже выступал с отчетом о текущем положении на Восточном фронте.

Штауффенберг сел рядом с Гитлером, поставил портфель с бомбой под большой стол, а затем вышел из помещения — якобы чтобы сделать срочный телефонный звонок. Его место занял другой офицер — и случайно отодвинул портфель от Гитлера.

«Если не отозвать немедленно нашу армейскую группу у озера Пейпус, — начал было Хойзингер, — катастрофа…»[791]

В 12:40 прогремел взрыв. Взметнулись языки пламени. Потолок рухнул. Из выбитых окон повалил дым. Несмотря на царящий вокруг хаос, лейтенант Вернер фон Гефтен спокойно стоял возле ожидавшей пассажира машины. Они со Штауффенбергом сели в автомобиль и приказали водителю срочно доставить их на аэродром.

Возвращение в Берлин было сказочным — словно они летели на ковре-самолете. Им только что удалось изменить мир. Бомба сработала. Штауффенберг своими глазами видел взрыв. Ему показалось, что зал совещания выглядел так, словно туда попал артиллерийский снаряд. У него не было ни малейших сомнений: Адольф Гитлер мертв.

57

Пиковое положение

На совещании в «Волчьем логове» присутствовали двадцать четыре человека. Двадцать были ранены, четверо убиты[792]. Взрыв повалил всех на пол. Когда фельдмаршал Вильгельм Кейтель увидел, как Гитлер поднимается из обломков, он отреагировал, как ребенок, который только что нашел своего потерявшегося пса. «Мой фюрер! — бормотал он, обнимая Гитлера. — Вы живы! Вы живы!»

Фюрер действительно был жив, но выглядел ужасно. Казалось, им только что выстрелили из пушки. Опаленные волосы торчали во все стороны, как иглы дикобраза. Из раны на лбу лилась кровь. Правую руку временно парализовало, левая была обожжена. Вдобавок он сильно ушибся. Брюки превратились в длинные, узкие полоски, которые лишь наполовину прикрывали его ноги, — нечто среднее между потрепанным в бою флагом и гавайской юбкой пау.

Эрих Фельгибель выбежал из кабинета. Он никак не ожидал увидеть Гитлера живым. Заговорщики были уверены, фюрер погибнет. Запасного плана не было. Фельгибель вернулся в свой кабинет и позвонил генералу Фрицу Тиле, который отвечал за блокировку линий связи. Тиле находился в штабе сухопутных войск в берлинском комплексе Бендлерблок. Фельгибель пробормотал несколько слов: «Произошло ужасное. Фюрер жив. Все блокируйте»[793], — и повесил трубку.

Тиле передал информацию генералу Ольбрихту, который координировал действия заговорщиков до возвращения Штауффенберга из «Волчьего логова». Ольбрихт не понял, как понимать слова Фельгибеля. Бомба взорвалась, но Гитлер уцелел? Или Штауффенберг в очередной раз отложил покушение? Действовать или нет?

В итоге Ольбрихт решил не выводить войска «Валькирии» на позиции — он уже поторопился 15 июля. Вместо этого он с Тиле отправился обедать. Штауффенберг приземлился на аэродроме Рангсдорф в начале четвертого. Он сразу же позвонил Ольбрихту и узнал, что операция «Валькирия» не запущена. Резервные войска не выступили. Никто, в том числе сам Штауффенберг, даже не подумал занять радиостанции, Министерство пропаганды или штаб гестапо. Драгоценное время было упущено.

Штауффенберг приказал Ольбрихту известить сторонников заговора во всех военных округах Рейха. В четыре часа было разослано заранее заготовленное сообщение: Гитлер мертв, а «невменяемая банда лидеров партии» попыталась захватить власть. Для «поддержания закона и порядка» исполнительную власть и командование вооруженными силами принял на себя фельдмаршал Эрвин фон Вицлебен. Сообщение имело пометку «совершенно секретно», что отсрочило отправку еще на пару часов из-за соответствующих мер предосторожности. Время буквально утекало сквозь пальцы.

Когда Штауффенберг ехал с аэродрома в Бендлер-блок, Ольбрихт сообщил Фридриху Фромму, что Гитлер убит. Ольбрихту нужно было убедиться, что генерал присоединяется к заговору и готов отдать приказ о мобилизации резервных войск. Фромм пробормотал что-то невнятное и спросил, можно ли позвонить Кейтелю в «Волчье логово». Удивительно, но Ольбрихт не возразил. Фельдмаршал подтвердил попытку покушения. «Фюрер жив и пострадал незначительно, — сказал Кейтель. — А, кстати, где ваш начальник штаба, полковник Штауффенберг?»[794]

Поскольку Штауффенберг исчез сразу после взрыва, он оказался главным подозреваемым. Фромм не стал защищать своего начальника (и вызывать подозрения на себя) — ведь Гитлер был жив. Неожиданное прибытие в штаб главных заговорщиков, в том числе генерала Людвига Бека и начальника берлинской полиции Вольфа фон Гельдорфа, ситуацию не прояснило[795].

Как только Штауффенберг прибыл в Бендлер-блок, они с Ольбрихтом отправились к Фромму, чтобы заручиться его поддержкой. Штауффенберг настаивал на том, что Гитлер убит. Фромм ответил, что Кейтель заверил его в обратном. «Попытка провалилась, — рявкнул Фромм. — Вам нужно застрелиться!»[796]

Штауффенберг лишь фыркнул. Фромм заявил, что Штауффенберг, Ольбрихт и начальник штаба Ольбрихта, полковник Мертц фон Квирнхайм, арестованы. Ольбрихт сказал, что генерал заблуждается: «Это мы сейчас арестуем вас». Под наставленными на него пистолетами Фромм вместе со своим помощником отправились в приемную. Ольбрихт поручил офицеру их охранять[797].

В пять часов заговор все еще не обрел импульса. А тем временем штаб Кейтеля связывался с командующими вермахта по телефону и по радио. Сообщалось, что Гитлер не пострадал. В 17:42 зарубежная служба радиомониторинга Би-би-си перехватила немецкий новостной бюллетень о неудачной попытке покушения на Гитлера.

Большинство офицеров проигнорировали призывы заговорщиков к действию — кто-то не понял, кому-то было плевать, а кто-то не верил, что игра стоит свеч. Даже Вильгельм Канарис ничего не сделал. В тот вечер к нему пришел Карл Зак и сообщил о покушении[798]. Канарис не верил в успех. Поскольку сам он в заговоре не участвовал, то предпочел безопасный выход. Он отправил Гитлеру телеграмму по поручению своего штаба. В ней адмирал поздравлял фюрера с тем, что ему вновь удалось избежать смерти.

Лишь немногие заговорщики продолжали действовать по плану «Валькирия». Генерал Карл-Генрих фон Штюльпнагель в Париже арестовал 1200 солдат СС. Генерал Пауль фон Хазе в Берлине вывел из пригорода дивизию «Великая Германия». Командиру дивизии, майору Отто Ремеру, он приказал охранять здание службы безопасности и все правительственные здания на Вильгельмштрассе. Затем Ремеру было приказано арестовать Йозефа Геббельса в Министерстве пропаганды. Этого не произошло. Геббельс перехитрил Хазе: он связал майора Ремера с Адольфом Гитлером по телефону, и тот быстро убедил его не выполнять приказ. К семи часам дивизия сняла все блокпосты на дорогах.

Примерно через час фельдмаршал Эрвин фон Вицлебен наконец-то появился в Бендлер-блоке. Беспорядок и хаос ему не понравились. «Положение пиковое», — пробормотал Вицлебен[799]. Последовал раздраженный разговор с Беком и Штауффенбергом. Фельдмаршал так разъярился, что все бросил и уехал домой.

Когда стемнело, войска СС окружили Бендлер-блок и осветили здание прожекторами. Генерал Ольбрихт гадал, есть ли еще хоть какой-то способ «отыграть все назад»[800]. Лейтенант Гефтен начал сжигать документы. Младшие офицеры запаниковали и принялись стрелять в вышестоящих. Штауффенберг был ранен в левую руку, прежде чем порядок был восстановлен.

К десяти часам заговорщики поняли, что надежды не осталось. Генерал Фромм быстро вернул себе командование и сразу же постарался уничтожить всех, кто мог связать его с неудачным заговором. Людвигу Беку позволили покончить с собой. Старый солдат взял пистолет и выстрелил себе в голову. Дважды. Ни один из выстрелов не оказался смертельным. Пришлось вызывать кого-то из гвардейского батальона, чтобы тот положил конец страданиям генерала выстрелом милосердия.

Фромм провел импровизированный суд над Штауффенбергом, Гефтеном, Ольбрихтом и Квирнхаймом — «от имени фюрера». Это было скорее вынесение приговора, нежели настоящее судебное разбирательство. Фромм объявил всех четырех виновными в государственной измене и приговорил к смерти[801]. Около полуночи их вывели во двор и расстреляли по одному. Перед смертью Клаус фон Штауффенберг выкрикнул: «Да здравствует священная Германия!» Это был заключительный аккорд «Черной капеллы»[802].

В семь вечера немецкие радиостанции выпустили в эфир программу под названием «Истребление крыс», в которой говорилось о покушении на Гитлера. Остальное время было заполнено торжественной музыкой. В час ночи в эфир вышел Гитлер и произнес шестиминутную речь — как писала The New York Times, «он буквально визжал от маниакальной ярости»[803].

Он заявил, что «ничтожная кучка тщеславных, бессовестных и преступно недальновидных офицеров вступили в заговор с целью устранить меня. Бомба, подложенная полковником графом фон Штауффенбергом, взорвалась всего в двух метрах от меня»[804]. Как и раньше, Гитлер объяснил свое спасение чудом: «Я вижу волю Провидения, которое велит мне завершить дело всей моей жизни, и я его завершу!»

Он уже вынашивал планы мести. Это покушение «не знало равных в немецкой истории». Его совершила «ничтожная, жалкая клика преступных элементов, которую мы истребим с корнем».

Лейтенант Фабиан фон Шлабрендорф, адъютант Хеннинга Трескова, слушал речь Гитлера по радио в штабе 2-й армии на северо-востоке Польши близ белорусской границы. Упоминание имени Штауффенберга заставило его разбудить генерал-майора. Если Гитлер знает о роли Штауффенберга, то скоро станет известно обо всех других. На неудачный заговор Гитлер отреагирует «безжалостно».

Дела были катастрофически плохи. Тресков и Шлабрендорф обсудили ситуацию. Оба были еще молоды — сорок три и тридцать семь, у обоих семьи и дети. Приняв участие в заговоре 20 июля, они подвергли себя огромному риску, но, как сказал Тресков, «никто из нас не имеет права сетовать, что пришлось умереть… Нравственная ценность человека начинается только с готовности отдать жизнь за свои убеждения»[805]. Генерала пугали лишь пытки после ареста — а вдруг он назовет имена других заговорщиков?

Тем же утром генерал-майор Хеннинг фон Тресков приказал шоферу отвезти его на линию фронта — на несколько миль к востоку. Он вышел из машины и один пошел по полю в направлении советских войск. Потом он остановился и несколько раз выстрелил в воздух из пистолета. А потом достал из кармана гранату, выдернул чеку — и поднес к голове.

58

Одна неделя

Как все заключенные Тегеля, ночью, когда Гитлер обращался к нации, Дитрих Бонхёффер спал. Новости он узнал позже, тайно слушая Би-би-си в тюремном лазарете. Неудачный заговор был самым худшим, что только можно представить. Опасность для Бонхёффера и Донаньи резко возрастала — их дела могли связать с неудачной попыткой покушения. Пастор бросился писать письмо — Эберхарду Бетге, а не своей невесте.

За последний год, писал Бонхёффер, он понял, что ошибался, думая, что «можно обрести веру, пытаясь вести благочестивую жизнь»[806]. Истинная вера — это результат полного погружения в реальный мир, отказа от эго и амбиций во имя «глубокого переживания обязанностей, проблем, успехов и неудач, опытов и сложностей жизни». И сейчас он должен полагаться на веру сильнее, чем когда бы то ни было, хотя и находится в страшном и мрачном месте.

«Пусть Бог в милосердии Своем проведет нас через эти времена, — добавлял пастор, — но больше всего я надеюсь, что Он приведет нас к Себе».

Проблемы и сложности, созданные с неудавшимся покушением, возникли очень быстро. Заговорщики оказались в эпицентре урагана. Некоторых арестовали еще до ночного выступления Гитлера по радио — в первую очередь генералов Пауля фон Хазе и Эриха Фельгибеля, лейтенантов Петера Йорка и Бертольда Штауффенберга и потрясенного генерала Фридриха Фромма. На следующий день Гиммлер приказал службе безопасности сформировать специальную комиссию по делу 20 июля 1944 года. Вскоре над расследованием трудились уже четыреста человек. Гитлер заявил, что всех обвиняемых необходимо лишить званий и изгнать из армии, а значит, передать в руки гестапо и народного суда Роланда Фрейслера.

Комиссия по делу 20 июля работала быстро. В штабе резервной армии был найден список заговорщиков, где среди прочих фигурировал Ханс Остер. Его арестовали 21 июля вместе с фельдмаршалом Эрвином фон Вицлебеном. Полковник Георг Хансен, который какое-то время возглавлял абвер после отставки Вильгельма Канариса, был арестован 22 июля. Он сразу же сделал письменное заявление: «Я считаю Канариса духовным основателем и вдохновителем движения Сопротивления, что и привело к событиям 20 июля»[807].

Майор СС Вальтер Шелленберг, который знал Канариса много лет, арестовал адмирала в его собственном доме 23 июля[808]. «Очень жаль, что мы прощаемся подобным образом», — сказал Канарис[809]. Шелленберг был готов на несколько минут отвернуться, если адмирал захочет скрыться от гестапо. Канарис предложение отклонил, добавив, что и совершать самоубийство не собирается. Его поместили в маленькую тюрьму-крепость за штабом гестапо на Принц-Альбрехтштрассе, где в одной из маленьких камер уже сидел Ханс Остер. Канариса, как и Остера, постоянно держали в наручниках. Адмирала подвергли и другой пытке — в его камере постоянно горел свет[810].

В день ареста Канариса перед тяжелым выбором стоял генерал Эдуард Вагнер. Он предоставил Штауффенбергу самолет и пилота. Кроме того, он часто беседовал с Вицлебеном о ходе заговора. Он знал, что гестапо или СС скоро придут и за ним тоже. Эта мысль была невыносима. Примерно в полдень Вагнер застрелился в своем кабинете на военной базе Цоссен.

Через неделю после взрыва в «Волчьем логове» Сусанна Бонхёффер ехала на велосипеде через весь Берлин в тюрьму Тегель. К багажнику был прикреплен небольшой портфель. Она была младшей в семье — на три года младше Дитриха. Сусанна вышла замуж за университетского приятеля старшего брата, пастора Вальтера Дресса. Посещения в Тегеле были ограниченны, и, хотя после ареста брата уже прошло больше года, Сусанна виделась с ним всего пару раз. В тюрьму она чаще всего приезжала, чтобы забрать грязную одежду Дитриха и передать ему чистую, продукты, сигареты и книги с тайными сообщениями.

Она оставила велосипед на тюремном дворе, вошла в зал ожидания, передала охраннику все, что лежало в портфеле, забрала белье в стирку и пустые коробки для следующих передач и вышла во двор[811]. Когда она уже отстегивала свой велосипед от стойки, открылась дверь, и во двор вышел Дитрих вместе с охранником Кноблохом. Так совпало, что у брата как раз была получасовая прогулка. Дитрих часто говорил, как ему не хватает солнца — тепла, энергии, духа свободы. Надеясь хоть немного поговорить с братом, Сусанна сделала вид, что у нее спустила шина. К ее удивлению, Кноблох подошел и тихо спросил: «Могу я вам помочь?»

«Мы можем поговорить, — шепнул Дитрих. — Господин Кноблох надежный человек».

Целый час Кноблох делал вид, что накачивает шину. Сусанна заметила, что Дитрих научился говорить, практически не шевеля губами — полезный навык для тюрьмы. Он знал, что дядю Пауля арестовали, а Штауффенберг и другие казнены[812]. Сусанне нелегко было сдержать эмоции, отвечая на вопросы брата о других людях. Ганса фон Донаньи частично парализовало от дифтерии — Дитрих счел это хорошей новостью. По крайней мере, тот останется в больнице, и его не смогут сразу вернуть в тюрьму. Брата Клауса не арестовали — тоже хорошее известие.

Сусанна сказала, что несколько дней назад арестовали друга Дитриха, Ганса фон Гефтена из Министерства иностранных дел, причем вместе с женой. Новость была ужасной, но ожидаемой: младшим братом Ганса был адъютант Штауффенберга, Вернер фон Гефтен. Дитрих беспокоился о судьбе пятерых детей Гефтенов. Он был расстроен, что союзники решили не обращать внимания на попытку покушения и никак не выразили публичной поддержки.

В Тегеле все стало по-другому. Дитрих никогда еще не слышал такого перестукивания — узники передавали друг другу закодированные сообщения и «разговаривали» о попытке покушения. Он сказал, что условия содержания и отношение к нему со стороны охранников после 20 июля не изменились, но Сусанна заметила, что выглядит он хуже, чем обычно.

Неделей ранее Бонхёффер писал Бетге о вере. Однако теперь, в разговоре с сестрой, он был настроен более пессимистично: «После этого все может сложиться не так, как мы надеялись»[813].

Сусанна пожала руку брату, потом господину Кноблоху и выкатила велосипед из ворот тюрьмы. Ей было трудно не обернуться. По щекам струились слезы.

59

Хранитель

Следователь гестапо Франц Зондереггер был многим обязан военным прокурорам, которые попросили его помочь в расследовании дела о растрате средств. Он занимался этим делом неустанно, как робот. В половине восьмого утра 21 июля Зондереггер стоял перед дверью дома Бонхёфферов[814]. У него были вопросы о Гансе фон Донаньи. Карл Бонхёффер предложил ему поговорить с дочерью.

Зондереггер поехал в дом Донаньи, но Кристине было нечего сказать. Следователь хотел знать все об отношениях ее мужа с бывшим коллегой по абверу, генералом Хансом Остером. Кристина ответила, что ничего не знает. На этом разговор закончился. Но время для беседы было выбрано очень странное — с момента покушения не прошло и суток. Зондереггер явно пытался связать Донаньи с заговором 20 июля.

Карл Бонхёффер решил, что зять должен знать об этом, и через несколько дней отправился к нему. Протестантский Фонд Хофбауэра держал сиротский приют, школу и больницу на сотню коек. Все здания располагались в тихом местечке неподалеку от реки Хафель. Председатель фонда, управляющий и директор школы были членами Исповедующей церкви. Конечно же, их заменили на преданных нацистам «немецких христиан», а часть больницы передали под нужды армии. Персонал больницы имел опыт работы с инфекционными болезнями. Изоляторы идеально подходили для пациентов с дифтерией, но Донаньи поправлялся очень медленно. Карл Бонхёффер нашел его в «печальном состоянии»[815]. Как врач, он отметил, что лицо и горло больного выглядят лучше, но руки, ноги и спина серьезно пострадали, что вызвало «ужасный паралич». Полное выздоровление потребует времени.

Когда делом 20 июля занялось множество следователей, тревога Донаньи из-за «Хроник позора» возросла безмерно. Собственное здоровье волновало его меньше. Лучше быть больным, чем повешенным. Он по-прежнему не знал, что произошло с его «книгами». Где они? В чьих руках?

У «Хроник» была долгая и сложная история, и важную роль в ней сыграл Вернер Шрадер. В 1914 году его призвали в армию. После войны лейтенант Шрадер стал преподавать историю и немецкий язык в техническом училище в маленьком городке Вольфенбюттель в Нижней Саксонии, славящемся своими красивыми фахверковыми домиками. В 1927 году его избрали лидером консервативной ветеранской организации «Стальной шлем» (Stahhelm). Через несколько лет он начал открыто критиковать Адольфа Гитлера и его штурмовиков.

Гитлер всегда был злопамятным. В 1933 году, когда он стал канцлером, Шрадер лишился учительской работы и угодил в один из недавно созданных концентрационных лагерей[816]. Позднее, освободившись, но так и не найдя работы, Шрадер вновь поступил в армию в чине капитана. В 1936 году об антифашистских настроениях Шрадера узнал Вильгельм Канарис и тут же перетащил его в абвер. Шрадера приписали к мюнхенскому отделению, а после вторжения в Польшу в 1939 году перевели в штаб верховного командования в Берлин.

Как и Донаньи, Шрадер начал собирать доказательства военных преступлений нацистов. Он был участником несостоявшихся заговоров 1938 и 1939 годов. После этих неудач Канарис убедил генерала Франца Гальдера создать небольшой отдел абвера на военной базе Цоссен. Начальником этого отдела стал теперь уже майор Вернер Шрадер, а в подчинении у него было четыре человека. Большую часть времени эти люди посвящали планированию очередного переворота.

Свои документы о военных преступлениях Шрадер хранил в доме матери, в городке Гросс-Денкте, близ Вольфенбюттеля. Он согласился принять и объемные тома «Хроник позора» Донаньи. Более свежие документы хранились в сейфе Остера в штабе абвера. Поначалу Шрадер сложил материалы «Хроник» в металлические ящики, а потом спрятал их на ферме зятя в Гросс-Денкте. Там же хранился военный дневник Канариса, переданный ему самим адмиралом. В конце 1939 года, когда Канарис приказал уничтожить все компрометирующие документы в штабе абвера, майор Фридрих Хайнц по желанию Донаньи и с помощью Вернера Шрадера перенес все (в том числе документы из Гросс-Денкте) в подвалы Прусского государственного банка в Берлине.

По настоянию Донаньи Шрадер переправил все коробки, папки и документы из банка и кабинета Остера в штабе абвера в сейф на базе Цоссен. Сделать это было нелегко. Ему пришлось много раз ездить в банк, полагаясь на помощь своего шофера, сержанта Курта Керстенхана.

В апреле 1943 года Донаньи арестовали, Остера отправили в отставку — Шрадеру пришлось взять ответственность за «Хроники» на себя. К июню 1944 года он превратился в настоящего сторожевого пса, охраняющего документацию заговорщиков. Его повысили до подполковника, и теперь он возглавлял группу контрразведки, благодаря чему имел доступ к детонаторам и пластиковой взрывчатке и смог передать их Штауффенбергу[817]. Он посещал Канариса, когда тот находился в Лауэнштайне, и рассказывал о том, как Гиммлер обошелся с абвером. Когда Канарис вернулся в Берлин, именно Шрадер рассказал ему об операции «Валькирия».

После провала «Валькирии» у Шрадера появилось немало причин для тревоги. Гестапо могло проследить, откуда взялась взрывчатка. Были и другие доказательства его участия в заговоре 20 июля. Кроме того, если его арестуют, никто не сможет сохранить документы, спрятанные в Цоссене.

Ждать ареста Шрадер не мог. Он решил как можно быстрее перепрятать «Хроники» Донаньи и все остальные документы — может быть, даже вывезти их из страны. У Шрадера было два гражданских водителя с автомобилями, модифицированными по его указанию: одна машина имела швейцарские номера и тайник под полом для хранения секретных документов; у другой был огромный бак, вмещавший почти 360 литров бензина[818].

Днем 26 июля сержант Керстенхан отвез подполковника Шрадера на военную базу Цоссен. Два гражданских водителя следовали за ними. Они не ожидали, что меры безопасности после покушения так усилят. База была практически блокирована. Из Цоссена невозможно было вывезти и листка бумаги, не говоря уже о коробках. Шрадер оценил ситуацию, развернулся и уехал ни с чем.

Через два дня, спустя несколько часов после разговора Дитриха Бонхёффера с сестрой в Тегеле, Вернер Шрадер в своем кабинете в Цоссене пустил себе пулю в лоб, оставив жену, сына и записку на столе: «В тюрьму я не пойду. Я не позволю им пытать меня»[819].

60

Никакой жалости

25 июля Аллен Даллес из Берна послал депешу в штаб УСС «Немецкий заговор (продолжение)»[820]. Прогнозы были мрачными. Он писал: «Кажется сомнительным, что из попытки путча против Гитлера может вырасти военный переворот». Во главе неудачного заговора стояли Штауффенберг, Ольбрихт и Бек, но участвовали и «бывшие члены организации Канариса». Даллес добавлял, что «кровавая чистка, естественно, будет безжалостной».

Через неделю премьер-министр Уинстон Черчилль выступал перед палатой общин со своей оценкой хода войны. Во Франции, в Италии и на Средиземноморье все шло успешно — равно как и на Восточном фронте. Черчилль высоко оценил Иосифа Сталина и советские войска, «которые проделали основную работу по уничтожению немецкой армии»[821]. Премьер-министр был полон оптимизма. Он заявил, что можно «с абсолютной уверенностью» утверждать, что Гитлер и нацизм будут «обращены в прах»[822].

В конце речи премьер-министр весьма жестко высказался о заговоре 20 июля: «Высшие чины Рейха убивают или пытаются убить друг друга, тогда как армии союзников сжимают кольцо вокруг обреченных, чья власть с каждым днем тает»[823].

Пренебрежительная оценка немецких заговорщиков вызвала гнев англиканского епископа Джорджа Белла — и как члена палаты лордов, и как друга Дитриха Бонхёффера. Он написал зятю Бонхёффера, Герхарду Лейбхольцу, который все еще перебивался оксфордскими стипендиями и временной преподавательской работой. «Не могу выразить словами, как близка мне ваша с женой тревога за Дитриха. Господь, храни его». Белл писал о своем раздражении от выступления Черчилля, но пояснял, что премьер-министр «живет исключительно в мире боя» и часто забывает обо всем остальном[824].

Белл также написал два письма министру иностранных дел Энтони Идену — он просил, чтобы правительство официально поддержало немецкое Сопротивление. Белл хотел знать, не может ли Британия попытаться спасти кого-то из лидеров заговора 20 июля.

Министр Иден не обратил на эти письма внимания. Ничего не изменилось. Правительство Его Величества не считало себя обязанным приходить на помощь Дитриху Бонхёфферу или кому-то еще. Заговорщики и антифашисты, как всегда, должны были спасаться сами.

Над делом 20 июля работали 400 следователей, и вскоре аресты стали исчисляться не десятками, а сотнями, и превысили тысячу. Гитлер лично следил, чтобы концепция общей вины неуклонно и безжалостно исполнялась. Беременную жену Штауффенберга отправили в тюрьму, а четверых детей — в приют. Его мать, теща, брат Александр, не имевший никакого отношения к заговору, двоюродный брат и восьмидесятипятилетний дядя были отправлены в концлагеря, а их собственность конфискована[825]. Та же участь постигла родственников Трескова, Хазе, Остера, Гёрделера и других[826].

Фюрер ясно дал понять, что никому из обвиняемых не достанется «почетной пули»[827]. «Сброд», как Гитлер называл заговорщиков, должен быть «повешен — обычная судьба грязных предателей». Он хотел, чтобы смертные приговоры были мгновенно вынесены и приведены в исполнение — желательно в течение нескольких часов. Первый суд начался 7 августа. Большой зал Верховного суда в Берлине по такому случаю украсили. За спиной судьи Роланда Фрейслера висели два огромных нацистских флага и не менее огромный бюст Адольфа Гитлера. Фрейслер выступал в алой мантии, лицо побагровело от праведного гнева. Обвиняемые для него были «мусором», «преступниками» и «настоящими свиньями»[828]. Процесс снимали на скрытые за нацистскими флагами камеры — отличный материал для пропаганды.

Восемь обвиняемых, представших перед судом, почти не знали своих адвокатов и даже не встречались с ними. Первыми были осуждены фельдмаршал Вицлебен, генералы Хазе, Штиф и Эрих Гёпнер и четверо младших офицеров, среди которых был друг Хельмута фон Мольтке Петер Йорк[829]. Выглядели они ужасно — измученные, небритые… Фрейслер всячески высмеивал и унижал их. Вицлебену не позволили вставить зубной протез, а, поскольку ремни заключенным не полагались, брюки его постоянно спадали, к вящему веселью судьи. «Грязный старик! — покатывался он со смеху. — Ты даже со штанами справиться не можешь!»[830]

Но на фельдмаршала его слова не подействовали. Он сказал, что Фрейслер может отправить их на смерть, но «через три месяца народ, чаша терпения которого переполнится, призовет его к ответу и протащит живьем по грязным улицам»[831]. Лейтенант Йорк вступил в перепалку с «безумным Роландом», заявив, что истоки проблем — в тоталитарном характере государства, контролирующем судьбы всех граждан. «Это заставило меня вспомнить о моральных и религиозных обязательствах перед Богом и исполнить их»[832].

Все в зале, включая Йорка, знали, что этот суд не имеет ничего общего ни с законом, ни с Богом. Это была месть. На следующий день уже к обеду судья Фрейслер решил, что зрелищ достаточно, и приговорил восьмерых обвиняемых к казни через повешение. «Сам народ стремится очиститься от вас и обрести чистоту. Мы сражаемся… Мы сражаемся вместе с нашим фюрером»[833].

Приговоренных усадили в грузовик и отправили в тюрьму Плётцензее в «Дом мертвых», где они несколько часов ждали казни. У них было время собраться с мыслями — их собирались казнить на закате. Гитлер запретил осужденным общение со священниками, но пастору Пёльхау удалось проникнуть сначала к Эрвину фон Вицлебену, а затем к Паулю фон Хазе. Осужденных обрядили в тюремную форму — полосатые пижамы и деревянные сабо. Пастор видел генерала Хазе всего полтора месяца назад, когда тот приехал в Тегель в парадной форме с бутылками игристого вина.

Затем Пёльхау навестил Петера Йорка, с которым был знаком через Хельмута фон Мольтке. Они вместе помолились, Снимать казнь прибыла съемочная группа СС. Виселицы заливал свет из прожекторов. Гитлер потребовал снять казнь во всех ужасающих подробностях. Камера, мотор! Узников привели в камеру казней и поставили под восемью крюками. Их руки были связаны за спиной, рубашки сорваны. Восемь раз прокурор Курт Ханссен произнес: «Обвиняемый, народный суд приговорил вас к казни через повешение. Палач, исполняйте свой долг»[834]. Восемь раз палач и его помощники накидывали петлю. Гитлер пожелал причинить осужденным максимальные страдания, поэтому использовалась очень тонкая веревка, «ожерелье»[835]. Смерть была мучительной. Камеры фиксировали, как узники бьются в судорогах. Снято! Пленки отправили в «Волчье логово», чтобы Адольф Гитлер с гостями мог насладиться жутким зрелищем.

Гарольд Пёльхау и три тюремных капеллана работали не покладая рук. За четыре недели в Плётцензее казнили 97 человек, 26 из них — по делу 20 июля. Начальник берлинской полиции Вольф фон Хелльдорф, генерал Эрих Фельгибель, дипломат Ульрих фон Хассель и друг Бонхёффера, Ганс фон Гефтен, были осуждены, приговорены к казни и отправлены в «Дом мертвых».

Чистки продолжались. Арестовали Карла Гёрделера, судью Карла Зака и Фабиана фон Шлабрендорфа. Власти пошли на страшные пытки, чтобы заставить Шлабрендорфа говорить. Он много знал — ведь он был главным помощником лидера заговора Хеннинга фон Трескова. Когда выламывание пальцев и «испанские сапожки» не подействовали, гестаповцы эксгумировали труп Трескова, доставили в Берлин и заставили Шлабрендорфа смотреть на него[836]. Шлабрендорф молчал.

После 20 июля все, кто хоть как-то был связан с движением Сопротивления, замерли от страха. Дни в тревоге, ночи без сна… Мария фон Ведемейер более не радовалась спокойной жизни в Бундорфе. В середине августа она сказала Хеси фон Трухзесс, что более не может работать гувернанткой. Она должна вернуться в Берлин и быть рядом с Дитрихом[837]. Мария решила жить с родителями своего возлюбленного — тем более что он всегда надеялся на это и мягко подталкивал ее к такому шагу.

Дитриха решение Марии обрадовало, но он понимал, чем это грозит. Бонхёфферы были не столь демонстративны, как Ведемейеры, и он писал Марии, «в нашей семье многое остается недосказанным»[838]. Такая сдержанность требовала от Марии терпения. В будущем всех ждали еще более страшные времена, требующие крепости духа. Но Дитрих писал, что они оба обладают внутренней силой и все выдержат. «Бог знает, что человеческое сердце сильнее всего на Земле».

Бог испытывал сердца всех немцев. У Эмми Бонхёффер состоялся весьма непростой разговор с мужем Клаусом. Тот не участвовал в заговоре Штауффенберга непосредственно, но обсуждал реорганизацию правительства после устранения Гитлера. Что ей делать, если Клаус тоже попадет в облаву гестапо? «Ты ничего не сможешь сделать, — ответил муж. — Это все равно что попасть в логово льва. Постарайся спасти собственную жизнь ради наших детей»[839].

Навещая своего мужа в госпитале в Потсдаме, Кристина Донаньи сообщала ему последние новости — шепотом или посредством зашифрованных записок. Узнав о самоубийстве Вернера Шрадера, Ганс очень расстроился, а затем задал естественный вопрос: что случилось с «Хрониками позора»? Кристина вновь обратилась с вопросом к Фридриху Перельсу. На этот раз он ответил, что все документы закопаны «в охотничьем домике Шрадера близ Люнебурга», южнее Гамбурга.

После покушения 20 июля Кристину лишили возможности навещать мужа — с августа ей было отказано в посещении. Вскоре после этого у Ганса появились новые поводы для волнений: 22 августа Франц Зондереггер перевел Донаньи в концлагерь Заксенхаузен. Это стало тяжелым ударом. Ганс не знал, сможет ли еще увидеть жену, и боялся за свое здоровье в таких тяжелых условиях.

Донаньи доставили в Заксенхаузен на носилках и отправили прямо в лазарет. Он не мог сам ни умыться, ни поесть. Это никого не волновало. Он находился в концлагере. На следующий день гестаповцы допрашивали Донаньи более восьми часов — настоящий марафон оскорблений и унижений. Он умел молчать и давать уклончивые ответы, но агрессивные допросы продолжались — по несколько раз в неделю.

Одно было ясно: рекомендация Гельмута Куртцнера заморозить дело Донаньи и Бонхёффера более не действует. Последнее слово оставалось за фельдмаршалом Вильгельмом Кейтелем, а он находился в «Волчьем логове», когда взорвалась бомба Штауффенберга. Перспектива суда и казни стала явной как никогда.

Двадцать третьего августа, на следующий день после того, как Донаньи забрали из больницы, Мария фон Ведемейер приехала в тюрьму Тегель. Она была очень подавлена, но к Бонхёфферу вошла «свежей и в то же время решительной и спокойной»[840]. Мария рассказала о неожиданном переводе зятя в Заксенхаузен — дурной знак. Но Бонхёффер продолжал вести «нормальную» жизнь — читал, размышлял, писал (он готовил книгу об «истинном смысле» христианской веры) и почти каждый день переписывался со своим верным другом, Эберхардом Бетге. Впрочем, пастор думал и еще кое о чем — о бегстве из тюрьмы.

Охранник Кноблох был готов помочь Бонхёфферу. Вместе они разработали план: Кноблох должен был вывести из тюрьмы механика, который только что закончил работу… «Механиком» мог оказаться Бонхёффер в рабочей униформе… Главное — выйти из ворот тюрьмы.

В воскресенье, 24 сентября, сестра Бонхёффера, Урсула, ее муж Рюдигер Шлейхер и их дочь Рената приехали в дом Кноблоха в северной части города. Они передали ему деньги, продуктовые карточки, униформу механика и кое-какую одежду для Дитриха. Родные Бонхёффера связались со священником из шведского посольства в надежде, что он сможет переправить обоих беглецов в Швецию.

Бонхёффер хотел бежать в начале октября — чем раньше, тем лучше, поскольку ситуация после 20 июля не упрощалась. Напротив, хватка гестапо становилась все сильнее. В конце сентября Хельмута фон Мольтке перевели из Равенсбрюка в тюрьму Тегель — отношение к нему явно стало более суровым.

Первого октября семью Бонхёффера ожидал еще один удар. Мирное воскресное утро обернулось кошмаром. Клаус Бонхёффер был у сестры, когда в дом вломились гестаповцы. Его поместили в Моабитскую тюрьму. Клаус знал, что это может случиться, и даже подумывал о самоубийстве, но семья его отговорила.

В следующую ночь в дверь Урсулы Шлейхер вновь постучали. Кноблох принес известие: Дитрих отказался от мыслей о бегстве. Слишком высоки риски для родных. Если Дитрих бежит, на Клаусе отыграются — его ждут суд и казнь. Кроме того, обязательно пострадают Мария фон Ведемейер, Паула и Карл Бонхёффер и другие родственники. Дитрих должен остаться в тюрьме.

Рюдигера Шлейхера арестовали через два дня прямо в его кабинете в Министерстве авиации. Его также поместили в Моабит. Его имя и имена нескольких заговорщиков назвал Клаус Бонхёффер — он не выдержал пыток и угроз в адрес его жены. Эмми Бонхёффер пришла забрать грязное белье Клауса в стирку и сразу поняла, что случилось нечто ужасное — вся его одежда была в крови. Пятого октября арестовали Фридриха Перельса, юриста Исповедующей церкви и хранителя «Хроник позора». Его тоже отправили в Моабит.

Гестапо не забыло про Дитриха Бонхёффера. Его очередь настала 8 октября. Пастора без уведомления перевели из Тегеля в самое жуткое место Рейха — в «домашнюю тюрьму» гестапо в подвалах здания службы безопасности. Теперь Бонхёффер точно находился в логове льва — узники здесь жили как кроты, а пытки применялись без малейших сомнений. Никакого больше британского радио и цветов из домашнего сада. Никаких тайных писем и сочувствующих охранников. Бежать отсюда было немыслимо.

61

Потерян и найден

У Вальтера Хуппенкотена были мягкие черты лица и заурядная внешность банковского служащего. Казалось, весь он сделан из теста. Как многие нацистские функционеры, он довел до совершенства незаметную безжалостность, а потому был так же опасен, как Манфред Рёдер, которого Ханс Остер очень метко назвал «смертельно амбициозным».

Хуппенкотен был юристом, но в судах появлялся редко. В нацистскую партию он вступил в 1933 году в возрасте двадцати шести лет и через два года стал работать в гестапо. Он имел отношение к эскадронам смерти СС, которые действовали в Польше в начале войны, а затем стал начальником СС в Кракове и Люблине. В июле 1941 года его перевели в службу безопасности в Берлин и повысили до штандартенфюрера СС — он стал полковником.

После операции «Валькирия» Хуппенкотен возглавил одно из расследований по делу 20 июля. Его команда занималась выявлением связей сотрудников абвера и заговорщиков. В эту команду входил и Франц Зондереггер — он работал вместе с Хуппенкотеном. Оба допрашивали Канариса, Остера, Донаньи и других подозреваемых.

По мнению Хуппенкотена, добыть информацию у Ганса фон Донаньи было «очень трудно»[841]. В начале октября он опробовал новый подход. Придя в лазарет Заксенхаузена, он швырнул на постель Донаньи пачку бумаг. «Вот что мы искали два года!» — сказал Хуппенкотен[842]. Это были фотокопии различных документов. Донаньи просмотрел бумаги, а затем предельно спокойно спросил: «И вы их нашли? Где они были?»[843] «Их нашли в Цоссене».

В руках Вальтера Хуппенкотена оказались выдержки из «Хроник позора» и нечто большее — партитура «Черной капеллы».

Двадцать первого сентября, через два месяца после самоубийства Вернера Шрадера, его водитель без предупреждения приехал в штаб гестапо к Францу Зондереггеру. Курта Керстенхана допрашивали в июле, но тогда он ничего не сказал. Теперь же он решил пойти на сделку со следствием и сообщил Зондереггеру, что год назад помог Вернеру Шрадеру поместить в сейф в подземном бункере Цоссена коробки и папки с бумагами. Он помнил место: зона Майбах-II.

На следующий же день сержант Керстенхан вместе с Зондереггером выехали на место. Слесарь без проблем вскрыл сейф. Содержимое его, по неуклюжему выражению Зондереггера, оказалось «взрывчаткой совершенно особого рода»[844]. Все то, что Донаньи прятал, было вытащено на свет. В руках нацистов оказались «Хроники позора» — документы о военных преступлениях нацистов, написанный рукой Остера план переворота, списки заговорщиков, списки нацистских лидеров, подлежащих казни, «Доклад Х» о взаимодействии Йозефа Мюллера и Донаньи с Ватиканом, страницы из военного дневника Канариса, записки об утечке дат наступления на Западе весной 1940 года и множество других смертельно опасных бумаг.

Глава службы безопасности генерал СС Эрнст Кальтенбруннер немедленно сообщил о находке помощнику Гитлера Мартину Борману: «Из конфискованных из сейфа абвера материалов совершенно ясно, что планы смены правительства путем военного переворота строились уже очень давно»[845].

Хуппенкотену было поручено прочитать и систематизировать цоссенские документы. Работа заняла три недели. Он составил доклад на 160 страницах, который считался настолько секретным, что имел всего четыре копии — для Адольфа Гитлера, Генриха Гиммлера, Эрнста Кальтенбруннера и начальника гестапо Генриха Мюллера. Доклад представлял собой истинное «вскрытие» государственной измены. Но Гитлер не потребовал немедленного осуждения виновных. Он сказал, что хочет, чтобы эти подозреваемые предстали перед народным судом, а он решит, как действовать дальше. Возможно, эта осторожность была продиктована внутренним уважением к адмиралу Канарису. А может быть, Гитлер решил сохранить абверовским заговорщикам жизнь на случай, если ему потребуются их связи, чтобы попытаться заключить мир с союзниками. А пока что Хуппенкотену и его людям было поручено продолжать расследование и допросы.

В концлагеря посетителей, конечно же, не допускали, поэтому Кристина и Ганс фон Донаньи больше не могли видеться. Он мог лишь изредка писать письма, которые шли очень медленно. В ноябре Кристина получила письмо с коротким зашифрованным сообщением: Ганс сообщал, что его положение изменилось к худшему.

«Какие-то слабаки выдали все», — писал Ганс, имея в виду цоссенские открытия[846]. Теперь ему нужно было изо всех сил тормозить расследование Хуппенкотена в надежде на окончание войны. «Теперь самое важное — выиграть время».

Время действовало против фельдмаршала Эрвина Роммеля. Восемнадцатого октября он удостоился торжественных похорон близ родного Хайденхайма на юге Германии. На прощальной церемонии по поручению Адольфа Гитлера выступил фельдмаршал Герд фон Рундштедт. Стоя возле накрытого нацистским флагом гроба Роммеля, он торжественно произнес: «Его сердце принадлежало фюреру»[847].

В газетах написали, что великий полководец умер от тромбоэмболии, вызванной ранениями, полученными в июле на французском фронте. В действительности же смерть фельдмаршала была связана с событиями 20 июля. Следователи обнаружили, что Роммель был одним из претендентов на пост президента, если операция «Валькирия» пройдет успешно. Генерал Цезарь фон Хофакер под пытками в тюрьме гестапо также назвал имя Роммеля в числе заговорщиков. Фельдмаршалу был предоставлен выбор — унизительный суд и неизбежная казнь или почетное самоубийство, благодаря чему на его семью не распространится коллективная вина.

Лис Пустыни предпочел уйти тихо, как мышка. Он принял цианистый калий.

62

Домашняя тюрьма

В день похорон Эрвина Роммеля было объявлено о призыве всех годных к службе мужчин в возрасте от 16 до 60 лет в новый род войск — Volkssturm, то есть народное ополчение. Эти войска относились к нацистской партии, а не к вермахту. Ни оружия, ни формы не хватало, но министр пропаганды Йозеф Геббельс заявил, что такой экстренный призыв — часть «тотальной войны», необходимой для предотвращения вторжения войск союзников на территорию отчизны.

Через три дня пал первый немецкий город — американские войска пересекли бельгийскую границу и после тяжелых боев взяли Ахен, а также пленили 5,6 тысячи немецких солдат.

В октябре Дитриха Бонхёффера перевели в домашнюю тюрьму гестапо. Ветры войны были для него попутными. Однако тонкий ручеек новостей иссяк. К концу месяца пастор даже не представлял, что Эберхарда Бетге отозвали с итальянского фронта и бросили в берлинскую тюрьму Моабит[848]. Следователи по делу 20 июля сочли Бетге потенциальным заговорщиком — ведь у него были связи с Бонхёффером, Донаньи и Шлейхером.

Обитатели тридцати девяти крохотных подземных камер в штабе гестапо жили практически в полной изоляции. Никаких посетителей. Никаких передач и писем. Никаких прогулок. И почти никакой еды. Заключенные голодали: два кусочка хлеба на завтрак и обед, чашка водянистого кофе и миска еще более водянистого супа на ужин. Контакты с внешним миром ограничивались еженедельными передачами — только продукты и предметы первой необходимости.

Воздушная тревога оказывалась практически единственной возможностью пообщаться. Заключенных сгоняли в специальный бункер, где охранники особо не зверствовали. Можно было немного поговорить. Если повезет, узники также могли перекинуться парой фраз в душе. Стоя под холодной водой, заключенные тихонько общались — так, чтобы охранники не заметили. Именно в душе Бонхёффер впервые увидел Вильгельма Канариса. «Здесь настоящий ад», — пробормотал адмирал[849].

Но в этом аду хотя бы встречались знакомые лица: Канарис, Остер, судья Карл Зак, Шлабрендорф, генералы Франц Гальдер и Александр Пфульштайн. Здесь же содержали ватиканского посредника абвера, Йозефа Мюллера, который продолжал рассказывать невероятные истории. Он оказался одновременно и бесстрашным, и устрашающим: когда охранники набрасывались на него, он давал им отпор — Мюллер владел приемами джиу-джитсу[850].

В марте Мюллер пополнил весьма краткий список обвиняемых, оправданных военным судом. Он утверждал, что ему удалось изумить судей заявлениями о полной своей невиновности. Скорее всего, на правосудие повлиял генерал Карл Зак. Можно точно сказать, что Зак убедил фельдмаршала Вильгельма Кейтеля игнорировать вердикт и оставить Мюллера в тюрьме ради собственной безопасности — чтобы гестапо его не схватило. Кейтель согласился. Но это было до событий 20 июля — по иронии судьбы Мюллер и Зак оказались в тюрьме вместе.

В подземной тюрьме время, казалось, остановилось. Для Бонхёффера дни и ночи слились воедино. Это была бесконечная лента книг — он читал и писал, — унизительных обязанностей и мучительных допросов.

Нужно было овладеть искусством что-то говорить, одновременно ничего не признавая. Канарис продемонстрировал настоящий талант. В бумагах Вальтера Хуппенкотена сохранилась собственноручная записка адмирала — слова написаны размашисто и неровно: «Я никогда не сомневался и часто подчеркивал в разговорах, что великие жертвы, принесенные нашим народом в этой войне на фронте и дома под решительным единым лидерством, никогда не были бы тщетными, и все еще будет хорошо, даже если война не закончится в нашу пользу, как считают оптимисты»[851].

Бонхёффер не был таким лингвистическим казуистом, как Канарис, но был уверен, что ему удалось убедить гестапо в абсолютной невинности его заграничных поездок по линии абвера, а с потенциальным канцлером Карлом Гёрделером он почти и знаком-то не был. Физических мер воздействия к Бонхёфферу не применяли и даже не надевали ему наручников и ножных кандалов, как большинству других узников. Но когда следователи пригрозили арестовать Марию фон Ведемейер и его родителей, если он не даст нужных показаний, он попытался деликатно заявить, что как у христианского пастора у него нет выбора — он просто обязан противостоять национал-социализму.

В соседней с Бонхёффером камере сидел Фабиан фон Шлабрендорф, дальний родственник Марии фон Ведемейер. Он не отличался крепким сложением, но обладал железной волей — и после допросов его часто притаскивали в камеру без сознания. Когда его охватывала тоска, а это случалось часто, Бонхёффер передавал ему записку с каким-нибудь стихом из Библии или шептал свою тюремную мантру: «Ни одно сражение не проиграно, пока его не признали проигранным»[852].

Карл Гёрделер, истинный политический Дон Кихот, перевернул логику Бонхёффера с ног на голову. Он решил, что некоторые сражения можно выиграть только после того, как они будут проиграны. Девятого сентября народный суд признал его виновным и участником в заговоре 20 июля. Судья Роланд Фрейслер радостно приговорил его к смертной казни. Жену Гёрделера и семерых его родственников отправили в концлагеря. Трудно сказать, мотивировало его желание защитить близких или же иллюзия того, что только он сможет перекинуть некий мост к Адольфу Гитлеру, но после осуждения Гёрделер стал активно сотрудничать с властями.

Он поразил всех, назвав имена десятков участников заговора 20 июля, хотя многие имели лишь самое отдаленное отношению к заговору[853]. Он энергично консультировал правительство по самым разным темам — от введения контроля за ценами до важности жилищного строительства, от отношений с Польшей до составления новой, экстренной конституции на случай, если с Гитлером что-то случится.

Гёрделер исписывал сотни страниц — приближалось Рождество, а он все еще продолжал писать, и его не торопились казнить.

Для многих немцев декабрь 1944 года стал самым мрачным предпраздничным месяцем в жизни. Мария месяцами ходила в тюрьму почти ежедневно, надеясь увидеться с Дитрихом. Она добилась встречи с Вальтером Хуппенкотеном, но он отказался выписать ей пропуск[854]. Франц Зондереггер отнесся к ней с большим сочувствием. Он передал Марии рождественское письмо от Дитриха[855]. Тот говорил о любви к Марии и своим родным и сообщал, что он не одинок и не чувствует себя в изоляции. Его охватило мирное возвышенное осознание.

«Кажется, что в одиночестве в душе пробуждаются чувства, которых мы в повседневной жизни почти не осознаем, — писал он. — Что есть счастье и несчастье? Это почти не зависит от обстоятельств — а лишь от того, что происходит в душе человека. Я каждый день испытываю чувство благодарности за то, что у меня есть ты, и это делает меня счастливым»[856].

Но счастье не избавляет человека от материальных потребностей. В письме Дитрих просил передать ему несколько романов немецкого писателя XIX века Вильгельма Раабе. Пастор сильно похудел, а потому просил Марию ушить его вещи: «Не могла бы ты ушить мое белье, чтобы оно не спадало?»

В тюрьме Тегель надежным собеседником Гарольда Пёльхау стал Хельмут фон Мольтке — он заменил увезенного в домашнюю тюрьму гестапо Бонхёффера. Пёльхау приходил к Мольтке при любой возможности. Он тайком приносил еду и передавал письма его жене, Фрейе. Такие мелочи приносили утешение. Мольтке понял, что ему нравится смотреть на картины с изображением парусников — они воплощали все, чего ему так недоставало: свободы движения, открытых горизонтов, простора[857].

Сразу после Рождества пастор Пёльхау вынес из тюрьмы еще одно письмо для Фрейи Мольтке. В нем Хельмут размышлял о «поразительном годе», который так жестоко проредил круг его друзей. С сентября, когда он оказался в Тегеле, десять человек были казнены. Он знал, что время его суда приближается. «Эти жестокие убийства стали повседневной реальностью, и теперь я воспринимаю исчезновение отдельных людей с печалью, но считаю это естественным, — писал он. — А теперь я понимаю, что настала моя очередь. Смогу ли я счесть и мое исчезновение естественным?»[858]

Через две недели Мольтке и пятеро его друзей предстали перед народным судом. Судья Фрейслер исполнил свой долг: все были признаны виновными в государственной измене и приговорены к смерти[859]. Казней было слишком много, поэтому точную дату не назначали. Мольтке вернулся в свою камеру в Тегеле и стал ожидать охранника, который когда-нибудь остановится перед его камерой, откроет дверь и скажет: «На выход».

Гарольд Пёльхау виделся с Мольтке 23 января 1945 года и забрал еще одно письмо для Фрейи. Хельмут писал, что у него «все в порядке», и он только что получил посылку, которую она передала в тюрьму: булочки, свежее мясо и взбитые сливки. «Больше писать не о чем. Я очень люблю тебя, моя дорогая, и этому никогда не суждено измениться»[860].

Около часа дня Пёльхау вернулся в его камеру. Мольтке вывели и отвезли в тюрьму Плётцензее. Тем же вечером его и еще семерых заговорщиков 20 июля повесили[861].

63

Бомбы на день рождения

В январе следователь Франц Зондереггер снова изменил правилам тюрьмы гестапо и передал Марии фон Ведемейер еще одно письмо от жениха. Письмо было адресовано родителям. Дитрих просил передать зубную пасту, кофе, бумагу и книги и настоятельно убеждал родных поддержать благотворительную инициативу — ему казалось, что подобное проявление гражданственности поможет ему завоевать симпатию Зондереггера[862]. Бонхёффер имел в виду начавшуюся под Новый год «Кампанию народных пожертвований», в рамках которой немцев призывали жертвовать снаряжение и любую одежду вермахту и народному ополчению. Пункты сбора открылись по всей стране. Еще недавно невозможно было представить, что непобедимая немецкая армия начнет практически побираться. Бонхёффер писал родителям, что тюрьма научила его обходиться лишь самым необходимым. Они «совершенно вольны» распоряжаться его вещами, если кому-то они нужнее. Бонхёффер особо упомянул костюм, который стал ему велик, смокинг и пару коричневых ботинок[863].

Тюрьма научила его еще и силе слов на бумаге. Он благодарил родителей и Марию, которые так преданно писали ему все эти месяцы. «Здесь, — писал он, — мы читаем письма, пока не выучиваем их наизусть!»[864]

Доставив письмо Дитриха его родителям, Мария покинула Берлин. Семье Ведемейер пришлось нелегко. Уходя в армию, отец посоветовал Рут фон Ведемейер отправить детей подальше от Патцига, «если придут русские»[865]. А русские приближались. Широкомасштабное наступление началось 12 января. Красная армия прорвала немецкую оборону и вошла в Померанию, постепенно продвигаясь вдоль побережья Балтийского моря.

Поместье Ведемейеров, несомненно, попадет в руки Красной армии. Площадь поместья составляла 800 гектаров (на этой территории жили сорок фермеров с семьями), на складах лежали пшеница, овес, картофель и свекла. На полях паслись овцы, в лесах водились олени, а советские солдаты хотели есть. У управляющего были родственники, которые жили близ Целле, примерно в четырехстах километрах к югу от Гамбурга. Рут фон Ведемейер хотела, чтобы Мария и ее старшая сестра Рут-Алиса забрали трех младших и отправились туда… Если повезет, они смогут добраться до Целле за две недели, а Рут все закроет и встретится с ними позже.

Этот отъезд напоминал сцену из жизни Дикого Запада. Днем 31 января Мария и один из фермеров запрягли в крытую повозку трех самых сильных тягловых лошадей. В повозку погрузились девять человек. Из багажа у них был всего один чемодан. С собой они взяли продуктовые карточки, бекон, хлеб, аптечку и сигареты на взятки. К ночи в Патциг вошли советские танки и грузовики. Повозка Ведемейеров тронулась в путь после полуночи. Они успели вовремя — утром дороги уже перекрыли. Впрочем, выстрелы в деревне зазвучали еще ночью. Рут-Алиса насчитала 180 выстрелов, прежде чем повозка успела отъехать достаточно далеко.

Ганс фон Донаньи даже стоять не мог, не говоря уже о том, чтобы управлять повозкой, но и он тронулся в путь. Вальтеру Хуппенкотену не удалось выбить из него признание, поэтому в январе начальник гестапо Генрих Мюллер передал расследование новому детективу, Курту Ставицки, одному из главных мастеров пыток в СС[866]. Первого февраля Ставицки перевел Донаньи из Заксенхаузена в домашнюю тюрьму гестапо. Предполагалось, что это так скажется на здоровье Ганса, что он начнет говорить. Дифтерия вызвала у Донаньи проблемы с кишечником. Ходить он почти не мог, и добраться до туалета было очень сложно. Но никто из охранников тюрьмы ему не помогал. Донаньи предстояло привыкать к грязным простыням. Хуппенкотена это вполне устраивало: «Пусть сдохнет в своем дерьме!»[867]

Донаньи поместили в камеру в подвале, как только она освободилась. Сотрудничество и подобострастие отсрочило казнь, но не изменило судьбы Карла Гёрделера. Его повесили второго февраля. В тот день Клаус Бонхёффер, Рюдигер Шлейхер и их друг Фридрих Перельс подверглись публичному унижению в народном суде. Суд закончился, как и ожидалось: судья Фрейслер всех приговорил к смерти.

В перерыве между слушанием и вынесением приговора Бонхёффер написал записку самому себе. Перспектива снова оказаться здесь и видеть Бесноватого Роланда страшила его. «Какая развращенность! — писал он. — Я лучше умру, чем вновь увижу эти лица. Я видел Дьявола и никогда этого не забуду»[868].

В субботу, 3 февраля, — на следующий день после того, как их сын и зять были приговорены к смерти, Паула и Карл Бонхёффер рано утром вышли из дома. Завтра их сыну Дитриху исполнялось тридцать девять лет, и они хотели передать в тюрьму на Принц-Альбрехтштрассе книгу и немного сластей. После двух пересадок они вышли на Анхальтском вокзале в центре города. Дальше им пройти не удалось. Американцы бомбили практически беззащитный Берлин, а потому пассажирам запретили покидать здание вокзала.

Это был самый страшный налет на обескровленный город. Более тысячи бомбардировщиков в сопровождении почти стольких же истребителей выстроились, по выражению газеты Министерства обороны США, в «летающий клин» почти в полтысячи километров длиной и сбросили на город 2500 тонн бомб. Пять квадратных километров превратились в океан огня. Были разрушены вокзалы и газовая станция. Министерство авиации, Рейхсканцелярия и штаб гестапо чудом устояли.

Напуганные наступлением Красной армии, в Берлин прибыли около трех миллионов беженцев — население города увеличилось почти вдвое. Из-за этого жертвы были настолько велики, что времени на нормальное захоронение тел не было. Многих кремировали прямо на улицах или хоронили в братских могилах. Группе шведов удалось выехать из Берлина поездом сразу после бомбардировки. Один из них сказал о Берлине так: «Это был конец света!»[869]

В те выходные у Бонхёфферов был гость. Врач из Штутгарта Рольф Шлейхер приехал, чтобы присутствовать на суде брата. В субботу утром он отправился в народный суд, надеясь подать прошение о помиловании, чтобы спасти жизнь Рюдигера и Клауса Бонхёффера. Когда началась бомбардировка, он находился на вокзале на Потсдамерплац. После отбоя воздушной тревоги Шлейхер направился к зданию суда, которое тоже сильно пострадало. Его окружали дымящиеся руины.

Шлейхер услышал, как кто-то зовет доктора. Среди обломков лежал мужчина без сознания. Шлейхер подбежал и опустился на колени: перед ним лежал хладный труп Роланда Фрейслера. Он проводил судебное заседание (иногда суд заседал и по субботам). Когда прозвучала сирена, он замешкался в зале суда, собирая бумаги. На него рухнула огромная колонна. В том же здании, ожидая вызова в зал суда, находился очередной обвиняемый — охранники отвели лейтенанта Фабиана фон Шлабрендорфа в подземное бомбоубежище, и он уцелел.

В тот день Бонхёфферы так и не смогли добраться до тюрьмы гестапо. Им пришлось развернуться и отправиться домой прямо с вокзала — большую часть пути они прошли пешком. Домой они пришли покрытые пылью и пеплом. Карл сказал, что он сам, Паула и Эмми были грязны, «как трубочисты»[870]. Через несколько часов вернулся Рольф Шлейхер и сообщил потрясающие новости о судье Фрейслере: «Мерзавец сдох!»[871]

В среду Паула и Карл Бонхёффер вновь попытались доставить Дитриху подарки ко дню рождения. До тюрьмы они добрались без происшествий. Охранник посылку принял, но увидеться с сыном не позволил. Карл смог лишь нацарапать Дитриху записку. «Во время налета мы находились на Анхальтском вокзале, и это было очень неприятно… На следующий день мы узнали, что с узниками ничего не случилось. Надеюсь, это действительно так»[872].

Через неделю в Берлин вернулась Мария фон Ведемейер. Она доставила родных в Целле и дождалась прибытия матери. Четырнадцатого февраля она вместе с Бонхёфферами отправилась в тюрьму. Они хотели передать Дитриху еще одну посылку и подать прошение о свидании. Здание выглядело почти пустым. Не хватало даже охранников, чтобы принимать посылки, но это было уже не важно. Им сообщили, что заключенного Бонхёффера перевели и его местонахождение неизвестно.

Мария отчаянно пыталась узнать, что произошло с ее женихом. Она отправилась в генеральный штаб и получила документы для поездки в Бундорф, где жили ее кузина Хези и барон Дитрих фон Трухзес. Но оставаться у них она не собиралась. Из Бундорфа было легко добраться до Дахау и Флоссенбюрга, где находились самые большие концлагеря Германии. Может быть, Дитриха перевели туда?

Мария собрала теплую одежду и отправилась на юг — двадцатилетняя девушка в одиночку пробиралась по стране, охваченной хаосом. Сначала она остановилась в Дахау, близ Мюнхена, затем отправилась во Флоссенбюрг, где последние четыре с половиной мили пришлось идти пешком. Как и в Дахау, охранники вели себя вежливо, но никакой информации о заключенном Бонхёффере не сообщили. Измученная Мария 19 февраля отправила матери открытку. «Кто знает, где он, — писала она. — В Берлине мне ничего не сказали, во Флоссенбюрге ничего не знают. Ситуация безнадежная. Что мне делать?»[873]

Она решила вернуться в Бундорф к родственникам, чтобы отдохнуть и немного позаниматься с детьми. Патциг находился в руках Красной армии, и возвращаться туда было слишком опасно. Сделать что-то для Дитриха в Берлине она тоже не могла. Кроме того, город стал практически непригоден для жизни. Количество мяса по карточкам уменьшилось до 250 граммов в неделю на человека. Повсюду открывались столовые для неимущих. Купить одежду, белье и обувь было невозможно — берлинцы просто оборачивали ноги газетами, когда последние ботинки разваливались.

И все же на открытке, которую Мария отправила матери, был напечатан призыв — абсурдное напоминание властей, что немцы должны высоко держать голову и осознавать главные приоритеты: «Вся жизнь фюрера — это борьба, тяжелый труд и заботы. Давайте же облегчим его груз, как только можем»[874].

В Берлине Паула и Карл Бонхёфферы не знали, что делать. Поэтому они оставили письмо сыну в тюрьме гестапо, не зная, доставят ли его туда, где он сейчас находится. «Мои мысли денно и нощно с тобой, — писала Паула. — Надеюсь, ты можешь работать и читать и не слишком подавлен. Господь поможет тебе и нам в это трудное время. Твоя старая мать».

И короткий постскриптум: «Мы остаемся в Берлине, что бы с нами ни случилось»[875].

64

Бухенвальд

Во время налета 3 февраля штаб гестапо сильно пострадал. Заключенных согнали в бомбоубежище на дворе — «бункер Гиммлера», как они его презрительно называли. Поскольку Ганс фон Донаньи был прикован к постели, он оставался в камере.

Одна бомба упала на бункер Гиммлера, здание содрогнулось, но устояло. Когда после налета все возвращались в свои подвальные камеры, Бонхёффер отбился от остальных. Он добрался до камеры Донаньи и незаметно проскользнул внутрь[876]. Они увиделись впервые за два года. Дитрих сильно похудел, но пребывал в добром здравии. Ганс был грязен, прикован к постели и физически слаб, и все же ухитрялся бороться со следователями по делу 20 июля. Они смогли перекинуться лишь несколькими словами, чтобы как-то скоординировать ответы следователям. Им повезло, что представилась такая возможность. Через четыре дня Бонхёффера увезли.

Штаб гестапо уцелел, но работать в нем было невозможно. Использовать можно было лишь несколько камер. Двадцать заключенных срочно отправили в концлагеря. Канарис, Остер и Карл Зак оказались в группе, отправленной во Флоссенбюрг, в четырехстах с лишним километрах от границы с Чехословакией. Бонхёффер и Йозеф Мюллер попали в машину, которая отправлялась в Бухенвальд, почти в трехстах километрах к югу.

Бухенвальд открылся в 1937 году и был рассчитан на восемь тысяч заключенных. К февралю 1945 года в нем содержалось свыше 11 тысяч евреев, цыган, военнопленных, членов немецкого Сопротивления, дезертиров, преступников и тысяч заключенных, перевезенных из лагерей в Польше, которая уже находилась в руках Красной армии. Узников гестапо поместили в особую зону, отделенную от основного лагеря. Здание было построено за периметром. В подвале имелось двенадцать камер, рассчитанных на двух человек. Туда их и отправили — условия оказались самую малость лучше, чем в Берлине.

Кроме Бонхёффера и Мюллера, в Бухенвальд доставили еще пятнадцать заключенных: капитана Людвига Гере, заговорщика из абвера; генерала Александра фон Фалькенхаузена, бывшего главу оккупационного правительства Бельгии и Северной Франции, которого арестовали за дружбу с Карлом Гёрделером и фельдмаршалом Вицлебеном; пленного советского офицера Василия Кокорина; агента британской разведки капитана Сигизмунда Пейн-Беста, схваченного эсэсовцами во время операции 1939 года в Нидерландах.

Казалось, что пассажиры тонущего огромного океанского лайнера неожиданно оказались в одной лодке, и теперь им нужно выжить. Соседом Бонхёффера по камере оказался генерал Фридрих фон Рабенау, которого в 1942 году отправили в отставку за то, что он был недостаточно лоялен Гитлеру. Какое-то время он был посредником между Гёрделером и Людвигом Беком. После отставки Рабенау изучал богословие, и им с Бонхёффером было о чем поговорить. Рабенау познакомил Бонхёффера с Пейн-Бестом, и у Дитриха появилась возможность вспомнить английский язык и поговорить с капитаном. После шести лет заключения Бесту было приятно поговорить с совершенно новым человеком.

В воображении Адольфа Гитлера капитан Пейн-Бест занимал весьма странное положение. Гитлер все еще мечтал когда-нибудь доказать миру, что Георг Эльзер, устроивший в ноябре 1939 года взрыв в «Бюргербройкеллер», действовал по наводке и с помощью британского правительства. А пока что Эльзера содержали в Заксенхаузене, где он делал мебель и музыкальные инструменты и порой бывал в борделе для охранников.

Пейн-Бест ухитрялся носить монокль даже в заключении. В Заксенхаузене к нему относились по-особому, и в Бухенвальде, куда он попал в феврале, привилегии сохранились. Он получал двойной паек, ему было позволено иметь радио, пишущую машинку и неограниченное количество личных вещей. У него было два набора шахмат, и один он одолжил Бонхёфферу и Рабенау. Заметив, что Бонхёффер ходит в тюремных деревянных сабо, отдал ему пару туфель для гольфа[877].

Бухенвальд был частью тюремно-промышленного комплекса, куда входили 30 тысяч каторжных лагерей, 980 концлагерей и тысяча лагерей для военнопленных. Большинство лагерей действовали по заданию специального отдела СС. Отдел «Немецкие экономические предприятия» (Deutsche Wirtschaftsbetriebe) был своеобразным комплексом, куда входило более 25 подразделений, производивших все — от цемента до лекарств. Одно из подразделений занималось добычей камня и располагало пятью каменоломнями (одна из которых находилась в Бухенвальде) и шестью заводами по производству кирпича и черепицы. Для любимого проекта Адольфа Гитлера по превращению Берлина в город, «сравнимый с городами Древнего Египта, Вавилоном или Римом», требовались миллионы тонн камня[878]. Гитлер задумал столь грандиозный план перестройки города, что собирался даже переименовать Берлин в Германию.

Одним из элементов первого этапа перестройки стал стадион, построенный для летних Олимпийских игр 1936 года. Война затормозила осуществление самых грандиозных проектов — например, строительство гаргантюанского «Зала народа» с куполом в шестнадцать раз больше купола собора Святого Петра в Риме. Гитлер хотел завершить строительство к 1950 году, когда новый Берлин должен был принять грандиозную Всемирную выставку. Конечно, для этого Германия должна была сначала победить в войне, а это с каждым днем казалось все менее вероятным.

Комендант Бухенвальда Герман Пистер был настолько уверен в скором приходе союзников, что каждый день приглашал одного из своих самых важных узников, генерала Фалькенхаузена, слушать военные сводки по радио. Затем генерал отражал перемещения войска на карте, чтобы Пистер видел, как изменилась ситуация.

Пейн-Бест чувствовал царящую вокруг панику. В конце марта он записал в дневнике, что прошлый месяц оказался для него тяжелее, чем все шесть лет до этого. «Сомневаюсь, что мне удастся выбраться. Скорее всего, если наши войска подойдут слишком близко, меня просто застрелят»[879].

Первого апреля, в Пасху, Бет и Бонхёффер слышали гром американской канонады — американцы подошли к городу Верра, примерно в сотне километров к западу от Бухенвальда. Казалось, что приближается какой-то гигант — он громко топает по немецкой земле. Охранник подвального блока велел всем заключенным быть готовыми в любой момент собраться за двадцать минут. Он сказал, что приказ об эвакуации Бухенвальда могут отдать в любой момент.

65

Неопределенная жизнь

После бомбардировки 3 февраля в тюрьме гестапо осталось лишь несколько заключенных, в том числе Ганс фон Донаньи и Фабиан фон Шлабрендорф. Последнего ожидал очередной народный суд с новым судьей вместо «Бесноватого Роланда» Фрейслера. Донаньи содержали в камере номер двадцать восемь. Он превратился в настоящего инвалида, и охранники даже перестали запирать его камеру[880]. Хотя Курт Ставицки хотел сломить дух Донаньи, отказывая ему в простейших гигиенических процедурах, отправлять и получать письма, а также посылки от жены было можно. Супруги не виделись уже полгода. Двадцать первую годовщину свадьбы они отметили в переписке. Их письма проходили через руки цензоров, но оставались единственным способом выражения безграничной любви и передачи важных просьб (Гансу «отчаянно» нужно было белье, кроме того, он потерял свои очки, а еще требовались деньги на сигареты и нацистскую газету Völkischer Beobachter — единственный источник информации о том, что происходило в Германии). Он стоически переносил нечеловеческие условия содержания, отказываясь хоть в чем-то пойти навстречу следователю. Через три недели гестапо это надоело, и Ставицки отстранили от дела[881]. Франц Зондереггер снова взялся за работу. Донаньи считал его «хитроумным» противником, но хотя бы не бессердечным[882]. Они с Кристиной воспряли духом и снова стали обмениваться тайными сообщениями в передачах.

Двадцать пятого февраля Ганс сообщил, что использует свою болезнь для затягивания следствия и что он не так слаб, как кажется. Днем он изображал «беспомощного больного человека», а по ночам заново учился ходить и поддерживать равновесие. Он считал, что к концу апреля — середине мая война кончится, но не был уверен, что получится водить Зондереггера за нос так долго. «Единственный выход — выиграть время», — писал он. Требовалась очередная серьезная болезнь.

Он попросил жену вновь заразить его дифтерией.

Седьмого марта Кристина принесла в тюрьму посылку. На одном из контейнеров была красная пометка — «Заражено». Внутри лежал комок ваты и шоколадные конфеты. На следующий день Ганс передал с обратной посылкой сообщение: он пожевал вату и съел шоколад. Беспокоило его лишь одно: а вдруг у него развился иммунитет к дифтерии? Донаньи также сообщал, что к нему заходил Зондереггер и пытался выбить признание: Генрих Гиммлер хочет выпустить заговорщика из тюрьмы, потому что «он хочет, чтобы вы поправились»[883].

Донаньи на эту чушь не повелся. Он больше надеялся на дифтерию — нужно любой ценой избежать суда, даже если болезнь окажется смертельной. На дне бумажного стаканчика он мелко написал: «Я предпочитаю неопределенную жизнь определенной смерти».

Вторая доза бацилл оказалась неэффективной, но Донаньи не знал, что его тесть уже давно старается выиграть для него время[884]. Карл Бонхёффер получил разрешение пригласить для оценки состояния Донаньи нейтрального врача. Он предложил для этой роли Альбрехта Титце, главу отделения внутренних болезней полицейского госпиталя в Берлине. Доктор Бонхёффер не стал сообщать, что он — давний друг отца Титце, доктора Александра Титце, вместе с которым когда-то работал на медицинском факультете университета Бреслау. Карл Бонхёффер знал, что Альбрехт Титце никогда не вступал в нацистскую партию, но не знал, что он входит в группу Сопротивления, куда также входили лейтенант полиции, содержательница борделя, где часто бывали нацистские офицеры, и комик Эрих Каров, хозяин кабаре. Титце прятал евреев и других «неугодных» и использовал служебное положение, чтобы фальсифицировать медицинские документы политзаключенных и подольше держать их в больнице. В особых случаях он даже делал ненужные операции. Он поддерживал самые близкие отношения со своим другом из тюрьмы Тегель, пастором Гарольдом Пёльхау.

Девятнадцатого марта Титце осмотрел заключенного Донаньи прямо в камере, пропитанной смрадом. Ганс зарос, волосы его сбились в колтуны, он много недель не мылся, пропах потом и калом. Доктор Титце отметил признаки психического и физического нездоровья и настоял на немедленном переводе заключенного под его присмотр. Через два часа Ганса фон Донаньи перевели в полицейский госпиталь на Шарнхорстштрассе, близ Тиргартена. Титце не собирался лечить нового пациента от дифтерии — нужно было найти способ спасти его от казни. Несколько недель доктор и его помощники отмывали и откармливали заключенного. Одному медбрату Титце поручил регулярно массировать руки и ноги Донаньи — мышцы ослабели не только от паралича, но и от полного бездействия в тюрьме.

Альбрехт Титце был человеком среднего роста, с крупным носом — фамильная черта. Ровесник Ганса фон Донаньи, сорокатрехлетний врач отличался педантичностью и сдержанностью. Постепенно Донаньи и Титце подружились, стали обсуждать политику. Ганс откровенно делился раздражением, какое вызывали у него представители немецких элит и высокопоставленные военные. Он считал, что в свое время вполне можно было свергнуть Гитлера, но планы эти не осуществились из-за «трусости богатых и влиятельных людей и глупости большинства военных»[885]. Гораздо более высокого мнения он был о немцах, с которыми познакомился в тюрьме, о «безупречных идеалистах, которых закалило страдание» — то же самое можно было сказать и о нем.

Доктор Титце смог несколько раз провести в больницу Кристину Донаньи, выдав ее за медсестру Красного Креста. Все прошло так хорошо, что появились мысли о побеге. Увы, палату Донаньи постоянно охраняли два агента гестапо в штатском. Обойти их было невозможно. Гансу пришлось ждать более удобного случая и продолжать закаляться страданием.

66

Бомбардировки и бегство

Днем 28 марта Гарольд Пёльхау опоздал на похороны — ему пришлось пережидать двухчасовую американскую бомбардировку Берлина[886]. Когда налет кончился, он сел на велосипед и помчался — глаза разъедал едкий дым, повсюду скалились руины домов. Кладбище находилось в шестнадцати километрах от города. Пастору Пёльхау нужно было успеть — ему предстояло отслужить службу на двойных похоронах, имевших для него особое значение.

Во время прошлой бомбардировки был разрушен жилой дом. Там погибла девятнадцатилетняя Урсель Ройбер. Эта девушка смешанного происхождения училась в университете, но потом власть отправила ее на принудительные работы — она стала дворником[887]. Урсель входила в группу Сопротивления «Дядя Эмиль». В своей квартире она прятала еврейку — Ева Герихтер тоже погибла во время бомбардировки. Пёльхау совсем недавно нашел Еве работу горничной в частном доме. Проводить еврейские церемонии было немыслимо, поэтому пастор Пёльхау и его друзья по Сопротивлению решили изобразить псевдохристианские похороны двух женщин. Пастор опоздал всего на несколько минут. Насквозь мокрый от пота, он провел короткую службу для пятидесяти собравшихся, прочел фрагмент Ветхого Завета — за похоронами присматривали двое полицейских, чтобы никто не позволял себе религиозных вольностей. С кладбища Пёльхау вышел с Рут Андреас-Фридрих, одной из основателей группы «Дядя Эмиль».

«Прошлой ночью в моем доме появились две новые подводные лодки, — тихо сказал Гарольд, имея в виду тех, кому нужно было скрываться от властей. — Поможете раздобыть документы для них?» Андреас-Фридрих ответила, что постарается.

Иногда бомбы отменяли смерть, а не причиняли ее. Ральф Нойман был ровесником Урсель Ройбер, но ему повезло больше. Он и его старшая сестра Рита находились в еврейской больнице на Шульштрассе, ожидая отправки в концлагерь. В здание попала бомба. Ральфу и Рите удалось не только выжить, но и сбежать[888]. Когда-то Ральф выполнял поручения пастора Пёльхау. Идти им было некуда, и около полуночи они позвонили в дом пастора. Пёльхау сразу узнал Ральфа и пригласил войти[889].

Узнав, что Нойманам грозит смерть, пастор заверил беглецов, что в его доме им ничего не грозит. Они могут оставаться, сколько будет нужно. Обычно Пёльхау такого не говорил. Прятать евреев было опасно, а пастор и без того сильно рисковал. Обычно он отправлял страждущих в проверенные безопасные дома. Увы, таких мест становилось все меньше. Виной тому — бомбарировки. По оценкам верховного командования союзников, примерно треть немцев лишились жилья.

Теперь сама идея «безопасного дома» казалась фарсом. За несколько месяцев в город прибыло множество беженцев. Красная армия приближалась, и берлинцы пытались покинуть город. Правительство приказало выехать «лишнему» населению — женщинам, детям и престарелым. Но как? Автомобилей почти не было, а общественный транспорт дышал на ладан. Корреспондент шведской газеты проявил сообразительность и сумел выбраться из страны, купив подержанную машину за два костюма, килограмм кофе, несколько галстуков и носков[890].

Гарольд Пёльхау смог покинуть Берлин благодаря своевременному совпадению. В ночь неудачного заговора 20 июля агенты гестапо нашли в штабе резервной армии список, составленный Клаусом фон Штауффенбергом. Это был список всех местных офицеров-резервистов, готовых вывести войска и свергнуть правительство. В списке военного округа XIII по Нюрнбергу числился капитан Дитрих фон Трухзес. Этого оказалось достаточно, чтобы заключить капитана в тюрьму Тегель. Кузина его жены, Мария, оказалась невестой Дитриха Бонхёффера, который дружил с пастором Гарольдом Пёльхау. Очень скоро Пёльхау познакомился и подружился с капитаном, и тот предложил пастору вывезти жену и сына из Берлина[891]. Чтобы пастор согласился, он предложил всем поселиться в поместье Бундорф. Трухзес сказал также, что у его жены Хези есть родственник, который занимается железнодорожными перевозками для верховного командования. Он найдет места для Пёльхау. В Берлине вот-вот начнутся настоящие бои — ждать осталось несколько недель. Зачем оставаться в мясорубке?

В четверг, 4 апреля, Пёльхау не вышел на работу в тюрьму Тегель. Он сам, Доротея и Гарольд-младший ехали в поезде в Мюнхен, а оттуда — в Бундорф. Прибыв в поместье, они узнали, что Хези уже приютила у себя десяток беженцев. Кто-то даже стал проводить уроки для детей — это была Мария фон Ведемейер.

У Гарольда Пёльхау были и другие причины покинуть Берлин как можно скорее. Даже истинный божий человек, которого Рут Андреас-Фридрих называла «почти святым», может оступиться и пасть[892]. У Пёльхау начался роман с женщиной из движения Сопротивления. Он знал ее еще по университету. В марте она родила девочку. Гарольд оставался другом Герти Симсен, но не собирался бросать жену. Он хотел сказать Доротее, что изменил ей, и был уверен, что она даже если не поймет его, то хотя бы простит.

Как и пастор Бонхёффер, пастор Пёльхау верил, что сердце человеческое обладает самой большой силой мира.

67

Дорога в никуда

Поздно вечером во вторник, 3 апреля, Дитриха Бонхёффера, Йозефа Мюллера и других особых узников Бухенвальда погрузили в небольшой грузовик. С собой заключенные могли взять разве что смену белья, и только британский капитан Пейн-Бест эвакуировался ни много ни мало с пишущей машинкой, чемоданом и тремя (!) коробками личных вещей[893].

С бензином в Германии было туго, поэтому тысячи грузовиков оснастили странным цилиндрическим приспособлением, напоминающим самогонный аппарат. Внутри «самогонки» горели поленья, что обеспечивало автомобилю скорость в тридцать километров в час. Вдобавок раз в час это «чудо техники» приходилось прочищать и подкидывать дрова в топку[894]. Поездка обещала быть долгой. Семнадцать пассажиров, охранники и вещи набили в кузов как селедок в бочку. Никто не говорил или попросту не знал, куда конкретно они держат путь, но грузовик медленно двигался на юг.

К полудню среды грузовик с трудом преодолел 240 километров и, к всеобщему облегчению, свернул к концлагерю Флоссенбюрг. Вскоре грузовик догнала полицейская машина и заставила съехать на обочину. Из машины вышли двое полицейских. Они сказали охранникам, что получили приказ доставить Йозефа Мюллера и еще одного заговорщика из абвера, капитана Франца Лидига, а также еще кого-то во Флоссенбюрг. Проблема была в том, что полицейские никак не могли разобраться, кто же этот «еще кто-то». В конце концов капитан абвера Людвиг Гере направился к полицейским. Он хотел остаться с Мюллером — в Бухенвальде они сидели в одной камере.

Полицейская машина с тремя новыми узниками Флоссенбюрга унеслась, а грузовик продолжил свой скорбный путь. Похоже, узников везли к Дунаю. Ночь заключенные провели в городской тюрьме Регенсбурга. «Опять эта вшивая интеллигенция! — проворчал охранник, когда они вошли в здание. — На второй этаж! Ма-а-арш!» Второй этаж напоминал кузов грузовика — люди буквально сидели на головах друг у друга. В основном это были родственники осужденных, которых под охраной перемещали в неизвестном направлении. Повсюду стояли и сидели представители разных поколений Гёрделеров, Штауффенбергов, Хасселей и Гальдеров. Тут же находилась и сестра беглеца из Стамбула, Эриха Вермерена.

Узников Бухенвальда разместили в камерах, однако уже на следующее утро им удалось пообщаться с остальными. Дитрих Бонхёффер принял на себя тяжкую обязанность — он сообщил Аннелизе Гёрделер о казни ее мужа. Вдова и четверо ее детей оказались в тюрьме в рамках закона о «коллективной ответственности». Бонхёффер рассказал, что Карла казнили в Плётцензее еще в феврале.

Тюрьма полнилась гулом людских голосов. Вдруг пронзительно завыла сирена воздушной тревоги. Разговоры немедленно смолкли. Союзники бомбили железнодорожное депо Регенсбурга. Охранники погнали заключенных в подвал. Пейн-Бест мельком увидел горящие вагоны и развороченные пути.

К вечеру все успокоилось. Узники Бухенвальда продолжили свой путь в никуда. Грузовик, чадя и надсадно кашляя, ковылял по дороге. Вдруг, издав предсмертный хрип, двигатель-«самогонка» заглох. Его пытались починить всю ночь. Заключенные мокли под дождем. Увы, реанимация провалилась, и утром узников пересадили на автобус. Мягкие сиденья, возможность сесть удобно… и десять охранников с автоматами. Автобус держал путь на восток, в сторону Чехословакии.

В пятницу, ближе к вечеру, узники прибыли в Шенберг. Их разместили в здании школы. Невероятная роскошь — мало того что здесь были окна, так еще и матрасы выдали. Бонхёффер нежился в лучах закатного солнца у окна и все пытался запомнить парочку русских слов, которым его терпеливо учил лейтенант Кокорин. Заключенных из Регенсбурга разместили в соседнем классе. Два дня передышки, им дали целых два дня передышки. Атмосфера царила почти праздничная. В субботу местные жители принесли узникам немного еды — в основном картошку. Охрана смотрела на такие вольности сквозь пальцы. Более того, узники могли читать и даже делать разминку, а Пейн-Бест и вовсе вытащил из своего чемодана электрическую бритву — настоящее волшебство! — и предложил всем желающим побриться. Казалось, война и горести ее где-то далеко. Казалось, никакого народного суда не существует. Казалось, вновь возможны солнце, весна и свобода.

В воскресенье утром арестованный за дружбу с Гёрделером лидер немецкой Консервативной партии Герман Пундер попросил Бонхёффера провести службу. Поначалу Дитрих отказывался, но уступил, заметив интерес со стороны атеиста Кокорина. Бонхёффер прочитал фрагменты из Книг Исайи и Петра, провел молитву и прочитал проповедь о духовном воздействии тюремного заключения.

Заключенные находились в Альпах — там же, где разворачивалось действие любимого романа Бонхёффера — «Витико». Но в нацистской Германии счастливая развязка истории благородного рыцаря невозможна. Когда закончилась служба, в класс вошли двое неизвестных. Один из них громко произнес: «Заключенный Бонхёффер, пройдемте с нами»[895]. Это стало тяжелым ударом. Пастор замер, собираясь с мыслями, а затем трижды написал свое имя («Дитрих Бонхёффер, священник») и адрес в книге, которую хранил с Рождества: «Сравнительные жизнеописания» древнегреческого историка Плутарха. Книгу он оставил на столе посреди класса. Бонхёффер попросил капитана Пейна-Беста передать его добрые слова епископу Джорджу Беллу — он наклонился и шепотом сказал: «Это конец. А для меня — начало жизни»[896].

Охранники вывели пастора на залитый солнцем двор и посадили в машину. Фридриха Бонхёффера везли в концлагерь Флоссенбюрг.

68

Гром среди ясного неба

В четверг, когда Бонхёффер и другие узники Бухенвальда прятались от налета в тюремном подвале, следствие по делу 20 июля достигло кульминации. Генерал Вальтер Буле, назначенный начальником управления вооружений, переехал в новый кабинет на военной базе Цоссен. Ранее эти помещения занимал абвер. Среди прочего в наследство Буле достался и закрытый сейф, ключ от которого был утерян. Вызвали слесаря. В сейфе обнаружили двенадцать черных папок — несколько тысяч страниц военного дневника Вильгельма Канариса и доклады абвера. Фактически это была полная партитура «Черной капеллы»[897]. Документы в сейф перед самоубийством сложил подполковник Вернер Шрадер. Он тайно использовал второй сейф в Цоссене.

Буле передал обнаруженные документы генералу СС Иоганну Раттенхуберу, главе личной охраны Гитлера, а тот отправил папки Эрнсту Кальтенбруннеру и начальнику гестапо Генриху Мюллеру. Выдержки из дневников быстро попали на стол Гитлера. Документы подтверждали худшие подозрения относительно Канариса и высокопоставленных офицеров абвера. Отныне все обнаруженные ранее документы получали подтверждение: не оставалось сомнений, абвер неоднократно связывался с британским правительством, составлял пошаговые инструкции для заговорщиков, передавал врагу информацию о датах вторжения весной 1940 года.

Гитлер был в ярости. Масштабы измены оказались даже больше, чем можно предположить. Естественно, заговорщиков следовало устранить, причем немедленно. Гитлер вызвал Кальтенбруннера и Мюллера, и днем 5 апреля было принято решение провести «скоростные» военно-полевые суды. Не заставил себя ждать и список обвиняемых.

Тем вечером гестапо сообщило лейтенанту полиции Августу Шмидту, который нес службу в полицейском госпитале на Шарнхорстштрассе, что заключенный Ганс фон Донаньи уже завтра должен быть переведен в концлагерь Заксенхаузен[898]. Шмидту приказали держать эту информацию в секрете, но тот был сторонником Сопротивления и сразу же уведомил Альбрехта Титце. Судя по срочности, ничего хорошего Донаньи не ждало. Доктор Титце позвонил Кристине, и та поспешила в госпиталь. Титце тайком провел ее в палату Ганса — встреча могла оказаться последней.

Время поджимало, а решение все никак не находилось. Титце и Донаньи подумывали о совместном бегстве, возможно в Швейцарию, но, увы, это лишь мечты. У обоих были семьи, и они понимали, какая судьба ждет их близких. Титце предложил лишь один выход: накачать Донаньи снотворным, чтобы судья решил, что он слишком болен, чтобы предстать перед судом. В полночь доктор принес бокал красного вина с люминалом. Перед уходом доктор Титце велел своему помощнику через несколько часов дать Донаньи еще одну дозу люминала[899].

В пятницу около восьми часов утра — через два года после того как Ганс фон Донаньи и Дитрих Бонхёффер были арестованы — Альбрехт Титце увидел перед главным входом в госпиталь невозмутимого Франца Зондереггера. Он ожидал, когда прибудет машина гестапо, чтобы забрать Донаньи. Титце спросил, можно ли проститься с пациентом. Зондереггер отказал. Разговор вышел напряженным.

«Это конец для Донаньи?» — «Это его собственная вина, — ответил Зондереггер. — Как он мог действовать против фюрера, который дал ему столько? Мы знаем, что Донаньи стоял за заговором 20 июля». — «Куда вы его забираете?» — «Не знаю», — солгал Зондереггер. «Ему предъявили обвинение? Будет ли суд?» — «Мы уже собрали все улики против него. Больше нам ничего не надо». — «Это означает смерть?» В ответ Зондереггер пожал плечами — и этого было достаточно[900].

Прибыла машина. Почти бессознательного Донаньи подхватили и затолкали на заднее сиденье.

Примерно в два часа дня в Заксенхаузене состоялось заседание военно-полевого суда. Судья СС Оскар Хоффман был председателем «тройки». Все было как обычно — никаких свидетелей, никакой стенограммы. Обвинителем выступал Вальтер Хуппенкотен. Донаньи пришлось защищаться самому. Врач СС осмотрел обвиняемого и признал достаточно здоровым, чтобы предстать перед судом, хотя тот не мог даже подняться с носилок. Позже Хуппенкотен утверждал, что Донаньи произнес «большую речь» в суде. Конечно же, это была ложь: Титце так накачал Донаньи люминалом, что тот едва понимал, что происходит.

После пятичасового заседания судья Хоффман признал Ганса фон Донаньи виновным в государственной измене и приговорил его к смерти. Казнь, правда, пришлось отложить: приговоренному следовало набраться сил, чтобы подняться на эшафот. Когда полубессознательного Донаньи выносили из зала суда, он поймал взгляд гестаповского следователя: «Скажите, я действительно враг государства?»[901]

Вопрос был риторическим, и ответа он не требовал.

В одиннадцать часов вечера Хуппенкотен позвонил начальнику гестапо Генриху Мюллеру и сообщил, что Донаньи осудили. Мюллер дал Хуппенкотену новое поручение. Ему следовало покинуть Берлин и отправиться в концлагерь Флоссенбюрг. Фюрер хотел, чтобы пять обвиняемых предстали перед военно-полевым судом уже завтра — все члены «группы Канариса — Остера».

69

Флоссенбюрг

Флоссенбюрг считался одним из самых суровых концлагерей Германии. Здесь в сутки погибало не менее сотни человек — свирепствовали брюшной и сыпной тиф — надзиратели, сами заключенные… Показательные казни и пытки были здесь обычным делом, равно как и традиция наряжать елку перед Рождеством. Обычно дерево устанавливали рядом с виселицей.

В три часа утра в субботу колонна грузовиков, направлявшаяся во Флоссенбюрг, остановилась на берлинской трассе, чтобы подобрать прокурора Вальтера Хуппенкотена. Начальник домашней тюрьмы гестапо, лейтенант Вильгельм Гогалла, объехал разные концлагеря, забирая «особо ценных» заключенных (Prominenten). Отныне они находились под особой защитой. Страна готовилась к последнему сражению. Считалось, что Prominenten помогут выторговать устраивающие Германию условия мира.

По прибытии во Флоссенбюрг Хуппенкотен немедленно заснул. Вечером, расположившись в переоборудованной под зал суда прачечной, он вдруг понял, что одного обвиняемого не хватает. Дитриха Бонхёффера по ошибке включили в список «особо ценных» заключенных. В воскресенье утром в Шенберг, где содержали Бонхёффера и других Prominenten из Бухенвальда, отправились два надзирателя в штатском.

Процесс вел Отто Торбек, судья СС в Нюрнберге. Он прибыл в воскресенье днем — дорога до Флоссенбюрга заняла почти два дня. Торбеку пришлось добираться из Нюрнберга в Мюнхен, а там грузиться на военный грузовик, который высадил его возле Флоссенбюрга.

Когда охранники в штатском во второй половине дня доставили Бонхёффера в лагерь, военно-полевой суд уже шел. Удивительно, но абверовский заговорщик Йозеф Мюллер почему-то отсутствовал. Четверо из пяти обвиняемых — Ханс Остер, Карл Зак, капитан Людвиг Гере и Бонхёффер — предстали перед судом в тюремных робах. Адмиралу Вильгельму Канарису было позволено надеть штатский костюм. Он находился во Флоссенбюрге с февраля и каждый день носил костюм с галстуком.

Дела рассматривались по отдельности и последовательно. Наибольшее впечатление на Торбека произвел генерал Остер, который «вел себя очень мужественно» и признал вину[902]. Гере и Бонхёффер также признались. По словам Торбека, пастор Бонхёффер заявил: «Это был мой долг — долг христианина, который хочет мира»[903]. Зак и Канарис все обвинения отвергали. Адмирал утверждал, что участвовал в заговорах против Гитлера с целью их раскрытия. Впрочем, правда ли это, уже не установить — суды в Рейхе велись без стенограммы, так что полагаться приходится только на слова Торбека.

Хотя судья действовал методично и спокойно, процесс не сильно отличался от заседаний «Бесноватого Роланда» Фрейслера. Финал был очевиден. Около полуночи все заговорщики получили смертельный приговор[904]. Канариса увели в камеру — с помощью азбуки Морзе он общался с датским разведчиком подполковником Маттиасом Лундингом, прозябавшим за стеной. Той ночью Канарис отстучал свое последнее сообщение: «Мое время истекло. Не был предателем… Если выживете, расскажите обо мне моей жене»[905].

Казнь началась на рассвете. Во внешней стене лагерного двора были вбиты крюки. Вместо эшафота — деревянный ящик. Его выбивали из-под ног узника, как только на шее обреченного затягивали петлю. Теодора Штрюнка, капитана армии резерва, тесно сотрудничавшего с генералом Остером в абвере, приговорили к смерти еще в октябре, но привести приговор в исполнение решили только сейчас.

«Предателей» по одному выводили в каморку охраны. Раздетые, со связанными за спиной руками, они ждали крика палача: «Следующий!»[906] Под гогот и насмешки обреченные по одному пересекали лагерный двор. Вильгельм Канарис вызвал особый гнев Гитлера — и жестоко поплатился за это. Его дважды повесили на тонкой веревке — в «ожерелье». Когда он потерял сознание в первый раз, его сняли и привели в чувство, а потом продолжили пытку. С остальными поступили гуманнее — по крайней мере, их не вытаскивали из петли, чтобы продлить агонию.

Когда в марте 1944 года Эберхарда Бетге призвали в армию, Бонхёффер написал ему письмо: он напоминал другу, что не следует испытывать страх. Все в руках Божиих. «Час смерти человека определен, — писал пастор, — и смерть его найдет, куда бы он ни свернул. Мы должны быть готовы»[907]. Дитрих Бонхёффер оказался готов к смерти лучше многих. Большую часть жизни он размышлял о смерти и смертности. Когда ему было лет восемь-девять, он делил комнату с сестрой-близнецом Сабиной. Перед сном оба они мысленно сосредоточивались на слове «вечность», стараясь представить себе, каково это — быть мертвым. У них даже возникла своеобразная игра — каждый старался сосредоточиваться дольше другого и последним произнести «Спокойной ночи». Теперь, в тридцать девять, этот навык пригодился. Ранним весенним утром 9 апреля 1945 года земной путь пастора Дитриха Бонхёффера оборвался.

В камере Бонхёффер оставил две книги: Библию и сборник великого немецкого поэта, драматурга и романиста Иоганна-Вольфганга фон Гёте. Нагой, словно новорожденный, пастор ступал по холодной твердой земле. Поднялся на эшафот. Набросили петлю. Веревка обнимала за шею. Ящик вылетел из-под ног. Объятия стали невыносимо крепки. Тело дергалось в своем последнем танце. Дитрих Бонхёффер вошел в вечность.

Тела казненных кремировали. Часть пепла высыпали в большую яму, а часть попросту развеяло. Днем Вальтер Хуппенкотен отправил начальнику гестапо Генриху Мюллеру сообщение: «Приказ приведен в исполнение»[908]. Привели в исполнение и другие «приказы». Так, в Дахау расстреляли Георга Эльзера, взорвавшего мюнхенскую пивную. В Заксенхаузене повесили Ганса фон Донаньи[909]. В Моабитской тюрьме своей участи ждали его зятья — Клаус Бонхёффер и Рюдигер Шлейхер. Ждали, надеялись, что союзники войдут в Берлин, и не знали, что некий сотрудник Министерства юстиции «потерял» их документы, тем самым отсрочив казнь[910]. Одиннадцатого апреля освободили Бухенвальд. Двадцать второго апреля союзные войска вошли в Заксенхаузен. Вечером того же дня подразделение штурмовиков СС во главе с пыточных дел мастером Куртом Ставицки прибыло в Моабитскую тюрьму. Они забрали шестнадцать заключенных. Якобы их ожидал перевод в другое место. Среди прочего прозвучали фамилии Бонхёффер, Шлейхер и Перельс, последний был юристом Исповедующей церкви. Эберхарда Бетге не назвали. Заключенных завели в ближайший пустой дом. Ставицки лично застрелил каждого.

На следующий день солдаты Второй кавалерийской и 90-й и 97-й пехотных дивизий спустили нацистский флаг, который восемь лет развевался над концлагерем Флоссенбюрг. Через неделю 45-я пехотная дивизия освободила Дахау. Красная армия перекрыла все дороги, ведущие в Берлин и из него.

Крах Германии породил хаос. После падения Бухенвальда Генрих Гиммлер отправил коменданту Дахау письменный приказ: «Сдача не рассматривается. Ни один заключенный не должен попасть в руки врага живым»[911]. Аналогичный приказ получили все коменданты. И практически все были готовы его исполнить, вот только как?.. Когда союзники приблизились к Флоссенбюргу, охранники погнали двадцать две тысячи заключенных в направлении Дахау — а это более двухсот километров. Более трети погибли в пути — кого-то застрелили, кто-то умер от слабости. Охранники Дахау тем временем готовились гнать семь тысяч заключенных к Баварским Альпам. Впрочем, приказа Гиммлера они ослушались — тридцать тысяч заключенных остались в лагере.

Единственными, кого решили вывезти из лагерей, были «особо ценные». Их вывозили грузовиками и даже автобусами. Руководил отправкой подполковник Эдгар Штиллер. Тридцать охранников-эсэсовцев вывезли из Германии 140 мужчин, женщин и детей — если их и планировали уничтожить, то операция провалилась[912]. Сначала узников направили в Австрию, но лагерь Райхенау близ Инсбрука оказался переполнен. Теперь они держали путь в Италию — через перевал Бреннер. Однако 28 апреля, когда «особо ценным» дали передышку в тирольском городке Нидердорф, произошло нечто странное. Немецкие солдаты, стоявшие в Больцано — в сотне километров от Нидердорфа, — вдруг поспешили в городок. Они пригрозили убить всех эсэсовцев, если те тронут заключенных. После двух дней невероятных переговоров подполковник Штиллер и его люди сложили оружие и уехали, не вступая в перестрелку.

Тот день стал для Берлина историческим. Адольф Гитлер забился в свой бункер под Рейхсканцелярией. Нехотя фюрер признал, что поражение неизбежно. Накануне он отравил любимую собаку, немецкую овчарку Блонди, и официально женился на своей любовнице Еве Браун — во время наспех организованной церемонии оба поклялись в своем «чисто арийском происхождении». Конечно, ни о каком медовом месяце и речи быть не могло — брак просуществовал всего тридцать шесть часов. Тридцатого апреля примерно в половине четвертого новобрачные уединились в личных апартаментах фюрера в бункере, где госпожа Гитлер проглотила капсулу с цианидом, а господин Гитлер направил на себя свой пистолет «вальтер ППК». Йозеф Геббельс и Мартин Борман наблюдали за сожжением их тел во дворе Рейхсканцелярии.

Союзные войска вошли в Нидердорф и 5 мая освободили «особо ценных» заключенных — представителей семнадцати стран: бывшего канцлера Австрии Курта фон Шушнига, десять членов семьи Клауса фон Штауффенберга, Аннелизе Гёрделер с детьми, генерала Александра фон Фалькенхаузена, капитана Пейна-Беста, пастора Мартина Нимёллера и трех членов «Черной капеллы» — Франца Лидига, Фабиана фон Шлабрендорфа и Йозефа Мюллера.

Через два дня Германия капитулировала.

70

Дороги и пути

Узнав, что его жизнь в опасности, корреспондент газеты Chicago Daily News Эдгар Маурер осенью 1933 года покинул Германию. Он работал в Берлине десять лет. Они с женой полюбили эту страну, у них появилось много друзей. Лилиан Маурер так говорила о зарождении и распространении нацизма: «Это все равно что наблюдать, как любимый человек сходит с ума и совершает ужасные поступки»[913].

Поражение в войне положило конец безумию и безумцу, но не несчастьям. Поражение было настолько сокрушительным, что Германия отчасти вернулась в Средневековье — во времена странствующего рыцаря Витико. Единого правительства не было. Союзники получили абсолютную власть над сформированными оккупационными зонами. Миллионы людей остались без работы и крова. Не хватало продуктов. Единственным способом что-то узнать стало сарафанное радио.

В заключительные недели войны Мария фон Ведемейер снова пустилась в путь. Она искала Дитриха Бонхёффера в небольших концлагерях к западу от Берлина. Так и не узнав ничего, она вернулась к кузине в Бундорф. Первую сколь-нибудь проверенную информацию Мария получила из неожиданного источника — от капрала Герберта Косни, который сидел в соседней с Эберхардом Бетге камере в Моабитской тюрьме. Косни должен был погибнуть от пули Ставицки, но ему повезло — пуля попала в шею, а не в затылок. Когда штурмовики ушли, Косни отполз в безопасное место[914]. Тридцать первого мая он через Бетге связался с Паулой и Карлом Бонхёффером и сообщил, что был свидетелем убийства их сына Клауса и зятя Рюдигера Шлейхера.

К этому времени в руках американцев уже находились Фабиан фон Шлабрендорф, Йозеф Мюллер и Мартин Нимёллер. Никто не объяснил, почему их сочли «особо ценными заключенными», однако так или иначе Шлабрендорф, Мюллер и Нимёллер оказались в Дахау.

О казни Бонхёффера Нимёллер узнал от Шлабрендорфа. Во время возвращения в Германию одному из них удалось телеграфом передать это известие во Всемирный совет церквей в Женеве. Кто-то из совета сообщил об этом пастору Юлиусу Ригеру в Лондоне, и тот отправился в Оксфорд, чтобы передать печальное известие сестре Дитриха, Сабине[915]. Мария фон Ведемейер узнала, что ее жених был повешен, лишь в июле. Кристина Донаньи прислала своего семнадцатилетнего сына Клауса в Бундорф. В свое время его призвали в фольксштурм, но, к счастью, воевать ему не пришлось. И все-таки Кристина боялась, что русские возьмут сына в плен. В августе она написала Клаусу, что никаких известий об отце нет, но вряд ли он жив: «Папа точно знал, что гестапо убьет его»[916].

Советские солдаты семь недель жили в доме Донаньи в пригороде Берлина. «Чтобы навести здесь порядок, нужно устроить пожар», — грустно заключила Кристина, оглядев руины семейного гнезда. Она перебралась в квартиру в Берлине. Та была достаточно просторной для нее, ее старшей сестры и младшего брата Клауса, однако самому Клаусу, по мнению родственников, стоило пока остаться «на юге».

«Да поможет тебе Бог найти верный путь в эти ужасные времена, — писала Кристина. — В ваших жилах течет благородная кровь вашего отца, и ты обязательно будешь достоин его. В этом мое утешение и моя надежда».

О судьбе младшего сына Паула и Карл Бонхёффер узнали последними. В июле в Берлин приехал разведчик абвера в немецком консульстве в Цюрихе Ганс Гизевиус. Он немедленно отправился к Бонхёфферам, чтобы выразить соболезнования. Уже 27 июля Бонхёфферы получили неожиданное подтверждение печальных известий. Они слушали радио, и тут по Би-би-си началась мемориальная служба по Дитриху в церкви Святой Троицы в Лондоне. Службу организовал епископ Джордж Белл. Поразительный шаг — почитание памяти немца, когда война с Германией только что закончилась. «Он погиб за Германию и за всю Европу», — сказал епископ Белл[917].

Упомянул епископ и гибель Клауса Бонхёффера, однако о других погибших промолчал. А их было много, очень много. Около двухсот человек, принимавших непосредственное участие в заговоре 20 июля, были казнены. В ходе начавшегося по приказу Гитлера расследования арестовали еще порядка семи тысяч человек. Почти пять тысяч из них погибли — среди прочего те, кто имел весьма опосредованное отношение к заговору или и вовсе никакого. Судебный процесс по делу 20 июля позволил свести счеты с «неугодными».

Бывшему коллеге Карл Бонхёффер сказал, что они с женой «скорбят, но и гордятся». Им пришлось пережить гибель двух сыновей и двух зятьев. Решение бороться с Гитлером было принято всей семьей, и Клаус и Дитрих «в полной мере осознавали» возможные последствия[918].

Несколько месяцев после приговора народного суда Клаус Бонхёффер и Рюдигер Шлейхер пребывали в неопределенности. Они успели проститься со всеми близкими. «Думаю, буря над нашим домом скоро кончится, — писал Клаус родителям. — Придет конец казням, а выжившим покажется, что все это был дурной сон»[919].

Большинству осужденных не довелось попрощаться с родными и друзьями. Ханс Остер и Карл Зак ушли молча. Вильгельм Канарис сумел передать из своей камеры во Флоссенбюрге лишь короткое сообщение азбукой Морзе. Последние часы Ганс фон Донаньи провел в забытьи, однако дело его жизни увидело свет.

Когда Берлин находился на грани капитуляции, Вальтер Хуппенкотен, Франц Зондереггер и Эрнст Кальтенбруннер лично проследили за уничтожением документов, найденных на военной базе в Цоссене. Казалось, «Хроники позора» Донаньи и военный дневник Вильгельма Канариса погибли. Однако уже после падения Рейха союзники создали в Касселе архивный центр. Здесь собирали, сортировали и сохраняли документы нацистской Германии, которые в будущем легли в основу множества судебных процессов и научных работ. В июне 1945 года неизвестный передал в центр четыре коробки с «Хрониками» Донаньи. Полторы тысячи страниц охватывали период с октября 1934 по декабрь 1938 года. Похоже, кто-то из работников Министерства юстиции или рабочих, занимавшихся сожжением документального наследия Рейха, решил сохранить труд Донаньи.

Изначально «Хроники» атрибутировали как дневники министра юстиции Франца Гюнтера. Копии документов передали американским и международным прокурорам в Нюрнберг, где в ноябре 1945 года должен был начаться суд над военными преступниками. «Хроники» стали доказательством вины 36 нацистских функционеров, в том числе издателя антисемитской газеты «Штурмовик» Юлиуса Штрайхера. Его признали виновным в преступлении против человечности и в октябре 1946 года повесили.

Голос Дитриха Бонхёффера был слышен всегда, хотя силу обрел не сразу — резонатором выступил Эберхард Бетге. Сразу после войны Бетге стал помощником Отто Дибелиуса, лютеранского епископа разделенного Берлина[920]. Бетге стал хранителем литературного наследия Бонхёффера. Он тщательно собирал записки, письма, стихи, очерки, проповеди и рукописи своего друга. Для начала он заполнил пробелы в главном труде Бонхёффера «Этика». Книга была опубликована в 1949 году, но прошла незамеченной. К 1951 году Бетге подготовил сборник писем и трудов Бонхёффера, написанных в Тегеле. Книга нашла отклик в сердцах немецких читателей, а вскоре и во всем мире. «Письма из тюрьмы» стали первым из семнадцати томов литературного наследия пастора. Труды Бонхёффера издали в двадцати пяти странах и перевели на тридцать языков, что делает его самым читаемым богословом ХХ века[921].

Война кончилась, и человечество вновь оказалось на распутье. Как жить дальше? Как не допустить повторения катастрофы?.. Так, американское правительство решило создать Центральное разведывательное управление (ЦРУ) — оно было призвано заменить Управление стратегических служб. В июне 1947 года комитет палаты представителей по расходам исполнительных департаментов провел в Вашингтоне закрытое слушание по этому вопросу. Среди прочих на слушание вызвали начальника отделения УСС в швейцарском Берне Аллена Даллеса[922]. Он выступал за создание ЦРУ, аргументируя свою позицию успехами УСС по проникновению в Министерство иностранных дел Германии и абвер. Он утверждал (хотя это наверняка было преувеличением), что «около десяти процентов» сотрудников абвера, в том числе адмирал Вильгельм Канарис, сотрудничали с союзниками. «Я находился в непосредственной связи с Канарисом и с начальником штаба, генералом Остером, — заявил Даллес. — Они передавали мне чрезвычайно ценную информацию».

По его словам, именно из абвера союзники узнали об экспериментальных ракетах Гитлера «Фау-1» и «Фау-2», благодаря чему удалось своевременно разбомбить секретный исследовательский военный полигон Пенемюнде на Балтийском побережье. Даллес был уверен, что именно бомбардировки союзников на девять месяцев отсрочили появление немецких ракет дальнего радиуса действия — до июня 1944 года[923].

Вопрос о создании ЦРУ решился быстро. Уже в сентябре 1947 года новое агентство начало действовать — первым приказом стало создание шпионской сети. США находились в состоянии холодной войны с СССР, а потому делали все, чтобы противостоять «красной угрозе» в Европе. Среди информаторов ЦРУ оказались нацистские прокуроры Манфред Рёдер и Вальтер Хуппенкотен (позывные Отелло и Фиделио)[924]. Сотрудничал с ЦРУ и Йозеф Мюллер (позывной Робот) — он поступил на службу в УСС осенью 1945 года. Связи в немецких политических кругах и в Ватикане делали его весьма ценным сотрудником, хотя в лондонском отделении УСС с подозрением относились к его «чудесному спасению» — он был один из немногих выживших заговорщиков абвера. На обложке одного из его докладов сохранился весьма едкий вопрос: «Ему просто повезло или он попросту заговорил?»[925]

Впрочем, репутация Мюллера не шла ни в какое сравнение с репутацией Рёдера или Хуппенкотена. Бенно Зельке, помогавший в ходе Нюрнбергского процесса собирать доказательства вины нацистских функционеров, подал жалобу директору службы военной разведки. Он писал, насколько отвратительно, что правительство Соединенных Штатов «сознательно прибегает к помощи двух печально известных, беспринципных, жестоких нацистов, которые, несомненно, предстали бы перед судом в Нюрнберге, если бы круг обвиняемых был шире»[926].

Как бы то ни было, все трое стали информаторами ЦРУ. Спустя несколько лет сотрудничество прекратилось. Мюллер стал одним из основателей Христианско-социального союза — консервативной политической партии в Баварии. Рёдер вступил в Христианско-демократический союз и даже стал помощником мэра в небольшом городке севернее Франкфурта. Все попытки привлечь его к ответственности за безжалостную расправу с членами «Красной капеллы» оказались безуспешны. А вот Хуппенкотену выйти сухим из воды не удалось. Его трижды судили за убийства и пытки в ходе следствия по делу Донаньи, Бонхёффера и других убитых во Флоссенбюрге. Свидетелями обвинения выступали Йозеф Мюллер, Эберхард Бетге, Фабиан фон Шлабрендорф и доктор Альбрехт Титце.

В региональном суде Хуппенкотена сочли невиновным в убийствах и осудили лишь за пособничество. Его ждали шесть лет заключения, но федеральный суд сократил срок до трех лет. Весьма мягкий приговор. Впрочем, полковник СС Вальтер Хуппенкотен стал единственным прокурором Третьего рейха, который вообще отбыл какой-то тюремный срок[927].

В 1948 году Мария фон Ведемейер вновь отправилась в путь — на сей раз в США. Она окончила Гёттингенский университет в Нижней Саксонии, а теперь получила стипендию для продолжения образования в колледже Брин Маур близ Филадельфии. Через два года она вышла замуж за сына немецкого богослова, родила сына и защитила диссертацию по математике. К сорок одному году у нее было два сына и приемная дочь. Она дважды разводилась и добилась впечатляющих успехов в бостонской технологической компании Honeywell Information Systems. Мария не знала, чем была ее любовь к Дитриху Бонхёфферу — юношеским увлечением или же поистине глубоким чувством. Влюбленные были помолвлены почти два с половиной года, но не провели наедине и суток[928]. У нее не сохранилось ни одной совместной фотографии с Дитрихом, лишь пачка любовных писем[929]. Мария хранила послания в банковской ячейке, чтобы однажды найти в себе силы поделиться ими с миром[930].

Гарольд Пёльхау не собирался покидать Германию. Шесть месяцев он с семьей прожил в Бундорфе, а затем переехал в Штутгарт, где создал протестантскую благотворительную организацию — Общество евангелического утешения. Ему помогал пастор Исповедующей церкви, член движения Сопротивления, Ойген Герстенмайер. В 1946 году Пёльхау обосновался в Берлине, где ему предложили работу в тюремной системе в подчиняющейся СССР части города.

Так, спустя три года, пастор Пёльхау вернулся к работе тюремного священника в той же самой тюрьме Тегель, где в апреле 1933 года он лицом к лицу встретился с чудовищем нацизма. Это был отважный шаг. Все здесь вызывало тяжелые воспоминания. Вот приговоренный к смерти играет на воображаемом рояле… Вот осужденная целует фотографию матери… Вот неверное пламя свечей освещает одну ночную казнь за другой… Вот Дитрих Бонхёффер предлагает чашку невероятной бурды — тюремного кофе… Вот Хельмут фон Мольтке просит передать письмо жене…

Пёльхау часто спрашивали о казнях в нацистской Германии. Пастор всегда отвечал одно и то же: каждая казнь была для него мучением, но Господь не позволил ему ожесточиться и утратить веру и рассудок[931]. Проведя два года в Тегеле, пастор Пёльхау по поручению епископа Дибелиуса занялся социальной работой в Берлине. Каждое возвращение в тюрьму напоминало ему о силе духа тех, кого он проводил в последний путь[932].

Пастор Пёльхау оказался тем редким человеком, кто смог примириться с прошлым. Кристина Донаньи потеряла мужа, двух братьев, зятя и нескольких близких друзей. Она говорила, что возвращение к нормальной жизни и обретение счастья — ее долг перед ними. Но с чего начать? В августе 1945 года Кристина написала генералу Дуайту Эйзенхауэру, управлявшему американской оккупационной зоной Германии[933]. Генерал прислушался к ее словам — не только из сочувствия, но и потому, что Кристина обладала информацией о военных преступлениях нацистов и об антигитлеровском заговоре. Вскоре Кристина фон Донаньи вместе с тремя детьми на американском самолете отправилась во Франкфурт, где располагалась американская военная администрация.

Там Донаньи пробыли до октября, а затем переехали в городок поблизости от Мюнхена, чтобы Клаус и Кристоф смогли окончить школу. В последние дни Ганс фон Донаньи сказал Кристине, что она всегда может обратиться за помощью к Йозефу Мюллеру, мюнхенскому юристу, который знает в Баварии практически всех. В ноябре 1946 года Мюллер помог семье Донаньи поселиться в Мюнхене. Клаус и Кристоф хотели изучать юриспруденцию в местном университете.

Новая жизнь потихоньку расцветала, хотя горе по-прежнему окутывало Кристину фон Донаньи[934]. Она надеялась, что вдали от Берлина станет легче. Увы. Нормальная жизнь, казалось, играет в прятки: мелькнет, звонко рассмеется и вновь скроется в тумане печали. Единственным утешением для нее стало принятие горькой истины: жестокость Гитлера была инфернально бессмысленной. В мрачные времена единственным светом были чистые души, которые, сгорая, освещали путь другим. Ганс сгорел, но подарил свет многим…

Кристина написала не только генералу Эйзенхауэру, но и юристу и участнику заговора 1938 года Отто Джону. Вместе с Гансом Отто строил грандиозные планы отдать Адольфа Гитлера под суд. Увы, судьба распорядилась иначе. Кристина писала, что пережитое поднимает вопрос морального выбора. Ее слова стали прекрасной эпитафией всем рыцарям сопротивления: «Я твердо знаю: лучше знать, за что ты умираешь, чем не знать, ради чего ты живешь»[935].

Через шесть лет, в октябре 1951 года, младший сын Кристины завершил круг войны — на борту «Куин Элизабет» отбыл из Шербура в Нью-Йорк[936]. Кристофу фон Донаньи было двадцать два года, он только что отказался от идеи стать адвокатом, отдав предпочтение музыке и дирижированию. А кто мог научить его лучше родного деда? Пианист, композитор и дирижер Эрнст фон Донаньи преподавал музыку во Флоридском университете.

Кристоф сошел на Манхэттене — точно там же, где ступил на американскую землю его дядя Дитрих в сентябре 1930 года и где в июле 1939 года вновь поднялся на корабль, чтобы вернуться в Германию. К молодому пассажиру, тяжело хромая, подошел мужчина средних лет. Он представился: Фриц Арнольд, участник «Операции 7», житель Нью-Йорка, который не стоял бы сейчас на этой земле, если бы не Ганс фон Донаньи и его товарищи[937].

Кристина написала Арнольду и сообщила, что ее сын вскоре будет в Нью-Йорке. Арнольд захотел встретить его и договорился с другом обеспечить Кристофу крышу над головой. На следующий день Кристоф автобусом отправился в Таллахасси, штат Флорида. Его путь лежал на юг, к яркому будущему одного из лучших симфонических дирижеров мира.

Стоя на причале, Арнольд и Кристоф фон Донаньи не сказали друг другу ничего важного. Больше они никогда не виделись. И все же это было удивительное пересечение линий жизни и судьбы: сын благородного предателя встретился с обреченным человеком, которому удалось бежать из обезумевшей страны. Это пересечение стало возможным благодаря таким маленьким, но столь отважным людям. Людям, которые почти не знали Фрица Арнольда, но точно знали, за что готовы умереть. Они сгорели, а свет остался лететь по Земле. Чтобы никогда больше не повторилась катастрофа, подобная этой.

Благодарности

Позвольте мне сразу же заявить, что эта книга написана в абсолютно традиционной манере. Я старался не допускать никаких вольностей в отношении исторических материалов. Все диалоги имели место, ни одна реплика не придумана мной. Никого из персонажей не перемещали во времени и пространстве ради достижения драматического эффекта. В гитлеровской Германии было опасно хранить письменные документы — неудивительно, что время стерло некоторые детали, а людское восприятие — непосредственных участников, очевидцев, историков, мемуаристов — исказило некоторые факты. В таких случаях я старался выбрать наиболее вероятные варианты, но чаще следовал девизу пуристов подобного рода литературы: «Если сомневаешься, не упоминай».

Пандемия заметно осложнила перемещения по миру. Многие исследовательские центры оказались закрыты, поэтому я, говоря словами американского драматурга Теннесси Уильямса, в большей степени, чем обычно, зависел «от доброты первого встречного»[938]. Я бесконечно благодарен Гарольду Пёльхау-младшему, Кристофу фон Донаньи, Хельмуту Каспару фон Мольтке и Стефании и Роберту Рейнольдсам (дочери и зятю доктора Альбрехта Титце) за их бесценную помощь. Увы, Стефания умерла прежде, чем эта книга была закончена. Хочу поблагодарить также Сибиллу-Сару Нимёллер фон Зель и ее сына Маркуса за содержательные беседы, которые придали моему труду контекст и глубину.

Невероятно терпеливо отвечала на мои многочисленные вопросы Виктория Барнетт, специалист по трудам и жизни Дитриха Бонхёффера, руководившая рядом программ в Мемориальном музее Холокоста в Вашингтоне. Я познакомился с Викки в музее в 2018 году, когда впервые задумался об этой книге, и все четыре года, что я работал над «Белыми рыцарями» терзал ее. О миссис Томпсон и ее дружбе с Эдгаром Маурером мне любезно рассказала Карина фон Типпельскирх, профессор немецкого языка в Сиракузском университете и автор книги «Дороти Томпсон и немецкие писатели в защиту демократии».

В Германии мне среди прочего помогали журналист, профессор Винфрид Майер из Берлина (ему я особенно благодарен за информацию о Гансе фон Донаньи и «Операции 7»), доктор Йоханнес Тухель и Барбара Шиб из Мемориального центра немецкого Сопротивления в Берлине (благодаря им удалось собрать информацию о тюрьме Тегель и казнях), автор биографии адмирала Вильгельма Канариса Хайко Зур из Везеля (спасибо Леху Милевски, который направил меня к Хайко) и Кристоф Штрупп из Исследовательского центра современной истории в Гамбурге (он поделился со мной ценной информацией о ранних военных преступлениях нацистов и так называемых дневниках Гюртнера). Собрать фотографии помогли Штефан Гроте из государственного архива, Хартмут Розенау из Международного общества Дитриха Бонхёффера и Дидрих Штен из издательства Penguin Random House Verlagsgruppe.

Я выражаю благодарность Дирку Яну Цварту из Форсхотена, Нидерланды, председателю фонда Stijkel Group Honorary Grave Foundation. Он помог собрать информацию о голландских заключенных, перевезенных в Германию во время войны. Историк-любитель Колин Фрейзер из Юго-Западного Онтарио давно интересуется историей немецкого Сопротивления. Он поделился со мной информацией об участниках заговора, а также собранными им документами о майоре Вернере Шрайдере. Коллекционер исторических паспортов Том Топол из Бангкока прояснил мне некоторые аспекты операции «Аквилар».

Я благодарю Тревиса Роджерса-младшего, благодаря которому биография Дитриха Бонхёффера значительно расширилась и обрела новые подробности; писателя Френча Маклейна, который оказал неоценимую помощь в атрибуции фотографий; бывшего президента пресвитерианской теологической семинарии в Луисвилле Майкла Джинкинса, который обратил мое внимание на слова Эдмунда Берка; переводчиков Сабину Войт и Джордана Ли Шнее, которые взяли на себя труд расшифровать, перевести и пояснить множество немецких документов.

Как любой автор подобного рода книг, я многим обязан библиотекарям и архивариусам, истинным хранителям нашего культурного огня. Я бесконечно признателен Эллиоту Ренну, Яну Ламберцу, Патриции Хеберер-Райс, Ливиу Караре из Мемориального музея Холокоста в Вашингтоне; Робину Куксону, Сузанне Зумбарис, Дэвиду Лангбарту и Кейт Бреннан из Национального архива в Колледж-Парк, Мэриленд; Кэтрин Моллан из Национального архива в Вашингтоне; Тиффани Кабрера из Исторического отдела Госдепартамента США; Ричарду Ветцелю из Немецкого исторического института в Вашингтоне; Ричарду Бейкеру и Томасу Баффенбаргеру — хранителям документов Гарольда Дейча в библиотеке Военного колледжа в Карлайле, Пенсильвания; Патрику Фаи из Президентской библиотеки и музея Франклина Делано Рузвельта в Гайд-Парке, Нью-Йорк; Полу Дешнеру из библиотеки Гарвардской юридической школы; Мариссе Файн и Джоэл Зисенвайн из Яд Вашем, Всемирного центра памяти о Холокосте в Иерусалиме и многим другим.

Для любого автора бесценна поддержка собратьев по перу. Меня поддерживали Салли Брейли, Робин Маранц Хениг, Крис Хант, Скип Кальтенхойзер, Стив Кемпер, Стив Нипп, Нелл Майноу, Дэвид Роуэлл (мой давний редактор из The Washington Post Magazine), Ник Тейлор, Дейл Уиллман. Кристин Феллоуз была тем, кто впервые рассказала мне о Дитрихе Бонхёффере двадцать лет назад. Я многим обязан своим друзьям, которые очень серьезно подошли к чтению первых вариантов рукописи. Спасибо вам, Луиза Бойтон, Билл Дэвис, Карен Селлерс, Деннис Смит, Джон Стьюдек и Аллен Викен.

Мои родные простили меня за то, что я пропустил столько семейных праздников. С любовью и благодарностью я думаю о моем брате Билле и невестке Крис и их детях — о Кейт и Стиве, Шарлотте и Брайане, Дженеве и Дереке. Крепко обнимаю Райли Данкла, моего четвероногого помощника, — Райли, редактор из тебя неважный, но товарищ отличный!

Наш разделенный Конгресс, к счастью, признал значимость финансирования Национального фонда гуманитарных наук. Я смог осуществить свой проект благодаря гранту Фонда. Я признателен Фонду за поддержку не только меня, но и всех писателей и художников. Я благодарю редакцию издательства Hachette Books за терпение — я не раз срывал сроки. Я бесконечно благодарен главному редактору Амбер Моррис и редактору Аннетт Венду — за понимание, скрупулезность, терпение и готовность помочь.

Никаких слов не хватит, чтобы выразить благодарность двум моим «белым рыцарям». Редактор Боб Пиджин невозмутимо выдерживал все писательские бури, не переставая давать мне добрые советы. А Дэвид Хэлперн из литературного агентства The Robbins Office неизменно приходил мне на помощь в трудные минуты. Он — тот самый невозмутимый друг, который нужен каждому из нас. Без поддержки Боба и Дэвида эта книга вряд ли увидела бы свет. Patientia victrix.

Принятые сокращения

CIC — Корпус контрразведки (армия США).

DBWE — Dietrich Bonhoeffer, Dietrich Bonhoeffer Works (in English), несколько томов (Minneapolis: Fortress Press, 1997 — настоящее время).

NARA — Национальное управление архивов и документации.

NCA — «Нацистский заговор и агрессия», Красная серия: восемь томов включают сжатые материалы Нюрнбергского процесса.

NIMT — «Суд над главными военными преступниками международного военного трибунала» — Синяя серия: 42 тома документальных доказательств и иных материалов Нюрнбергского процесса.

USHMM — Американский Мемориальный музей Холокоста.

Библиография

Balfour, Michael. Withstanding Hitler in Germany. London: Routledge, 2013.

Barnett, Victoria. For the Soul of the People: Protestant Protest Against Hitler. New York: Oxford University Press, 1992.

Barth, Karl. Barth in Conversation. Т. 1, 1959–1962. Ed. Eberhard Busch. Louisville, KY: Westminster John Knox Press, 2017.

Bartrop, Paul. Resisting the Holocaust: Upstanders, Partisans and Survivors. Santa Barbara, CA: ABC–CLIO, 2016.

Bassett, Richard. Hitler’s Spy Chief: The Wilhelm Canaris Mystery. London: Cassell, 2005.

Best, Captain S. Payne. The Venlo Incident: A True Story of Double-Dealing, Captivity, and a Murderous Plot. New York: Skyhorse, 2009.

Bethge, Eberhard. Dietrich Bonhoeffer: Theologian, Christian, Man for His Times, a Biography. Rev. ed. Minneapolis: Fortress Press, 2000.

Bethge, Eberhard, and Renate Bethge, eds. Last Letters of Resistance: Farewells from the Bonhoeffer Family. Philadelphia: Fortress Press, 1986.

Boeselager, Philipp von. Valkyrie: The Plot to Kill Hitler. London: Orion Books, 2009.

Bonhoeffer, Dietrich. Dietrich Bonhoeffer Works (in English). Minneapolis: Fortress Press, 1997 — н. в.

Bonhoeffer, Dietrich. Letters and Papers from Prison. Ed. Eberhard Bethge. New York: Macmillan, 1972. Это первоисточник, некоторые письма цит. по: DBWE, Т. 8 (Letters and Papers from Prison. Minneapolis: Fortress Press, 2010).

Bonhoeffer, Dietrich. No Rusty Swords: Letters, Lectures and Notes, 1928–1936, from the Collected Works of Dietrich Bonhoeffer. Eds. Edwin H. Robertson. Т. 1. New York: Harper & Row, 1965.

Bonhoeffer, Dietrich, and Maria Wedemeyer. Love Letters from Cell 92: The Correspondence Between Dietrich Bonhoeffer and Maria von Wedemeyer, 1943–1945. Eds. Ruth-Alice von Bismarck and Ulrich Kabitz. London: HarperCollins, 1995.

Bowden, John. Karl Barth: Theologian. Eugene, OR: Wipf and Stock, 2017.

Brissaud, Andre. Canaris: The Biography of Admiral Canaris, Chief of German Military Intelligence in the Second World War. New York: Grosset & Dunlap, 1974.

Brittain, Vara. The Rebel Passion: A Short History of Some Pioneer Peace-Makers. Nyack, NY: Fellowship Press, 1964.

Brysac, Shareen Blaire. Resisting Hitler: Mildred Harnack and the Red Orchestra. New York: Oxford University Press, 2000.

Chandler, Andrew, ed. The Church and Humanity: The Life and Work of George Bell, 1883–1958. Burlington, VT: Ashgate, 2012.

Chandler, Andrew, ed. George Bell of Chichester: Church, State, and Resistance in the Age of Dictatorship. Grand Rapids, MI: Wm. B. Eerdmans, 2016.

Chandler, Andrew, and Gerhard Ringhauser. George Bell — Gerhard Leibholz Correspondence, 1938–1958. London and New York: Bloomsbury, 2019.

Chapoutot, Johann. Greeks, Romans, Germans: How the Nazis Usurped Europe’s Classical Past. Oakland: University of California Press, 2016.

Colvin, Ian. Chief of Intelligence. London: Victor Gollancz, 1951.

Colvin, Ian. Master Spy: The Incredible Story of Admiral Wilhelm Canaris. New York: McGraw Hill, 1951.

Conroy, Melvyn. Nazi Eugenics: Precursors, Policy, Aftermath. Stuttgart: ibidem Press, 2017.

Crowdy, Terry. The Enemy Within: A History of Spies, Spymasters and Espionage. New York: Bloomsbury, 2011.

Deutsch, Harold. The Conspiracy Against Hitler in the Twilight War. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1968.

Deutsch, Harold. Hitler and His Generals: The Hidden Crisis, January — June 1938. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1974.

Dodd, William E., Jr., and Martha Dodd, eds. Ambassador Dodd’s Diary, 1933–1938. New York: Harcourt, Brace, 1941.

Dohnanyi, Ilona von. Ernst von Dohnányi: A Song of Life. Bloomington: Indiana University Press, 2002.

Dramm, Sabine. Dietrich Bonhoeffer and the Resistance. Minneapolis: Fortress Press, 2009.

Dulles, Allen. Germany Underground. New York: Macmillan, 1947.

Faber, David. Munich, 1938: Appeasement and World War II. New York: Simon and Schuster, 2008.

Fallada, Hans. A Stranger in My Own Country. Hoboken, NJ: John Wiley & Sons, 2015.

Farago, Ladislas. Burn After Reading: The Espionage History of World War II. New York: Walker, 1961.

Fest, Joachim C. The Face of the Third Reich. New York: Pantheon, 1970.

Fest, Joachim C. Plotting Hitler’s Death: The Story of German Resistance. New York: Macmillan, 1997.

Gersdorff, Rudolf von. Soldier in the Downfall: A Wehrmacht Cavalryman in Russia, Normandy, and the Plot to Kill Hitler. Bedford, PA: Aberjona Press, 2012.

Gibbon, Constantine Fitz. The Shirt of Nessus. London: Cassell, 1956.

Gisevius, Hans Bernd. To the Bitter End: An Insider’s Account of the Plot to Kill Hitler, 1933–1944. New York: Hachette Books, 2009.

Gisevius, Hans Bernd. Valkyrie: An Insider’s Account of the Plot to Kill Hitler (abridged edition of To the Bitter End). Cambridge, MA: Da Capo Press/Perseus Books, 2009.

Gollwitzer, Helmut, Käthe Kuhn, and Reinhold Schneider, eds. Dying We Live: Letters Written by Prisoners in Germany on the Eve of Execution. Glasgow, Scotland: William Collins Sons, 1983.

Haasis, Helmut G. Bombing Hitler: The Story of the Man Who Almost Assassinated the Führer. New York: Skyhorse, 2013.

Hassell, Agostino von, and Sigrid MacRae. Alliance of Enemies: The Untold Story of the Secret American and German Collaboration to End World War II. New York: Macmillan, 2008.

Hassell, Ulrich von. The Ulrich von Hassell Diaries: The Story of the Forces Against Hitler Inside Germany. Barnsley, UK: Frontline Books, 2011.

Hett, Benjamin Carter. Crossing Hitler: The Man Who Put the Nazis on the Witness Stand. New York: Oxford University Press, 2008.

Himes, Oliver. Berlin, 1936: Sixteen Days in August. New York: Other Press, 2018.

Hoffmann, Peter, ed. Behind Valkyrie: German Resistance to Hitler, Documents. Montreal: McGill — Queen’s University Press, 2011.

Hoffmann, Peter, ed. The History of the German Resistance, 1933–1945. Translated by Richard Barry. Cambridge, MA: MIT Press, 1977; original edition in German, 1969.

Hoffmann, Peter, ed. Stauffenberg: A Family History, 1905–1944. Montreal: McGill — Queen’s University Press, 2008.

Höhne, Heinz. Canaris: Hitler’s Master Spy. New York: Cooper Square Press, 1999.

Housley, Kathleen L. The Scientific World of Karl-Friedrich Bonhoeffer: The Entanglementof Science, Religion, and Politics in Nazi Germany. Cham, Switzerland: Palgrave Macmillan and Springer Nature Switzerland AG, 2019.

Jones, Nigel. Countdown to Valkyrie: The July Plot to Assassinate Hitler. London: Frontline Books, 2008.

Kaes, Anton, Martin Jay, and Edward Dimendberg, eds. The Weimar Republic Sourcebook. Los Angeles: University of California Press, 1995.

Kershaw, Ian. Hitler: 1936–1945 Nemesis. New York: W. W. Norton, 2000.

Kirkpatrick, Sir Ivone. The Inner Circle. London: Macmillan, 1959.

Klemperer, Klemens von. German Resistance Against Hitler: The Search for Allies Abroad, 1938–1945. Oxford, UK: Clarendon Press, 1994.

Kruger, Ralph. Dr. Tegel: Miracles Worker of Berlin. Mustang, OK: Tate, 2013.

Lang, Joachim von. Top Nazi: SS General Karl Wolff, the Man Between Hitler and Himmler. New York: Enigma Books, 2005.

Leber, Annedore, ed. Conscience in Revolt. London: Vallentine, Mitchell, 1957.

Lehrer, Stephen. The Reich Chancellery: An Illustrated History of the Seat of the Nazi Regime. Jefferson, NC: McFarland, 2014.

Leibholz-Bonhoeffer, Sabine. The Bonhoeffers: Portrait of a Family. London: Sidgwick and Jackson, 1971.

Lifton, Robert Jay. The Nazi Doctors: Medical Killing and the Psychology of Genocide. New York: Basic Books, 2017.

Lukes, Igor, and Erik Goldstein, eds. The Munich Crisis, Prelude to World War II. London: Frank Cass, 1999.

Lutzer, Erwin W. Hitler’s Cross: How the Cross of Christ Was Used as a Symbol of the Nazi Agenda. Chicago: Moody Press, 2016.

MacIntyre, Ben. A Spy Among Friends: Kim Philby and the Great Betrayal. London: Bloomsbury, 2014.

Manvell, Roger, and Heinrich Fraenkel. The Canaris Conspiracy: The Secret Resistance to Hitler in the German Army. New York: Pinnacle Books, 1972.

Manvell, Roger, and Heinrich Fraenkel. The Men Who Tried to Kill Hitler. New York: Skyhorse, 2008.

Marsh, Charles. Strange Glory: A Life of Dietrich Bonhoeffer. New York: Alfred A. Knopf, 2014.

Meding, Dorothee von. Courageous Hearts: Women and the Anti-Hitler Plot of 1944. New York and Oxford: Berghahn Books, 1997.

Michalczyck, John J. Confront: Resistance in Nazi Germany. New York: Peter Lang, 2005.

Moltke, Freya von, and Helmuth von Moltke. Last Letters: The Prison Correspondence, 1944–1945. New York: New York Review of Books, 2019.

Moltke, Helmuth von. Letters to Freya, 1939–1945. New York: Vintage/Random House, 1995.

Moorhouse, Roger. Killing Hitler: The Plots, the Assassins, and the Dictator Who Cheated Death. New York: Bantam, 2006.

Müller, Michael. Nazi Spymaster: The Life and Death of Admiral Wilhelm Canaris. New York: Skyhorse, 2017.

Nelson, Anne. Red Orchestra: The Story of the Berlin Underground and the Circle of Friends Who Resisted Hitler. New York: Random House, 2009.

Noakes, Jeremy, and Geoffrey Pridham, eds. Nazism, 1919–1945. Т. 1. The Rise to Power, 1919–1934. Exeter: University of Exeter Press, 1998.

Orbach, Danny. The Plots Against Hitler. Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2016.

Overy, Richard. The Third Reich: A Chronicle. London: Quercus Books, 2010.

Parssinen, Terry. The Oster Conspiracy of 1938: The Unknown Story of the Military Plot to Kill Hitler and Avert World War II. London: Pimlico, 2004.

Patemen, Colin. Beheaded by Hitler: Cruelty of the Nazis, Civilian Executions and Judicial Terror, 1933–1945. Brimscombe, UK: Fonthill Media, 2014.

Persico, Joseph E. Roosevelt’s Secret War: FDR and World War II Espionage. New York: Random House, 2001.

Peterescu, Corina. Against All Odds: Models of Subversive Spaces in National Socialist Germany. Bern: Peter Lang, 2010.

Prittie, Terence. Germans Against Hitler. Boston: Little, Brown, 1964.

Rasmussen, Larry L. Dietrich Bonhoeffer: Reality and Resistance. Nashville: Abingdon Press, 1972; reprint, Louisville, KY: Westminster John Knox Press, 2005.

Rauschning, Herman. Hitler Speaks. London: Thornton Butterworth, 1939.

Reynolds, Diane. The Doubled Life of Dietrich Bonhoeffer: Women, Sexuality, and Nazi Germany. Eugene, OR: Wipf and Stock, 2016.

Reynolds, Robert L. A Call for Conscience. Bend, OR: Maverick, 2004.

Richelson, Jeffrey. A Century of Spies: Intelligence in the 20th Century. Oxford: Oxford University Press, 2015.

Riebling, Mark. Church of Spies: The Pope’s Secret War Against Hitler. New York: Basic Books, 2015.

Robertson, Edwin H., ed. No Rusty Swords: Letters, Lectures and Notes, 1928–1936, from the Collected Works of Dietrich Bonhoeffer. Т. 1. New York: Harper & Row, 1965.

Rudolph, Hermann. Richard von Weizsēcker: Eine Biographie. Berlin: Rowohlt, 2010.

Sayer, Ian, and Jeremy Drumfeld. Hitler’s Last Plot. Boston: Da Capo Press, 2019.

Schellenberg, Walter. The Labyrinth. New York: HarperCollins, 1956.

Schlabrendorff, Fabian von. The Secret War Against Hitler. New York: Avalon, 1994.

Schlingensiepen, Ferdinand. Dietrich Bonhoeffer, 1906–1945. London: T&T Clark/Continuum, 2010.

Scrase, David, ed. Making a Difference: Rescue and Assistance During the Holocaust. Burlington, VT: Center for Holocaust Studies at the University of Vermont, 2004.

Siemens, Daniel. Stormtroopers: A New History of Hitler’s Brownshirts. New Haven, CT: Yale University Press, 2017.

Sifton, Elizabeth, and Fritz Stern. No Ordinary Men: Dietrich Bonhoeffer and Hans von Dohnanyi, Resisters Against Hitler in Church and State. New York: New York Review of Books, 2013.

Smith, Richard Harris. OSS: The Secret History of America’s First Central Intelligence Agency. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2005.

Stern, Karl. The Pillar of Fire. New York: Harcourt Brace, 1951.

Thomas, Gordon, and Greg Lewis. Defying Hitler: The Germans Who Resisted Nazi Rule. New York: Penguin, 2019.

Thomsett, Michael. The German Opposition to Hitler: The Resistance, the Underground, and Assassination Plots, 1938–1945. Jefferson, NC: McFarland, 1997.

Tippelskirch, Karina von. Dorothy Thompson and German Writers in Defense of Democracy. Kulturtransfer und Geschlechterforschung Book 10. Berlin: Peter Lang GmbH, Internationaler Verlag der Wissenschaften, 2018.

Todt, Heinz Eduard. Authentic Faith: Bonhoeffer’s Theological Ethics in Context. Grand Rapids, MI: Wm. B. Eerdmans, 2007; первоначально издана на немецком в 1993 году.

Turner, Henry Ashby. Hitler’s Thirty Days to Power. New York: Basic Books, 1997.

Visser ’t Hooft, W. A. Memoirs. London: SCM Press; Philadelphia: Westminster Press, 1973.

Wachsmann, Nikolaus. Hitler’s Prisons: Legal Terror in Nazi Germany. New Haven, CT: Yale University Press, 2015.

Waller, John H. The Unseen War in Europe: Espionage and Conspiracy in the Second World War. New York: Random House, 1996.

Wentorf, Rudolf. Paul Schneider: The Witness of Buchenwald. Tucson, AZ: American Eagle, 1983.

West, Nigel. MI6: British Secret Intelligence Service Operations, 1909–1945. New York: Random House, 1983.

Wheeler-Bennett, John. The Nemesis of Power: The German Army in Politics, 1918–1945. London: Macmillan, 1967.

Whitman, James Q. Hitler’s American Model: The United States and the Making of Nazi Race Law. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2017.

Wildt, Michael. Hitler’s Volksgemeinschaft and the Dynamics of Racial Exclusion: Violence Against Jews in Provincial Germany, 1919–1939. Translated by Bernard Heise. New York and Oxford: Berghahn Books, 2012.

Zimmermann, Wolf-Dieter, et al., eds. I Knew Dietrich Bonhoeffer: Reminiscences by His Friends. Translated by Käthe Gregor Smith. New York: Harper & Row, 1966.

Бонхеффер Д. Хождение вслед. М.: Российский государственный гуманитарный университет, 2002.

Эванс Р. Третий рейх. Дни триумфа. 1933–1939. М.: Астрель, У-Фактория, 2010.

Эванс Р. Третий рейх. Дни войны, 1939–1945. М.: Астрель, У-Фактория, 2012.

Ларсон Э. В саду чудовищ. Любовь и террор в гитлеровском Берлине. М.: Альпина Паблишер, 2022.

Нагорски Э. Гитлерленд. Третий рейх глазами обычных туристов. М.: Эксмо, 2023.

Пэдфилд П. Рейсхфюрер СС. Смоленск: Русич, 2002.

Филби К. Моя тайная война. М.: Эксмо, Яуза, 2023.

Ширер У. Берлинский дневник. Европа накануне Второй мировой войны глазами американского корреспондента. М.: Центрполиграф, 2002.

Ширер У. Взлет и падение Третьего рейха. М.: АСТ, 2022.

Выходные данные

Литературно-художественное издание

Дункель Том

ЧЕРНАЯ КАПЕЛЛА

Детективная история о заговоре против Гитлера

Ответственный редактор Я. Логинова

Литературный редактор А. Кириллова

Художественный редактор С. Власов

Технический редактор О. Лёвкин

Компьютерная верстка Е. Чичилов

Корректоры О. Башлакова, О. Ковальчук

Страна происхождения: Российская Федерация

Шығарылған елі: Ресей Федерациясы

Дата изготовления / Подписано в печать 14.11.2023. Формат 84x108^1/32.

Гарнитура «Petersburg». Печать офсетная. Усл. печ. л. 28,56

Тираж экз. Заказ

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Черная капелла

Примечания

1

Cheryl Greenberg, Or Does It Explode? Black Harlem in the Great Depression. Oxford: Oxford University Press, 1997. С. 60.

2

A. Clayton Powell, Sr., Against the Tide: An Autobiography. New York: Richard R. Smith, 1938. С. 197–198, 228.

3

Scott Holland, «First We Take Manhattan, Then We Take Berlin: Bonhoeffer’s New York». Cross Currents. Осень 2000 года.

4

Alan Bean, «The African-American Roots of Bonhoeffer’s Christianity». Baptist News Global. 30 октября 2015 года.

5

Биографические сведения о Дитрихе Бонхёффере и цитаты приводятся по: Bethge, Dietrich Bonhoeffer; Marsh, Strange Glory.

6

Leonore Siegele-Wenschkewitz, «Die Ehre der Frau, dem Manne zu dienen: Zum Frauenbild Dietrich Bonhoeffers». В Wie Theologen Frauen sehen — von der Macht der Bilder, ed. Leonore Siegele-Wenschkewitz, Renate Jost, and Ursula Kuberg. Freiburg: Herder Verlag, 1993. С. 105.

7

Bethge, Dietrich Bonhoeffer, 20. См. также: John McQuarrie, «Dietrich Bonhoeffer». New York Times. 21 июня 1970 года.

8

Zimmermann et al., I Knew Dietrich Bonhoeffer. С. 95.

9

Уильям Эдуард Бёркхардт Дюбуа (1868–1963) — общественный деятель, борец за права афроамериканцев, основатель Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения. (Здесь и далее прим. ред.)

10

Джеймс Мерсер Лэнгстон Хьюз (1902–1967) — американский поэт, прозаик, драматург. Видный представитель «Гарлемского ренессанса» — культурного движения, возглавляемого афроамериканскими писателями и художниками, и «джазовой поэзии» — направления, в основе которого проблематика, ритмика и мелодика джаза.

11

Спиричуэлс — духовные песни афроамериканцев-протестантов, переосмысление традиционных протестантских гимнов. Оказали большое влияние на афроамериканскую культуру XX века, в том числе на джаз.

12

Иди же, Моисей! Иди в Египет. Скажи старому фараону: «Отпусти народ мой!» (англ.)

13

David Ford, The Modern Theologians: An Introduction to Christian Theology Since 1918, 32nd ed. New York: Wiley, John & Sons, 1965. С. 45. Цит. из письма Бонхёффера суперинтенданту окружной церкви в Берлине Максу Дистилю.

14

Рейнгольд Нибур (1892–1971) — теолог-неокальвинист, автор концепции «христианского реализма». Согласно Нибуру, Царство Божие невозможно реализовать на Земле из-за врожденных пороков (гордость, жажда власти и т. п.), однако, несмотря на это, человек обязан стремиться к преодолению грехов внутри себя и общества.

15

«Элмер Гентри» — сатирический роман американского писателя, лауреата Нобелевской премии Синклера Льюиса. Представляет собой едкое осмысление американской религиозной деятельности начала XX века.

16

Travis Rogers Jr., «Meeting Remarkable People: Paul Lehmann, Part Three». The Jazz Owl (blog). 30 сентября 2011 года. URL: http://travisrogersjr.weebly.com/meetings-with-remarkable-people/meeting-remarkable-people-paul-lehmann-part-three#comments; переписка автора с Тревисом Роджерсом, 13–15 февраля 2021 года.

17

DBWE, 17:69. Письмо Паулы Бонхёффер от 20 января 1931 года.

18

Полный текст см. URL: www.facinghistory.org/weimar-republic-fragility-democracy/politics/treaty-versailles-text-article-231-war-guilt-clause-politics.

19

Книга является запрещенным материалом в РФ.

20

Mein Kampf, показатели продаж. URL: www.biblio.com/mein-kampf-by‐hitler-adolf/work/82968.

21

Цитату Форда о Mein Kampf’s Ford см. в блоге Дины Уильямс. URL: www.dinahwilliams.com/hitler-inspired-by-henry-ford/.

22

«Berlin Hears Ford Is Backing Hitler». New York Times. 20 декабря 1922 года.

23

Там же. В то время Гитлер располагал вооруженным «штурмовым батальоном» численностью тысяча человек.

24

Chicago Tribune. 8 марта 1923 года.

25

Marsh, Strange Glory. С. 23.

26

См.: Alex Q. Arbuckle, «Hyperinflation in Germany». URL: https://mashable.com/2016/07/27/german-hyperinflation/#.

27

15 августа 1930 года Гитлер выступил на 30-тысячном митинге в Эссене. Подробнее о выступлениях Гитлера и числе присутствующих см. URL: https://en.wikipedia.org/wiki/List%20of%20speeches%20given%20by%20Adolf%20Hitler.

28

Chicago Daily News. 30 июля 1932 года.

29

Turner, Hitler’s Thirty Days to Power. С. 147.

30

Цит. по URL: www.historyplace.com/worldwar2/riseofhitler/named.htm.

31

Zimmermann et al., I Knew Dietrich Bonhoeffer. С. 30.

32

Детали радиовыступлений см.: DBWE, 12:268n.

33

Существует несколько переводов всех трудов и выступлений Бонхёффера. Я использовал переводы из книги Bonhoeffer, No Rusty Swords. С. 202, 204. См. также: DBWE, 12:257, 259–260.

34

DBWE, 8:247.

35

Речь Бонхёффера была опубликована в местной газете Kreuz Zeitung 26 февраля 1933 года. См.: Hoffmann, Behind Valkyrie. 19n. См. также: Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 260; Marsh, Strange Glory. С. 160, где утверждается, что слова пастора напечатали в нацистской газете Der Angriff.

36

Полный текст речи Гитлера опубликован в газете Völkischer Beobachter, 2 февраля 1933 года. Я использовал английский перевод: Noakes and Pridham, Nazism, 1919–1945. С. 131–134.

37

Guido Enderis, «Cabinet Made the Issue, Hitler Moderate on Air». New York Times. 2 февраля 1933 года.

38

Текст из «Собрания выступлений Гитлера, 1922–1945». URL: www.nommeraadio.ee/meedia/pdf/RRS/Adolf%20Hitler%20-%2 °Collection%20of%20Speeches%20-%201922-1945.pdf.

39

«Berlin Hears Ford Is Backing Hitler». New York Times. 20 декабря 1922 года.

40

Бенедикт Арнольд (1741–1801) — генерал-майор, участник Войны за независимость США. Прославился в боях американских колонистов, однако впоследствии перешел на сторону Великобритании.

41

«Jews and Jazz» в Ford H., The International Jew: The World’s Foremost Problem. Dearborn Publishing Company, 1920–….

42

Richard A. Petersen, Creating Country Music: Fabricating Authenticity. Chicago: University of Chicago Press, 1997. С. 60.

43

О Фусе и джазе см. URL: https://grammophon-platten.de/page.php?478.0 и URL: https://grammophon-platten.de/page.php?478.1. Также см.: Associated Press, «Jazz King». 9 декабря 1927 года.

44

Форте (итал. forte) — громко. В музыке форте обозначает необходимость играть фрагмент выразительно, напористо, сильно.

45

Первое нападение на Фуса произошло 11 марта 1933 года. Он подал жалобу в американское консульство в тот же день. См.: NARA: RG 59, 250/30/7/5, box 6782, file 862.4016/156. Инцидент упоминается в газете New York Times от 14 марта 1933 года. См. также депешу Мессерсмита Корделлу Халлу от 11 марта 1933 года и запись в блоге Grammophon-platte.de. Второе нападение произошло 29 марта. См.: NARA: RG 59, 250/30/7/5, box 6782, file 862.4016/569; депешу Мессерсмита Корделлу Халлу от 31 марта 1933 года, 2. См. также: «Berlin Jails Nazis Who Hit American». New York Times. 15 октября 1933 года.

46

Michael H. Krater, «Forbidden Fruit: Jazz in the Third Reich». American Historical Review 94 (February 1989): 15. См. также: Larson, In the Garden of the Beasts, 121. На русском языке см.: Ларсон Э. В саду чудовищ. Любовь и террор в гитлеровском Берлине. М.: Альпина Паблишер, 2022.

47

О нападениях на евреев см.: Frederick Birchall, «Boycott at an End, Germany Believes». New York Times. 2 апреля 1933 года; Dorothy Thompson, «Nazi Murder — Torture Reign Leaves Bloody Hospital Trail». Jewish Daily Bulletin. 7 мая 1933 года (первая статья из цикла); Wildt, Hitler’s Volksgemeinschaft and the Dynamics of Racial Exclusion. С. 79–81; Siemens, Stormtroopers. С. 136.

48

«Песня Хорста Весселя» (нем. Horst-Wessel-Lied) — политическая песня, сочиненная нацистским активистом Хорстом-Людвигом Весселем. В ней воспевается Национал-социалистическая партия и новый мировой порядок, который она установит. В 1930 году, после смерти Весселя (он был ранен якобы членами коммунистической боевой организации «Рот Фронт» и отказался принимать помощь от врача-еврея), национал-социалисты сделали «Песню» своим гимном.

49

Thompson, «Nazi Murder — Torture Reign Leaves Bloody Hospital Trail».

50

Tippelskirch, Thompson and German Writers. С. 173. Письмо Томпсон датировано 13 марта 1933 года. Оно написано во время поездки в Вену к Кристе Уинслоу. В Германию Томпсон вернулась в начале марта, а уже 7 мая, еще до публикации первой статьи, уехала.

51

Nagorski, Hitlerland. С. 106. На русском языке см.: Нагорски Э. Гитлерленд. Третий рейх глазами обычных туристов. М.: Эксмо, 2023.

52

Frederick Birschall, «Boycott at an End, Germany Believes». New York Times. 2 апреля 1933 года.

53

Служебная записка Джорджа Мессерсмита Корделлу Халлу, 3 апреля 1933 года, Dispatch No. 1216.

54

Manchester Guardian. 8 апреля 1933 года.

55

О сжигании книг см.: Frederick Birchall, «Nazi Book — Burning Fails to Stir Berlin». New York Times. 11 мая 1933 года.

56

Там же.

57

New York Times. 10 июля 1933 года.

58

Berliner Morgenpost. 13 апреля 1933 года; Jewish Daily Bulletin. 16 апреля 1933 года.

59

Служебная записка Джорджа Мессерсмита Корделлу Халлу, Doc. No. 1515, 18 августа 1933 года.

60

Цит. по: Rafael Medoff, «The American Papers That Praised Hitler». Daily Beast. 20 декабря 2015 года.

61

Служебная записка Джорджа Мессерсмита Корднеллу Халлу. 3 апреля 1933 года, Dispatch No. 1216.

62

Биографические сведения о Бонхёффере, приведенные в этой главе, если не упомянуто иное, взяты из книг Bethge, Dietrich Bonhoeffer; Marsh, Strange Glory. Цитаты Бонхёффера из DBWE, т. 2, 12, 13.

63

Schlingensiepen, Dietrich Bonhoeffer, 1906–1945. С. 125.

64

Bonhoeffer, «The Church and the Jewish Question» в No Rusty Swords. С. 226.

65

Schlingensiepen, Dietrich Bonhoeffer, 1906–1945. С. 137; Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 309–311.

66

Биографию Мюллера см. URL: http://somewereneighbors.ushmm.org/#/exhibitions/religious-leaders/un2973/related.

67

Детали биографии Гейста см.: «Our Troubleshooter in Berlin». New York Times. 22 июля 1939 года.

68

MSS 0109 — George S. Messersmith Papers, Special Collections, University of Delaware Library, Newark; служебная записка Джорджа Мессерсмита Корнеллу Халлу, 31 марта 1933 года; дело Джонсона, см.: Dispatch No. 1515, 18 августа 1933 года.

69

MSS 0109, Messersmith Papers. См. также: Geist, «Visit to Stettin». Запись от 21 августа 1933 года; Torsten Johnson to Berlin Consulate, 14 сентября 1933 года.

70

Показания Гейста на Нюрнбергском процессе. 28 августа 1945 года. NIMT, Т. 4, Doc. 1759‐PS. С. 289–306.

71

MSS 0109, Messersmith Papers. См. служебную записку Мессерсмита к Уильяму Филлипсу от 26 июня 1933 года.

72

Служебная записка Джорджа Мессерсмита Корднеллу Халлу, 17 ноября 1933 года, Dispatch No. 1747.

73

Информация о тюрьме Тегель взята из электронной переписки и телефонных разговоров автора с Гарольдом Пёльхау-младшим; он же предоставил перевод воспоминаний Пёльхау Die letzten Stunden (1949, 1987); фотографии 1930-х размещены на сайте тюрьмы Тегель. URL: www.berlin.de/justizvollzug/anstalten/jva-tegel/die-anstalt/historie/artikel.1116698.php; см. также: Kruger, Dr. Tegel.

74

Kruger, Dr. Tegel. С. 13.

75

Телефонный разговор с Гарольдом Пёльхау-младшим 23 августа 2019 года. Он был консультантом переиздания мемуаров отца Die letzten Stunden (1987), с. 14–16. Имя заключенного указано как «Вилли К.».

76

«Memory of Richard Huettig». Berlin Association of Victims of the Nazi Regime website via Bewegung webpage. URL: www.bewegung.taz.de/termine/gedenken‐an‐richard-huettig. См. также: сайт мемориала Плётцензее. URL: www.gdw-berlin.de/fileadmin/bilder/publikationen/publikationen_in_englischer_sprache/englisch-screen.pdf. Хеттиг был казнен 14 июня 1934 года.

77

Буклет мемориального центра Плётцензее. С. 16.

78

Peter Carlson, «American Journalist Dorothy Thompson Underestimates Hitler». American History Magazine. 6 августа 2015 года.

79

«Dorothy Thompson Expelled by Reich for ‘Slur’ on Hitler». New York Times. 25 августа 1934 года.

80

Dodd and Dodd, Ambassador Dodd’s Diary. С. 155–156. В то время Гейст был «действующим генеральным консулом». Встреча с Доддом произошла в пятницу, 24 августа 1934 года.

81

«Miss Thompson Not Resentful». Jewish Daily Telegraph. 16 сентября 1934 года; «Dorothy Thompson Expelled by Reich for ‘Slur’ on Hitler»; Dorothy Thompson, «I Saw Hitler!» Cosmopolitan. Март 1932 года.

82

Associated Press, «Ousting Mystifies Dorothy Thompson». 26 августа 1934 года.

83

«Dorothy Thompson Tells of Nazi Ban». New York Times. 27 августа 1934 года.

84

«Dorothy Thompson, Safe from Nazis, Is Home to Find City Agog over Her». Jewish Daily Bulletin. 14 мая 1933 года. С. 2.

85

Rauschning, Hitler Speaks. С. 155.

86

Evans, Third Reich in Power. С. 33. На русском языке см.: Эванс Р. Третий рейх. Дни триумфа. 1933–1939. М.: Астрель, У-Фактория, 2010.

87

Rudolf Diels, Lucifer ante Portas. Munich: Deutsche Verlags-Anstalt, 1950. С. 379.

88

Padfield, Himmler: Reichs Führer SS. С. 153. На русском языке см.: Пэдфилд П. Рейсхфюрер СС. Смоленск: Русич, 2002.

89

Shirer, Rise and Fall. С. 221–223, 226; Overy, Third Reich. С. 101; Larson, In the Garden of the Beasts. С. 207, 304, 306.

90

Central European History 50. No. 2 2017. С. 285–286, цит. Rainer Orth, Der Amtsstiz der Opposition. Cologne: Bohlau Verlag, 2016. Хотя согласно статье «Чистка Рема» из «Энциклопедии Холокоста» было убито не менее 85 человек, реальное число жертв могло превысить 200 человек.

91

Wachsmann, Hitler’s Prisons. С. 168.

92

Fest, Face of the Third Reich. С. 465.

93

Shirer, Rise and Fall. С. 226. На русском языке см.: Ширер У. Взлет и падение Третьего рейха. М.: АСТ, 2022.

94

U. Hassel, Ulrich von Hassel Diaries, 276n43. Составляя отчет о тайных контактах с Ватиканом, Донаньи использовал двенадцать пишущих машинок. Не менее осторожно он подходил к набору «Хроник позора», что заметно невооруженным взглядом: от страницы к странице шрифт разнится.

95

Sifton and Stern, No Ordinary Men. С. 46.

96

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 9; Dohnányi, Ernst von Dohnányi. С. 2.

97

Биографические детали этой главы взяты из книги Sifton and Stern, No Ordinary Men, если не указано иное. «Этот человек безумен» (45).

98

Записи из «Хроник позора» и служебная записка Ганса фон Донаньи Францу Гюртнеру от 14 мая. NCA, Doc. 3751‐PS, 6:636–645.

99

«Germany: Natural Death». Time. 16 мая 1938 года.

100

Otto D. Tolischus, «Germany Shows Anger». New York Times. 25 ноября 1936 года. См. также Нобелевскую речь в честь Осецкого 10 декабря 1936 года. URL: www.nobelprize.org/prizes/peace/1935/ceremony-speech/.

101

Биографические детали и цитаты взяты из: Schlingensiepen, Dietrich Bonhoeffer, 1906–1945; Zimmermann et al., I Knew Dietrich Bonhoeffer; Bethge, Dietrich Bonhoeffer; DBWE. Описания двух приходов взяты из: Schlingensiepen, Dietrich Bonhoeffer, 1906–1945. С. 146.

102

Leibholz-Bonhoeffer, Bonhoeffers. С. 47.

103

Chandler and Ringhauser, George Bell — Gerhard Leibholz Correspondence. С. 17. Существуют расхождения относительно прибытия Ригера в церковь Святого Георгия. В некоторых источниках утверждается, что он прибыл в 1929 году.

104

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 408. Датировано 22 октября 1934 года. См. также: DBWE, 13:210.

105

Rasmussen, Dietrich Bonhoeffer. С. 213, 216. См. также: DBWE, 13:182–184.

106

Leibholz-Bonhoeffer, Bonhoeffers. С. 73.

107

Lutzer, Hitler’s Cross. С. 130.

108

Цит. по: Martin NieMüller, First Commandment. London: William Hodge, 1937. С. 243–250.

109

Детали отставки Барта, слушаний в Кёльне и книги Платона взяты из: Bowden, Karl Barth: Theologian. С. 59–60; Barth, Barth in Conversation. С. 152, 159–160.

110

Dramm, Bonhoeffer and the Resistance. С. 58.

111

Бетге был настоящим мастером игры на флейте. URL: www.luther.edu/headlines/?story_id=834484.

112

Victoria Barnett, «Interpreting Bonhoeffer, Post — Bethge». Contemporary Church History Quarterly. Сентябрь 2014 года.

113

Басби Беркли (1895–1976) — американский кинорежиссер и хореограф. Известен прежде всего постановкой масштабных танцевальных и костюмированных номеров. Участники этих номеров выполняли сложные геометрические перестроения, напоминающие смену изображения в калейдоскопе.

114

Roger Lowenstein, «How a Hypernationalist, Crafty Liar Exploited Political Divisions in 1930s Germany». Washington Post Book Review. 20 июля 2018 года.

115

Shirer, Berlin Diary. С. 17. На русском языке см.: Ширер У. Берлинский дневник. Европа накануне Второй мировой войны глазами американского корреспондента. М.: Центрполиграф, 2002.

116

Whitman, Hitler’s American Model. С. 49.

117

Там же. С. 43.

118

Служебная записка Раймонда Гейста Джею Пирпонту Моффату, главе западноевропейского отдела Госдепартамента, 26 января 1935 года.

119

Irwin Abrams, «The Multinational Campaign for Carl von Ossietzky». Доклад представлен на International Conference on Peace Movements in National Societies, 1919–1939. Штадтшлайнинг, Австрия, 25–29 сентября 1991 года.

120

Noah Rayman, «The Tragic Nobel Peace Prize Story You’ve Probably Never Heard». Time. 10 октября 2014 года.

121

Там же.

122

Abrams, «Multinational Campaign for Carl von Ossietzky». — цит. по: Carl J. Burckhardt, Meine Danziger Mission, 1937–1939. Munich: Callway, 1960. С. 60–62.

123

Leber, Conscience in Revolt, С. 37.

124

Датский архиепископ Вальдемар Амундсен и шведский архиепископ Эрлинг Эйдем. Оба были знакомы с Беллом. См.: Chandler, Church and Humanity. С. 199.

125

Текст сообщения Хеккеля от 29 февраля и письмо комитета от 7 марта 1936 года. См.: Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 512–513.

126

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 536; Schlingensiepen, Dietrich Bonhoeffer, 1906–1945. С. 201.

127

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 532, 534–535. Семинаристов Эрнста Тиллиха и Фридриха Вайслера арестовали в октябре (а Вернера Коха в ноябре). 13 февраля 1937 года всех троих перевели в лагерь Заксенхаузен (открылся в июле 1936 года).

128

«Ossietzky Wins Peace Award; Reich Objects». Washington Post. 25 ноября 1936 года.

129

Irwin Abrams, «The Multinational Campaign for Carl von Ossietzky». Доклад представлен на International Conference on Peace Movements in National Societies, 1919–1939. Штадтшлайнинг, Австрия, 25–29 сентября 1991 года.

130

«Ossietzky Lauded by Admirers Here». New York Times. 13 декабря 1936 года.

131

Stephen Kinzer, «Berlin Journal: Exoneration Still Eludes an Anti-Nazi Crusader». New York Times. 13 января 1996 года.

132

Noah Rayman, «The Tragic Nobel Peace Prize Story You’ve Probably Never Heard». Time. 10 октября 2014 года.

133

Otto D. Tolischus, «Hitler Bans Taking Nobel Prize; Sets Up Rival German Awards». New York Times. 31 января 1937 года.

134

Peter Carlson, «American Journalist Dorothy Thompson Underestimates Hitler». American History Magazine. 6 августа 2015 года.

135

Dorothy Thompson, «On the Record». Washington Post. 31 января 1940 года. В этой статье Томпсон отмечала, что разговор цитируется по дневниковым записям 1936 года.

136

NIMT, Doc. 3759‐PS, 6:858a.

137

«Executions in Plötzensee, 1933–1945». Plötzensee Memorial Center. URL: www.gedenkstaette-ploetzensee.de/02_e.html. Гитлер одобрил предложение Гюртнера о применении гильотины 14 октября 1936 года.

138

Guy Walters, «How the Nazis Slaughtered 16 000 People by Guillotine». London Daily Mail. 13 января 2014 года.

139

NCA, Vol. 2, chap. 15, pt. 3, Doc. 2964‐PS (также см. южногерманское издание Völkischer Beobachter от 1 февраля 1937 года).

140

Todt, Authentic Faith. С. 207. Отчет от 30 апреля 1937 года. Тодт цитирует источники из немецкого архива.

141

Dramm, Bonhoeffer and the Resistance. С. 34; Todt, Authentic Faith. С. 207.

142

Fest, Face of the Third Reich. С. 122.

143

Sifton and Stern, No Ordinary Men. С. 47.

144

Hoffmann, History of the German Resistance. С. 293. Борман и Фрейслер придерживали ордер на арест Донаньи (от 14 октября 1936 года), но 17 января 1939 года Гитлер подтвердил свое решение. Гофман пишет, что по этому поводу 17 января Борман отправил письмо министру финансов. Документ хранится в Берлинском документальном центре, копия — в библиотеке Вейнера в Лондоне (GB 1556 WL 835).

145

«Hirsch, in Nazi Jail, Resigned to Death». New York Times. 25 апреля 1937 года.

146

New York Times. 5 июня 1937 года.

147

NIMT, Doc. 1851‐PS, 22:223.

148

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 626.

149

Там же. С. 627.

150

Факсимильное издание Библии Лютера, подаренное Бонхёфферу, ныне хранится в отделе особых коллекций в Принстонской теологической семинарии. URL: http://manuscripts.ptsem.edu/collection/32.

151

Bonhoeffer, Cost of Discipleship. С. 45. На русском языке см.: Бонхеффер Д. Хождение вслед. М.: Российский государственный гуманитарный университет, 2002.

152

«Hitler to Train Cream of Youth for Leadership». Chicago Tribune. 19 января 1937 года.

153

Статья о ритуальном убийстве в газете Der Stürmer, см.: NIMT, 5:13, Doc. 2383‐PS.

154

О допросах см.: A. E. Gordon, «The Pastor Who Stood Up to the Nazis». Church Times. 24 июля 2009 года. О выступлениях против Гитлера и необходимых мерах см.: Wentorf, Paul Schneider. С. 72–77, 83; Barnett, For the Soul of the People. С. 181; Wayne Johnson, «Paul Schneider, the Martyr of Buchenwald». Leben. 2 января 2005 года.

155

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 579. См. также: Sibylle Sarah Niemüller von Sell, Crowns, Crosses, and Stars: My Youth in Prussia, Surviving Hitler and a Life Beyond. West Lafayette, IN: Purdue University Press, 2012. С. 91.

156

William Skiles, «Preaching to Nazi Germany: The Confessing Church on National Socialism, the Jews, and the Question of Opposition». PhD diss. University of California, San Diego, 2016. С. 2.

157

Shirer, Rise and Fall. С. 239; «Niemüller or I». Time. 10 июля 1939 года.

158

Niemüller von Sell, Crowns, Crosses, and Stars. С. 93; Charles Colson and Ellen Santilli Vaughn, Kingdoms in Conflict. New York: Wm. Morrow, 1987. С. 153.

159

Niemüller von Sell, Crowns, Crosses, and Stars. С. 93.

160

Colson and Vaughn, Kingdoms in Conflict. С. 153.

161

«Niemüller and I». Time. 10 июля 1939 года; Colson and Vaughn, Kingdoms in Conflict. С. 153.

162

Wentorf, Paul Schneider. С. 91; Gordon, «Pastor Who Stood Up to the Nazis».

163

Claude R. Foster Jr., Paul Schneider: The Buchenwald Apostle, a Christian Martyr in Nazi Germany. West Chester, PA: West Chester University Press, 1995. С. 711; Wentorf, Paul Schneider. С. 96–97; Gordon, «Pastor Who Stood Up to the Nazis».

164

Nathan Tarr, «Prisoner Number 2491». Desiring God. 28 октября 2017 года.

165

Chapoutot, Greeks, Romans, Germans. С. 293.

166

Lehrer, Reich Chancellery. С. 117.

167

Telford Taylor, Munich: The Price of Peace. New York: Doubleday, 1979. С. 305n.

168

Parssinen, Oster Conspiracy of 1938. С. 8–9.

169

NIMT, Т. 25. С. 403–413 (оригинальный документ); пер. на англ. см.: German History in Documents and Images. URL: http://germanhistorydocs.ghi-dc.org/pdf/eng/English50.pdf.

170

В Hoffmann, History of the German Resistance. С. 37 процитированы мемуары Хоссбаха: Hossback Zwischen Wehrmacht und Hitler. С. 191.

171

U. Hassel, Ulrich von Hassel Diaries. С. 1. 17 сентября 1938 года Хассель записал, что Рёдер «глубоко впечатлен внешней политикой Гитлера».

172

United Press International, «Hitler Seizes Army Control in Big Shakeup». 5 февраля 1938 года.

173

Otto D. Tolischus, «Shake‐Up of Aides Decided by Hitler, Germans Believe». New York Times. 4 февраля 1938 года.

174

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 627.

175

См.: недатированные примечания «Геббельс» в неопубликованных мемуарах Мессерсмита: George S. Messersmith Papers, Special Collections, University of Delaware Library, Newark; MSS 0109, item 1953–00, box 18, folder 134; MSS 0109, item 1971–00, box 18, folder 136; and MSS 0109, item 2050–00.

176

Служебная записка Джорджа Мессерсмита заместителю госсекретаря Уильяму Филлипсу, 18 июня 1938 года, Messersmith Papers, item 0682–00.

177

Письменное заявление (аффидевит) Гейста под присягой на Нюрнбергском процессе. 28 августа 1945 года. Document no. 1759‐PS; Geist to Messersmith. 21 октября 1938 года; Peter Wyden, Stella: One Woman’s True Tale of Evil, Betrayal, and Survival in Hitler’s Germany. New York: Doubleday/Anchor, 1993. С. 143n.

178

Служебная записка Раймонда Гейста Джорджу Мессерсмиту. 27 января 1938 года. Messersmith Papers. URL: http://udspace.udel.edu/handle/19716/6906.

179

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 266.

180

Deutsch, Conspiracy Against Hitler. С. 34 (интервью с генералом Францем, 19 июня 1958 года).

181

Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, 328.

182

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 259; Parssinen, Oster Conspiracy of 1938. С. 25.

183

Mark A. Tittenhoffer, «The Rote Drei: Getting Behind the ‘Lucy’ Myth». CIA Studies in Intelligence 13. No. 3, 1969. С. 66.

184

Parssinen, Oster Conspiracy of 1938. С. 29–30.

185

Lang, Top Nazi. С. 85.

186

Kirkpatrick, The Inner Circle. С. 97.

187

Faber, Munich, 1938.

188

Kurt von Schuschnigg obituary, New York Times. 19 ноября 1977 года.

189

NCA, 1:485, 488, 6:912–913.

190

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 281.

191

В Shirer, Rise and Fall. С. 338–343 содержится информация о телефонных переговорах Геринга 11 марта 1938 года. Расшифровка разговоров, см.: NCA, 5:629–654.

192

NCA, 6:639.

193

Там же. С. 639–640.

194

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 281.

195

NCA, Т. 5.

196

«CBS World Roundup». 13 марта 1938 года.

197

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 283.

198

Lang, Top Nazi. С. 85.

199

Schlingensiepen, Dietrich Bonhoeffer, 1906–1945. С. 218.

200

Перевод выдержек из «Хроник позора» Донаньи см.: exhibit 564, doc. 3757‐PS. Эти документы использовались на Нюрнбергском процессе в качестве доказательств, см.: стенограммы процесса, 7, 839.

201

«Reich Lawyer Sentenced». New York Times. 8 марта 1936 года.

202

«Germany: Natural Death». Time. 16 мая 1938 года.

203

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 625.

204

Parssinen, Oster Conspiracy of 1938. С. 41 (Бек и Остер часто совершали совместные прогулки); см. также: Mario Dederichs, Heydrich: The Face of Evil. London: Greenhill Books, 2006. С. 133; Callum Macdonald, The Killing of Reinhard Heydrich: The SS Butcher of Prague. Boston: Da Capo Press, 1998. С. 45.

205

Colvin, Chief of Intelligence. С. 53; Colvin, Master Spy. С. 57.

206

Parssinen, Oster Conspiracy of 1938. С. 118. См. также: Erich Kordt, [интервью с Гарольдом Дейчем и другими. 15–16 декабря 1945 года] — опубликовано в: «State Department Special Interrogation Mission». Deutsch Papers, series III, box 1, US Army Military History Institute, Carlisle, PA. Переводчиком Гитлера был Пауль Отто Шмидт.

207

Klemperer, German Resistance Against Hitler. С. 23.

208

Wheeler-Bennett, Nemesis of Power. С. 386.

209

Gisevius, Valkyrie. С. 51.

210

Parssinen, Oster Conspiracy of 1938. С. 51–52. Кордт встретился с британским историком Т. Филиппом Конвеллом-Эвансом 3 июля 1938 года. В то время Конвелл-Эванс учился в Кёнигсбергском университете и был одним из источников Ванситтарта в нацистской Германии.

211

Michalczyck, Confront. С. 115.

212

Manvell and Fraenkel, Canaris Conspiracy. С. 70.

213

Parssinen, Oster Conspiracy of 1938. С. 70.

214

Manvell and Fraenkel, Canaris Conspiracy. С. 71; Parssinen, Oster Conspiracy of 1938. С. 71. Корреспондентом был Ян Колвин из лондонской News Chronicle.

215

Manvell and Fraenkel, Canaris Conspiracy. С. 71–73.

216

Parssinen, Oster Conspiracy of 1938. С. 35 цит.: British Foreign Office document PRO, FO 800/309/243–245.

217

Bethge, Dietrich Bonhoeffer, 631.

218

Virginia Mulholland, «The Plot to Assassinate Hitler, 1938–1944». Strategy & Tactics. Ноябрь — декабрь 1976 года.

219

Manvell and Fraenkel, Canaris Conspiracy. С. 68.

220

Parssinen, Oster Conspiracy of 1938. С. 43.

221

Hoffmann, History of the German Resistance. С. 75. Это имело место 16 июля 1938 года.

222

Показания Гизевиуса, NIMT, 12:212.

223

Parssinen, Oster Conspiracy of 1938. С. 103.

224

Leibholz-Bonhoeffer, Bonhoeffers. С. 94–100.

225

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 632. Письмо Сабины от 26 августа 1938 года.

226

Leibholz-Bonhoeffer, Bonhoeffers. С. 99. Также см.: Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 631.

227

Faber, Munich, 1938. С. 315.

228

Robert Harris, «Munich, 1938: Neville Chamberlain’s Finest Hour». Times. 10 сентября 2017 года; Kirkpatrick, The Inner Circle. С. 113.

229

Kirkpatrick, The Inner Circle. С. 115. Киркпатрик входил в состав британской делегации.

230

Faber, Munich, 1938. С. 381.

231

Там же. С. 414.

232

То есть Великобритания, Германия, Италия, Франция — в 1930-е это были крупнейшие европейские державы.

233

Webb Miller, «Chamberlain and Hitler Announce Czech Agreement». United Press International wire story. 30 сентября 1938 года. Чемберлен сообщил, что они с Гитлером «продолжат работать ради устранения возможных разногласий, что поспособствует установлению мира в Европе».

234

Lukes and Goldstein, Munich Crisis. С. 289.

235

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 624.

236

Deutsch, Hitler and His Generals. С. 375.

237

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 624; Sifton and Stern, No Ordinary Men. С. 64.

238

Drew Hamre, «A Closer Look at the Legacy of Charles Lindbergh». Minneapolis Star Tribune. 15 сентября 2017 года.

239

Alden Whitman, «Lindbergh Says US ‘Lost’ World War II». New York Times. 30 августа 1970 года.

240

MSS 0109, George S. Messersmith Papers, Special Collections, University of Delaware Library, Newark. См. служебную записку Раймонда Гейста Джорджу Мессерсмиту, 21 октября 1938 года.

241

Review of Hitler’s Pawn, by Ian Brunskill. Wall Street Journal. 8 февраля 2019 года.

242

«Reich Embassy Aide in Paris Shot to Avenge Expulsions by the Nazis». New York Times. 7 ноября 1938 года.

243

Ian Brunskill, «‘Hitler’s Pawn’ Review: Who Was Herschel Grynszpan». Wall Street Journal. 8 февраля 2019 года; в статье есть фотография Гриншпана, сделанная в момент ареста. URL: www.wsj.com/articles/hitlers-pawn-review-who-was-herschel-grynszpan-11549639436.

244

«Berlin Raids Reply to Death of Envoy». New York Times. 10 ноября 1938 года.

245

Lawrence Fellows, «Eichmann: Highlights of the State’s Case». New York Times. 18 июня 1961 года.

246

Из расшифровки радиопередачи Дороти Томпсон 14 ноября 1938 года.

247

«Great Germany». New York Times editorial. 11 ноября 1938 года.

248

Запись из дневника Геббельса. 10 ноября 1938 года.

249

Zimmermann et al., I Knew Dietrich Bonhoeffer. С. 150.

250

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 607.

251

Otto D. Tolischus, «New Decrees Against Jews». New York Times. 12 ноября 1938 года.

252

«Jews on Knees Beg Netherlands Entry». New York Times. 13 ноября 1938 года.

253

Служебная записка Раймонда Гейста Джорджу Мессерсмиту, 5 декабря 1938 года, MSS 0109, Messersmith Papers.

254

Документы Гейста, 28 августа 1945, NIMT, 4:300, Doc. 1759‐PS.

255

Запись из дневника Геббельса от 10 ноября 1938 года: «Евреи должны почувствовать народный гнев… Я немедленно отдам необходимые приказы полиции и партии».

256

Riebling, Church of Spies. С. 80. Этшайта Риблинг в 1939 году называет «незначительным, но исключительно убежденным агентом».

257

Документ Гейста. Апрель 1945 года, показания на Нюрнбергском процессе.

258

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 634.

259

Schlingensiepen, Dietrich Bonhoeffer, 1906–1945. С. 222. См. также: Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 638.

260

«Man of the Year». Time. 2 января 1939 года.

261

Kevin Myers, «Speer Knew: It Was in All the Papers». Daily Telegraph (London). 22 мая 2005 года.

262

Marsh, Strange Glory. С. 275; Zimmermann et al., I Knew Dietrich Bonhoeffer. С. 101.

263

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 639.

264

Письмо Дитриха Бонхёффера родителям, 13 апреля 1939 года, DBWE, 15:161.

265

Zimmermann et al., I Knew Dietrich Bonhoeffer. С. 101.

266

Guido Enderis, «Hitler Fete Today to Set High Mark». New York Times. 19 апреля 1939 года.

267

«Hitler Fete». New York Times. 19 апреля 1939 года.

268

James Holland, «How Hitler’s 50th Birthday Party Sparked World War II». Daily Mail (London). 17 апреля 2009 года.

269

Otto D. Tolischus, «Nazis Pay Tribute». New York Times. 20 апреля 1939 года.

270

Steven Pressman, 5 °Children: One Ordinary American Couple’s Extraordinary Mission into the Heart of Nazi Germany. New York: HarperCollins, 2014. С. 113.

271

«Hitler Proudly Parades Big Guns at Celebration». Miami Daily News. 20 апреля 1939 года.

272

Гитлер получил телеграмму Рузвельта 15 апреля 1939 года.

273

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 591.

274

D. Reynolds, Doubled Life of Dietrich Bonhoeffer. С. 183.

275

Там же. С. 592.

276

Недатированное письмо Бонхёффера родителям, середина мая 1939 года, DBWE, 15:170.

277

Paschal Reeves, ed., Thomas Wolfe, the Critical Reception. Minneapolis: Ayer, 1974. С. 19.

278

Himes, Berlin, 1936. С. 11.

279

Ted Mitchell, Thomas Wolfe: A Writer’s Life. Raleigh: North Carolina Division of Archives, 1999. С. 69.

280

Aaron Leibel, «A Sporty Face on Horror». Jerusalem Post, 1 июня 2018 года.

281

Leslie Field, «Thomas Wolfe’s Attitude Toward Germany and Jews». Journal of Modern Literature 11. No. 1, 1984. С. 184.

282

John Halberstadt, «In Wolfe’s Clothing». New York Times. 30 июля 1989 года.

283

Пер. Н. Галь.

284

Недатированное письмо Дитриха Бонхёффера родителям, середина мая 1939 года, DBWE, 15:170, 173.

285

Zimmermann et al., I Knew Dietrich Bonhoeffer. С. 165.

286

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 639.

287

Письмо Ханса Бетге Дитриху Бонхёфферу. 12 июня 1939 года, DBWE, 15:179n7.

288

Там же.

289

7 июня Дитрих Бонхёффер поднялся на борт судна «Бремен».

290

Sifton and Stern, No Ordinary Men. С. 67.

291

James Holland, «How Hitler’s 50th Birthday Party Sparked World War II». Daily Mail (London). 17 апреля 2009 года.

292

Farago, Burn After Reading. С. 35–36. Первое имя Мейсона-Макфарлейна было Фрэнк, но он предпочитал второе, Ноэль.

293

Heather Greenaway, «New Book Reveal’s Scottish Soldier’s Extraordinary Plan to Assassinate Hitler on His 50th Birthday». Scottish Daily Record, 17 января 2016 года.

294

Переписка автора с Йоханнесом Тухелем, президентом Немецкого мемориального центра движения Сопротивления в Берлине, 12 января 2020 года.

295

Там же.

296

См.: дневники, DBWE, 15:220.

297

См.: Henry Smith Leiper Papers, 1921–1929, Burke Library Archives, Columbia University, New York.

298

DBWE, 15:222.

299

Keri Blakinger, «A Look Back at Some of the Coolest Attractions of the 1939 World’s Fair». New York Daily News. 30 апреля 2016 года.

300

«Danzig Shift Sure, Goebbels Asserts». New York Times. 17 июня 1939 года.

301

Associated Press, «Danzig a German City». 18 июня 1939 года.

302

Associated Press, «Held Warning to Intriguers». 18 июня 1939 года.

303

Marsh, Strange Glory. С. 284.

304

Детали отъезда Бонхёффера, DBWE, 15:209, 229, 233, 237.

305

Wentorf, Paul Schneider. С. 104.

306

Frank McDonough, The Gestapo: The Myth and Reality of Hitler’s Secret Police. London: Hachette/Coronet, 2015. С. 2.

307

Leibholz-Bonhoeffer, Bonhoeffers. С. 127.

308

Биографические детали: Zimmermann et al., I Knew Dietrich Bonhoeffer; Bethge, Dietrich Bonhoeffer; and Dramm, Bonhoeffer and the Resistance.

309

Sifton and Stern, No Ordinary Men. С. 70.

310

Dramm, Bonhoeffer and the Resistance. С. 35. В этой работе приведена цитата из: Marikje Smid, Hans von Dohnanyi — Christine Bonhoeffer: Eine Ehe im Widerstand. Gütersloh: Gütersloher Verlagshaus, 2002.

311

Биография Канариса воссоздана на основе: Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy; Manvell and Fraenkel, Canaris Conspiracy; Bassett, Hitler’s Spy Chief.

312

Deutsch, Conspiracy Against Hitler. С. 87–88.

313

Moorhouse, Killing Hitler. С. 91.

314

О Шиндлере см.: David Crowe, Oskar Schindler: The Untold Story. Cambridge, MA: Westview Press, 2004; Matt Lebovic, «80 Years Ago, How a Very Different Schindler’s ‘List’ Helped Ignite WW II». Times of Israel. 30 августа 2019 года. В Times говорилось, что Шиндлер был заместителем командира разведки по региону Острава.

315

Larry Loftis, Into the Lion’s Mouth: The True Story of Dusko Popov, World War II Spy, Patriot, and the Real-Life Inspiration for James Bond. New York: Dutton Caliber, 2016. С. 204. В феврале 1944 года, когда Канарис был отстранен от занимаемой должности, в абвере насчитывалось 13 тысяч человек. Та же цифра фигурирует в книге Dramm, Bonhoeffer and the Resistance.

316

Crowdy, Enemy Within. С. 234.

317

Gisevius, Valkyrie. С. 76.

318

Joseph Howard Tyson, The Surreal Reich. Bloomington, IN: iUniverse, 2010. С. 221.

319

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 545 и другие источники.

320

Там же. С. 346–347; Brissaud, Canaris. С. 144–145.

321

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 346–347.

322

Там же. С. 344.

323

Manvell and Fraenkel, Canaris Conspiracy. С. 99.

324

Эти слова Канариса приводятся в двух вариантах. Данный вариант взят из показаний Ганса Гизевиуса в Нюрнберге (NIMT, 12:246), где он сказал «пятьдесят лет». В мемуарах 1947 года он изменил эти слова на «двадцать лет». Поскольку это воспоминания, а не задокументированный факт, я использовал пересмотренную цитату, решив, что в Нюрнберге имела место оговорка. Хоффман и Хюне говорят о двадцати годах, в Manvell, Fraenkel, Canaris Conspiracy — о пятидесяти годах.

325

Альфред Науйокс, 20 ноября 1954 года. Письменное заявление под присягой (аффидевит) на Нюрнбергском процессе. Doc. 2751‐PS. Bob Graham, «World War II’s First Victim». London Telegraph. 29 августа 2009 года. Согласно этой статье, город находился в шести с небольшим километрах от границы.

326

Науйокс был штурмбаннфюрером СС; в Нюрнберге он заявил, что пробыл в городе две недели.

327

Richard Hargreaves, Blitzkrieg Unleashed: The German Invasion of Poland, 1939. York, UK: Pen & Sword, 2008. С. 90. Харгривз утверждает, что это заняло около тринадцати минут.

328

Graham, «World War II’s First Victim»; Roger Moorhouse, «The Man Who Started WW II». World War II. Февраль 2019 года; Альфред Науйокс, письменное заявление под присягой (аффидевит) на Нюрнбергском процессе, Doc. 2751‐PS. 20 ноября 1954 года. Источники расходятся в ряде деталей.

329

Hargreaves, Blitzkrieg Unleashed. С. 112. В этой книге говорится, что шестеро убитых из Заксенхаузена. А в Christopher Ailsby, Third Reich Day by Day (St. Paul, MN: MBI, 2001. С. 112) утверждается, что трое были из Дахау.

330

Otto D. Tolischus, «Hitler Gives Word». New York Times. 1 сентября 1939 года; USHMM «Nazi Propaganda and the Outbreak of WW II». 30 августа 2019 года.

331

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 352ff.

332

Colvin, Master Spy. С. 94. Здесь же говорится о сиренах воздушной обороны (в Лондоне они прозвучали около 11:15, после выступления Чемберлена по радио) и о том, что Гальдер отговорил Гитлера от бомбардировок.

333

Kathy Gilsinan, «This Country Is at War with Germany». Atlantic. 3 сентября 2014 года.

334

New York Times. 8 марта 1981 года. Оден прибыл в Нью-Йорк 26 января 1939 года.

335

«Why Auden Married». New York Review of Books. 24 апреля 2014 года.

336

Пер. А. Сергеева.

337

Terry Teachout, «The Auden Poem Auden Hated». Commentary. Декабрь 2019 года. Стихотворение было опубликовано в New Republic в октябре 1939 года.

338

Пер. В. Топорова.

339

Марш Шермана к морю (Саваннская операция) — поход армии Союза Северных штатов под руководством генерала Шермана к побережью Атлантики в ноябре — декабре 1864 года, в результате которого северяне взяли порт Саванна. Поскольку в ходе операции активно применялась тактика выжженной земли — армия разрушала объекты гражданской инфраструктуры и уничтожала имущество мирного населения, — многие историки склонны рассматривать Марш как один из первых примеров тотальной войны в современной истории.

340

Manvell and Fraenkel, Canaris Conspiracy. С. 102. См. также: U. Hassel, Ulrich von Hassel Diaries. С. 49.

341

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 363.

342

Ian Baxter, Hitler’s Headquarters, 1939–1945: Rare Photographs from Wartime Archives. York, UK: Pen & Sword, 2011. С. 9–10.

343

Colvin, Chief of Intelligence. С. 87.

344

Показания Лахузена в Нюрнберге, 30 ноября 1945 года, NIMT, 2:447.

345

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 364.

346

Manvell and Fraenkel, Canaris Conspiracy. С. 102. См. также: U. Hassel, Ulrich von Hassel Diaries. С. 49.

347

Bassett, Hitler’s Spy Chief. С. 179.

348

Там же. С. 180; Hühne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 363; блог польского журналиста Рафала Бржески. URL: https://niepoprawni.pl/blog/rafal-brzeski/dyskretna-laczniczka-canarisa.

349

Телеграмма от 3 октября, NARA: RG59, telegram 620, file 36 °C.60P15/3. См. также URL: https://evian1938.de/en/fates-of-refugees/rabbi-schneersohns-rescue.

350

Larry Price, «The Nazi Who Saved the Lubavitcher Rebbe». Tablet Magazine. 15 июля 2019 года.

351

Письмо Гейста Хауленду Шоу, 21 октября 1939 года, из личного дела в Госдепартаменте США. Он отплыл из Генуи на корабле «Конте ди Савойя».

352

Otto D. Tolischus, «Trouble-Shooter in Berlin». New York Times. 23 июля 1939 года.

353

Письмо Раймонда Гейста Джорджу Мессерсмиту. 9 ноября 1939 года. См.: Messersmith Papers at University of Delaware.

354

Hoffmann, History of the German Resistance. С. 103. Клаус Бонхёффер был членом группы, куда также входили Эрнст фон Хорнак и Отто Джон. Они пытались создать оппозиционный гражданско-военный «Объединенный фронт».

355

«Germany: Consolidated Sausage». Time. 18 сентября 1939 года.

356

Elizabeth Raum, Dietrich Bonhoeffer: Called by God. New York: Continuum, 2003. С. 117.

357

«Niemüller Volunteers for U‐Boat Service». New York Times. 25 сентября 1939 года.

358

Bartrop, Resisting the Holocaust. С. 272.

359

DBWE, 8: 580n46; DBWE. 15. С. 269–270; Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 666.

360

Dramm, Bonhoeffer and the Resistance. С. 23.

361

United Press International, «Borah Sees Allies ‘Pulling Punches’», New York Times. 19 сентября 1939 года.

362

Riebling, Church of Spies. С. 36; Deutsch, Conspiracy Against Hitler. С. 113.

363

Michael Hesemann, «High Treason: Pius XII, Stauffenberg and the Conspiracy Against Hitler». Pave the Way Foundation. 2009. URL: http://legacy.ptwf.org/Downloads/Pius%20XIIStauffenberg%20and%20_2.pdf.

364

Hesemann, «High Treason».

365

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 391.

366

Hoffmann, History of the German Resistance. С. 106, 108.

367

«Directive Number 6». NIMT, 37:466–486.

368

См.: Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 384–394; Deutsch, Conspiracy Against Hitler. С. 226–242; Hoffmann, History of the German Resistance; Sifton and Stern, No Ordinary Men; Bassett, Hitler’s Spy Chief.

369

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 386. Речь о Карле-Генрихе фон Штюльпнагеле.

370

Deutsch, Conspiracy Against Hitler. С. 236; Fest, Plotting Hitler’s Death. С. 106.

371

Orbach, The Plots Against Hitler. С. 63–68; Moorhouse, Killing Hitler. С. 58–77; Haasis and Odom, Bombing Hitler; Hoffmann, History of the German Resistance; Deutsch, Conspiracy Against Hitler.

372

Moorhouse, Killing Hitler. С. 59.

373

Там же. С. 73.

374

Там же. С. 67.

375

Там же. С. 71.

376

Best, Venlo Incident. С. 7–20; Schellenberg, The Labyrinth. С. 103–114; Waller, Unseen War in Europe. С. 112–113; Walter Schultze-Bernett, «The Border Incident at Venlo». Rear Guard. 15 мая 1973 года.

377

Best, Venlo Incident. С. 17.

378

Deutsch, Conspiracy Against Hitler. С. 99.

379

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 394.

380

Hoffmann, History of the German Resistance. С. 144; U. Hassell, Ulrich von Hassel Diaries. С. 62.

381

Rudolph, Richard von Weizsäcker. С. 40.

382

U. Hassell, Ulrich von Hassel Diaries. С. 62.

383

Sifton and Stern, No Ordinary Men. С. 76.

384

Don M. Larrimore, «Historian Says Pius XII Told British of Nazi Invasion Plans». Washington Post. 30 декабря 1971 года; Reuters, «Historian Says Pius Tried to Help Hitler’s Foes». New York Times. 31 декабря 1971 года. B обеих статьях приводятся документы, доказывающие, что в январе — феврале 1940 года состоялись три встречи, причем одна из них 22 января. Это противоречит рассказу о двух встречах в книгах Hoffmann, History of the German Resistance. С. 160–161; и Riebling, Church of Spies. С. 86–90.

385

Hoffmann, History of the German Resistance. С. 160.

386

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 405.

387

Riebling, Church of Spies. С. 95.

388

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 404.

389

Там же.

390

Sifton and Stern, No Ordinary Men. С. 82; Dramm, Bonhoeffer and the Resistance. С. 40.

391

Riebling, Church of Spies. С. 95; Deutsch, Conspiracy Against Hitler. С. 290. Многие источники утверждают, что «Доклад Х» был составлен в доме Донаньи. Однако тот купил загородный дом лишь весной 1941 года.

392

Deutsch, Conspiracy Against Hitler. С. 301; U. Hassell, Ulrich von Hassel Diaries. С. 83.

393

U. Hassell, Ulrich von Hassel Diaries, 276n43. С. 83; Deutsch, Conspiracy Against Hitler. С. 296–297.

394

Deutsch, Conspiracy Against Hitler. С. 100.

395

Hoffmann, History of the German Resistance. С. 167.

396

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 407.

397

Там же. Голландский главнокомандующий Изак Рейндерс обрушился на майора Саса в конце декабря 1939 года. 5 февраля 1940 года Рейндерса сместили с поста главнокомандующего.

398

Shirer, Berlin Diary. 314.

399

Deutsch, Conspiracy Against Hitler. С. 336.

400

Там же.

401

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 410.

402

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 411.

403

Там же.

404

Deutsch, Conspiracy Against Hitler. С. 341.

405

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 412.

406

Deutsch, Conspiracy Against Hitler. С. 328.

407

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 412.

408

Там же.

409

Deutsch, Conspiracy Against Hitler. С. 328.

410

Там же.

411

Shirer, Berlin Diary. С. 332.

412

Moltke, Letters to Freya. С. 67. См. письмо от 22 апреля 1940 года.

413

Там же. С. 70. См. письмо от 26 мая 1940 года.

414

Schlingensiepen, Dietrich Bonhoeffer, 1906–1945. С. 220.

415

Chandler and Ringhauser, George Bell — Gerhard Leibholz Correspondence. С. 10n1.

416

Tom Belger, «Merseyside’s Wartime Prison Camp That You’ve Never Heard Of». Liverpool Echo. 21 июня 2015 года.

417

Leibholz-Bonhoeffer, Bonhoeffers. С. 135.

418

Там же. С. 146, 147.

419

Герхард Лейбхольц был освобожден 26 июля 1940 года.

420

О «коричневых птицах» см.: Müller, Nazi Spymaster. С. 184; David Kahn, Hitler’s Spies: German Military Intelligence in World War II. New York: Macmillan, 1978. С. 178–184.

421

Müller, Nazi Spymaster. С. 184. См. также: Shirer, Rise and Fall. С. 719. Эта страница из дневника Йодля (на нем.): NIMT, 28:428, Doc. 1890‐PS.

422

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 415; Deutsch, Conspiracy Against Hitler. С. 343. Стоит, однако, заметить, что имеются разногласия относительно того, когда Гитлер беседовал с Канарисом и Гейдрихом.

423

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 416.

424

Deutsch, Conspiracy Against Hitler. С. 343.

425

Müller, Nazi Spymaster. С. 185. Стоит, однако, заметить, что есть разногласия относительно того, вел ли Роледер расследование с согласия Канариса или нет.

426

Deutsch, Conspiracy Against Hitler. С. 354.

427

«Aide Says Hitler Spurns Peace Now». New York Times. 15 июня 1940 года.

428

United Press International, «Reich Tanks Clank in Champs-Elysees». New York Times. 14 июня 1940 года.

429

Shirer, Berlin Diary. С. 404.

430

Henry Samuels, «French ‘Using de Gaulle Anniversary to Cover Up WWII Collaboration’». London Telegraph. 16 июня 2000 года.

431

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 681.

432

Там же.

433

Bartrop, Resisting the Holocaust. С. 272.

434

Klaus Harpprecht, A Life of Resistance. Reinbek, Germany: Rowohlt Verlag, 2004. С. 109–110.

435

Gollwitzer, Kuhn, and Schneider, Dying We Live. С. 162.

436

Там же. С. 164.

437

Brittain, Rebel Passion. С. 97.

438

DBWE, 8, 580n46.

439

Dramm, Bonhoeffer and the Resistance. С. 49.

440

DBWE, 6:76.

441

Marsh, Strange Glory. С. 288.

442

Впервые идея «завербовать» Дитриха Бонхёффера была высказана Донаньи и Остером в начале августа 1940 года. Однако первые шаги в этом направлении предприняли только после того, как в сентябре пастору запретили выступать. Повестку Бонхёффер получил 14 января 1941 года, требование регулярно отмечаться в полиции снято 31 января 1941 года.

443

Shirer, Berlin Diary. С. 571–572.

444

Thorsten Noack, «William L. Shirer and International Awareness of the Nazi ‘Euthanasia’ Program». Holocaust and Genocide Studies 30. No. 3, 2016. С. 436.

445

Conroy, Nazi Eugenics. С. 93.

446

Noack, «William L. Shirer». С. 447.

447

Todt, Authentic Faith. С. 201; Soren Dosenrode, ed., Christianity and Resistance in the 20th Century. Boston: Brill, 2009. С. 176.

448

Barnett, For the Soul of the People. С. 110–111.

449

Barnett, For the Soul of the People. С. 113.

450

Stern, The Pillar of Fire. С. 119.

451

Paul R. Bartrop and Michael Dickerman, eds., The Holocaust: An Encyclopedia and Document Collection. Santa Barbara, CA: ABC–CLIO, 2017. С. 375; Noack, «William L. Shirer». С. 436.

452

Noack, «William L. Shirer». С. 446.

453

Bartrop and Dickerman, Holocaust. С. 376.

454

Bartrop and Dickerman, Holocaust. С. 268.

455

Moltke, Letters to Freya. С. 101. Мольтке и Донаньи встретились за обедом 15 августа 1940 года.

456

Gabriele Liebig, «Resistance Against Hitler’s War Crimes». Executive Intelligence Review. 28 января 2005 года. С. 41.

457

Гарольд Дейч, 16 декабря 1974 года, интервью с Джейкобом Бимом, третьим секретарем американского посольства в Берлине в 1935–1940 годах, Harold C. Deutsch Papers, Series III, box 4, «Hilfswerk». US Army Military Institute, Carlisle, PA.

458

Liebig, «Resistance Against Hitler’s War Crimes». С. 42.

459

Moltke, Letters to Freya. С. 158n3, 7.

460

Noack, «William L. Shirer». 447. Согласно ежедневнику Донаньи, после августовского обеда он трижды встречался с Мольтке в его квартире: 5 сентября, 12 ноября и 12 декабря 1940 года.

461

Noack, «William L. Shirer». С. 447; Moltke, Letters to Freya. С. 124.

462

Noack, «William L. Shirer». С. 443–444.

463

Conroy, Nazi Eugenics. С. 95. Геббельс сделал запись в дневнике 31 января 1941 года.

464

Shirer, Berlin Diary. С. 543.

465

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 700.

466

Sifton and Stern, No Ordinary Men. С. 78; Dramm, Bonhoeffer and the Resistance. С. 67.

467

V-mann означает контактное или доверенное лицо, которое работает постоянным информатором разведывательной службы, таможни или полиции.

468

Dramm, Bonhoeffer and the Resistance. С. 67, 263n18.

469

Schlingensiepen, Dietrich Bonhoeffer, 1906–1945. С. 252. Бонхёффер остановился в небольшой гостинице напротив монастыря, но питался там и имел доступ в клуатр, библиотеку и другие помещения.

470

Marsh, Strange Glory. С. 305, 298.

471

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 728.

472

Visser ’t Hooft, Memoirs. С. 151.

473

Там же. С. 108.

474

Там же. С. 151.

475

DBWE, 16:182.

476

Там же. С. 181.

477

Kershaw, Hitler: 1936–1945 Nemesis. С. 356. Гитлеровская директива № 21 была выпущена 18 декабря 1940 года.

478

Kershaw, Hitler: 1936–1945 Nemesis. С. 356.

479

Dramm, Bonhoeffer and the Resistance. С. 101. Письмо датировано 25 мая 1941 года.

480

Bassett, Hitler’s Spy Chief. С. 195–196.

481

Müller, Nazi Spymaster. С. 195.

482

Интервью автора с коллекционером исторических паспортов Томом Тополем 4 мая 2020 года. Тополь также упоминает книгу журналиста Уинфрида Майера Unternehmen Sieben, опубликованную в Германии. 750 рейхсмарок — порядка 5200 долларов США по сегодняшнему курсу.

483

Orbach, The Plots Against Hitler. С. 149.

484

В разных источниках число пассажиров «Аквилар» разнится.

485

Moltke, Letters to Freya. С. 141.

486

William Shirer, «Inside Wartime Germany». Life. 10 февраля 1941 года. С. 62.

487

Heinrich Portmann, Cardinal von Galen. London: Jarrolds, 1957. С. 239–246.

488

US Holocaust Memorial Museum, «August 3, 1941: German Bishop Condemns the Killing of People with Disabilities». URL: https://newspapers.ushmm.org/events/german-bishop-condemns-the-killing-of-people-with-disabilities.

489

Lifton, Nazi Doctors. С. 94.

490

Boeselager, Valkyrie. С. 57.

491

Dramm, Bonhoeffer and the Resistance. С. 109.

492

Visser ’t Hooft, Memoirs. С. 153.

493

Там же. В Dramm, Bonhoeffer and the Resistance на с. 83 говорится о доказательствах того, что разговор имел место 13 марта 1941 года. Заметки Хоофта отличались большой точностью (об этом 21 декабря 2021 года говорит в переписке с автором Виктория Барнетт), и, судя по его воспоминаниям, разговор состоялся во время сентябрьской поездки Бонхёффера в Женеву. В дневнике епископа Джорджа Белла 31 мая 1942 года упомянут другой разговор, во время которого Бонхёффер сказал, что молится о поражении Германии. Вполне возможно, что он говорил об этом не единожды.

494

Dramm, Bonhoeffer and the Resistance. С. 114.

495

Там же. С. 80.

496

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 734.

497

Gerald D. Feldman and Wolfgang Seibel, Networks of Nazi Persecution: Bureaucracy, Business, and the Organization of the Holocaust. New York: Berghahn Books, 2006. С. 241; Moltke, Letters to Freya. С. 160.

498

Moltke, Letters to Freya. С. 160.

499

NIMT, 2:536. Кейтель ответил на доклад Мольтке 23 сентября 1941 года.

500

Moltke, Letters to Freya. С. 164.

501

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 745.

502

DBWE, 16:230.

503

Yad Vashem Archives, Doc. TR‐3/1209. Курсив дан аналогично оригинальному документу.

504

Moltke, Letters to Freya. С. 174–175.

505

Заявление Фрица Арнольда, апрель 1972 года, Yehudi Bauer Collection, Yad Vashem Archives. Арнольд сказал, что правила изменились весной 1942 года. Тогда он был вынужден носить желтую звезду. Он сообщил Донаньи, что более не может бывать в штабе абвера.

506

Устное интервью Доротеи Флисс, 22 марта 2000 года, Свободный университет Берлина и Фонд Шоа Университета Южной Калифорнии. URL: http://transcripts.vha.fu-berlin.de/interviews/937?interview_language=German&locale=de&page=9&year_of_birth_from=1916&year_of_birth_to=1921.

507

Sifton and Stern, No Ordinary Men. С. 94–95.

508

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 937. Адвокат Карл Лангбен и капитан абвера Людвиг Гере весной 1942 года предупредили Донаньи. Schlingensiepen, Dietrich Bonhoeffer, 1906–1945. С. 279. Здесь приводятся слова «друзей», которые в феврале 1942 года сообщили, что письма Донаньи просматривают, а телефон прослушивают.

509

Jeremy Eichler, «Recalling the Life and Struggle of Hans von Dohnanyi». Boston Globe. 12 октября 2013 года.

510

Телефонное интервью автора с Сибиллой Сарой Нимёллер фон Зелль. 29 ноября 2018 года.

511

U. Hassell, Ulrich von Hassel Diaries. С. 18.

512

Bernard Adams, «Clarita von Trott obituary». Telegraph (London). 23 апреля 2013 года.

513

Meding, Courageous Hearts, С. 62.

514

«German Admiral Frustrated Keitel on Immobilizing French Warships». New York Times. 4 февраля 1946 года.

515

Christopher Vasey, Nazi Intelligence Operations in Non-occupied Territories: Espionage Efforts in the United States, Britain, South America and South Africa. Jefferson, NC: McFarland, 2016. С. 70–73.

516

Harry Carl Schaub, Call Your First Witness: The Untold Story of Abwehr General Erwin Lahousen. N. p.: CreateSpace, 2016. С. 160. Канарис и Лахузен вылетели 30 июня 1942 года.

517

Orbach, The Plots Against Hitler. С. 156.

518

Доротея Флисс, интервью Фонду Шоа. 22 марта 2000 года. URL: https://collections.ushmm.org/search/catalog/vha50765. См. также: Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 747.

519

Thomas and Lewis, Defying Hitler. С. 207.

520

Dramm, Bonhoeffer and the Resistance. С. 128.

521

Переписка автора с немецким журналистом Уинфридом Майером 19 и 20 мая 2020 года. Майер написал книгу Unternehmen Sieben об «Операции 7» и считается ведущим специалистом в этом вопросе. 100 тысяч американских долларов 1942 года — это сегодня порядка 1,6 миллиона.

522

Dirk Jordan, «The Miracle of Company Seven». Der Tagesspiegel (online). 2 июля 2014 года.

523

Dramm, Bonhoeffer and the Resistance. С. 129.

524

Orbach, The Plots Against Hitler. С. 157.

525

Доротея Флисс, интервью Фонду Шоа.

526

DBWE, 16: 234n2, 240, 411n10, 684. Бонхёффер болел с октября 1941 по январь 1942 года.

527

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 704; Schlingensiepen, Dietrich Bonhoeffer, 1906–1945. С. 279.

528

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 704; Schlingensiepen, Dietrich Bonhoeffer, 1906–1945. С. 280. Последний цитирует DBWE, 16:252–252; D. Reynolds, Doubled Life of Dietrich Bonhoeffer. С. 269. Рейнольдс называет Сандерса по имени.

529

Dramm, Bonhoeffer and the Resistance. С. 146. См. также Bethge, Dietrich Bonhoeffer, 753.

530

Там же. С. 144. См. также Moltke, Letters to Freya. С. 214–215.

531

Moltke, Letters to Freya. С. 215.

532

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 755.

533

Schlingensiepen, Dietrich Bonhoeffer, 1906–1945. С. 289–290.

534

Müller, Nazi Spymaster. С. 218.

535

DBWE, 16:305n; Bethge, Dietrich Bonhoeffer, 757–758.

536

Hoffman, History of the German Resistance. С. 220; Schlingensiepen, Dietrich Bonhoeffer, 1906–1945. С. 290; Dramm, Bonhoeffer and the Resistance. С. 178, 190. Драмм отмечает, что Бонхёффер правильно назвал лишь двух генералов, Эрвина фон Вицлебена и Курта фон Хаммерштайна-Эдуарда. Трех других он назвал неверно: фон Клюге, фон Бока и фон Кехлера.

537

Chandler, George Bell of Chichester, С. 97.

538

DBWE, 16:311.

539

Dramm, Bonhoeffer and the Resistance. С. 186.

540

Chandler, George Bell of Chichester. С. 101.

541

См.: воспоминания Ренаты Шлейхер «Мария и Дитрих» 2004 года, International Bonhoeffer Society. URL: www.thebonhoeffercenter.org/index.php?option=com_content&view=article&id=69:recollections-on-the-bonhoeffer-and-von-wedemeyer-families-and-eberhard-bethge&catid=34&Itemid=375.

542

Karl Bartz, The Downfall of the German Secret Service. London: William Kimber, 1956. С. 92.

543

Schlingensiepen, Dietrich Bonhoeffer, 1906–1945. С. 296.

544

Bonhoeffer and Wedemeyer, Cell 92. С. 285. Запись в дневнике Марии от 16 октября 1942 года.

545

Bonhoeffer and Wedemeyer, Cell 92. С. 286. Письмо Марии фон Ведемейер Дитриху Бонхёфферу от 11 ноября 1942 года.

546

Bonhoeffer and Wedemeyer, Cell 92, С. 287. Письмо Бонхёффера Марии от 13 ноября 1942 года.

547

DBWE, 6:464.

548

Bonhoeffer and Wedemeyer, Cell 92. С. 288. Письмо Бонхёффера Бетге от 27 ноября 1942 года.

549

Bonhoeffer and Wedemeyer, Cell 92. С. 288–289. Запись в дневнике Марии от 27 ноября 1942 года.

550

Wheeler-Bennett, Nemesis of Power. С. 530.

551

Norman J. W. Goda, «Black Marks: Hitler’s Bribery of His Senior Officers During World War II». Journal of Modern History. Июнь 2000 года. С. 433. Автор подтвердил выплату фельдмаршалу Клюге 250 тысяч рейхсмарок в электронном письме от 23 февраля 2022 года (переписка с господином Года, профессором Института исследования Холокоста Нормана и Ирмы Браман при Университете Флориды). В статье Года приводит документы из государственного архива, согласно которым руководитель Рейхсканцелярии Ганс-Генрих Ламмерс выплачивал Гитлеру взятки из особых фондов, что не требовало одобрения Министерства финансов. По сегодняшнему курсу 250 тысяч рейхсмарок — это около 100 тысяч долларов США. См. также: Evans, Third Reich at War. С. 494–495. На русском языке см.: Эванс Р. Третий рейх. Дни войны, 1939–1945. М.: Астрель, У-Фактория, 2012.

552

Meding, Courageous Hearts. С. 9.

553

Brysac, Resisting Hitler. С. 6.

554

Richelson, Century of Spies. С. 126. Есть и иная теория: на жаргоне советской разведки радиопередатчик назывался «музыкальной шкатулкой», а радисты — «музыкантами»

555

David M. Gides, Pacifism, Just War, and Tyrannicide. Eugene, OR: Pickwick, 2012. С. 56.

556

Peterescu, Against All Odds. С. 246. Также см.: Brysac, Resisting Hitler. С. 351.

557

Shareen Blair Brysac, «When the Red Orchestra Fell Silent». New York Times. 15 февраля 2013 года.

558

Nelson, Red Orchestra. С. 184. Впервые Харнак вступил в контакт с советским агентом Александром Коротковым в сентябре 1940 года, и они поддерживали связь два года, вплоть до ареста Харнака.

559

Plötzensee Memorial Center brochure, People in Resistance Against National Socialism. С. 26. См. также: Nelson, Red Orchestra. С. 265.

560

NARA: RG 263 («Records of the Central Intelligence Agency»), Box 43, file NND 36822, CIC интервью с Манфредом Рёдером, 13 мая 1948 года.

561

Количество ответчиков на первом суде по делу «Красной капеллы» с течением времени менялось: 13 человек были осуждены, но полковника люфтваффе Эрвина Гертса вскоре исключили из процесса и судили отдельно.

562

Brysac, Resisting Hitler. С. 359.

563

Eric Lichtblau, «The Holocaust Just Got More Shocking». New York Times. 1 марта 2013 года. В статье говорится, что в Германии насчитывалось 30 тысяч каторжных лагерей, 1,5 тысячи гетто, 980 концлагерей, тысяча лагерей военнопленных, 500 тюремных борделей и множество других «лагерей».

564

Hett, Crossing Hitler. С. 174.

565

Буклет Мемориального центра Плётцензее. С. 16; издание Мемориального центра немецкого Сопротивления.

566

Evans, Third Reich at War. С. 556. Количество смертных приговоров не сокращалось. В 1943 году их было 5336.

567

ExecutedToday.com. 26 июня 2012 года; Rudolf Herzog, Dead Funny. Brooklyn: Melville House, 2011.

568

ExecutedToday.com; Herzog, Dead Funny.

569

Klaus Hillenbrand, «Should You Show a Nazi Guillotine?». Die Tageszeitung, 25 января 2014 года.

570

Allan Hall, «How ‘Head Hunter’ Executed 3,000 for Adolf Hitler». Mirror. 13 июня 2017 года.

571

US Counter Intelligence Corps interrogation of Josef Müller. 22 марта 1946 года.

572

Brysac, Resisting Hitler. С. 364: устные воспоминания Гарольда Пёльхау, зафиксированные в книге графа Александра Штенбока-Фермора, напечатанной в Германии в 1949 году (Alexander Stenbock-Fermor, Die Letzten Stunden).

573

Patemen, Beheaded by Hitler. С. 49.

574

Brysac, Resisting Hitler. С. 364.

575

Судебные мемуары Акселя Гарнака, Die Gegenwart. 31 января 1947 года. Перевод сделан в Университете Висконсин-Мэдисон. URL: https://cms.library.wisc.edu/archives/wp-content/uploads/sites/21/2015/06/harnacktrans.pdf.

576

Nelson, Red Orchestra. С. 278; Shareen Blair Brysac, «When the Red Orchestra Fell Silent». New York Times. 15 февраля 2013 года.

577

Brysac, Resisting Hitler. С. 366. Здесь приведены воспоминания Фалька Харнака.

578

Bonhoeffer, Letters and Papers from Prison, 1972 ed. С. 3.

579

Там же. С. 4.

580

Пер. А. В. Григорьева.

581

Там же. С. 11.

582

Wendy Murray Zoba, «Bonhoeffer in Love». Christianity Today. 23 октября 1995 года.

583

Bonhoeffer and Wedemeyer, Cell 92. С. 289. Запись в дневнике Марии от 10 января 1943 года.

584

Там же. С. 290. Письмо Марии фон Ведемейер Дитриху Бонхёфферу от 13 января 1943 года.

585

Там же. С. 291–292. Письмо Дитриха Бонхёффера Марии фон Ведемейер от 17 января 1943 года.

586

Там же. С. 293. Письмо Дитриха Бонхёффера Марии фон Ведемейер от 24 января 1943 года.

587

Nelson, Red Orchestra. С. 282.

588

Телефонное интервью автора с Хельмутом Каспаром фон Мольтке, 10 ноября 2018 года.

589

Nelson, Red Orchestra. С. 282.

590

Sandra Garson, «Better Not Write, but Don’t Forget Me». Wisconsin Alumnus. Май — июнь 1986 года. С. 12.

591

Пер. А. Фета.

592

Müller, Nazi Spymaster. С. 228. Юристом был Людвиг Руге. Мюллер взял информацию из книги Уинфрида Майера: Winfried Meyer, Unternehmen Sieben. С. 342, 547n30–35.

593

Müller, Nazi Spymaster. С. 230.

594

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 506.

595

Persico, Roosevelt’s Secret War. С. 235–236.

596

Thomas Fleming, «FDR Writes a Policy in Blood». Quarterly Journal of Military History. Зима 2009 года. С. 36ff.

597

Persico, Roosevelt’s Secret War. С. 236. Эрл заселился в отель 23 января 1943 года. В статье «Трагическая ошибка ФДР» («FDR’s Tragic Mistake») для журнала Confidential в апреле 1958 года Эрл пишет, что прибыл в отель через несколько дней после объявления о безоговорочной капитуляции в Касабланке, то есть 26 или 27 января. Эрл добавляет, что через неделю после приезда его посетил Канарис, а значит, Канарис побывал в Стамбуле где-то в конце января — начале февраля 1943 года.

598

Colvin, Master Spy. С. 193.

599

Earle, «FDR’s Tragic Mistake».

600

Müller, Nazi Spymaster. С. 221, цит. «Breakers» documents в NARA: RG 226, E 134, B298.

601

Smith, OSS, 368n15.

602

Bonhoeffer and Wedemeyer, Cell 92. С. 294–295. Дневниковые записи Марии фон Ведемейер от 8 и 9 марта 1943 года. Письмо Дитриха Бонхёффера от 9 марта 1943 года.

603

В основном описания заговора не противоречат друг другу, однако есть и расхождения — в частности кто приобрел взрывчатку и кто изготовил бомбы. В настоящей главе приводится авторская реконструкция наиболее вероятного варианта.

604

Balfour, Withstanding Hitler in Germany. С. 124; Thomsett, German Opposition to Hitler. С. 136 и другие.

605

Peter Tsouras, Disaster at Stalingrad: An Alternate History. Barnsley, UK: Frontline Books, 2013. С. 39.

606

Hoffmann, History of the German Resistance. С. 265.

607

Orbach, The Plots Against Hitler. С. 128.

608

Boeselager, Valkyrie. С. 101.

609

Orbach, The Plots Against Hitler. С. 134, 136.

610

Boeselager, Valkyrie. С. 99. См. также: Fabian von Schlabrendorff, «Our Two Tries to Kill Hitler», pt. 1. Saturday Evening Post. 20 июля 1946 года. Адъютант Гитлера Рудольф Шмундт учился в военной академии вместе с Тресковым.

611

Riebling, Church of Spies. С. 152.

612

Agostino von Hassell, Sigrid MacRae, and Simone Ameskamp, Alliance of Enemies: The Untold Story of the Secret American and German Collaboration to End World War II. New York: Macmillan, 2008. С. 155.

613

Riebling, Church of Spies. С. 154.

614

Gersdorff, Soldier in the Downfall. С. 97. Тресков принимал первитин, которым пользовались немецкие солдаты. Солдаты союзников тоже принимали наркотические стимуляторы — бензедрин, амфетамин. См.: «Inside the Drug Use That Fueled Nazi Germany». 18 июля 2019 года. URL: www.history.com/news/inside-the-drug-use-that-fueled-nazi-germany.

615

«Hitler’s ‘Heroes’ Day’ Talk». New York Times. 22 марта 1943 года.

616

Dramm, Bonhoeffer and the Resistance. С. 222.

617

В Müller, Nazi Spymaster на с. 221 цитируются документы NARA: RG 226, E 134, B298. Дьюк послал телеграмму Амоссу 23 марта 1943 года.

618

Детали биографии Альфреда Шмидта можно найти в статье Архива современной истории в Мюнхене. URL: https://portal.ehri-project.eu/units/de-002624-nl-ed_176. Шмидт часто пользовался двойной фамилией «Шмидт-Сас», хотя формально никогда не носил такой фамилии. «Сас» — это прозвище. Шмидту просто нравилось его звучание.

619

Fallada, Stranger in My Own Country. С. 104; Prittie, Germans Against Hitler. С. 160.

620

Статья о Шмидт-Сасе есть в интернете. В рамках берлинской программы на городских тротуарах установлены кирпичи с именами героев Сопротивления — в том числе и с его именем. URL: www.stolpersteine-berlin.de/de/biografie/4162.

621

Kruger, Dr. Tegel. С. 140.

622

Harald Poelchau, Die Ordnung der Bedröngten: Erinnerungen des Geföngnisseelsorgers und Sozialpfarrers. Teetz, Germany: Hentrich & Hentrich, 2004. С. 169–175. Это немецкое издание воспоминаний Гарольда Пёльхау. Переведенные на английский язык выдержки предоставлены автору Гарольдом Пёльхау-младшим.

623

Gollwitzer, Kuhn, and Schneider, Dying We Live. С. 145.

624

Fallada, Stranger in My Own Country. С. 257–258.

625

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 783; Dramm, Bonhoeffer and the Resistance. С. 70.

626

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 937; «Die Canaris Tagebucher». Militaergeschichtliche Zeitschrift. Январь 2006 года.

627

В Müller, Nazi Spymaster. С. 230, цитируется W. Meyer, Unternehmen Sieben. С. 377. Также см. Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 508.

628

Лиана Берковиц была осуждена 18 января 1943 года. 12 апреля она родила девочку. Казнена Беркович 5 августа.

629

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 516. См. также Jones, Countdown to Valkyrie. С. 156.

630

Dramm, Bonhoeffer and the Resistance. С. 229. См. также доклад специального агента Джо Кокса 10 июня 1945 года, British National Archives, Doc. KV2–2302. В мае — июне 1945 года Кокс многажды беседовал с Мюллером. Мюллер сказал Коксу, что был арестован в Мюнхене, неделю пробыл в тюрьме, а затем его перевели в Берлин. В мемуарах Мюллер рассказал более драматичную историю своего ареста. Он писал, что 5 апреля 1943 года Франц Зондереггер арестовал его в Мюнхене и на машине доставил в Берлин. Это практически невозможно. Дорога от Берлина до Мюнхена занимает не менее пяти часов, а Зондереггер в тот день в Берлине арестовывал Донаньи и Бонхёффера.

631

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 785.

632

Kruger, Dr. Tegel. С. 53.

633

Manvell and Fraenkel, Canaris Conspiracy. С. 196. В качестве источников они называют Эберхарда Бетге и семью Донаньи.

634

Bonhoeffer, Letters and Papers from Prison, 1972 ed. С. 21–22. Письмо Дитриха Бонхёффера родителям от 14 апреля 1943 года.

635

Там же. С. 36. Отказ в посещении датируется 10 мая 1943 года.

636

Там же. С. 24. Письмо Ганса фон Донаньи Дитриху Бонхёфферу от 23 апреля 1943 года.

637

Bethge and Bethge, Last Letters of Resistance. С. 55–57. Письмо Кристины детям от 25 апреля 1943 года.

638

Bonhoeffer, Letters and Papers from Prison, 1972 ed. С. 25. Письмо Дитриха Бонхёффера родителям от 25 апреля 1943 года.

639

Там же. С. 27. Письмо Паулы Бонхёффер Дитриху Бонхёфферу от 28 апреля 1943 года.

640

Там же. С. 28. Письмо Паулы Бонхёффер Дитриху Бонхёфферу от 28 апреля 1943 года.

641

U. Hassell, Ulrich von Hassel Diaries. С. 195. См.: запись от 20 апреля 1943 года.

642

Там же. С. 195.

643

Bonhoeffer and Wedemeyer, Cell 92. С. 11. Запись в дневнике Марии от 5 апреля 1943 года.

644

Там же. С. 297. Мария присутствовала на конфирмации брата в Патциге 18 апреля, и там ее дядя, Ганс-Юрген фон Кляйст, сообщил об аресте Бонхёффера.

645

Там же. С. 13. Письмо Дитриха Бонхёффера датируется 25 апреля 1943 года, а письмо Марии фон Ведемейер — 7 мая 1943 года.

646

Там же. С. 14. Письмо Марии датируется 7 мая 1943 года.

647

Bonhoeffer, Letters and Papers from Prison, 1972 ed. С. 33–35. Эти записи были сделаны 8 мая 1943 года.

648

В Schlingensiepen, Dietrich Bonhoeffer, 1906–1945. С. 329 цитируется DBWE, 8:66.

649

Bonhoeffer, Letters and Papers from Prison, 1972 ed. С. 29, 54.

650

Zimmermann et al., I Knew Dietrich Bonhoeffer. С. 222. Эта цитата взята из четырехстраничного рассказа пастора Пёльхау о личном общении с Бонхёффером.

651

Bonhoeffer, Letters and Papers from Prison, 1972 ed. С. 43–44.

652

Там же. С. 250.

653

DBWE, 16:433.

654

Там же. С. 412n1.

655

Там же. С. 412.

656

Там же. С. 407.

657

Bethge, Dietrich Bonhoeffer, 814. См. также DBWE, 16:418.

658

DBWE, 16:410. Письмо к Рёдеру от 10 июня 1943 года.

659

Bethge, Dietrich Bonhoeffer, 803.

660

Bonhoeffer and Wedemeyer, Cell 92. С. 17. Письмо Марии фон Ведемейер Дитриху Бонхёфферу от 24 мая 1943 года.

661

Там же. С. 297. См.: запись в дневнике Марии от 11 июля 1943 года.

662

Shirer, Rise and Fall. С. 1009. Запись в дневнике Геббельса от 29 июля 1943 года.

663

Bonhoeffer and Wedemeyer, Cell 92. С. 41. См.: запись в дневнике Марии от 30 июля 1943 года.

664

Там же. С. 41–42. Письмо Дитриха Бонхёффера Марии фон Ведемейер от 30 июля 1943 года.

665

Там же. С. 46. Письмо Марии фон Ведемейер Дитриху Бонхёфферу от 9 августа 1943 года.

666

Там же. С. 43. Письмо Марии фон Ведемейер Дитриху Бонхёфферу от 2 августа 1943 года.

667

Там же. С. 44–45. Письмо Марии фон Ведемейер Дитриху Бонхёфферу от 2 августа 1943 года.

668

Scrase, Making a Difference. С. 92. Пёльхау в портфеле проносил в тюрьму еду. Телефонное интервью автора с Гарольдом Пёльхау-младшим, 23 августа 2019 года.

669

В группу входили управляющий комиссариатом Вилли Кранц, изготовитель щеток Отто Вайдт, социальный работник Хильдегард Шнайдер, тюремный врач Хильда Вестрик, физик Карл-Фридрих Вайс, владелец типографии Теодор Гернер.

670

Peter Schneider, «Saving Konrad Latte». New York Times Magazine. 13 февраля 2000 года.

671

Moltke, Letters to Freya. С. 304. См.: письмо от 25 мая 1943 года.

672

Электронное письмо автору от Дирка Яна Цварта, председателя фонда Стийкльгруп, от 13 марта 2019. Дед Цварта был казнен в тюрьме Тегель.

673

Список узников и даты казни предоставлены автору по электронной почте Дирком Яном Цвартом 14 мая 2019 года.

674

Moltke, Letters to Freya. С. 313. См.: письмо от 17 июня 1943 года.

675

Там же. С. 315. См.: письмо от 20 июня 1943 года.

676

Там же. С. 330. См.: письмо от 6 августа 1943 года. Мольтке пишет, что Пёльхау несет на плечах «слишком тяжелый психологический груз». См.: письмо от 17 апреля 1943 года.

677

Там же. С. 330. См.: письмо от 6 августа 1943 года.

678

Там же. С. 330. См.: письмо от 2 августа 1943 года.

679

Erol Araf, «Hitler’s Plot to Kidnap the Pope». National Post (Toronto). 9 июля 2013 года. Канарис и генерал Аме встретились 29 июля 1943 года.

680

Hoffmann, History of the German Resistance. С. 227. Второй визит Мольтке в Стамбул — 11–16 декабря 1943 года. Мольтке рассчитывал на личную встречу с Кёрком. См.: Arnold Reisman and George Wolf, «Istanbul Intrigue: An Unlikely Quintet». Jewish Magazine. Октябрь 2010 года. В письме к Мольтке от 10 января 1944 года. Кёрк написал, что условие безоговорочной капитуляции не подлежит обсуждению.

681

Из письма Ганса фон Донаньи жене Кристине (англ. перевод можно найти в книге Уинфрида Майера): Hans von Dohnanyi: Mir hat Gott keinen Panzer ums Herz gegeben, by Winfried Meyer, Sehepunkte. URL: www.sehepunkte.de/2016/05/28367.html.

682

Todt, Authentic Faith. С. 224. Письмо Кристине Донаньи от 23 апреля 1943 года: «Теперь я часто читаю Библию. Это единственная книга, которая не позволяет моим мыслям бесконечно блуждать».

683

Из комментария читателя от 13 ноября 2016 года на странице издательства Penguin Random House по поводу немецкого издания писем Донаньи из тюрьмы. URL: www.randomhouse.de/ebook/Mir-hat-Gott-keinen-Panzer-ums-Herz-gegeben/Hans-von-Dohnanyi/DVA-Sachbuch/e487860.rhd.

684

Телефонное интервью автора с Кристофом фон Донаньи 31 июля 2018 года. «Унесенные ветром» были одной из самых популярных книг в Германии даже во времена послевоенной оккупации. См.: Emily Oliver, «‘Heaven Help the Yankees If They Capture You’: Women Reading Gone with the Wind in Occupied Germany». German Life and Letters 71. No. 2, 2018. С. 193–214. URL: https://onlinelibrary.wiley.com/doi/abs/10.1111/glal.12191.

685

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 803.

686

Thomas and Lewis, Defying Hitler. С. 407.

687

Там же. См. также: Anthony Cave Brown, Bodyguard of Lies. New York: Bantam Books, 1978. С. 301. Браун пишет, что Штауффенберг сказал это своему дяде, графу фон Укскеллу, в больнице.

688

Bethge, Dietrich Bonhoeffer, 938.

689

Там же.

690

Bonhoeffer, Letters and Papers from Prison, 1972 ed. С. 77. См.: письмо Дитриха Бонхёффера родителям от 24 июля 1943 года («Цветы — это всегда истинное благословение…»).

691

Там же. С. 75. См письмо Карла Бонхёффера от 11 июля 1943 года.

692

Там же. С. 70. См.: письмо Дитриха Бонхёффера от 24 июня 1943 года.

693

Там же. С. 98. См.: письмо Карла-Фридриха Бонхёффера от 30 августа 1943 года.

694

Там же. С. 92. См.: письмо Паулы Бонхёффер Дитриху от 11 августа 1943 года.

695

Там же. С. 94. См.: письмо Дитриха Бонхёффера родителям от 17 августа 1943 года.

696

Там же. С. 95. См.: письмо Дитриха Бонхёффера родителям от 17 августа 1943 года.

697

Bonhoeffer and Wedemeyer, Cell 92. С. 48. Письмо Дитриха Бонхёффера Марии фон Ведемейер от 12 августа 1943 года.

698

United Press International wire story, New York Times. 27 августа 1943 года.

699

Bonhoeffer, Letters and Papers from Prison, 1972 ed. С. 96. См.: письмо Дитриха Бонхёффера родителям от 24 августа 1943 года.

700

«Air War Softening Reich, Says Arnold». New York Times. 4 сентября 1943 года.

701

Drew Middleton, «Allies Plan to Blast Berlin with 50,000 Tons of Bombs». New York Times. 26 ноября 1943 года.

702

Вальтер Стрелов, письменное заявление под присягой. 19 ноября 1946 года. NIMT, Doc. NG‐435.

703

Доклад о казнях, составленный юристом Министерства юстиции Карлом Вестфалем 15 сентября 1943 года, NIMT, Doc. NG‐213, 7. На сайте мемориала Плётцензее говорится, что их было «более 250» (URL: www.gedenkstaette-ploetzensee.de/die-blutnaechte-von-ploetzensee). В показаниях, данных в октябре 1946 года в Нюрнберге (Doc. NG‐559), Гарольд Пёльхау сообщил, что за эти несколько дней было казнено «около трехсот пятидесяти» заключенных. В мемуарах «Последние часы» он пишет о 360 жертвах. Его воспоминания могут быть неточны.

704

Bonhoeffer and Wedemeyer, Cell 92. С. 67–68. Письмо Дитриха Бонхёффера Марии фон Ведемейер от 20 сентября 1943 года.

705

Bonhoeffer, Letters and Papers from Prison, 1972 ed. С. 128. Письмо Бонхёффера Бетге от 18 ноября 1943 года. К тому времени роман уже писался.

706

Bonhoeffer and Wedemeyer, Cell 92. С. 75–76. Письмо Дитриха Бонхёффера Марии фон Ведемейер от 30 сентября 1943 года.

707

Этой книгой были «Письма к молодому поэту»: переписка Рильке с девятнадцатилетним поэтом Францем Каппусом.

708

Bonhoeffer, Letters and Papers from Prison, 1972 ed. С. 119; Bonhoeffer and Wedemeyer, Cell 92. С. 80, 83. Письмо Дитриха Бонхёффера Марии фон Ведемейер от 6 октября 1943 года. Письмо Марии фон Ведемейер Дитриху Бонхёфферу от 12 октября 1943 года.

709

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 848.

710

Bonhoeffer, Letters and Papers from Prison, 1972 ed. С. 127, 262n48. Письмо Дитриха Бонхёффера родителям от 17 ноября 1943 года.

711

Там же. С. 129. Письмо Дитриха Бонхёффера Эберхарду Бетге от 18 ноября 1943 года.

712

Там же. С. 146. См.: Письмо Дитриха Бонхёффера Эберхарду Бетге от 27 ноября 1943 года.

713

Гарвардским психологом был Генри Мюррей. Он взял академический отпуск и с 1939 по 1945 год служил в УСС в чине подполковника. Гарвардским психоаналитиком был Вальтер Лангер.

714

Henry A. Murray, «Analysis of the Personality of Adolph [sic] Hitler». 23, NARA: box 1, RG 203, NN3 263-02-008; John Noble Wilford, «1943 OSS Study Called Hitler Weak and a Bully». New York Times. 10 сентября 1972 года.

715

Murray, «Analysis of the Personality of Hitler». С. 40.

716

Stanley P. Lovell, Of Spies & Stratagems. New York: Pocket Books, 1964. С. 94–95. См. также: Sam Kean, «The Bizarre Ways America’s First Spy Agency Tried to Overthrow Hitler». 9 июля 2019 года. URL: www.theatlantic.com/science/archive/2019/07/how-oss-tried-defeat-hitler-world-war-ii/593455/.

717

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 807; Schlingensiepen, Dietrich Bonhoeffer, 1906–1945. С. 322.

718

О Тегеле и бомбардировках см.: Bonhoeffer, Letters and Papers from Prison, 1972 ed. С. 145–149, 152–153; Bonhoeffer and Wedemeyer, Cell 92. С. 99, 103; Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 847.

719

Moltke, Letters to Freya. С. 366. См. письмо от 24 ноября 1943 года.

720

Стихотворение Франциски Титце автору предоставил Роберт Рейнольдс, зять Альбрехта Титце. Он перевел его с немецкого языка.

721

Bonhoeffer, Letters and Papers from Prison, 1972 ed. С. 148. Письмо Дитриха Бонхёффера Эберхарду Бетге от 27 ноября 1943 года.

722

Housley, Scientific World of Karl-Friedrich Bonhoeffer. С. 225.

723

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 845.

724

Barbara S. Grossmann Stone, Adalbert Stifter and the Idyll, A Study of Witiko. New York: Peter Lang, 1990; Kathleen Housley, «Daring to Do Good: The Knight and the Theologian». Image Journal. No. 89, лето 2016 года. URL: https://imagejournal.org/article/daring-good-knight-theologian/.

725

Bonhoeffer, Letters and Papers from Prison, 1972 ed. С. 125. Письмо Дитриха Бонхёффера родителям от 9 ноября 1943 года.

726

Bonhoeffer and Wedemeyer, Cell 92. C. 96. Письмо Дитриха Бонхёффера Марии фон Ведемейер от 21 ноября 1943 года.

727

Там же. С. 105. Письмо Марии фон Ведемейер Дитриху Бонхёфферу от 6 декабря 1943 года.

728

Это была книга «Любовные письма за восемь веков», составленная мюнхенским писателем и диссидентом Фридрихом Реком.

729

Bonhoeffer and Wedemeyer, Cell 92. С. 107n1.

730

Bonhoeffer, Letters and Papers from Prison, 1972 ed. С. 162; Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 837; Письмо Дитриха Бонхёффера Эберхарду Бетге от 15 декабря 1943 года. См. также: Bonhoeffer and Wedemeyer, Cell 92; Bethge, Dietrich Bonhoeffer. В обеих книгах приводится одно и то же письмо от 15 декабря, но ни в одной нет полного текста, и переводы различны. Я использовал оба варианта.

731

Там же. С. 174–175. Письмо Дитриха Бонхёффера Эберхарду Бетге от 22 декабря 1943 года.

732

Bonhoeffer and Wedemeyer, Cell 92. С. 116. Письмо Марии фон Ведемейер Дитриху Бонхёфферу от 23 декабря 1943 года.

733

Gollwitzer, Kuhn, and Schneider, Dying We Live. С. 172.

734

Bonhoeffer and Wedemeyer, Cell 92. С. 121; Письмо Марии фон Ведемейер Дитриху Бонхёфферу от 25 декабря 1943 года.

735

Там же. С. 131; Письмо Марии фон Ведемейер Дитриху Бонхёфферу от 13 января 1944 года.

736

Moltke, Letters to Freya. С. 385.

737

Там же. С. 385.

738

Heinrich Grosse, «Anklöger von Widerstandskömpfern und Apologet des NS‐Regimes nach 1945 — Kriegsgerichtsrat Manfred Roeder». Kritische Justiz 38. No. 1, 2005. С. 43.

739

Интервью Дэниела Шорра с Бусше, «The Man Who Tried to Kill Hitler». Washington Post. 22 июля 1984 года. Бусше был удостоен двух Железных крестов, Рыцарского креста и других наград. Hoffmann, History of the German Resistance. С. 324.

740

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 939.

741

DBWE, 17:111. См. также: Schlingensiepen, Dietrich Bonhoeffer, 1906–1945. С. 344. Согласно другим источникам, например Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 535, Рёдер устранился от дела в августе 1943 года, но периодически возвращался (в ноябре 1943-го и январе 1944-го), чтобы помочь обвинению. Окончательно его заменили в феврале 1944 года. В книге Hoffmann, History of the German Resistance. С. 294, говорится, что в середине января 1944 года после инцидента с генералом Пфульштайном Рёдер сам попросил о переводе.

742

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 537–538.

743

Переписка с Уинфридом Майером, 30 января 2021 года. Майер цитирует немецкий сборник писем Донаньи из тюрьмы, Mir hat Gott keinen Panzer ums Herz gegeben: Briefe aus Militärgeföngnis und Gestapohaft, 1943–1945. Munich: Deutsche Verlagsanstalt, 2015. С. 218.

744

Lifton, Nazi Doctors. С. 120.

745

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 808.

746

US Army European Command, Intelligence Division’s November 1949, «Wartime Activities of the German Diplomatic and Military Services During World War II». С. 115. CIA Special Collection, Nazi War Crimes Disclosure Act. URL: www.cia.gov/readingroom/docs/WARTIME%20ACTIVITIES%20OF%20THE%20GERMAN%20DIPLOMATIC0001.pdf.

747

British National Archives, Doc. KV2/957, «Эрих Вермерен» загружен 8 февраля 2019 года. Истории связей Вермерена с абвером и его провала значительно расходятся. Я полагался на его воспоминания и биографические детали, изложенные 18 марта 1944 года на допросе (British National Archives, Doc. KV2/956, 48–55, «Security Intelligence Middle East Report» #6); 14 января 1950 года, Application for Naturalized Citizenship (British National Archives, Doc. KV2/958. С. 14–23). Биография Вермерена взята с сайта Международной федерации International Una Voce Federation. Собственные показания Вермерена не всегда надежны.

748

Об исключении из гитлерюгенда говорится в заметке к делу Вермерена генерал-майора Филлипса в июле 1947 года. Среди прочего см. некролог от 3 мая 2005 года в газете Independent и на сайте Una Voce Federation. Вермерену не позволили принять премию Родса, потому что он постоянно отказывался вступать в гитлерюгенд, и его сочли недостойным представлять Германию за рубежом. Говорили, что стипендию заблокировал сам Гитлер. Это вполне может быть апокрифом, поскольку я не нашел доказательств. В деле Вермерена в MI6 (British National Archives, Doc. KV2/956, 145) говорится, что он «получил премию Родса в Оксфорде прямо накануне войны и не смог принять ее из-за начала военных действий».

749

Мнения о том, когда Вермерен связался с британской разведкой, расходятся. Возможно, это произошло в ноябре 1943 года, но скорее в декабре 1943 — январе 1944 года.

750

Ноэл Пирс Кауард (1899–1973) — британский драматург, режиссер, актер и певец. В годы Второй мировой войны руководил британским бюро пропаганды в Париже. По заданию секретных служб лоббировал в США решение вступить в войну против Германии.

751

MacIntyre, Spy Among Friends. С. 286. См. также: описание Николаса Эллиотта в послесловии Джона Ле Карре.

752

Kim Philby, My Silent War. London: Granada, 1969, С. 51. На русском языке см.: Филби К. Моя тайная война. М.: Эксмо, Яуза, 2023.

Примечание: Расхождения есть и в других источниках.

753

MacIntyre, Spy Among Friends. С. 85–86; Bassett, Hitler’s Spy Chief. С. 280. Макинтайр и Бассет по-разному описывают встречу Вермерена и Эллиотта. Многие другие детали выявить легко.

754

Ноэль Монкс женился на Мэри Уэлш в декабре 1938 года. Она сблизилась с Хемингуэем, когда тот в 1944 году был в Лондоне. В 1945 году Уэлш развелась с Монксом и в 1946 году стала женой Хемингуэя.

755

Noel Monks, «Cousin of Papen Deserts». Daily Mail, 10 февраля 1944 года; British National Archives, Doc. KV2/956, 151.

756

Monks, «Cousin of Papen Deserts».

757

Сначала Вермерены бежали на юг, в Измир. В некоторых источниках говорится, что они взяли катер или моторку и пересекли Средиземное море, добравшись до Каира. Это маловероятно. В биографии Эриха Вермерена на Una Voce Federation говорится, что они с женой «добрались до Британии через Алеппо, Каир и Гибралтар». См. также: Nigel West, MI6. С. 198–199. Вест описывает поездку из Измира в Каир на поезде. Подтверждений тому нет, но Вест часто использовал надежные анонимные источники из разведки.

758

Associated Press, «Nazi Deserter Identified». New York Times. 10 февраля 1944 года.

759

Nigel West, Double Cross in Cairo: The True Story of the Spy Who Turned the Tide of War in the Middle East. London: Biteback, 2015. С. 82.

760

British National Archives, Doc. KV2/956, 25. Вермерены временно путешествовали под именами Генри и Шейли Томсон. Они прибыли в Британию 14 апреля 1944 года. Паспорта их конфисковали, и они получили новые документы на имя Эриха и Элизабет Воллмер. О смене паспортов см. также British National Archives, Doc. KV2/957. С. 136. Даты, однако, неточны: супруги покинули Египет в районе 1 марта, а затем провели почти месяц в Гибралтаре, пока Элизабет поправлялась от пневмонии. В апреле они вылетели в Британию.

761

29 мая 1945 года старшая сестра Эриха, Иза Вермерен, передала подписанное заявление в штаб союзных войск. См.: British National Archives, Doc. WO 328/41. Изу арестовали 16 апреля 1944 года. Она находилась поочередно в Равенсбрюке, Бухенвальде и Дахау. Она оказалась среди немецких узников, которых 5 мая 1945 года американские войска освободили в итальянском Нидердорфе.

762

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 544.

763

Там же. С. 546–547.

764

В Müller, Nazi Spymaster. С. 241 цитируется Winfried Meyer, Unternehmen Sieben. С. 442.

765

В A. Hassell and MacRae, Alliance of Enemies. С. 179 цитируется NARA: RG 226, entry 134, box 249.

766

Bonhoeffer and Wedemeyer, Cell 92. С. 200. Письмо Марии фон Ведемейер из Бундорфа от 16 мая 1944 года: «Здесь так волшебно красиво. Восхитительные зеленые холмы… заставляют забыть о войне и страданиях».

767

Там же. С. 148. Письмо Марии фон Ведемейер Дитриху Бонхёфферу от 10 февраля 1944 года.

768

Там же. С. 191. Письмо Марии фон Ведемейер Дитриху Бонхёфферу от 26 апреля 1944 года.

769

Герои пьесы Бернарда Шоу «Пигмалион».

770

Там же. Письмо Дитриха Бонхёффера Марии фон Ведемейер от 18 февраля 1944 года.

771

Там же. С. 167. Письмо Дитриха Бонхёффера Марии фон Ведемейер от 11 марта 1944 года.

772

Bonhoeffer, Letters and Papers from Prison, 1972 ed. С. 217. Письмо Бонхёффера датируется 21 февраля 1944 года.

773

Там же. С. 295. Записки Бонхёффера по поводу крещения Дитриха-Вильгельма-Рюдигера Бетге.

774

Там же. С. 297.

775

DBWE, 8:474n11. См. также: Sifton and Stern, No Ordinary Men. С. 118–119.

776

DBWE, 8:474n11.

777

На сайте клиники Майо «Уход за пациентами и медицинская информация» говорится: «Признаки и симптомы дифтерии обычно проявляются через два — пять дней после заражения». URL: www.mayoclinic.org/diseases-conditions/diphtheria/symptoms-causes/syc-20351897.

778

Есть разные мнения насчет того, случайно ли Ганс фон Донаньи заразился дифтерией в мае или июне 1944 года и подцепил ли скарлатину. В переписке с журналистом Уинфридом Майером от 9 марта 2021 года Майер заметил, что воспоминания Кристины Донаньи о заражении дифтерией и последующем случайном контакте со скарлатиной кажутся наиболее достоверными. В переписке с Викторией Барнетт 9 марта 2021 года автор узнал, что Барнетт согласна с Майером, а его мнение совпадает с мнением биографа Донаньи Марикье Шмид. Барнетт считает, что Эберхард Бетге (Dietrich Bonhoeffer. С. 809) неверно называет дату — июнь 1944 года.

779

Bonhoeffer, Letters and Papers from Prison, 1972 ed. С. 133.

780

Bonhoeffer and Wedemeyer, Cell 92. С. 216–217. Письмо Дитриха Бонхёффера Марии фон Ведемейер от 27 июня 1944 года.

781

Там же. С. 342. Письмо Дитриха Бонхёффера Эберхарду Бетге от 30 июня 1944 года. Они покинули Финкенвальде 30 июня, утром 1 июля они уже были в приходе Нимёллера на юго-западе Берлина.

782

Там же. С. 344. Письмо Дитриха Бонхёффера Эберхарду Бетге от 8 июля 1944 года.

783

См.: статью о замке Шнадиц в немецкой Википедии. URL: https://de.wikipedia.org/wiki/Schloss_Schnaditz). В этой статье говорится об «информационной доске» замка с перечислением всех собственников. Какое-то время замок принадлежал Марии Остер и ее мужу Вальтеру Мартини, а в 1940 году они остались там жильцами.

784

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 809.

785

Записка Аллена Даллеса Уильяму Доновану от 18 июля 1944 года. В ней говорится, что заговорщиков «вдохновил захват генерал-полковника Фрица Фромма». Foreign Relations of the United States: Diplomatic Papers, 1944, General, vol. 1, doc. 301. URL: https://history.state.gov/historicaldocuments/frus1944v01/d301.

786

Там же.

787

Meding, Courageous Hearts. С. 61.

788

Fest, Plotting Hitler’s Death. С 236. Фест цитирует воспоминания Фабиана фон Шлабрендорфа: Fabian von Schlabrendorff, Offiziere gegen Hitler. Frankfurt and Hamburg: Fischer Bücherei, 1959. С. 109. Именно там приводятся слова Трескова.

789

Hoffmann, History of the German Resistance. С. 392; FitzGibbon, The Shirt of Nessus. С. 156.

790

Waller, Unseen War. С. 332; Dulles, Germany Underground. С. 4. Manvell and Fraenkel, Men Who Tried to Kill Hitler. С. 97. В книге говорится, что Гёрделер предупредил всех 18 июля, но источника авторы не называют. Они пишут, что он вылетел в Герсфельд в Вестфалии за 200 миль к юго-западу от Берлина.

791

Shirer, Rise and Fall. С. 1052.

792

Albinko Hasic, «A Group of German Leaders Tried to Kill Hitler in 1944. Here’s Why They Failed». Time. 19 июля 2019 года.

793

Hoffmann, History of the German Resistance. С. 412; Orbach, The Plots Against Hitler. С. 216. Я использовал перевод Орбаха.

794

Shirer, Rise and Fall. С. 1059; Orbach, The Plots Against Hitler. С. 219.

795

Shirer, Rise and Fall. С. 1059. В книге говорится, что Бек прибыл сразу после того, как Ольбрихт переговорил с Фроммом и через несколько минут с Гельдорфом, в четыре часа дня. Оба были на месте до прибытия Штауффенберга.

796

Там же. С. 1060.

797

Hoffmann, History of the German Resistance. С. 423. Лейтенанты Вернер фон Гефтен и Эвальд фон Кляйст навели пистолеты на генерала Фромма.

798

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 567.

799

Gisevius, To the Bitter End. С. 558.

800

Там же. С. 554.

801

Hoffmann, History of the German Resistance. С. 507.

802

Там же. С. 508, 710–711n12. Shirer, Rise and Fall. С. 1068. В этой и других книгах приводится другой вариант этих слов: «Да здравствует наша священная Германия!»

803

Joseph Shaplen, «Führer ‘Bruised’». New York Times. 21 июля 1944 года.

804

Текст речи Гитлера. New York Times. 21 июля 1944 года.

805

Fabian von Schlabrendorff, The Secret War Against Hitler. New York: Avalon, 1994. С. 295.

806

Bonhoeffer, Letters and Papers from Prison, 1972 ed. С. 369–370. Письмо Дитриха Бонхёффера Эберхарду Бетге от 21 июля 1944 года. Бонхёффер сделал поразительное признание: «Возможно, настолько личное признание может тебя поразить… Наверное, когда-нибудь настанет время, когда я смогу так же откровенно говорить и с Марией. Я очень на это надеюсь. Но пока что я не могу от нее этого ожидать».

807

Müller, Nazi Spymaster. С. 244.

808

Там же. С. 244–245; Moorhouse, Killing Hitler. С. 112. После того как абвер был расформирован и влился в другие разведывательные организации, за его агентами следил Шелленберг.

809

Manvell and Fraenkel, Canaris Conspiracy. С. 237.

810

Показания на суде Вальтера Хуппенкотена 5 февраля 1951 года. Он заявил, что Канарис, Остер и Мюллер постоянно находились в наручниках.

811

Zimmermann et al., I Knew Dietrich Bonhoeffer. С. 219–221.

812

В воспоминаниях Сусанны Бонхёффер о посещении тюрьмы Тегель 28 июля 1944 года, которые приводятся в книге Zimmermann et al., I Knew Dietrich Bonhoeffer, она ошибочно заявила, что Хазе только что был повешен. На момент ее посещения он всего лишь был арестован. Повесили его 8 августа. Насчет времени ареста Ганса фон Гефтена она совершенно права — его арестовали 23 июля.

813

Zimmermann et al., I Knew Dietrich Bonhoeffer. С. 221.

814

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 810.

815

Bonhoeffer, Letters and Papers from Prison, 1972 ed. С. 376–377. Письмо Карла Бонхёффера Эберхарду Бетге от 30 июля 1944 года.

816

В биографии Шрадера, изданной Мемориальным центром немецкого Сопротивления, говорится, что «какое-то время он содержался в одном из недавно открывшихся концлагерей». В Manvell and Fraenkel, Canaris Conspiracy, с. 233, приводится выдержка из послевоенного письма сына Шрадера, Вернера Вольфа Шрадера, Френкелю. По некоторым неподтвержденным данным, Шрадер выступал против Гитлера на политической конференции еще в 1931 году, а позже бежал из концлагеря, что кажется маловероятным, поскольку позже он был призван в армию.

817

См.: Hoffmann, History of the German Resistance; Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy.

818

Из нотариально заверенной 24 апреля 1946 года копии заявления Лены Вашке, жены одного из водителей. Копия предоставлена автору Колином Фрейзером, канадским коллекционером предметов, связанных со Второй мировой войной.

819

Hoffmann, History of the German Resistance. С. 516. В качестве источника Хоффман приводит письмо сына полковника Шрадера, Вернера Вольфа Шрадера, от 16 ноября 1946 года.

820

NARA: RG 226, entry UD 194, box 120.

821

Winston Churchill, The Dawn of Liberation: War Speeches by Winston S. Churchill, 1944. London: Cassell, 1945. С. 155.

822

Churchill, Dawn of Liberation. С. 159.

823

Там же. С. 165.

824

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 896.

825

Hoffmann, Stauffenberg. С. 280; Fest, Plotting Hitler’s Death. С. 304. Нину Штауффенберг отправили в концлагерь Равенсбрюк.

826

Hoffmann, History of the German Resistance. С. 520.

827

Fest, Plotting Hitler’s Death. С. 293. Фест цитирует немецкие источники: W. Scheidt, Gespräche mit Hitler, из Eberhard Zeller, Geist der Freiheit; Helmut Heiber, ed., Hitlers Lagebesprechungen: Die Protokollfragmente seiner militärischen Konferenzen, 1942–1945. Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 1962. С. 588.

828

Fest, Plotting Hitler’s Death. С. 299.

829

Marion Yorck von Wartenburg et al., The Power of Solitude: My Life in the German Resistance. Lincoln: University of Nebraska Press, 2000. С. 45. Адвокату Йорка не разрешили предварительно с ним побеседовать.

830

Shirer, Rise and Fall. С. 1070.

831

Hoffmann, History of the German Resistance. С. 526.

832

Shirer, Rise and Fall. С. 1071.

833

Fest, Plotting Hitler’s Death. С. 301.

834

Anthony Read and David Fisher, The Fall of Berlin. New York: W. W. Norton, 1993. С. 172.

835

Из заметок, сделанных во время допроса Йозефа Мюллера 22 марта 1946 года: NARA: RG 0319, entry A1 134‐B, boxes 321–322, «Huppenkothen» file XE 003856.

836

Schlabrendorff, Secret War Against Hitler. С. 315.

837

Bonhoeffer and Wedemeyer, Cell 92. С. 223. См.: выдержку из письма Марии своей кузине, написанного в середине августа 1944 года. Чтобы не быть призванной на государственную службу, Мария стала работать в приемной у Карла Бонхёффера. Доктор Бонхёффер имел частную практику, что освобождало от воинской повинности.

838

Там же. С. 222. Письмо Дитриха Бонхёффера Марии фон Ведемейер, написанное после 18 августа 1944 года.

839

Meding, Courageous Hearts. С. 15.

840

Bonhoeffer, Letters and Papers from Prison, 1972 ed. С. 393–394. См.: письмо Дитриха Бонхёффера Эберхарду Бетге от 23 августа 1944 года.

841

Manvell and Fraenkel, Canaris Conspiracy. С. 243.

842

Там же. С. 243.

843

Bethge, Dietrich Bonhoeffer, 940.

844

Müller, Nazi Spymaster. С. 252.

845

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 581.

846

Manvell and Fraenkel, Canaris Conspiracy. С. 243. Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 939. Манвелл и Френкель, а также Бетге приводят письменное заявление Кристины Донаньи американским прокурорам на Нюрнбергском процессе. Я использовал перевод Манвелла и Френкеля.

847

Shirer, Rise and Fall. С. 1079.

848

DBWE, 17:117. Бетге поместили в Моабитскую тюрьму 30 октября. Он ожидал ареста и сжег все письма Бонхёффера.

849

Bonhoeffer and Wedemeyer, Cell 92. С. 225.

850

Riebling, Church of Spies. С. 1. 9 февраля 1951 года Мюллер давал показания на суде Хуппенкотена и заявил, что тот заслужил «большое уважение», когда выиграл пари у тюремного охранника — «он сумел повалить его с помощью приема джиу-джитсу».

851

Müller, Nazi Spymaster. С. 246–247. В книге приводится немецкий источник, где содержится Приложение 1 к делу Кальтенбруннера, 21 сентября 1944 года: доклад комиссии Мартину Бормана от 20 июля.

852

Bonhoeffer and Wedemeyer, Cell 92. С. 226.

853

Manvell and Fraenkel, Canaris Conspiracy. С. 179; Fest, Plotting Hitler’s Death. С. 306. 27 мая 1945 года Йозеф Мюллер на допросе в контрразведке заявил, что видел список из 50 человек, имена которых назвал Гёрделер. В документе без даты из Национального архива (NARA: RG 226, entry A1–20, box 432; Boston Series No. 627) говорится: «Высокопоставленный немецкий чиновник заявил, что в январе 1945 года ему сообщили, что под пыткой доктор Карл Гёрделер назвал имена многих заговорщиков, принимавших участие в заговоре 20 июля… Доктора Гёрделера пытали, выдергивая ему ногти один за другим».

854

Bonhoeffer and Wedemeyer, Cell 92. С. 227.

855

Schlingensiepen, Dietrich Bonhoeffer, 1906–1945. С. 365. Зондереггер передал Бонхёфферу письма, написанные 19 и 28 декабря 1944 года и 17 января 1945 года.

856

Фрагменты из рождественского письма Бонхёффера: Bonhoeffer, Letters and Papers from Prison, 1972 ed. С. 419; Bonhoeffer and Wedemeyer, Cell 92. С. 227. Письмо Дитриха Бонхёффера Марии фон Ведемейер от 19 декабря 1944 года.

857

Fred West, «A Good Man in a Very Bad Time». Washington Post. 29 июля 1990 года.

858

Moltke, Letters to Freya. С. 394. Письмо Мольтке 28 декабря 1944 года.

859

Там же. С. 398. Одному из пятерых обвиняемых, Ойгену Герстенмайеру, смертный приговор заменили на семь лет каторжных работ.

860

Moltke and Moltke, Last Letters, 338.

861

Один из заговорщиков 20 июля, политик Ойген Больц, был казнен на гильотине 23 января. В кабинете канцлера Гёрделера он должен был стать министром культуры.

862

Bonhoeffer, Letters and Papers from Prison, 1972 ed. С. 401–402. Письмо Дитриха Бонхёффера родителям 17 января 1945 года.

863

Bonhoeffer and Wedemeyer, Cell 92. С. 230. Это то же письмо от 17 января, но в другом переводе. В нем есть и то, что не вошло в письмо, опубликованное в книге Bonhoeffer, Letters and Papers from Prison, 1972 ed. В обеих публикациях имеются цензуры.

864

Там же. С. 230.

865

Там же. С. 240. Детали предоставлены Рут-Алисой фон Бисмарк, старшей сестрой Марии.

866

Bethge and Bethge, Last Letters of Resistance. С. 63.

867

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 586.

868

Bethge, Dietrich Bonhoeffer, 929.

869

George Axelsson, «Berlin’s Victims Buried in Streets». New York Times. 9 февраля 1945 года.

870

Bonhoeffer, Letters and Papers from Prison, 1972 ed. С. 403. Письмо Карла Бонхёффера Дитриху Бонхёфферу от 7 февраля 1945 года.

871

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 915.

872

Там же. С. 915.

873

Bonhoeffer and Wedemeyer, Cell 92. С. 234.

874

Там же. С. 235.

875

Bonhoeffer, Letters and Papers from Prison, 1972 ed. С. 404. См.: письмо Паулы Бонхёффер от 28 февраля 1945 года.

876

Zimmermann et al., I Knew Dietrich Bonhoeffer. С. 228–229; воспоминания Фабиана Шлабрендорфа.

877

Schlingensiepen, Dietrich Bonhoeffer, 1906–1945. С. 369.

878

Stephanie Kirchner, «How Hitler Would Have Rebuilt Berlin». Time. 24 марта 2008 года.

879

Best, Venlo Incident, 189–190.

880

Bethge and Bethge, Last Letters of Resistance. С. 68. Письмо Ганса фон Донаньи Кристине фон Донаньи от 27 февраля 1945 года.

881

Агент американской контрразведки делал заметки на процессе Хуппенкотена 1951 года. Согласно этим заметкам (CIC 53), Хуппенкотен 5 февраля 1951 года показал, что дело Донаньи было возвращено Зондереггеру во второй половине февраля 1945 года. Франц Зондереггер был вызван в суд во время выступления доктора Альбрехта Титце (6 или 7 февраля 1951 года). Согласно тем же заметкам, он 20 февраля 1945 года допрашивал Донаньи. NARA: RG 0319, entry A1 134‐B, box 321, «Huppenkothen» file, XE002537.

882

Bethge and Bethge, Last Letters of Resistance. С. 64–65. Письмо Ганса фон Донаньи Кристине фон Донаньи от 25 февраля 1945 года.

883

Там же. С. 71. Письмо Ганса фон Донаньи Кристине фон Донаньи от 8 марта 1945 года.

884

R. Reynolds, A Call for Conscience. С. 128.

885

Sifton and Stern, No Ordinary Men. С. 125.

886

Детали событий 28 марта 1945 года взяты из английского перевода книги Der Shattermann: Tagebuchaufzeichnungen, 1938–1948. Это военный дневник Рут Андреас-Фридрих (Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1949), переведенный автором. Кроме того, использованы письменные воспоминания Гарольда Пёльхау о похоронах, предоставленные автору Гарольдом Пёльхау-младшим.

887

Этот налет, согласно дневнику Андреас-Фридрих, произошел 22 марта. Тела женщин были обнаружены в развалинах спустя два дня.

888

О Ральфе Ноймане см.: «Воспоминания о моем детстве в Германии, 1926–1946», Мемориальный центр немецкого Сопротивления, 2006. С. 33. URL: www.gdw-berlin.de/fileadmin/bilder/publikationen/publikationen_in_englischersprache/2006_Neuman_eng.pdf.

889

Письменные воспоминания Гарольда Пёльхау, предоставленные автору Гарольдом Пёльхау-младшим.

890

Jerje Granberg, «5,500,000 in Berlin Face Siege Chaos». New York Times. 23 февраля 1945 года.

891

Информация из телефонного интервью и электронной переписки автора с Гарольдом Пёльхау-младшим в июне 2021 года.

892

Дневниковая запись Рут Андреас-Фридрих. 20 октября 1944 года.

893

Best, Venlo Incident. С. 189.

894

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 921–922.

895

Там же. С. 927.

896

Там же. С. 927.

897

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 590–591; Manvell and Fraenkel, Canaris Conspiracy. С. 288. См. также: показания Франца Зондереггера 12 февраля 1951 года (там хранятся 12 томов дневников Канариса по 80–200 страниц каждый) на суде над Вальтером Хуппенкотеном, обвиняемом в убийстве и пытках заключенных. NARA: RG 0319, entry A1 134‐B, box 321, «Huppenkothen» file.

898

R. Reynolds, A Call for Conscience. С. 130.

899

Заметки корпуса контрразведки о показаниях Альбрехта Титце на процессе Вальтера Хуппенкотена 6–7 февраля 1951 года. NARA: RG 0319, entry A1 134‐B, box 321, «Huppenkothen» file. Титце сообщил, что в полночь дал Донаньи 0,3 грамма люминала и велел помощнику дать ему еще 0,2 грамма через два часа. Кроме того, он передал Донаньи капсулу морфина на случай, если тот решит покончить с собой.

900

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 925. Титце сразу же записал все, что было сказано в тот день. Альтернативный перевод см.: Bethge and Bethge, Last Letters of Resistance. С. 76.

901

Резюме заметок, сделанных агентом корпуса контрразведки на суде над Хуппенкотеном 23 января 1952 года. С. 16, 63. Зондереггер давал показания 12 февраля 1951 года, NARA: RG 0319, entry A1 134‐B, box 321, «Huppenkothen» file, XE003856.

902

CIC «Summary of Information». С. 53, показания Торбека на суде над Хуппенкотеном 12 февраля 1951 года, NARA: RG 0319, entry A1 134‐B, box 321, «Huppenkothen» file, XE003856.

903

Показания Торбека 12 февраля 1951. С. 55.

904

CIC «Summary of Information». С. 38. Показания датского подполковника Матиаса Лундинга на суде над Хуппенкотеном 9 февраля 1952 года. Лундинг сидел в соседней с Канарисом камере и слышал, как он вернулся в воскресенье «около полуночи», а «примерно» в шесть утра в понедельник его забрали на казнь. NARA: RG 0319, entry A1 134‐B, box 321, «Huppenkothen» file, XE003856.

905

Höhne, Canaris: Hitler’s Master Spy. С. 595. В книге Manvell and Fraenkel, Canaris Conspiracy на с. 270 послание несколько отличается.

906

В Marsh, Strange Glory. С. 391, процитирован немецкий источник — статья из газеты Muenchener Merkur от 30 ноября 1949 года, NARA: RG 0319, entry A1 134‐B, box 322, «Huppenkothen» file, XE003856.

907

Bonhoeffer, Letters and Papers from Prison, 1972 ed. С. 306. Письмо Дитриха Бонхёффера Эберхарду Бетге от 21 мая 1944 года.

908

Подробнее см. URL: https://cryptocellar.org/Flossenbuerg/Huppenkothen.html.

909

Показания Зондереггера на суде над Хуппенкотеном 12 февраля 1951 года. По его словам, Донаньи казнили 9 апреля.

910

Meding, Courageous Hearts. С. 13. Работник обозначен как «герр Пипперт».

911

«Himmler Tried to Get Rid of the Human Evidence». New York Times. 6 марта 2007 года.

912

Точное число «особых» заключенных неизвестно. В статье Петера Хубера «‘We, Hostages of the SS’: A Bus Ride into the Unknown» (Die Presse, 10 апреля 2015 года) названо число «порядка 130». В статье «Nice Weather» (Der Spiegel, 20 февраля 1967 года) — 137. В Sayer and Drumfeld, Hitler’s Last Plot — 139. В Best, Venlo Incident — 150. В Википедии — 141 (URL: https://en.wikipedia.org/wiki/Transport_of_concentration_camp_inmates_to_Tyrol).

913

Lilian Mowrer, Journalist’s Wife. New York: William Morrow, 1917. С. 309.

914

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 930. См. также: Cornelius Ryan, The Last Battle. New York: Pocket Books, 1967. С. 415–418.

915

Неизвестно точно, как Бонхёфферы и Мария узнали о смерти Дитриха Бонхёффера.

916

Bethge and Bethge, Last Letters of Resistance. С. 77. Редакторы считают, что письмо было написано в июле 1945 года, хотя август кажется мне более вероятным.

917

Bethge, Dietrich Bonhoeffer. С. 931.

918

Там же. С. 933. Письмо Карла Бонхёффера Паулю Йоссману в Бостон отправлено в октябре 1945 года.

919

Там же. С. 929.

920

Электронная переписка автора со специалистом по Бонхёфферу, Викторией Барнетт, 14 октября 2021 года.

921

Труды Бонхёффера были опубликованы в 25 странах. Я получил список 23 февраля 2022 года от Стефена Гроссешаллау из отдела контрактов и роялти издательства Penguin Random House Verlagsgruppe GmbH, Германия, Мюнхен; в другом письме от 23 февраля помощник редактора Гундрен Кригер сообщила, что труды Дитриха Бонхёффера были переведены «почти на тридцать языков».

922

Цитаты Даллеса взяты из расшифровки стенограмм слушаний. См. также: сообщение без названия Роберта Парри (Associated Press, 24 декабря 1982 года) и статью без названия Хуана Х. Уайта (United Press International, 29 сентября 1982 года).

923

Замечания Даллеса на частном приеме в Вашингтоне в честь Американского комитета помощи выжившим участникам немецкого Сопротивления 15 апреля 1948 года. NARA: RG 226, entry 224, box 203.

924

О кодовых именах Отелло и Фиделио см.: доклад агента корпуса контрразведки Б. Дж. Горби 31 декабря 1947 года, NARA: RG 0319, entry A1 134‐B, box 322, folder 003856.

925

Доклад 24 октября 1945 года, CIC, приводится в: Kevin Conley Ruffner, history staff, CIA, Eagle and Swastika: CIA and Nazi War Criminals and Collaborators (2003). С. 33. URL: https://cryptome.org/2016/01/cia-nazi-collaboration.pdf.

926

Доклад 4 августа 1948 года, NARA: RG 0319, entry A1 134‐B, box 322, folder 003856.

927

Manfred Goertemaker and Christoph Safferling, «The Rosenburg Files: The Federal Ministry of Justice and the Nazi Era». Federal Ministry of Justice and Consumer Protection, 2017. С. 15–17.

928

Barbara Lee Kerney, «A Theology of Friendship». PhD diss., Durham University, 2007. С. 183.

929

Переписка автора с Викторией Барнетт 12 июля 2021 года. Барнетт знает, что фотографий Бонхёффера с Ведемейер нет. Переписка автора с берлинским журналистом Винфридом Майером 15 декабря 2021 года. Майер, который написал книгу об «Операции 7», никогда не видел подобной фотографии и считает, что «таких снимков нет».

930

Некролог Марии фон Ведемейер-Веллер. New York Times. 17 ноября 1977 года.

931

Из документального фильма 1967 года «Портрет Гарольда Пёльхау: Священник в движении Сопротивления», созданного мюнхенской студией Bayerischen Rundfunks.

932

Переписка автора с Гарольдом Пёльхау-младшим 18 октября 2021 года.

933

Переписка автора с Винфридом Майером, автором книги об «Операции 7», 11 ноября 2021 года. Майер сообщил также информацию о переезде семьи Донаньи в Виндах-бай-Ландсберг-ам-Лех в октябре 1945 года, а также об их переезде в Мюнхен в ноябре 1946 года с помощью Йозефа Мюллера. 2 ноября 2021 года автор переписывался с Кристофом фон Донаньи, чтобы уточнить информацию.

934

Leibholz-Bonhoeffer, Bonhoeffers. С. 35–36. После войны Кристина находилась в депрессии и «болела». 2 ноября 2021 года автор переписывался с Кристофом фон Донаньи, и он написал: «Она жила в тоске и печали до самого смертного часа». См. также: Jeremy Eichler, «Recalling the Life and Struggle of Hans von Dohnanyi». Boston Globe. 2 октября 2013 года. В этой статье Кристоф фон Донаньи говорит, что война «разрушила» жизнь его матери.

935

Sifton and Stern, No Ordinary Men. С. 132. Они цитируют книгу Marikje Smid, Hans von Dohnanyi, Christine Bonhoeffer: Eine Ehe im Widerstand gegen Hitler. Guetersloh: Guetersloher Verlagshaus, 2002. С. 474. Книга Шмидт написана на немецком, но Сифтон и Стерн приводят цитату по-английски. Я взял на себя смелость сформулировать текст по-своему.

936

По корабельной документации, Кристоф фон Донаньи прибыл в Нью-Йорк на корабле «Куин Элизабет» 11 октября 1951 года.

937

Телефонное интервью автора с Кристофом фон Донаньи 31 июля 2018 года и переписка с ним 7 июля 2021 года.

938

Уильямс Т. Трамвай «Желание». Пер. с англ. В. Неделина.

Content

Том Дункель
ЧЕРНАЯ КАПЕЛЛА
Детективная история о заговоре против Гитлера

1 Дома и за рубежом

2 Послевоенный туман

3 Шум и ярость

4 Церковь и лишение гражданства

5 Опасная ситуация

6 «Мышление на крови»

7 Я пишу, я говорю

8 Паства под рукой моей

9 Партийный праздник

10 Враги государства

11 Переступив черту

12 Дорогая милость

13 Совещания и перестановки

14 Балансирование на грани

15 «Покажите, что вы настроены решительно»

16 Большая сделка

17 Выходные на природе

18 Зонтичная дипломатия

19 Чешская игра

20 «Какая жалость»

21 Бог и страна

22 Тихая гавань

23 Маленький грек

24 Переодеты, чтобы убивать

25 Уродство зла

26 Пытайтесь, пытайтесь снова

27 Неудачи и взрыв

28 Последствия взрыва

29 Дожди и холод

30 Желтый план

31 Коричневые птицы и другие печали

32 Города мертвых

33 Расходный материал

34 Информатор

35 Печальные обстоятельства

36 Видеть звезды

37 Летняя гроза

38 Окончательные решения

39 Война и любовь

40 Шпионы повсюду

41 Казнь нации

42 Точки невозврата

43 Особое отправление

44 Лицом к музыке

45 Битва с драконом

46 Нечто очень плохое

47 Секреты и выживание

48 Сигналы

49 Солнце и тени

50 Огонь и дым

51 Белые рыцари

52 Время ожидания

53 Последняя соломинка

54 Спасение душ

55 Бактерии и война

56 Концерт «капеллы»

57 Пиковое положение

58 Одна неделя

59 Хранитель

60 Никакой жалости

61 Потерян и найден

62 Домашняя тюрьма

63 Бомбы на день рождения

64 Бухенвальд

65 Неопределенная жизнь

66 Бомбардировки и бегство

67 Дорога в никуда

68 Гром среди ясного неба

69 Флоссенбюрг

70 Дороги и пути

Благодарности

Принятые сокращения

Библиография

Выходные данные

Примечания