Диана Чайковская

По волчьим следам

© Чайковская Д., текст, 2024

© ANNAISE, иллюстрации, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Пролог

1.

– Лебедин мой, лебеди-ин, – протяжно завыли девки у порога, да так звонко, что Маржана чуть не уронила каганок. – Лебедь белый-молодо-ой[1]…

Хоть их Зофья и шла за Бохдана по любви, а всё равно мать позвала голосистых кметок да старых плакальщиц, чтобы повыли как следует и проводили молодую в иную жизнь. Пока те поливали слезами порог, Маржана и Любашка вертелись вокруг сестры и причёсывали её волосы, вплетая в них багряные ленты, подаренные Бохданом, и тонкую рыболовную сетку, что защищала каждую молодицу от сглаза.

– То Бохдан велича-аетсяа-а, – выло у окна. – Лебедин мой, лебеди-ин…

Свадебное платье лежало на постели. Удивительное дело: все украшения должен был принести жених, в то время как невеста – выткать платье задолго до свадьбы.

– Лебедь белый-молодо-ой…

– Слышать их не могу! – фыркнула Маржана, отбросив в сторону гребень. – Уж какой день подряд воют!

– Ну потерпи уж! – скрипнула зубами Зофья. – Мне и так недолго осталось!

Маржана вздохнула и продолжила расчёсывать пшеничные космы сестры. Ей не нравилось всё: плакальщицы у порога, свадьба перед самым концом войны, а ещё – то, что коровы не доились полседмицы и стояли пустые, не давая ни капли молока. Самое время подумать, что в деревне завелась новая ведьма, но стоило взглянуть чародейским взглядом – как нет, не было рядом ворожбы, никто не колдовал, кроме неё самой.

Если бы мать узнала, наверняка бы закричала и потащила за волосы к осине, мол, вот твоё деревце, обнимай да скидывай ворожбу, а то худо будет. Зофья и Любашка – то две берёзоньки, ладные да послушные, только с Маржаной не ладилось, хотя она старалась.

А все потому, что по деревне гулял слух о том, как волхв предсказал ей когда-то: при княжении Мораны родит их мать получеловека, полузверя, который навлечёт беду на целое воеводство. Следующей зимой на свет появилась Маржана, прямиком на Карачуна, когда всюду жгли костры, носили вывернутые кожухи, рядились в маски, сливаясь с навями. Гул, смех и песни заглушали крики матери, что плакала от боли в бане и просила побольше тёплой воды да пшена с полынью – чтобы отпугнуть нечисть и позволить богам благословить младенца.

Когда роды закончились, раздался волчий вой вдали. Пронзительный, пробирающий до костей. Веселье стихло, захлопали ставни. Перепуганные люди спрятались в горницы и сидели, задвинув заслонки печи и сжимая в руках полынные, еловые ветки да самодельные обереги из ниток. Страх заполонил их сердца, а позже сменился обидой за испорченный праздник. Досталось, конечно, Маржане, больше винить было некого.

Потому мать на неё злилась. Била кочергой за проделки и мечтала выдать замуж. Конечно, первой на очереди была Зофья, и только после – Маржана. Любашке предстояло идти последней, хоть та и первой нашла себе жениха.

– Лебедин мой, лебеди-ин, лебедь белый-молодо-ой!..

Какая гадость! Маржана с облегчением доплела косу и, оставив Зофью переодеваться, выскользнула через сени во двор, где собрались зеваки, а оттуда – за избу к хлеву. В коровнике было подозрительно тихо. Уж не померла ли их Марыська? Маржана взглянула внутрь – нет, живая. Корова стояла и ровно дышала, но взгляд у неё был какой-то пустой, словно… Словно ворожили совсем рядом. Вот ведь загадка!

Маржана хотела подойти поближе и осмотреть скотину, но её окликнула Любашка. Пришлось закрыть дверь и повернуться к сестре.

– Чего ты такая кислая ходишь? – та взглянула косо и тут же недобро прищурилась. – Али жених сестрицын по сердцу пришёлся?

Ах, конечно. Она всегда отчего-то боялась Маржаны и вечно следила за ней, вынюхивала, словно голодная псина, жаждавшая хозяйской ласки. Вот только их мать всегда больше всех любила Зофью, а Любашку – так, нет-нет, да пригладит, а после прогонит. А та стелилась, лезла, жаждала материнской ласки и похвалы, настолько, что готова была очернить другую сестру или ещё кого. Вот и доставалось Маржане, «волчьему отродью».

– Не мели небылиц, – она поморщилась. – Обождать нельзя было? Война седмицу назад закончилась, лихое время для свадеб.

– В нашем-то воеводстве давно спокойно, – отрезала Любашка.

– Ага, и коровы просто так не доятся, – Маржана покачала головой и пошла обратно в избу.

Там уже загнали Зофью за печь и готовились к приходу Бохдана вместе с его дружками – сальными проходимцами. И что только сестра нашла в нём? Косая сажень, руки как две дубины, а щёки такие, что лицо в печь не влезет. Багряный кафтан, расшитый пояс, сафьяновые сапоги? Но жить-то Зофье не только с сапогами и большими скрынями, а гордый нрав мог обернуться бедой, как это уже бывало много раз.

Маржана тяжело вздохнула. Ну и ладно, пусть идёт, лишь бы по любви, чтобы не приходилось плакать и жалеть о том, что спрятала волосы под платком раньше времени.

2.

Чонгар долго всматривался в лицо мёртвого Агнеша, пока, наконец, не решился и не завязал ему глаза белой лентой, чтобы никто не похитил дух и чтобы тот добрался до иного мира.

Агнеш не должен был идти на эту войну, не должен был воевать за чужое воеводство и слушаться сотника, который приказал ему сражаться в первых рядах, несмотря на раненую руку и кривой меч, сломавшийся в очередном бою. Чонгар просил поменять их местами, но нет: «Приказ великого князя».

«Ты ведь не ослушаешься его и не станешь смутьяном, как наши враги?»

Чуда не случилось. Боги не защитили Агнеша. Чонгар долго кричал так, будто ему самому всадили меж рёбер меч, трясся возле мёртвого тела, пока все вокруг праздновали победу – пировали днями и ночами, кричали восторженно и обнимали продажных девок.

Чонгар ушёл, забрав с собой тело Агнеша и страшную клятву. Он похоронит младшего брата и вернётся, чтобы отомстить – убить их сотника и отнять у великого князя самое дорогое. Он не был мягкотелым, и всё же сердце разрывало от боли.

Они ели с одной миски, купались в одной реки и даже делили исподние рубахи, а, став старше, болтали всякое про девок и вместе ходили подсматривать за ними на речку. Чонгар любил Агнеша сильнее, чем любой хлопец – свою суженую. Из одной крови, из одной плоти, из одного рода.

Там, на бойне, он хрипел, полулежал рядом с младшим братом. Сначала Чонгар молил богов защитить его, затем – воскресить, а теперь – помочь ему в мести или хотя бы не мешать. Если надо, он посеет смуту похлеще прежней и утопит в ней целое воеводство, а то и несколько. И оно будет того стоить.

– Надо унести тело, а затем всё засыпать зерном, – отозвалась знахарка. – И дорогу услать крапивой и колючками.

– Да, – кивнул Чонгар.

И всё же отпускать Агнеша было тяжело. Мужики понесли его тело к погребальному костру. Знахарка дождалась, пока Чонгар покинет избу, затем начала рассыпать просо по полу. Так уж было заведено: чтобы Смерть не проникла в дом, приходилось отгонять её Жизнью.

Остальное Чонгар помнил смутно. Он тащился к погребальному костру, тяжело ступая, пытался в последний миг схватиться за Агнеша, но его оттащили мужики, рыдал, бил кулаками землю, а после… После Чонгар сидел у трактира и пил палёную воду без всякой закуски. Да, пришлось очиститься пламенем, чтобы его не приняли за вестника Смерти, согреть руки у обычного костра, как велела знахарка.

От пустоты в груди становилось больно. Чонгар пил ещё больше, и плевать, что болит живот, что и так кружится голова… Плевать. Плевать. Плевать.

Он потерял половину себя и он вернёт её, когда прольёт чужую кровь, умоется ею и оживёт – так, как оживал Хорс после червонного заката и непроглядной ночи.

3.

Сколько раз братья говорили Томашу: «Не бегай по воеводствам просто так, не отходи далеко от княжеского терема». Даже гридней приставляли, которые ходили за ним след в след, словно псы.

Только Томаш – свободолюбивый волк. Как и его братья, Кажимер и Войцех, он с малолетства познал оборотничество и смог перекидываться зверем. Каждый из них уходил в лес с бараном под рукой, приносил жертву Лешему, за что тот открывал тайную тропку и приводил княжеских сынов в волчье логово. Там обитали оборотни и старые волки, что знали людской язык, но не имели человеческой души.

Это был старый уговор, который заключил их род с волчьим. Оборотни давали чародейскую силу, знания, удачу, но если ребёнок не мог одолеть зверя изнутри, то он терял разум, превращался в волка и оставался жить в стае. Подобное случилось с их дядькой Михлой. Он ушёл в лес, превратился в волка, но не смог перекинуться обратно.

За счёт таких неудалых оборотней укреплялся волчий род. Свежая людская кровь, как-никак.

Но Кажимеру, Войцеху и Томашу повезло. Наверное, ему – чуть меньше, ведь лес и путешествия манили несказанно. Оттого Томаш постоянно сбегал, не слушался братьев. Сперва он бродил по окрестностям и возвращался под утро, а когда понял, что его однажды просто не выпустят, то заранее запрятал кошель с деньгами, простецкую одеж-ду, а затем перевернулся и убежал в соседнее – Приозёрское – воеводство.

Жаль, конечно, что волки, а не медведи – вот где всё величие! Лесной царь часто бродил по окрестностям в этом облике или оборачивался стариком в медвежьей шкуре. И немудрено: в любой части Звенецкого княжества уважали и почитали медведей побольше, чем волков.

Вот и теперь проголодавшемуся Томашу приходилось прокрадываться в чужой хлев и лакать коровье молоко по ночам, пока спали хозяева. Он не мог просто войти в дом, иначе Кажимер и Войцех сразу узнали бы и прислали гридней. И всё – здравствуй, неволя и терем с охающими нянюшками. Одним словом – тьфу, как говорили дворовые девки.

Напившись коровьего молока, Томаш отсыпался в перелеске. В конце зимы весь люд сидел в избах и грелся, да и охотиться на волков было запрещено. Это всё равно что убить медведя, а убить медведя – как оскорбить хозяина леса.

Звериными ушами Томаш слышал шум и понимал: собирались справлять свадьбу. Интересно, каково оно у деревенских? Тоже празднуют по три дня, разводят и сводят жениха с невестой, пока, наконец, не случается первая ночь? Вот бы поглядеть!.. Недолго думая, он сорвался с места и побежал между деревьями, собираясь хоть одним глазком взглянуть на невесту и жениха…

I. Чужая шкура

Сказал бы словечко, да волк недалечко

Народная пословица

1.

Зофью возили по всей деревне с песнями и плясками. Ещё бы – каждый должен был знать, что девка выходит за кузнеца Бохдана, а кузнец – всё равно что купец в их Горобовке. Трудится много, в дар получает не только железо, но и ткани, шкуры, рушники, зерно. От голода не перемрут, да и в избе лад будет.

Маржане хотелось верить и поддаться всеобщему веселью, но думы в голову шли другие. Купцы-то сидят за городскими стенами, носят кафтаны с вышивкой каждый день, а не по праздникам, а дочки их не держат в руках ничего тяжелее иголки с ниткой. Пожелай мать выдать Зофью за купца, отправила бы в город на смотрины. Но кто её послушает-то?

Маржана скучающе смотрела на отдалявшуюся телегу. Молодых везли к капищу, что стояло у перелеска. Там их благословят боги, а после Зофья войдёт в избу Бохдана и станет там хозяйкой, частью другого рода. Интересно, будет ли она вспоминать сестёр и детство? Прошлая жизнь не такая уж и далёкая – только выйди к кринице, оглянись – увидишь избу и мать. Эх, лишь бы не жалела.

Маржана не пошла с остальными, решив вернуться и проверить Марыську. С сестрой всё было ясно, а вот с коровой… Боги-боги, она отворила хлев и застыла на месте, не зная, что делать. Не ведьма, не чародейка ходила к Марыське в гости, а самый настоящий волк, а точнее – волколак, коих в воеводстве не водилось уже давно.

Зверь заметил её и вылез из-под коровы, слизывая с морды капли молока. Маржана растерялась, не зная, как быть. Прогнать? Нельзя ведь, иначе на них обрушатся великие беды.

– Господарь, – обратилась к нему Маржана, – чем мы обязаны тебе?

Волколак повёл ухом и фыркнул. Что ж, теперь не нападёт, не после того, как Маржана заговорила с ним.

– Вес-село в вашей Горобовке, – отозвался он. – Очень вес-село. Хочу погос-стить здес-сь какое-то время.

– Гости, господарь, – кивнула Маржана. – Но можешь ли ты не трогать нашу корову?

Волколак призадумался. Сердце бешено забилось в груди, а страх подкатывал к самому горлу, но Маржана, сжав кулаки, отгоняла его как можно дальше, мысленно повторяя, что всё обойдётся и незваный гость не загрызёт их всех.

– Ос-ставляй в перелес-ске крынку с молоком и нес-сколько яиц, – наконец произнёс волколак. – Этого будет дос-статочно.

– Благодарствую, господарь! – Маржана низко поклонилась и вышла из хлева, оставив дверь распахнутой.

С большим облегчением она вбежала в сени и дрожащими руками скинула сапоги. Волколак! Настоящий! В их Горобовке! Никто не поверит ей на слово, а приманивать перевёртыша было себе дороже. Тем более, она не знала настоящего облика.

Поговаривали, будто в серых волков обращались все в княжеском роду. Они могли говорить по-людски и даже сопровождать Лешего на разные пиршества. Но где их Горобовка и где – Звенец, столица княжества? Да и кто вообще променяет жизнь в тереме на скитание по лесам и хлевам? Нет, то не мог быть княжич или его сподручные – наверняка в ком-то из местных открылся чародейский дар. А может, то был пропавший дитятя, которого пощадил лес и вскормили волки?

Маржана только-только уняла дрожь, как из-за порога показалась заплаканная Врацлава. Проводив старшую дочь в иную жизнь, она собиралась успокоиться, смириться с потерей, а затем заняться Маржаной.

– Всё, – мать уселась за стол. – Справили. Нет больше нашей Зофьюшки!

– Так будет лучше, – она вздохнула. – А ты, – Врацлава взглянула с прищуром, – за кого пойдёшь?

– Не знаю, – Маржана пожала плечами и, боясь гнева матери, тут же добавила: – Кого выберешь, за того и пойду. Лишь бы ладный был.

Та удовлетворённо хмыкнула.

А действительно: за кого она пойдёт, если никто не мил? Сказать правду – всё равно что опозорить мать и получить оплеуху. Маржана много раз думала о побеге, но постоянно – со страхом. Как она будет жить без родного хозяйства? А что скажут люди о молодице, что всюду ходит одна? Впрочем, это-то можно решить вдовьим платком.

– Дай только подумать годик, – попросила Маржана. – Может, и сама выберу.

– Дождёшься от тебя, как же, – проворчала мать. – Но так уж и быть: думай. А если к следующей весне не придумаешь, то пойдёшь за первого встречного.

– Да, – согласилась она. – Благодарствую, матушка.

С замужеством как-нибудь решится. Куда больше Маржану занимал волколак. Кто он? В их Горобовке не могло быть человека с комком звериного меха на шее, а без него – хоть княжич, хоть воевода, хоть кмет, хоть простой мужик – не мог обернуться зверем. Не могло быть договора без печати.

Поговаривали, будто князья носили свой мех в золотом кольце и через него обращались. Для снятия шкуры требовалось перевернуться через кольцо и удариться оземь. Но их волколак… Судя по всему, он долго пробыл в зверином облике и не собирался превращаться в человека. Значит… О, Маржана так удивилась догадке, что чуть не хлопнула себя по лбу!

Да, добрый человек не стал бы долго скрываться – значит, ей не повезло встретить чародея или смутьяна, который выжил благодаря шкуре. После войны их осталось не так много – большую часть истребили, а остальные разбежались по воеводствам в страхе.

В любом случае их волколак прятался, и Маржане не следовало говорить с ним о людском облике, да и вообще – с перевёртышами лучше быть осторожнее, иначе те клыками оборвут нить жизнь и вложат её в холодные руки Мораны.

2.

Чонгар с грохотом поставил кружку на стол и, сглотнув ком в горле, проговорил:

– Ещё!

Он пил много и долго, перестал ходить в баню с остальными и умываться поутру. Неудивительно, что подавальщица поморщилась, но кружку всё же наполнила.

– Сколько можно вливать в себя брагу? – девка взглянула на него и покачала головой. – Скоро ведь милостыню будешь просить.

– Тебе какое дело? – буркнул Чонгар. – Я же не в долг пью.

– Да такое, что, – она осеклась, затем пододвинулась ближе и зашептала: – Послушай, не доведёт тебя брага до добра, уж я-то знаю. Ты ведь хороший мужик, работящий, да ещё и колдунствовать можешь вроде как. Чего тут пропадаешь?

Перед глазами промелькнуло лицо Агнеша. Чонгар отвернулся. Что ещё держало его на этом свете, помимо хорошей браги? Месть? Но где он, а где – великий князь! Можно было забраться в терем ночью или нанять убийц и… Нет, не насытится Чонгар быстрой смертью врага. Князь заснёт и отправится к предкам, обретёт покой, а он останется и продолжит бродить по свету опустошённый.

Его размышления прервали княжеские витязи. Не двое, а целый десяток во всеоружии, с щитами, мечами у золотистых поясов. Широко распахнув дверь, они подошли к трактирщику. Чонгар напрягся. Ему нужно было услышать разговор.

– Перевёртыш… волколак… Он должен бродить где-то здесь.

– Не видывал, – забормотал трактирщик. – Велесом клянусь, не видывал.

– Ты понимаешь, кого мы ищем? – зашептали в ответ. – Тебе хорошо заплатят – золотом, лишь бы это был, – голос стал ещё тише, настолько, что Чонгару пришлось вытянуться, – Томаш…

Томаш Добролесский, ну конечно! Младший брат великого князя Кажимера! О нём ходили слухи ещё во время смуты, когда гридни переворачивали всё вверх дном, ища сбежавшего княжича. Не сиделось ему отчего-то в родном тереме, отчего – Чонгар не знал, но сплетничали везде, сочиняя разное.

Помнится, в прошлый раз Кажимер так взбесился, что перед всем людом поклялся посадить Томаша на цепь, если тот осмелится сбежать снова. Видимо, сбежал, причём далеко, раз гридни добрались аж до глуши.

От страшной мысли Чонгар криво ухмыльнулся. Не-ет, не станет он забираться в княжий терем и дарить Кажимеру милосердную смерть. Великий князь не жаловал ни жену, ни собственных детей так, как младшего брата. Да и разыскать волколака ничего не стоит – надо лишь задавать правильные вопросы.

– А что, давно ли в наших землях объявлялись волки? – Чонгар заискивающе взглянул на подавальщицу.

– Ой не знаю, – залепетала девка, но стоило сунуть ей монету в ладонь, как тут же выпрямилась и сказала: – В Приозёрье поищи. Говорят, там коровы плохо доиться начали.

Значит – в Приозёрье! Чонгар допил брагу, расплатился и вышел на свежий воздух. Надо бы побриться, принять баню, прикупить доброго коня – и вперёд. Если то и впрямь Томаш, то он доскачет в саму Навь, лишь бы достать княжича и кинуть его голову в ноги Кажимеру. О, это будет невероятное удовольствие! Даже продажные девки не приносили ему такой радости, как мысль о столь жестокой и сладкой мести.

Уж кто-кто, а он почует оборотня за три версты! Да, он был паршивым чародеем, не таким сильным, как те, кто до сих пор состоял в княжеской дружине, но Чонгар умел чуять, и именно нюх поможет ему разыскать волколака.

3.

Деревенское капище не нравилось Томашу. Старый волхв едва поддерживал в нём огонь. Молодые поклонились каждому из идолов, затем девка сняла венок и бросила его в пламя. Жених же – кажется, Бохдан – оставил в капище зарезанного петуха вместе с десятком яиц и крынкой молока. Этого хватило, чтобы огонь разгорелся ещё сильнее и боги благословили их.

В княжеском роду делали иначе. Да, его родители и братья умасливали богов, но больше всего благодарили Велеса, ведь это его воля облачала их в волчьи шкуры и позволяла бродить по свету зверями. И Томаш чтил Велеса больше прочих, а ещё – Морану, когда наставало её время – беспощадное, тёмное, лютое, волчье. Весной же пили за Мать Сыру Землю, что не давала пропасть с голоду и питала всё княжество.

Наблюдая за вереницей зевак, Томаш вспоминал девку, которую повстречал в хлеву. Да, он пил коровье молоко, чтобы не пропасть с голоду, но теперь ему не придётся воровать, по крайней мере, в Горобовке.

Раз его заметили, он мог побежать дальше, только вот Томаш устал прятаться и хотел хоть немного передохнуть. Да и девка ему попалась на редкость спокойная и смышлёная – другая подняла бы шум на всю округу, а эта, вишь как, первой заговорила.

А ещё Томаш разглядел в ней чародейский огонёк. Этой искорки не хватило бы на сильную ворожбу, но девка могла бы стать хорошей знахаркой или стеречь пламя в капище.

«Наемся вдоволь, передохну, – решил Томаш, – а потом отправлюсь в другое воеводство».

В конце концов, княжеский терем далеко. Поначалу он бежал оттуда, не зная отдыха, а когда изголодался, то начал лазить по деревенским хлевам. К счастью, коровы здесь доились прекрасно и давали чудное молоко. Не обходилось и без бед, когда люд понимал, что где-то неподалёку рыскает перевёртыш, и Томашу приходилось пересекать целую гмину[2] и останавливаться возле дальней деревушки, до которой не долетели слухи.

За это время Томаш повидал много чудного, особенно ему понравились девки, что в исподних рубахах стояли у речного берега и заговаривали бурный поток, умоляя русалок и Водяного не холодить кожу, не топить мужиков и не зазывать к себе детей. В буйный поток они вливали квас и кашу, приговаривая, что отдают самое вкусное и сытное. Слышали ли их с той стороны? Томаш не знал. К зиме-то водяная нечисть часто засыпает, но находятся земли, где русалку можно увидеть и в лютый мороз. И чем больше певучих вод, тем возможнее это.

Приозёрский край был по душе ему куда больше родного. Здесь на одну версту приходилось два, а то и три водоёма: где-то журчал прохладный ручеёк, где-то звенела речка, где-то сходил лёд с озера. До чего же славно было пить свежую воду прямиком из источника! Он жадно лакал звериным языком и вслушивался в песню. Бледные русалки и утопленницы, которые проснулись совсем недавно, радовались уходу Мораны и зазывали Томаша к себе.

– Кровь с-слуги Велес-са вкус-сная, – шептали дочки Водяного. – Ос-ставшис-сь с нами, ты ни о чём не пож-жалееш-шь, волч-чонок.

Нет уж, Томаш хотел жить и чувствовать тепло, а не барахтаться под водой из года в год. Это не лучше терема, где ему подавали лучшую снедь и рассказывали сказки вместо последних вестей. Как будто держали за глупца. Кажимер обращался к Томашу снисходительно-ласково, дарил леденцы на палочках и предлагал полюбоваться садом, а сам уходил к боярам. Шутка ли – его, младшего княжича, даже не допускали к собраниям!

Нянюшка говорила, что Кажимер слишком любит Томаша и беспокоится за него. Великий князь не хотел бы, чтобы ярмо власти пало ещё и на плечи волчонка. Побегав по свету, Томаш понял: он ни за что бы не усидел на месте и не стерпел бы подобного обращения. Подумаешь, на четыре года младше – и что? Не такая уж большая разница.

У перелеска скакали огоньки. Духи подозвали Томаша поближе. Стоило ему ступить на тропку, как позади выросла целая вереница деревьев. Они чуть ли не доставали до небосвода и закрывали бледное солнце. Томаш понял: его звал лесной господарь. Но для чего? Любопытством оказалось таким сильным, что он побежал, втаптывая первоцветы в снег и уворачиваясь от колючих веток.

Тропа петляла и исчезала за спиной, отрезая путь назад. Деревья обступали его со всех сторон, не давая свернуть с пути. Томаш бежал вперёд изо всех сил, пока не оказался на просторной поляне с кумиром[3] Велеса посредине. Слева горел костёр. Возле пламени возились белые волки, догрызая остатки сырого мяса.

Давно они не показывались. Томаш уже и забыл, как выглядел старый Добжа – вожак стаи. Он сидел в стороне и не участвовал в общем пиршестве.

– Догадываеш-шься? – едва слышно спросит Добжа.

Томаш помотал головой.

– За тобой идёт С-смер-рть, – прошипел вожак. – Но мы помож-жем… поможем тебе…

Теперь волки окружили его и уселись, словно ожидая чего-то. Кумир Велеса полыхнул на миг, и Томаш понял: звериное тело больше не принадлежало ему. Волк внутри скалился. Он хотел есть, пить и пировать с братьями, а не шататься по деревням. Зверю не сиделось в княжеском тереме, городские стены сдавливали сердце, словно прутья.

Он хотел свободы – ветра, сырой земли под ногами и крови.

«Бегай с братьями, – звучало в голове. – Бегай, бегай, бегай, волк! Пляши со слугами Мораны и бегай вокруг медведя! Празднуй!»

Томаш угасал. Ему нужна была хоть какая-то нить. На ум пришли Кажимер и Войцех. Братья! Настоящие братья, не из стаи. Люди. Не волки.

«Не волки, не волки, – повторял Томаш, ухватываясь посильнее за нить. – Братья – не волки! Моя кровь… людская!»

И он выбрался.

Лес выкинул Томаша. Упав на замёрзшую землю, он перекинулся и стал человеком. На шее висело колечко из серебра, обрамлённое волчьим мехом – ещё одна нить. Она связывала его со звериной кровью и позволяла бегать на четырёх лапах. Правда, об одном Томаш совсем забыл.

Если слишком долго пробудешь волком, то зверь начнёт побеждать тебя, а лес позовёт ещё сильнее.

Ему оставалось лакать коровье молоко по ночам, пока спали хозяева. Он не мог просто войти в дом, иначе Кажимер и Войцех сразу узнали бы и прислали гридней. И всё – здравствуй, неволя и терем с охающими нянюшками. Одним словом – тьфу, как говорили дворовые девки.

Устав от тяжёлого испытания, Томаш провалился в сон. Холод убаюкивал его, и кажется, сама Морана медленно подползала поближе, чтобы забрать душу, которую он с огромным усилием вырвал из рук Велеса.

II. Сбитень, сговор и охота

Волк и больной с овцой управится

Народная поговорка

1.

Земля ещё не прогрелась толком. Рано было сеять и собирать травы. До весны оставалось всего ничего, но знал бы кто, как сильно Маржана устала от снега и холода. Те пробирались сквозь створки в горницу, когда затухала печь. Ох, и жутко становилось! Как будто нечисть трясла за руки и звала за порог.

Но время её заканчивалось. Горобовка почти оттаяла, вылезла из сугробов. Ещё две седмицы – и придёт пора сжигать чучело Мораны и печь блины.

Блины! Снедь! Перевёртыш! Маржана хлопнула себя по лбу. Умудрилась же забыть про волколака, которому обещала принести еды! А ведь надо, иначе загрызёт корову или человека. Не зря говорили: голодный оборотень – хуже любой напасти.

Наспех собравшись, она схватила корзину, положила в неё пирогов с мясом, затем накинула на плечи тулуп и забежала в курятник за яйцами. Дело оставалось за малым.

Волколак не соврал: их Марыська начала доиться на следующий же день. Но с этим плачем по Зофье Маржана совсем забыла о своём обещании. Теперь приходилось бежать к перелеску со всех ног, надеясь, что волколак её простит.

Только у самого перелеска Маржана замерла. Среди первоцветов лежал хлопец, причём голый и не из деревенских. А в руке… Боги-боги, меховое колечко, что светилось чародейской силой. Не так уж и удачлив был их волколак, раз оказался не в берлоге, а на морозе.

Маржана нагнулась и выхватила кольцо, чтобы спрятать под подолом. Если деревенские узнают в хлопце перевёртыша, то быть беде. Их часто выменивали у Велеса на щедрые дары, принося в жертву в капище. Вряд ли хлопцу того хотелось.

– На помощь! – закричала Маржана во весь голос. – Люд честно-ой!

Прошло меньше лучины, как к перелеску сбежалась вся деревня. Дружки Бохдана качали головами.

– В тепло его надыть!

– А у нас-то и знахарки нет, во беда!

– Отвезём на телеге к соседям? У них-то есть!

– Та что тут везти? Он уже не жилец!

– Вроде как ещё дышит. Так что, повезём?..

– Куда везти-то? У меня телега занята.

– И у меня тоже!

О, они могли препираться целый день. Маржана тяжело вздохнула, понимая, что получит за это от матери, но сдалась и произнесла:

– Ладно! Тащите к нам пока. Не помирать же ему на снегу, да ещё голым!

Хорошо, что волколаков не видели очень давно, настолько, что перестали верить. Куда проще предположить, что хлопца побили, ограбили и выбросили неподалёку от тракта, да и кольца у него не было, уж деревенские-то осмотрели хорошо.

Хлопца оставили на полатях. Домовой недовольно зафырчал и забился поглубже в печь. Не понравился ему незваный гость. А может, испугался чародейской силы. Маржана укрыла хлопца меховым одеялом, а сама полезла за мёдом. Хорошо бы ещё чеснока, да только… Переносят ли его волколаки? Нет, лучше не рисковать.

Маржана принялась варить пряный сбитень и завораживать воду:

– Как собаки гонят свою добычу, так и ты, водица, гони болезнь.

Она умела немногое – оставалось верить, что этого хватит. Не хотелось бы терять волколака – слишком ценный. Он наверняка вознаградит её за спасение и отдельно – за колечко. Ради этого стоило стерпеть и крики матери, и насмешки Любашки. Стоило о них вспомнить!..

– Что же ты, – покосилась сестра, – хлопца в дом привела?

– Какое там, – фыркнула Маржана, – всего-то спасла от мороза. Как оклемается, уйдёт на все четыре стороны.

– А до того мы будем его кормить-одевать, – произнесла мать. – Есть ли у тебя вообще голова на плечах?! Со свету меня сжить хочешь?!

Началось. Врацлава нависла над ней мрачной тучей и собиралась поколотить как следует, но хлопец громко застонал и попросить пить. Пришлось ей смягчиться и помочь.

– Колешь ты меня в самое сердце, Маржанка, – запричитала мать. – Без ножа режешь и замуж всё не идёшь…

– И мне выйти никак не даёт! – нашлась Любашка. – А у меня жени-и-и-их!..

Маржане оставалось лишь тяжело вздохнуть и уйти к себе. Нет, это мать с сестрой её со свету сживают, но тут никому не пожалуешься, разве что богам… Богам, да.

Маржана достала из-под подола кольцо, обтянутое волчьей шкурой, повертела его в руках, посмотрела на золотые отблески колдовской силы. Красиво как! Огоньки отплясывали в том блеске, и Маржана поневоле подумала: а что, если ей, хоть на чуть-чуть, на какой-то миг… Даже жаль, что то была не её клятва и не её шкура.

Она облизала сухие губы и ощутила во рту полынную горечь. Вот бы прикоснуться к этой силе, познать её нутром ненадолго, вдохнуть и заискриться самой. Наверное, простые люди не могли испытать подобной радости. Тяжело вздохнув, Маржана убрала кольцо подальше и постаралась изо всех сил забыть про него и не слышать ни воя, ни неясного скрежета внутри.

2.

Кольцо.

Оно звало его, кричало, шипело, звенело. Его второе сердце, его сущность и ключ к вольной жизни. Томаш не мог потерять кольцо и лишиться покровительства Велеса. Это всё равно что умереть.

Он широко открыл глаза, уставившись в потолок избы. Первое, что он ощутил – холод. Жуткий, пронзающий и мерзкий. Мороз шёл по коже от того, что не было кольца. Осознав это, Томаш вскочил с постели и осмотрелся.

Чёрная изба. Бедная, но ухоженная. В пылающей печи дремал Домовой. Пахло жаром, сбитнем и потом. У стола, прямиком напротив полатей, возилась девка. Ладная, с короткой каштановой косой, как будто бы срезала когда-то волосы. Стра-анно. А самое странное – то, что у неё в подоле находилось кольцо. Его кольцо.

– Отдай, – хрипло произнёс Томаш. – Верни…

Слабость сразила его раньше, чем он успела что-либо сделать. Девка подошла к печи, взглянула на Томаша и усмехнулась.

– Никогда не встречала такого красивого волколака.

– Вер-рни, – это был почти рык. Нехороший, предупреждающий.

– На, – она достала из-под подола кольцо, но не спешила отдавать. – Только пообещай мне кое-что.

– Что? – Томаш нахмурился. Он знал силу слова и не хотел разбрасываться клятвами. Особенно если девка захочет замуж.

– Научи меня, как добыть волчью шкуру, – чуть ли не прошептала молодица. – Пожалуйста, волколаче.

Что ж, это было проще.

– Ты можешь не выжить, – и Томаш даже не соврал. Простой человек не мог так просто прийти к Добже и потребовать волчью шкуру.

– И пусть, пусть, – она покачала головой. – Я всё стерплю, волколаче.

– Хорошо, – пришлось согласиться. – Если не струсишь, научу.

В тот же миг девка протянула ему кольцо. Получив назад своё сокровище, Томаш успокоился и с облегчённым вздохом свалился обратно.

– Меня, к слову, Маржаной звать, – послышалось снизу.

Что ж, значит, Маржана. Эх, знала бы она, что его кольцо стоило дороже, чем вся эта изба, а может, и деревня, и только потому, что из чистого серебра. Благословлённое лесом, обрамлённое в волчью шкуру, колечко открывало тайные тропы.

Однажды Томаш пойдёт по одной такой и не вернётся назад, как это делали его предки. Все князья на старости лет уходили к Добже. Их души… А куда отправлялись их души? К Велесу? Может, они становились его слугами навсегда? Этого Томаш не знал и вряд ли узнает, пока не состарится и не уйдёт сам.

Маржана ушла во двор. Из горницы выглянула другая девка, полнее и краше, с густой пшеничной гривой, пухлыми губами, а талия… Ох, загляденье!

– Чего рот разинул? – красавица хмыкнула. – С одной сестрой шашни крутишь, а теперь решил на вторую перескочить?

– Ещё чего! – Томаша аж перекосило от такой дерзости. Чтобы он – и с простой девкой?! С поганым, бедняцким родом, который живёт невесть гле и, наверное, даже не слышал о князьях! – Я её впервые вижу!

– Впервые видишь, значит, – она покачала головой. – Так я вам и поверила! Небось, давно уже сговорились, а? Ой, чуры[4], ой, что делается!

Сговорились, ещё как сговорились, да только иначе! Томаш чуть не рассмеялся. Да, он приведёт эту Маржану в стаю, но вряд ли девка выживет. Будет у Добжи новая волчица, может, волчат родит однажды.

– Думай как знаешь, – Томаш махнул рукой и отвернулся. – Да только помни, что твой злой язык однажды сослужит тебе поганую службу.

Он не угрожал, нет. Это было известно всем: что сеешь вокруг, то и пожинаешь спустя время. Вот девка, например, сыпала ядом и подслушивала за Маржаной, выискивая грязь. И ничего хорошего в будущем её не ждало.

Наверное, поэтому их род заключил сделку со слугами Велеса. Чтобы не потонуть в княжеской грязи, не захлебнуться людской кровью. Одно дело – когда ты уязвим со всех сторон и совсем другое, когда тебя не убить просто так, не прогневив богов. Тогда и пытаться бесполезно, ведь гнев Велеса – это мор. Всякая скотина ляжет мёртвой и не встанет. Что же тогда будут делать люди? Учиться у воронов и питаться падалью? Но у этого тоже была цена: вороны – слуги Мораны-Смерти, оттого им не страшно гнилое мясо.

В общем, Добролесских так просто не скинешь и не обидишь. Только боги могли покарать их род. Но что, если боги… О, что же волки говорили Томашу прежде, чем подвергнуть его испытанию?..

«За тобой идёт С-смерть…»

Он вздрогнул.

Томаша уже спасли, да и кольцо было при нём. Морана так и не подобралась к сердцу. Нет, здесь было что-то другое. Почему волки хотели взять его к себе, оставить в лесу? Могло ли…

Томаш осёкся и замер от страха.

Что, если Кажимер не зря собирался запереть его в тереме? Могло ли случиться так, что у Смерти Томаша были людские глаза и руки?

3.

Ворожба давалась тяжело и больно. Каждый раз перед глазами появлялось лицо Агнеша и накатывала вина. Почему Чонгар не защитил его? Почему не навёл морок на воеводу и не заставил прогнать Агнеша? Почему не гонял в детстве, не бил кулаками, вдалбливая чародейство силой? Если бы он постарался хоть немного, Агнеш остался бы в живых.

Это изначально было нелепо. Их призвали и заставили идти против своих же – тех, кто взбунтовался на очередной оброк и пожелал насильно отвести Кажимера в лес, чтобы его забрали волки.

Но смуту подавили. Месяц длилось сражение. Дружина Кажимера то побеждала, то отступала – и так было до тех пор, пока не прибыло подкрепление из соседних воеводств. Тогда великий князь победил. Но почему он не отправил калеку в дальние ряды? Агнеш ведь был совсем мальчишкой и не умел плести чар так ловко, как Чонгар.

Скача в седле по Приозёрью, он вспоминал смуту. Народ не побоялся ни гнева Велеса, ни проклятий Кажимера. Если раньше волколачье проклятие несло страх, то теперь… Где вообще боги, а где – оброк, отбирающий хлеб?

Чонгар помнил, как в прежние времена истребляли перевёртышей. И ничего, никто не спустился с неба, чтобы покарать люд. Так почему же тогда Добролесские считались неприкасаемыми?

Он усмехнулся. Ну конечно. Слухи. Сплошные слухи, которые шли из княжеского терема. Чем сильнее боятся Добролесских, тем тише будет народ. Хороший способ удержать в узде всех, даже злейших врагов.

После смерти Агнеша Чонгар не верил ни в милость богов, ни в неприкасаемость княжеского рода. Он верил лишь в свои силы. Стальной меч редко подводил Чонгара и резал остро, а ворожба позволяла чуять и выискивать нужные следы среди остальных. Впрочем, на тракте волчонок не появлялся – вся дорога пропахла обозами и лошадьми. Купцы возвращались в Звенец. Куда же ещё? Только там шла большая торговля.

Не-ет, волчонок бежал иными тропами. В какой-то миг Чонгар перестал его чуять и уж было перепугался: неужели нитка оборвалась раньше срока? В ту ночь он ворочался в холодном поту, а наутро снова услышал золотой звон и запах волчьей шкуры. Возможно, Чонгар не смог бы различать волчонка так хорошо, если бы не состоял в княжеском войске. Пару дней он находился почти рядом с Кажимером, и этого хватило.

Заехав на пригорок, Чонгар поневоле залюбовался озёрным краем. В его воеводстве журчащие ручьи прятались среди зарослей. Чтобы напиться, всякий прохожий должен был спросить разрешения у духов и принести подношение. Здесь же воды протекали свободно. Это было так странно и завораживающе, что Чонгар не сдержался – съехал с пригорка к речному потоку, привязал Градьку у клёна и подошёл к волнам, необузданным и диким. Они сияли, серебрились, словно луна. Запахло тиной и свежестью. Вдали послышался переливчатый девичий хохот.

Вода пела о воле и жизни, да так, что Чонгар поневоле загляделся и чуть было не шагнул в поток. Тут-то он и понял: речки и озёра не прятались – напротив: они манили путников, подпускали к себе, а после хватали и тащили на илистое дно. Сколько жизней поглотили эти воды? В бледном свете Чонгар различил навей. Они перекатывались вместе с волнами и просили тепла. Плохо им было без людской крови, оттого пытались надавить на жалость. Какая хитрость!

Чонгар отошёл, запрыгнул в седло и коснулся лошадиной гривы. Спину будто пронзали острые колья, но чародей знал: река просто не хотела упускать добычу, оттого шипела змеёй и плевалась угрозами.

«Вернис-сь! Вернииис-сь! Верниииис-сь, чар-роде-ей! Вкус-сный-вкусный чар-роде-ей…»

Нашли глупца! Чонгар ненавидел подобные хитрости – куда больше ему нравились просьбы, когда всё было ясно: принёс дары – напился, попросили кровь без вывертов – дал пару капель. Но сладкие речи, лживые улыбки и завораживающие песни – нет. За заигрывания и любое другое коварство стоило убивать.

Наверное, правильно говорили витязи, мол, ты, Чонгар больше воин, чем чародей. Он не изворачивался, не плёл сети, а направлял всю силу в меч, делал лезвие несгибаемым и крепким, а рукоять – лёгкой, почти невесомой.

Чонгар не любил, когда кто-то начинал хитрить. Тогда внутри вскипала ненависть и желание перерезать глотку. За мороки, враки, недомолвки. Как так вообще можно, если в основе человечности лежит честь? А как же мужество? Что мог из себя представлять человек, который боялся сказать лишнее слово в лицо?

Да, без силы в крови Чонгар определённо не выжил бы. Неудивительно, что его послали в дальние ряды, такого… слишком похожего на смутьянина.

Вдали показался постоялый двор. Широкие ворота, большая корчма, горящие окна и дух веселья, который разносился по улицам и зазывал. Пахло хмелем, мясом и мёдом, но дело было даже не столько в еде, сколько в отдыхе. Сон потихоньку манил, и не было ничего страшнее, чем свалиться посреди дороги зимой.

Придётся остановиться – Чонгар не был железным. Он жутко устал. А ещё там пахло волчонком. Княжеский выродок словно стоял напротив Чонгара и улыбался. Он чувствовал Томаша кожей. Жаль, не напасть – слишком устал с дороги, чтобы биться с перевёртышем.

Телу нужен был отдых, но… О, как же обрадовался Чонгар, когда осознал: он всё-таки чародей. Как бы ни хотелось честного поединка, но пойти против волколака с мечом, пусть и заколдованным, всё равно что бросить нить жизни волкам на прокорм.

Чонгар ненавидел плетение чар, но без них тут не обойтись. Он не мог достать волчонка голыми руками, по крайней мере, в эту ночь.

4.

«С-смер-рть… С-смер-рть идёт»

Томаш проснулся в холодном поту. Желание перекинуться и надеть волчью шкуру жгло и казалось нестерпимым, но он сдержался. Слишком рано. Он должен провести седмицу в истинном облике, иначе волк проест сердце.

Бежать. Но куда? Зачем? Томаш ничего не понимал. Его тело дрожало, а душа просилась в лес. Может, то были чары Добжи? Что, если Добжа хотел заманить Томаша и испытать снова?

«С-смер-рть…»

Томаш потёр виски пальцами, пытаясь избавиться от наваждения. Не помогло. Его трясло от страха.

– Тише-тише! – послышался шёпот сбоку. – Вот, попей…

Он высунулся из-под одеяла и увидел Маржану. Девка протягивала ему мятный отвар. И как только услышала?..

– Б-благодарю, – он взял чашку и забился в угол.

– Пей и постарайся перебороть лихорадку, – сказала Маржана. – Ты сильный. Должен поправиться.

Удивительно, но страх отполз и перестал шипеть. Томаш прижал к себе чашку и вдохнул запах мяты, горький, терпкий и такой летний. А ведь осталось… Сколько он вообще пробыл в этой избе? Три дня? Четыре? Томашу казалось, что все пять. Если так, то совсем скоро он сможет перекинуться и отправиться дальше.

Четыре лапы могли унести его в другую часть княжества, за солёное море или горные хребты. Там его никто не достанет, вот только… Маржана, чтоб её! Томаш чуть не выругался вслух, вспомнив про обещание. Ну почему, почему он оказался слабым в тот миг, почему не выхватил колечко и не напугал девку? Хотя за подобную дерзость её стоило и вовсе убить, а не вести к Добже.

Впрочем, Маржана и так умрёт. А ведь могла бы счастливо жить в своей Горобовке, но нет, захотелось милости Велеса и звериной силы. И она её получит сполна, как только Томаш окончательно поправится.

III. Погоня

Где дичь, там и охотник

Народная присказка

1.

Маржана ворочалась в постели. Бледный месяц едва освещал светлицу, заглядывая в засаленное окошко. Острый серп словно смеялся над ней, мол, не думаешь ли ты, девка, о колечке да волчьей шкуре.

Она открыла глаза и встала. Не было Маржане покоя с тех пор, как она вернула кольцо волколаку. А что, если хлопец сбежит и не выполнит обещание? Нет, нельзя надеяться на честное слово и милость богов. Маржана встала, накинула толстый платок и пошла к печке.

Волколак был… Нет, должен быть богатым человеком. Она могла бы попросить у перевёртыша многое за спасённую жизнь, но колечко – колечко пленило её, заставив мечтать о беге под луной и пронзительном вое.

Хлопец повернулся к ней, и тут же Маржана схватилась за живот и прикусила губу, чтоб не взвыть от боли.

– Ты тоже чувствуешь, – хмыкнул он. – Что-то крадётся.

Чутьё их не обмануло: бледный свет закрыла неведомая тень. Маржана от страха забыла, как дышать, а хлопец шикнул, вскочил на ноги и забормотал слова неведомым языком. На его ладонях заиграл свет, а глаза… Ой, мамочки! Глаза почернели и напоминали два уголька. Зато всё тело обрамляла золотая сеть.

Тем временем за окном заухало и завыло одновременно. Нечто начало стучать, тарабанить, желая пробиться сквозь створки. Домовой от страха забился ещё глубже.

– Печь! – шикнул хлопец. – Растопи печь!

Маржана потянулась за дровами, выложила их рядком, добавила сверху сухой полыни и, сделав усилие, вызвала огонёк. Далось тяжело: на лбу выступили капельки пота, руки затряслись, по телу пробежала дрожь. Она еле устояла на ногах, но всё-таки смогла.

Маржана усмехнулась. Если бы мать узнала, наверняка отлупила бы кочергой, да только не было у них времени на долгую растопку. Нави не будут ждать, пока изба нагреется. Ах, лишь бы домовой помог, придал бы силы печке!

Чудовище ломилось через оконные створки. Хлопец продолжал что-то бормотать. Маржана заговаривала огонёк и просила разгореться побыстрее. Жар и тепло не раз отпугивали нечисть и гнали её прочь. Оттого нави никогда не заходили в избы и бродили по округе. Обереги, резы, пылающая печка и сплетения трав отпугивали, не давали заходить за порог. Раньше этого хватало.

А может… О, глупая, отчего не догадалась сразу?! Что, если их волколак был проклят? А она притащила его в дом! Вот ведь лихо! Хорошо бы ночь пережить, а наутро спровадить гостя. Если чудовище шло за ним, то их роду бояться нечего, заживут, как и прежде.

На шум прибежали Врацлава и Любашка. Маржана глянула на них мельком и покачала головой, мол, после поговорим. Из печи потянуло полынным дымом. Чудовище завыло ещё сильнее. Мать и сестра, перепугавшись, сперва заметались по горнице. Первая подхватила кочергу и встала у полатей, вторая уставилась на хлопца. А тот плёл чары, да так искусно, что Маржана чуть не залюбовалась, но разом одёрнула себя, мол, чего ты, совсем голову потеряла, что ли?!

Горницу затянуло дымом. Маржана, Врацлава и Любашка закашлялись, одному лишь волколаку всё было нипочём. Стало нечем дышать, из глаз потекли слёзы. Маржана начала оседать на пол. Сквозь пелену дыма послышался страшный рёв. Чудовище почувствовало горечь трав и чары. Да, пусть ему, нечистому, будет страшно и больно, пусть поймёт, что здесь навям не рады и убирается прочь!

Маржана плевалась воздухом и думала, что не выкарабкается – помрёт от запаха и ужаса. Слишком страшно, чтобы шевелиться, бежать к окну, распахивать створки и… Наткнуться на чудовище? Нет уж.

Миг, другой, третий. Отчаянно охали Врацлава и Любашка, за окном слышался затихающий топот. На всю округу завыли собаки. Мать, недолго думая, вылила ведро воды прямиком в печь и затушила пламя.

Маржана выдохнула. Кажется, теперь ей несдобровать.

– Прости, хозяйка, – хлопец повернулся к Врацлаве. – Что-то недоброе забрело в твой дом, и мне пришлось…

– Ты, – она выдохнула, – это ты его привёл, гадёныш! Убирайся с глаз моих!

Ну вот и всё.

– Так и быть, – хлопец пожал плечами. – На рассвете я уйду и больше никого из вас не потревожу.

Мать поджала губы и фыркнула, сестра, поохав, пошла спать. Маржана решила не злить никого лишний раз и последовала примеру Любашки. Завтра ей и так достанется за то, что привела чародея в дом. Хорошо, что мать и сестра не знали главного.

Волколак уйдёт прочь, а Маржана останется и будет гадать, кого же выбрать в женихи. Может, зря чудовище её не убило? Может, ещё не поздно выйти за околицу?

Страх кольнул сердце. Не-ет, ей хотелось жить. Именно жить, а не лить слёзы у родного порога, умирать для матери и уходить в чужой дом. Оно ведь не лучше чудовища, просто другое немного.

От этой мысли Маржана не могла заснуть. На ум снова пришло колечко. Не зря ли отдала? Вдруг смогла бы перекидываться с его помощью? Что ей с того обещания, в конце концов? Обещание, зарок, клятву можно скинуть на монисто и закопать глубоко в земле. Наверняка хлопец так и поступит – не станет возиться с глупой девкой и принесёт Велесу иную жертву.

2.

Томаш мог бы вернуться в терем и приехать в Горобовку уже с витязями, чтобы сжечь всё дотла и показать простой оборванке, чего стоила её жизнь на самом деле. «Гадёныш», надо же! Любой девке за такое отрубили бы руку. Или отрезали язык. Никто не смел оскорблять княжича Добролесского, младшего брата Кажимера и Войцеха и верного слугу бога Велеса.

Эти земли принадлежали роду Томаша. Он мог бы брать пшеницу и муку безо всякой платы, но вместо этого прятался по хлевам, как последний вор. А всё из-за прихотей Кажимера, желавшего заточить брата в тереме.

Что ж, придётся разбираться самому.

Томаш осмотрелся, дотронулся до кольца и, убедившись, что оно никуда не делось, спрыгнул с печи. Кто-то даже приготовил ему порты и рубаху, донельзя засаленную и штопаную. Томаш поморщился: таким тряпьём чернавки намывали пол в родном доме. Но деваться было некуда – в обносках его никто не узнает. Даже на белые руки не посмотрят.

Но за неуважение стоило отплатить. Томаш был бы не против поиграть с младшей, этой заносчивой Любашкой, которая смотрела – смешно сказать! – волком. Вот крику-то будет, когда выяснится, что невеста не совсем чиста! Жаль, не было времени – он не мог долго оставаться в Горобовке, ведь по следам шёл охотник. Наверняка братец послал, чтобы проучить.

Охотник неплохо чародействовал, а ещё у него был железный дух. Не каждый умел отделять собственную тень от тела и посылать её вперёд. Томаш пытался – и после провалялся пару дней в бреду. После увиденного сомнений не оставалось: Кажимер (или Войцех?) отправил кого-то сильного, скорее всего, из ближайших знакомцев.

Томаш невесело усмехнулся. По его следам шли гридни, неизвестный чародей, ещё и Добжа мешал. Старый волк желал получить ещё одного прислужника. Тут-то и сошлось!

Да, Томаш отдаст Маржану как временный откуп, а потом перекинется и побежит подальше, чтобы уйти от охотника и прочих преследователей. Он отведёт девку в дом Велеса и женит её на всей стае разом. Вот ведь позор для рода! Ну ничего – сами виноваты, раз не приняли гостя по-доброму.

– Эй! – он позвал Маржану. – Спишь, что ли?

Девка открыла дверь почти сразу. Значит, не спала.

– Чего тебе? – буркнула она.

– Ты со мной или как? – Томаш косо взглянул на растрёпанные космы. – Или уже не хочешь волчью шкуру носить?

– А можно? – в глазах вспыхнул огонёк. – Да я мигом!..

– Жду во дворе, – он отвернулся и пошёл к сеням.

В деревнях вставали рано, поэтому уходить надо было перед рассветом, когда дремали петухи. Томаш осмотрел двор. Захудалый курятник, знакомый хлев и огород, где уже растаял последний снег и пробивалась трава. Весна наступала быстро, словно торопилась загнать мрачную Морану за горы.

Возле порога стояла калина с засохшими ягодами. Видимо, пережила зиму. Удивительно, что никто не собрал. Сам Томаш не любил кислые ягоды – куда больше ему нравилась яблочная пастила из княжеской кухни. Жаль, здесь не попробуешь.

Он тяжело вздохнул. Что-то менялось в Томаше: раньше он морщился, вдыхая носом жуткую вонь что в деревнях, что в городах. Теперь все запахи казались привычными. Глядишь – скоро и вовсе перестанет обращать внимание на помои, которые попадались чуть ли не на каждом шагу.

– Я готова, – Маржана вышла на порог в потёртом кожухе и с сумой в руках.

Томаш чудом сдержался, чтобы не заскрежетать зубами. До чего же глупо она выглядела, да и он был не лучше! Хороший же подарочек Велесу! И это-то после княжеской крови.

Впрочем, временами их богу приносили даже куриц. Эта же… Маржана будет получше всякой животины.

Они тихонько вышли за ворота и повернули к перелеску. Всю дорогу Томаш думал, что девка испугается и повернёт назад. Не зря же к Добже отправляли только сыновей. Хотя ходила байка, будто бы вместе с ними однажды пошла девка, кажется, её звали Милицей.

Милица приходилась Томашу прапрапрабабкой. Ей грозили и проклятиями, и изгнаниями, а ночью и вовсе заперли в покоях и запретили ходить туда даже чернавкам. Но братья вытащили Милицу через окно, и в княжеский дом она вернулась уже волколаком.

В тереме её и почитали, и боялись. Но деревенской девке никогда не сравниться с княгиней Добролесской, не пожалевшей входить в мужнин род (о, сколько шуму было! до сих пор болтали, но шёпотом, потому как боялись людских и звериных ушей).

Маржана умрёт – станет волчихой и будет бегать среди названых братьев Томаша. Он усмехнулся: в какой-то мере девка и впрямь породнится с княжеской кровью, только тогда уже не будет ничего понимать.

Томаш видел её чародейскую силу, и то была не сила, а слёзы – капельки, которых не хватит на борьбу со зверем. Лишь бы Добжа остался доволен, а остальное неважно. Не худшая участь для деревенской девки, в конце концов, особенно такой мерзкой.

Она ведь, Маржана эта, просто ушла с незнакомцем невесть куда, бросив мать и младшую сестру. А последней, помнится, ещё замуж выходить, да уже не выйдет – не посмотрит никто на опозоренную девку.

Томаш невольно коснулся кольца. А может, Маржана была настолько глупой, что не понимала, чем обернётся её побег? Замечталась – и всё. Не её первую волчья шкура сводила с ума. В ранних преданиях, писаных на старой бересте, Томаш читал, что прежде волколаков почитали почти как богов. Их любили, им завидовали, об их участи мечтали настолько, что лишались рассудка и бежали в лес.

Потому однажды князья Добролесские перестали показываться всем в зверином облике. Кто-то даже пустил слух, будто они лишились силы и покровительства Велеса. Но некоторых волчья шкура продолжала будоражить.

Томаш знал по себе: кольцо могло разорвать душу, вгрызться в неё и заставить владельца побежать к Добже на поклон. Эта борьба длилась всю жизнь – и никто не мог остановить её. Оставалось сопротивляться и гнать всё звериное прочь.

3.

Чонгар очнулся на полу. Потный, грязный и уставший, он со стоном перевернулся на другой бок. Доски заскрипели. Сколько же сил отнимала клятая ворожба! А самое паршивое – ускользающий волчонок. Он едва чуял перевёртыша. Запрыгнуть бы мигом в седло и помчаться следом, да только Чонгар едва мог подняться на ноги.

И чем он думал, когда посылал тень? Забыл уже о последствиях и о том, что после будет лежать полумёртвым весь день. О, псы бы их всех побрали!

Чонгар стукнул кулаком по полу и глухо зарычал. На миг ему показалось, что всё внутри стало звериным, а в рёбрах закипела чёрная жижа. Так захотелось почувствовать чужую кровь во рту, что аж свело челюсть. Он достанет волчонка и притащит шкуру перевёртыша князю! Чародей Чонгар выжил во время смуты – выживет и теперь.

Нет, надо было выбираться из этой канавы, пока она не поглотила полностью. Чонгар с трудом поднялся на ноги, зашатался, прокашлялся и схватился рукой за дверной косяк. Полдела сделано. Во дворе его ждал отдохнувший Градька. Тело сводило так, что страшно было повернуться, но Чонгар пересилил себя и шагнул за порог.

Шум ударил в уши. Мимо пронеслись хохочущая девка и, кажется, обедневший купец. Внизу пели песни, пили паршивую, кислую брагу и обсуждали последние сплетни. На грязной лавке мужики поговаривали о верхних рубахах и спорили, у какой девки толще коса и побольше скотины. Выбирали, понятное дело, из местных. Впрочем, вряд ли они собирались свататься – хотели скорее веселья и игрищ, и хорошо бы здесь и сразу, а не в бане через полседмицы. Какая грязь!

Омерзение так захватило Чонгара, что он спустился по скрипучим ступенькам, расплатился с хозяином и вышел. На небе собирались облака. Будь он молодым и влюблённым, то сравнил бы их с овечьими шкурами и кудрями статной девки. Теперь же на ум приходили навозные кучи и чужая злоба. Поговаривали, что в любую грозу гневный Перун метал молнии прямиком из глаз. А ещё это мог быть чародей, пожелавший замести следы.

Бегать по лесу в ливень, кашляя на каждом шагу? Чонгар засмеялся. В чаще никого он не найдёт – перевёртышей прятали тайные тропы. Лес мог скрывать их сколько угодно, по капле выпивать душу и будить в человеке зверя. Если волчонок просидит там день-другой, то уже не вернётся в родной терем.

Фырчанье Градьки отвлекло Чонгара. Конь не хотел покидать тёплое место, тоже чуял грозу.

– Ну потерпи уж, – хмыкнул он. – Не дело это – вечно жевать сено в стойле.

Градька неохотно позволил себя оседлать. Чонгар закрепил сбрую, затем запрыгнул в седло и с тяжелым вздохом отправился в путь. Он не собирался метаться по лесу, который вот-вот превратится в непроходимое болото, нет. Чонгар подберётся поближе к волчонку и будет ждать его у перелеска. Придётся всё время находиться рядом и внюхиваться. К счастью, сила всегда была при нём.

Поневоле Чонгар вспомнил Агнеша. Что бы сказал брат? Мягкотелый, веривший в справедливость и мудрость великого князя. В битвах Агнеш сражался горячо, яростно, не щадя никого. Он убивал быстро, не желая, чтобы враги мучились. Из-за своей горячности Агнеш пустился в бойню, где лишился руки и хорошего клинка. Его чудом выволокли оттуда и притащили к знахарке. И она, и Чонгар промывали окровавленное тело, скрепляли дух нитками и вливали в горло снадобья.

Тогда-то пыл внутри Агнеша поугас. Он больше не лез в самую гущу, но сотник, чтоб его! Проклятый сотник! Разве можно было ставить в первые ряды калеку?! И плевать, что приказ «великого князя»! О, Чонгар покажет этому князю, каково оно – потерять родного брата!

Он прижался к седлу и пустил коня в галоп. Градька недовольно фыркнул и побежал по большаку. Над головой плыли сизые тучи. Совсем как огромная стая птиц. Первые капли ударили в лицо. Пахнуло сыростью. Конь зашевелил ушами. Чонгар прижался к его гриве.

Тревога, спавшая спокойно, вдруг очнулась и забилась в груди. Дрожь пробрала ладони, тело бросило в холодный пот. До чего же знакомое чувство! Чонгар уловил его и замер, прислушиваясь то к себе, то к ветру. В голове звенело. Сквозь ливень – удивительно весенний, говорящий о приходе Лели, – пробивался знакомый запах: волчонок близко, слишком близко. Да, теперь Чонгар чуял запах зверя. Неужели удастся перехватить у перелеска? Вот ведь удача!

Сбоку послышалось русалочье пение. Звонкие девичьи голоса звали поближе к речке, обещали прохладу, а ещё – жемчуга и золотые монеты, которые давно затянуло песком и илом. Даже Градька заслушался и повернул морду налево. Чонгар с рыком вдарил коня вбок.

– Гр-радька-а! – зарычал он.

Да, пели красиво и складно, иначе быть и не могло. Русалки и водяницы по весне просыпались голодными и выпрашивали хоть каплю крови, тёплой и сладкой. Если, конечно, не получали всего человека целиком. Чонгар усмехнулся: горланили мелодичнее некуда – значит, точно голодали. Он бы заглянул зло подразнить, но не теперь, когда чуял волчонка едва ли не за плечом. Кажется, ещё немного – и начнёт мерещиться серая шкурка в придорожных кустах.

Чонгар хищно оскалился, предвкушая скорую расправу. Вдалеке разорвалось небо. Молния вдарила у посёлка. Он сперва не обратил внимания, но вскоре потянуло дымом. Видимо, Перун разгневался не на шутку. Русалки хохотнули. Чонгар хотел развернуться и всыпать глупой нечисти пару оплеух, но понял, что слишком слаб. Придётся ехать дальше.

Деревня приближалась. Чонгар хотел её объехать, но не вышло – к тракту тут же выскочили люди.

– Помоги нам, мил человек! – заохали бабы. – Горим, ох гори-им, помира-аем!

Он цокнул языком. Ах, духи бы побрали их всех! Ни один чародей не имел права отказывать без крайней необходимости, находясь при смерти или спасая кого-то другого. Иначе боги разгневаются и лишат дара. Неужели волчонок снова ускользнёт?!

Чонгар прислушался. Перевёртыша нигде не было. Успел-таки зарыться носом в чащу. А может, эту грозу и вызвал негодяй Томаш, чтобы оторваться от погони? Ничего, Чонгар своё не упустит. А пока…

– Ведите, – обратился он к бабам. – Посмотрим, чем я могу вам помочь.

IV. Стая

Было дружбой, стало службой,

Бог с тобою, брат мой волк!

Подыхает наша дружба:

Я тебе не дар, а долг!

Заедай верстою вёрсту,

Отсылай версту к версте!

Перегладила по шёрстке, —

Стосковался по тоске!

Марина Цветаева

1.

Перун лютовал в небе. Громыхало не только в Горобовке – по всем полям и перелеску. Пока деревенские таскали вёдра, Чонгар заговаривал пламя, умоляя его отступить. Огонь же требовал крови, и не несколько капель. Слишком высокой была плата.

Пришлось обойтись без колдовства. Привязав Градьку неподалёку, Чонгар принялся помогать мужикам. Он смотрел на них, перемазанных сажей и таких разных, и думал, что всё тут совершенно неправильно, не так, как было, когда Чонгар бегал по малинникам малым хлопцем. Раньше жили род к роду: у полей Положские, у леса Загрядские, а ближе к речке тянулось займище[5] Добровитичей. Теперь же всё перемешалось, и не было понятно, где чьи чуры, как будто боги попутали нити со злости или забавы ради.

Чонгар таскал воду из колодца и старался изо всех сил не обращать внимание на чутьё, которое кричало: волчонок совсем рядом, но того и гляди ускачет в лес, затаится – и оборвётся след. Быстро справиться с жадным пламенем не получится. Застонав от досады, Чонгар всмотрелся в огонь. Тот словно криво ухмылялся. Да, боги знали: охотник спешил, поэтому и требовали много.

– Сюда! – окликнули его.

Чонгар вытер пот со лба и поволок вёдра к дому старосты. Покошенная крыша догорала, обугленная древесина шипела. Пламя не желало отступать, но делало это поневоле – на него лили воду, ведро за ведром. Даже ребятня – и та не переставала бегать к колодцу.

Через лучину[6]-другую потушили-таки, но до конца было далеко. Предстояло помочь погорельцам и принести жертву Перуну – зарезать пару куриц и бросить половину в огонь капища.

– Спасибо, добрый человек! – к нему подошёл мужчина в сером кожухе. – Ты нас не обошёл стороной, и мы тебе поможем.

Чонгара приняли как своего. Он расположился в ближайшей избе. Деревенские сами увели Градьку в конюшню и пообещали накормить. Чонгару же предложили лавку возле печи и сытную похлёбку с мясом. Уставший, он тут же начал есть. Ещё бы: не каждый день приходилось бегать с вёдрами туда-сюда, да и – что скрывать? – Чонгара особенно злило то, что волчонок ушёл прямиком из-под носа. Боги отвели, не иначе.

Хотя с чего бы Перуну защищать слуг Велеса? Громовержец всегда враждовал с тёмным богом. Даже слухи ходили, будто Велес однажды обратится в волка размером с гору и съест солнце, лишив мир света и тепла. Может, врали, может, боги давно уже подружились, может, небесные пряхи хитро сплели их нити и сделали так, чтобы Перун поневоле защищал слуг Велеса – кто там разберёт.

Одно оставалось ясно: Томаш ускользнул, спрятался глубоко в лесу, куда простому человеку нет хода. Да и Чонгар не мог. Толку-то, если волчонка сторожит Добжа, предводитель всей стаи. Кто-то даже считал Добжу полубогом, правнуком Велеса. Говорили, будто ему прислуживал Леший. Куда бы ни отправилась стая Добжи, везде его слушались деревья и прятали от чужих глаз.

Нет, искать волчонка и бегать по колдовским тропам – гиблое дело. Лес поиграет с Чонгаром, а после утопит в болоте, приманив огоньками мар.

– О чём задумался, витязь? – отвлекла его статная женщина. Мужа рядом не было – значит, вдова.

– Я не совсем витязь, – поправил её Чонгар. – Моё имя Чонгар и я путешествую.

– Неждана, – назвалась она.

Видимо, не жаловали её родители. Чонгар осмотрелся: ладная печка с заслонкой, за которой едва слышно шуршал Домовой, старые, но чистые полавочники[7], ветки засохшей рябины в углу да разная снедь на столе. Жила Неждана неплохо, не бедно, не богато – как все. На своём пути Чонгар встречал семьи, что жевали корешки репы и траву, а тут – вполне себе.

– Где муж твой, Неждана? – поинтересовался он для поддержания разговора.

– Погиб, – отмахнулась она. – Ходили на кабана позапрошлой весной. Ему не повезло.

Чонгар хмыкнул. То ли не любила вовсе, то ли наоборот – так сильно, что не желала вспоминать. Впрочем, лезть в чужое дело он не собирался. Чонгар доел похлёбку из репы и мяса, поблагодарил хозяйку и остался на ночлег. Всё равно упустил волчонка.

Он застонал и прикрыл глаза, вспомнив Агнеша. Нет уж, Чонгар поймает этого княжеского выродка и, если надо, посадит на цепь! А чтобы боги больше не вставали у него на пути, он завтра же купит курицу на постоялом дворе и заедет в деревенское капище, чтобы умаслить и Перуна, и Велеса, и Мокошь на всякий случай.

Из-под прикрытых на ночь окон несло гарью. Горобовка спала беспокойно: одни обсуждали пожар, другие заботились о семье старосты, третьи бродили вокруг полуразрушенного дома и тяжело вздыхали. Шептались и про кару богов, будто бы староста пожалел и не стал резать овечку на Велесову седмицу[8], мол, обойдётся на сей раз скотий бог. Вот и вышло так, что прогневал всех.

Чонгар фыркнул. Интересно, что будет, если богам в жертву принести волчонка? От этой мысли мурашки пробежали по коже. Гнев, кровь и пламя, не иначе. Нет, Томаш должен либо погибнуть в бою, либо выжить. Зарежешь исподтишка – и в тебя на следующий день попадёт молния. Потому что боги не прощают.

Приложив усилия, Чонгар заснул. Ему надо было хорошо отдохнуть и набраться сил перед тяжёлым днём.

2.

Чем дальше, тем серебристее и холоднее. Маржана куталась в кожух, тёрла ладони и старалась не смотреть на тени, выступающие из-за деревьев. Нечисть блуждала вокруг, её духом был пропитан весь лес. У речки слышался смех берегинь и русалок, а в густых кронах деревьев прятались мавки. Они свысока смотрели на Маржану и Томаша.

Одна тропа сменялась другой. Казалось, будто Леший водит их по кругу, но волколак то ли не подавал виду, то ли и впрямь знал дорогу. Маржана боялась перевёртыша чуть меньше – хоть и наполовину, а всё же человек, кровь рода людского. Томаш шёл уверено, иной раз хватал её за руку и говорил:

– Не отставай, иначе закружат.

Ему, наоборот, становилось спокойнее. Если в Горобовке Томаш оглядывался по сторонам и прятался подальше от чужих глаз, то тут ходил, словно лесной хозяин. И с кем только связалась?

Маржана невесело усмехнулась, вспомнив предсказание волхва. На роду ей было написано надеть звериную шкуру и отдалиться от людского мира, стать одной ногой на той стороне. Это придавало ей сил. Знала – всё пройдёт и справится, если старик не соврал.

А ещё было кольцо. Маржана слышала его шёпот и шагала, словно зачарованная. Будет ли у неё такое же? Хотя кто даст деревенской девке серебро? Она ведь не княжеской крови.

– И долго ещё? – вздохнула Маржана. – День ведь уже.

– Хочешь – поворачивай назад, – пожал плечами Томаш.

– Глупая шутка, – она фыркнула.

За спиной стояла стена деревьев. Лес не пропустит – выведет к болоту или заберёт в землю, чтобы её кости и кровь напитали корни. Тропка снова вильнула и вывела Маржану и Томаша на поляну, где стоял кумир Велеса, окружённый стаей серых и белых волков. Среди них выделялся самый большой, вдвое крупнее. Он-то и подошёл к Томашу, минуя остальных.

– Здравствуй, Добжа, – сказал волколак.

– Откупитьс-ся реш-шил? – почти прошипел вожак стаи и тут же уставился на Маржану. – Мог бы найти получш-ше.

– Что уж есть, – невозмутимо ответил Томаш. – Так что, дашь мне свободу?

– Пос-смотрим, – отозвался Добжа. – Ну, с-ступай, – он повернулся мордой к Маржане, – иди к Велес-су.

Маржана моргнула, двинулась с места и неторопливо пошла к кумиру. Волки расступались, не сводя с неё жёлтых глаз. Сердце стучало в пятках, она даже жалела, что пошла за Томашом. Неужели ей и впрямь удастся стать перевёртышем? А дальше как? Бегать с волками в стае или прятаться среди людей? И бояться, вслушиваться в шорохи, позабыть о крепком сне и видеть в каждом человеке врага? Что, если ещё не поздно вернуться? Уйти к матери, запрятаться под печь и сидеть, пока не оттащат?

Маржана оглянулась, посмотрела на ряды деревьев. Тропа, что привела их, уже исчезла. Не было обратного хода с поляны и не будет, пока вожак не отпустит. Она посмотрела на Томаша – тот нервно пальцами руками колечко, словно ему тоже было небезразлично.

Тут-то Маржана поняла: ну конечно! «Свобода!» Волколак решил попросту отдать её стае в обмен на собственную волю. Томаш хотел то ли отбиться от Добжи, то ли, наоборот, защититься от неведомой силы. Но что будет с ней? Выживет ли, умрёт или останется в зверином теле до самой смерти? А умирают ли оборотни? Перерезает ли Морана нитки Велесовых слуг?

От злости Маржана топнула ногой и побежала к кумиру. Будь что будет! Она покажет этим двоим, чего стоит! Вот ведь глупая – ещё и радовалась, что княжич взял её с собой и не спросил ничего. Боль впилась в душу когтями, забралась в нутро и принялась нещадно грызть.

Маржана обернулась и ахнула: на неё нёсся громадный волк. Вот-вот растопчет! Захотелось вскрикнуть, да не успела – зверь наскочил с раскрытой пастью и укусил за горло. Больно, Матерь, как же больно! Всю душу вывернуло, выбросило в жгучий костёр. Огонь нещадно поедал Маржану, а после всё погасло.

Окровавленное тело осталось лежать возле кумира. Кровь измазала подтаявший снег и нежные первоцветы, что пробивались к солнцу сквозь холодную землю.

3.

Томашу не приходилось ещё наблюдать превращение со стороны. Он знал лишь то, что человек сливался со зверем, проходя через страшное испытание. Когда волк укусил Маржану, Томаша затрясло.

– Нравитс-ся? – усмехнулся Добжа.

Девичье тело скрючилось с хрустом, ужасным и мерзким. Душа её тоже раскалывалась надвое. Томаш не хотел смотреть, но Добжа словно бы заставлял, мол, не отворачивай очей, иначе опозоришь и себя, и род. А Маржана стонала, выла, хрипела, то теряя всё человеческое, то, наоборот, борясь со зверем, что сливался с людским духом. Сквозь кожу прорастала шерсть, и руки, которые всё больше походили на лапы, разрывали одежду.

В лесу лучины тянулись, словно застывший мёд. Стая разбрелась по округе, потеряв интерес к гостям. Не впервой, в конце концов. Только Добжа и его прислужники оставались рядом. Вожак насмешливо поглядывал на Томаша. Да, струсил, не захотел ни сидеть с братьями, ни становиться зверем и терять голову. Как будто у него не было собственной воли!

Томаш уважал свой род и гордился им, точнее, обоими родами, но так не хотелось идти на поводу у старших и отыскать собственный путь! Жаль, нельзя обойтись без жертв. Не ему менять устои и обижать хозяев леса, да и девка – вот ведь глупая! – сама пошла, даже уговаривать не пришлось.

Вскоре из-под тряпок вынырнул волк. Двигался он смешно, словно был слепым, а из пасти раздавался жалобный скулёж. Томаш взглянул на Маржану и не увидел в ней ничего человеческого. Что ж, этого он и ожидал. Девка стала волчицей и теперь будет бегать в стае Добжи до скончания века.

– Быть по-твоему, – выдохнул вожак. – Можеш-шь нос-сить ш-шкуру, я не с-стану тебя прес-следовать до вес-сны, но при одном ус-словии.

– Что ещё за условие? – спросил Томаш.

Добжа не ответил – взглянул на Маржану. Волчица пробежалась вокруг кумира, помотала головой и внезапно перекинулась через себя со звериным воплем. Томаш с трудом сдержался, чтобы не зажать уши, поморщился, но в следующий миг удивлённо вытаращил глаза так, словно те обманывали.

– С-судьба, – хохотнул Добжа. – Тебе с девкой одной тропой идти.

Маржана прижалась к ближайшему дереву всем телом и безумным взглядом смотрела на стаю. Томаш заскрежетал зубами. Ему, княжичу, – и с какой-то девкой! По одной тропе!

– Шутишь, что ли? – хмыкнул он. – Может, ещё в терем притащить накажешь?

– Я тебе, что, с-скоромох?! – взбеленился Добжа – Велес с-сказал идти – значит пойдёш-шь! И тебе это будет на пользу, мальчиш-шка!

Иначе не отпустит. Томаш фыркнул. Маржана казалась ему каженной[9]. Кто захочет бегать вместе с безумной девкой-перевёртышем? Она словно прилипла к клёну и тряслась, сжимая в руке комок меха – доказательство зарока. Без кольца, конечно… Да и вообще оно всё неправильно, не должна была простая девка становиться волколаком! Это у княжеского рода договор с Добжей, да и то не каждый княжич мог перевоплощаться назад и не забывать человеческую сущность!

От негодования Томаш вдарил кулаком в дерево. Добжа покачал головой и отошёл в сторону.

– З-с-сабирай, – сказал он. – И уходите пос-скорее.

Пришлось подать Маржане разорванные вещи. Хорошо хоть рубаха почти уцелела, а кожух… Ну ничего, по лесу походит, а как доберутся до деревни, то раздобудут новый. Лишь бы девка оделась.

Маржана дрожащими пальцами натянула рубаху, затем сразу кожух, обула башмаки с порванной подошвой. На ноги она поднялась не сразу – сперва падала и шаталась, а потом еле-еле зашагала. Казалось, девка эта вообще ничего не понимала. Вот ведь послали боги! И зачем связался только?!

Лихорадочная, с погасшими глазами, она шагала прочь, желая поскорее покинуть проклятую поляну и позабыть всё, как страшный сон.

– И помни, – напоследок сказал Добжа Томашу. – По одной тропе, не с-сворачивая… Иначе – с-смерть.

Он прикусил губу. Мерзость! Все они хороши: что братья его, что Добжа! Всем им надо чего-то от Томаша, причём постоянно – ни выдохнуть, ни вдохнуть нельзя! Ну ничего, он справится. Не бросит девку, но и возиться с ней не станет – не нянька же, в конце концов! Сдохнет ли, выживет – не его забота. Но лучше бы первое.

4.

Боль и злость смешивались, выворачивали кости, заставляли рыдать и кашлять. Маржана не понимала, на каком свете она находится – то ли среди чуров, то ли на родной земле, но точно знала – это была смерть. Она прикасалась к телу, вела пальцами по коже и пыталась подобраться поближе, к сердцу. Становилось и холодно, и жарко, её бросало из одной стороны в другую, где-то между замереть не получалось. Её нитка тряслась в руках Мокоши, казалось, ещё миг – соскочит и окажется у острого серпа Мораны. А дальше – темнота.

Но Маржана не сдавалась. Она плевалась кровью и перекатывалась по земле, пытаясь сбросить шкуру, вернуть себе две ноги и девичье лицо. Волк в ней тоже мало что понимал. Звериный дух не отказался бы от пищи, но слабое тело не становилось на лапы. Да что там – оно не могло даже сесть! Маржана скулила и вертелась на морозной земле, не зная, куда деваться. От страха и боли она позабыла всё.

Налетевший ветер – Стрибожий слуга, не иначе – толкнул её вбок и заставил перевернуться. Маржана чуть не взвыла, на глазах выступили слёзы. Обратное превращение прошло быстрее, с хрипом и очередной волной боли, но в разы легче. Очутившись в своём теле, она выдохнула – и сразу поняла: рано успокаиваться.

«Спрятаться! Немедленно спрятаться!» – тревожно шептал внутренний голос.

Не помня себя, Маржана отползла к дереву. Тело ломило от боли, изо рта шла кровь. На лбу выступил холодный пот. Казалось, на неё напала огневиха[10] и крепко сжала в своих лапах, отказываясь выпускать. Дрожащая, уставшая, она сжалась в комок и замерла у дерева. В ладони у неё появился комок волчьей шерсти – знак того, что обряд закончился. Правда, легче от этого не становилось.

«И зачем, зачем ты, глупая, полезла?! – ругала она себя. – Зачем брала проклятое кольцо?! Сидела бы себе в избе, под защитой рода, жила бы среди людей и не знала горя!»

Томаш бросил в неё разорванную одежду и остался ждать на краю поляну. Маржана злобно заскрежетала зубами. Ах, и точно! Теперь она вспомнила: волколак увёл девку в лес, собираясь получить свободу и договориться о чём-то с вожаком, только не вышло – Маржана выжила, сохранила человеческий дух, не дала волку вгрызться в душу и выжрать её. Она справилась! О, Перун, Мокошь, Велес, родной ныне, как же славно, что у неё хватило силы пережить превращение и не потерять голову! Правда, Томашу это не нравилось, ну да нави с ним, проклятым.

А Добжа усмехался. Старого волка забавляло всё происходящее. Он смеялся и над слабой Маржаной, и над Томашем, который думал отделаться малым. Зверь, одним словом! Что с него, нелюда, взять?

Очередной прилив злости дал ей сил. Маржана, борясь с огневихой, поднялась на ноги и принялась одеваться. Её не волновали дырки в одежде и башмаки с изорванной подошвой. Главное – уцелела. Дойти бы ещё до тёплой избы – и станет ещё лучше.

Томаш развернулся к появившейся тропке, дав понять, что не собирается долго ждать. Маржана, дрожа, пошла за ним. Разорванный кожух почти не грел – её холодило изнутри, словно под рёбра закралась сама Морана или злющий Корочун. Мерзко, ужасно и больно.

С трудом перешагивая через коряги, Маржана умоляла смерть прийти поскорее, лишь бы не пришлось мучаться ещё больше. Томаш же торопил её.

– Ещё немного – и замёрзнешь окончательно, – сказал волколак.

– Да чтоб тебя! – не выдержав, Маржана рыкнула на него.

Если продолжит, она свернёт эту мерзкую тонкую шею, удивительно белую и бледную. Но Томаш лишь вздохнул и молча побрёл дальше. Маржана отстала, чтобы не раздражаться, а то так и перекинуться можно – и всё, порвут друг другу глотки, не дойдя до деревни.

Огневиха ещё сильнее сдавила её. Маржана повалилась на землю. Между деревьями мелькнула тень. Видимо, боги всё-таки сжалились и послали за ней смерть, такую скорую и такую долгожданную. Какое счастье!..

V. Сквозь серебристую грань

Сито вито о четырех углах, о ста ногах, о семи горбах

Загадка[11]

1.

Вечерело. Они вышли к Велешинке. Томаш бывал в этой деревне раньше, но вскоре ушёл – местные начали подозревать, что за околицей завелась нечисть. Теперь он возвращался в Велешинку человеком. Конечно, будь его воля, Томаш обернулся бы волком и схоронился где-то неподалёку. Вот ведь Маржана! И откуда только взялась на его голову?!

Он взглянул на девку. Её лихорадило. Огневиха забралась внутрь и не отпускала. А может, зверь, что вошёл в душу, сгрызал рёбра. Как бы там ни было, без ведуньи им не обойтись. Маржане придётся или встать на ноги, или помереть.

Томаш одёрнул её, чтобы снова не упала без сознания. Девка была на пределе: глядишь – вот-вот свалится и не встанет. Он втайне надеялся на это. Вдруг повезёт, и ему удастся сбросить ношу с плеч?

Велешинкая ведунья встретила их с хмурым взглядом. Жестом она велела Маржане прилечь возле печи.

– А ты, – обратилась к Томашу, – натаскай воды да поживее. Ночь тяжёлая будет.

Никогда ещё его, княжича, не унижали так сильно! Неужели паршивая ведьма не распознала в нём зверя?! А может, нарочно решила унизить? Томаш неторопливо прошёл через сени и приблизился к колодцу. Ему казалось, будто пустые вёдра гремят на всю Велешинку и вот-вот сюда сбежится куча народу. И все они будут со смехом наблюдать, как Томаш Добролесский опускает одно ведро за другим и тащит их к ведьминой избушке. Чтоб её! Чтоб их всех!

Выплёвывая на ходу проклятия, он вернулся назад в избу. Ведунья поила Маржану отваром. Та морщилась, но пила.

– Спасибо, – прохрипела девка, – спасибо тебе, бабушка.

– Ну-ну, – покачала головой старуха, – будет тебе. Отдыхай.

Томашу ведунья подала варёную репу и отвар с земляникой и мёдом. Он поморщился, но поблагодарил старуху и уселся на лавке. Хорошо, когда его народ соблюдал законы гостеприимства, но как же паршиво приходилось порой! Впрочем, что ещё взять с глухой деревеньки? Вряд ли в дебрях ельника найдётся печёное мясо. Хотя сушёных грибов должно хватать – осенью среди елей их росло немало, каждый набирал по несколько лукошек и тащил к дому.

– Вот что я тебе скажу, – обратилась к нему ведунья. – Ты парень славный, но уж больно порченый, оттого и притягиваешь к себе лихо.

– Не говори о том, чего не знаешь, – огрызнулся Томаш. – Лучше скажи, как долго мы тут куковать будем?

– Как оплетни[12] в землю закопаются и не вылезут никогда, – хохотнула старуха. – Откуда ж мне знать, сколько сил у твоей сестрицы? Сможет – выкарабкается к утру, а нет, – она пожала плечами и замолчала.

– Не сестра она мне! – шикнул Томаш. – Думай, что говоришь, бабка!

– Да как ведь не сестра, когда сестра, – она фыркнула. – Вы с ней названые, нелюдским родом связанные…

Он вздохнул. Мало ли, что болтает безумная старуха? Ему до Велешинской ведуньи не должно быть дела. А если совсем по-честному, то Томаш жутко устал и хотел вернуться домой. Только не с витязями братьев, а сам, через Хортец в родное воеводство, а оттуда прямиком в Звенец. Устал он от путешествий, скудной пищи, грязной одежды и засаленных лавок в дебрях, где русалий голос был сильнее княжеского.

А Маржана… О, Томаш непременно позаботится о новоявленной «сестрице», не обделит ничем! Сделает её кухаркой в тереме, чтобы трудилась от рассвета до поздней ночи. А что? Сыта, в сохранности да при деле. Заодно и покажет – не родня они.

Томаш разлёгся на лавке и задремал. Нутром он чувствовал, как подкрадывалась неведомая опасность. Наверное, поэтому и стремился в терем – туда, где его защитит не только колдовство, но и дружина. Никакой чародей не прокрадётся незамеченным сквозь гридницу[13], а если ему удастся задурманить витязей или влететь птицей через окно, то Томаш с братьями одолеет его. Там, в тереме, их сила была великой – больше, чем в любой деревеньке.

Мысль о доме грела душу. Он быстро заснул и увидел Добжу, который смотрел на него с укором и повторял:

– Обещ-щай защ-щитить… Кровь к крови, род к роду… Иначе – с-смерть!

2.

Туманный лес окутывал со всех сторон. Маржана всматривалась вдаль, пытаясь увидеть мать или сестёр. Но их не было, как не было всей Горобовки. Пришлось идти наугад. За ней следовала волчья тень. Маржана не боялась. Что-то подсказывало ей: в этом лесу не будет плохо, никто не обидит её, не обманет, не обратит в зверя, вывернув кости. Лес… обещал ей покой.

За его пределами текла огонь-река. Удастся ли Маржане перейти её? Вряд ли. Лучше уйти поглубже в чащу и затеряться. Волку эта задумка тоже нравилась. Маржана побрела подальше, туда, где не услышать журчащего потока.

Но внезапно огонь-река вышла из берегов и захватила всё. Зверь глухо зарычал, его шерсть вздыбилась. А вода запела:

Ясным Хорсом заклинаю,

Силу в кровь твою вливаю,

Стань собой, красна девица,

Прогони же огневицу.

Маржана открыла глаза и первым делом взглянула на руки. Белые, человеческие. Запах трав ударил в нос. Она не сдержалась – чихнула. И только потом поняла, что не чувствует ни лихорадки, ни боли – всё прошло, остался лишь комок волчьей шерсти в кулаке. Закрепить бы чем-нибудь да повесить на шею…

Маржана усмехнулась: она всё же выжила. Ворожба ведуньи вырвала её из лап огневихи. Надо бы отблагодарить старуху, а то нехорошо выходит.

– Сиди уж, – послышалось ворчанье. – И так всю ночь промучалась. Я уж думала – всё, придётся погребальный костёр сооружать, а ты вдруг на поправку пошла.

Ведунья прошла из сеней к столу и принялась замешивать тесто, добавляя в миску побольше муки. Солнечные лучи освещали горницу, и при них всё казалось Маржане удивительным сном – ни дать, ни взять рассказ кощунника[14]! Где это было видано, чтобы ведунья сама выпекала хлеб, да ещё при посторонних! Чуры такого не простили бы.

Когда мать месила тесто, то всех выгоняла прочь, чтобы ни одна душа не нарушала священного обряда, а затем в полном молчании разбавляла муку водой, иногда – молоком, и отправляла в печь. А эта словно никого не боялась – разбавляла тесто пшеничными семенами и зёрнышками полыни, нашёптывала что-то и не обращала внимания на Маржану.

Что бы сказала мать, узнав о волчьей шкуре? Одно дело – князья, другое – деревенская девка. Нет, ей бы этого не простили. Маржана прикусила нижнюю губу и поднялась на ноги. Захотелось спросить, чем она может помочь, но пришлось прикусить язык – нельзя ведь болтать под руку, особенно когда тесто не в печи.

– Уже очнулась? – у двери показался Томаш.

Маржана тяжело вздохнула и взглянула на ведунью – та не повела и бровью.

– Нам пора уходить, – продолжил волколак. – Я чую охотника, он совсем рядом.

Она поморщилась, но кивнула. Томаш наверняка захочет побежать зверем: оно и быстрее, и надёжнее. Вот только Маржана до дрожи боялась обращаться. Нет уж, лучше походит на своих двоих, а потом как-нибудь поменяет обличье, если станет совсем тяжко.

– Куда пойдём? – она уставилась на Томаша.

– В Хортец, – сказал как отрезал. – У тамошнего посадника[15] передо мной должок.

Маржана не была уверена, можно ли говорить о таких вещах при посторонних, но Томаша это, видимо, не волновало. Она пожала плечами, мол, в Хортец так в Хортец. Всё равно домой уже не вернётся – ни мать, ни соседи не примут.

Ведунья отставила миску с тестом подальше, вытерла руки и проводила их. С Маржаной она обошлась удивительно ласково – то и дело норовила схватить за руку или погладить голову и поохать, что на той нет повоя[16], а вот на Томаша глядела – смешно сказать – волком. Видимо, не нравились ей молодцы. Или этот – не нравился.

К обеду они вышли за ворота. Маржана доела пирог с земляникой и, сжав в руках котомку, пошла вперёд.

– Ох, горе горькое! – закатил глаза Томаш. – Куда ты на двух ногах уйдёшь?

Она замялась. Меньше всего Маржане хотелось признаваться в жутком страхе, особенно ему.

– Я не хочу обращаться, – холодно произнесла она. – Дойду как-нибудь, а если повезёт, то доеду на телеге.

– Глупище! – рыкнул Томаш. – Ты и себя, и меня подставляешь под удар. Или думаешь, что охотник тебя не учует?

Он был брав. Убежать от сильного чародея можно только на четырёх лапах. Пришлось приготовиться к худшему. Маржана с тяжёлым сердцем оставила котомку у ближайшей ели, скинула рубаху и, сжав в кулаке клочок шерсти, больно ударилась о землю. Всё тело скрутило с болью. Взвыв от боли, Маржана приземлилась на четыре лапы и забилась под дерево от страха.

Её пугало всё: отросший мех, мягкие лапы и внезапно оживший лес. Он пел, шипел, звенел и шелестел так, что можно было оглохнуть. Маржана слышала, как в кусты неподалёку юркнул заяц, как колючие кроны рассказывали друг другу сплетни, как разливался ручей. Она была частью этого царства, а оно врастало в её сердце всё сильнее, заставляя желать добычи и бега по непроглядной чаще – там, где не ступала нога человека.

– Глу-пищ-ще! – тут же нашёлся Томаш. – Котомку в зубы – и побежали. Налюбуешься ещё!

Вспомнив об охотнике-чародее, Маржана испуганно зашевелила ушами и последовала его совету. Перекинувшийся Томаш помчался вперёд, указывая путь.

3.

Чонгар вышел на крыльцо. Он снова чуял волчонка. Тот бродил совсем рядом – то ли в соседней деревне, то ли чуть дальше. Неждана провожала его удивительно ласково. Это заставило Чонгара поторопиться. Нет, женщина была хороша собой, вот только он не собирался жениться, да и вообще не был уверен, что выживет.

После смерти Агнеша вся человечность надломилась в его душе. Семья, дети, дом с большой горницей – всё это казалось Чонгару таким неважным и мелким, что становилось тошно. Он не мог спокойно смотреть, как хлопочут бабы и играют дети – хотелось и плакать, и зло смеяться, и радоваться, что люди не знают настоящего горя.

Вряд ли кто-то в Горобовке видел, как падают искалеченные витязи один за другим, как бурлит кровавый хмель, а на поля слетаются вороны и жадно впиваются в тела. Чонгар не понимал: неужели великий князь Кажимер не мог договориться мирно? Разве сотни жизней стоили гордости и нежелания поступиться?

Нет, не только за Агнеша Чонгар мстит – за всех них. Он, охотник, жаждал, чтобы душа Кажимера Добролесского переломилась пополам, чтобы великий князь понял, насколько слаб всякий человек, и никакая колдовская кровь не спасёт его от этого. Вот что Чонгар хотел донести. Жаль, словами не удастся – в столичном тереме не станут слушать простого чародея, а если и выслушают, то после махнут рукой. Такое надо прочувствовать собственной кожей – и только тогда понятно станет.

Чонгар запрыгнул в седло. Взгляд Нежданы больно врезался в спину. Тяжело не обернуться, но пришлось. Он не мог поступить с женщиной так жестоко, нет – лучше сразу отсечь ножом любую надежду и унестись прочь. Что Чонгар и сделал, направив Градьку к краю Горобовки.

Он нёсся по тропке и чувствовал, что расстояние между ним и волчонком растёт. Зверь снова убегал, а след его потихоньку терялся глубоко в чаще. Чонгар ругнулся и в очередной раз проклял себя за слабость. О, треклятое, искалеченное боями тело теперь постоянно нуждалось в отдыхе! Он не мог, как раньше не спать ночами, чтобы поймать дикого зверя или проплясать в корчме с румяной девкой. Да и дорога изводила – хребет скрипел и выл от боли, стоило Чонгару провести в седле целый день. Эх, постарел он, сильно постарел, чародейская сила – и та не помогла, лишь седины и морщин прибавила.

Запах добычи вдарил в нос. Казалось, он подоспеет, но Чонгар уже чувствовал исчезающий след. Градька буйным ветром пробежал мимо большака, свернув к Велешинке. Говорили, там проживала хорошая ведунья, что пряталась в ельнике и приходила на помощь в нужный миг.

Чонгар приблизился к околице и проехал вдоль. Здесь пахло сильнее всего, да и лес не казался непроглядным – так, ели, рыжие колючки под ногами, никаких широких дубов и ветвистых берёзок. Может, удастся нагнать?..

– Не время ещё, – послышался вдали голос.

– Что за морок? – Чонгар прищурился. В глазах полыхнуло колдовское пламя.

Он осмотрелся, ища мавку или весеннюю берегиню, что прилетела пораньше в их края, но никакой нечисти рядом не было – лишь пара лешачат вертелась у куста, но говорили не они.

Чонгар свернул по тропке и заметил старуху, низенькую, слабую на вид. Она приветливо усмехнулась и продолжила вычищать лисью шкуру, сбрасывая на холодную землю грязь и пыль.

– Не время ещё, – повторила она. – А как будет время, добыча твоя сама прыгнет в руки.

– Что же мне, по всем воеводствам за ним бегать? – нахмурился Чонгар.

– Он в Хортец бежит, – хихикнула ведунья. – И ты поезжай туда. По дороге-то всё равно не перехватишь.

– Уж больно много ты знаешь, – фыркнул, но спорить не стал. Если ведунья окажется права, Чонгар окажется в городе одновременно с волчонком, а там уже не обратишься у всех на глазах, да и в лес мигом не убежишь.

Поблагодарив бабку, он развернул коня к большаку. Придётся им с Градькой проехаться по тракту. Зато в Хортеце отдохнут. Всё же крепость была надёжнее деревень. Скорее всего, волчонок спрячется в детинце[17]: затаится в громадном тереме под крылом посадника или знакомых витязей. Там Чонгар его и достанет.

Он мог незаметно прокрасться в любую часть Хортеца и поймать волчонка. Проблема была в другом: как Чонгар уйдёт? Мёртвый или полуживой княжич – большая ноша, проскользнуть тенью назад не получится.

Чонгар гнал Градьку так, что тот вздымал клубы пыли по большаку, а сам думал. Хорошо бы поймать волчонка в пределах посада[18], иначе придётся хитрить и резать руки обрядовым ножом – без сильной ворожбы там не обойтись. Чародейская сила закипала в рёбрах и требовала сотворить что-то злое, но Чонгар умел держать себя в руках.

Он знал, что всякий колдун или чародей расплачивается человечностью. Часть он потерял на войне, а остатки хотел бы сохранить. Уж лучше отдавать кровь и лежать потом в постели несколько дней, чем становиться вторым Кажимером. Этого Чонгар себе не простит.

VI. Оленьи рога

Стоит дуб-вертодуб,

на том дубе-стародубе сидит

птица-веретеница, никто ее не поймает:

ни царь, ни царица, ни красная девица

Загадка[19]

1.

– Ты должна бегать в звериной шкуре столько же, сколько в человеческом обличье, – Томаш недобро прищурился.

– Неправда, – отмахнулась Маржана. – Человеческое, родное, всегда важнее.

Он вздохнул и пошёл вперёд. И пусть. Глупо объяснять, что человек должен быть всегда на первом месте, иначе зверь сожрёт его, не оставив даже рогов. Ха! Маржана прикрыла глаза, вспомнив о недавней добыче: когда они бежали сквозь заросли, Томаш учуял оленя и понёсся в сторону. Волколаку не составило труда догнать и убить добычу.

Пока он жадно выпивал кровь и грыз мясо, Маржана стояла в стороне, не зная, как подступиться: ей очень хотелось свежей еды, да и запах дурманил, но что-то мешало, не давало подойти и вгрызться в оленину.

Так и осталась стоять, пока Томаш доедал. В конце концов, они могли бы развести костёр, но пламя привлекло бы чужих – и нечисть, и не только. Теперь Маржана понимала, как волколак оставался незамеченным и свободно путешествовал. Надо было всего-то питаться по-звериному.

– А как же боги? – она пошла вслед за Томашем. – Послушай, мы ведь должны первую еду бросать в костёр или на землю.

– Не мы, – он поправил её. – Люди. Они здесь чужаки.

Маржана хмыкнула. Это была горькая правда: она переродилась в лесу и стала его частью. Она не принадлежала больше миру людей, не могла вернуться домой или спокойно жить в любой другой деревне. Шелест крон будет звать её – и Маржана непременно сорвётся, прибежит в полнолуние или праздник, когда серебристая грань между мирами становится ещё тоньше – и уже не сможет вернуться назад.

Княжичи – дело другое, их боятся, но почитают за власть и силу, а ещё – за покой и летние дожди. Не зря ведь болтали, будто Войцех Добролесский сам отправлялся на полюдье[20] и спрашивал у посадников, всем ли доволен народ.

Маржана догадывалась, что им позволено чуть больше. И Томаш… Он ведь тоже был княжичем, который по неведомым причинам оказался вдалеке и явно не торопился домой. Вот бы спросить, но вряд ли скажет, да и пропасть между ними станет ещё шире.

Маржана даже не понимала, как к нему обращаться: с одной стороны – вроде бы княжич, с другой – волколак, одного рода с ней. Конечно, это не равняло её с Добролесскими.

Хотя Томаш поступил совсем не по-княжески, когда решил принести Маржану в жертву.

– Долго ещё до Хортеца-то? – она осмотрелась: всё те же кустарники и деревья, даже пения вод не слышно.

– Шагом – седмица, бегом – день, – пожал плечами Томаш.

Маржане казалось: врёт. Меньше наверняка, но завтра в любом случае придётся бежать. Хотя странно: она думала, что снимет волчью шкуру возле городских ворот, но Томаш заставил её перекинуться. Наевшись оленины, он расслабился и хотел было вздремнуть немного, как вдруг поблизости послышался волчий вой.

Жаль, она так и не поняла, отчего Томаш так перепугался и мигом перекинулся, став человеком. Как будто бы испугался своих же. Смешно сказать, но мало ли – не зря же ему понадобилась жертва?

Это ещё один вопрос, который Маржана боялась задать Томашу. Это плачевное «Зачем?» грызло её изнутри и временами лишало покоя. Как будто лишил девичьей чести и бросил на другую ночь. Хотя с самого начала ничего не обещал.

Маржана осознала: она не знает мира, не знает, как живут волколаки, особенно те, что не прячутся по лесам годами, а бегают по воеводствам. Хочется – не хочется, придётся быть рядом с Томашем, пока не научится твёрдо стоять на четырёх лапах и убивать оленей одним укусом.

В животе заурчало. Томаш покачал головой, мол, я предлагал перекусить. Маржана тоскливо взглянула на голые кусты – ни листьев, ни ягод. Одна лишь засохшая калина алела среди колючих веток, но кислятину жевать не хотелось.

– До Лельника ещё далеко, – произнёс Томаш. – Пока чучело Мораны не сожгут, не бывать просу засеянным, а природе – живой.

– И Велесово время закончится, – добавила Маржана. – Когда хозяин леса проснётся, не Добжа будет здесь главным.

– И то верно, – согласился он.

Страшно было глядеть на голый лес. Потерянный, осиротелый, он всё равно тянул лапы к Маржане. Уже проснулись ранние мавки, вдали слышался крик берегини, что звала к себе. И немудрено: в конце березня-то[21] им и хлеб, и масло, и венки, и рушники, а пока – ничего нельзя давать. Вот и ходила она одинокая да голодная, искала людей, но кто же в здравом уме отправится в чащу, да ещё в конце зимы?

Маржана прикусила нижнюю губу и взглянула на Томаша.

– А можно, ну, – она потупилась, – поймать хотя бы зайца?

– Неподалёку оленья стая бродит, – усмехнулся он совсем по-звериному. – Но мы уже взяли от их рода. С зайчатиной возиться себе дороже. Можешь вечером попробовать, а там поглядим, вдруг выйдет чего.

Для двух волков мяса мало, да и малого зверя ловить сложнее. Да, Маржана поняла это, но что делать – не могла она охотиться на крупную добычу. Человек внутри был сильнее волка: он смотрел на оленей, восхищался их дивными глазами, широкими рогами и никак не мог напасть. Не могла Маржана убить эту красоту.

«День-другой поголодаешь – иначе запоёшь, – отозвался зверь. – Как волчью шкуру таскать, так ты рада, а как питаться по-волчьему, так ты наутёк. Хороша!»

Тяжесть сдавила плечи. Маржане было стыдно. Перед собой, перед Томашем, перед матерью и сестрой. Паршивая девка, паршивый волк. На деле – ни то, ни другое. И чем дольше они шли, тем сильнее она понимала, насколько извилистым будет путь, а где прервётся – не предскажешь. Это в деревне можно было пойти к ведунье или знахарке да увидеть собственную смерть в огоньке лучины, а тут и тропки змеятся, то расходясь, то сходясь, и нитка жизни в руках Мокоши дрожит, да всё же впивается в полотно.

Страшно идти по грани, ступать лапой на землю мёртвых, а ногой – на княжество живых. Да только поворачивать поздно. Маржане оставалось либо биться за собственную жизнь, либо помереть, уступив волку. А ведь Томаш засмеётся, когда увидит, а потом пожмёт плечами, мол, говорил же, не к лицу простой девке волчья шкура. Ну уж нет! Прошла обряд – значит достойна, и не ему, человеку, спорить с решением Велеса.

– Да поймаю я зайца, – она пообещала. Не Томашу, конечно, а тому, кто сидит в рёбрах и скалит зубы. – Поймаю!

2.

Кап-кап-кап

Кап-кап-кап

Кап

Талая вода стекала с веток на землю. Сыро, грязно, мокро. Башмаки то и дело вязли. Томаш жуть как жалел о потерянных где-то сапогах. Жалко, но с другой стороны – много ли народу разгуливает в обуви с серебристым узором, особенно вдали от городов.

Он поморщился, вдохнул свежий воздух и решил: придётся превратиться. В прошлый раз струсил – подумал, будто Добжа гонится за ним и мигом вдарился о землю, чтобы встать на две ноги. Мимо промчались обычные волки, и Томаш чуть не ударил себя по лбу. Запуганный щенок. Так и помешаться можно. Хорошо, что Маржана ничего не поняла.

Временами Томаш особенно сильно жалел, что привёл её в стаю. Кто же знал, что девка выдержит и даже не тронется умом. Не Милица, не княжеского рода, а простая. Вольная, но простая. Ничто не могло связывать её с Велесом. Но бог отчего-то пощадил девку, и теперь Томаш был вынужден тащить её с собой, да ещё и обучать.

Из-за голых веток кустарника показалась грустная волчья морда. Маржана пообещала поймать зайца и вернулась с пустыми лапами во второй (или третий?) раз. В зубах тоже ничего не было.

– Волки – звери, – вкрадчиво произнёс Томаш. – Либо они добывают себе пищу, либо голодают и умирают.

Маржана потупилась. Ох, девка-девка, лучше бы ей оставаться в избе и готовить пироги, а не бегать по чащам и месить грязь. Он с трудом сдержался, чтобы не выругаться. Сам Томаш всё ещё переваривал оленину и помнил вкус тёплой крови. Это было удивительно хорошо, как будто в тело влили много тепла, столько, сколько не хранилось в княжеском тереме.

Маржана, опустив хвост, побрела к кусту с засохшей калиной и начала жевать ягоды одну за другой. Морщилась, но ела. Томаш закатил глаза и осмотрелся. Ни зайцев, ни ежей, да и олени остались где-то вдали. Зато они почти добрели до деревень, окружавших Хортец плотным кольцом. Вокруг городских стен хватало домов побогаче и победнее. Но приободрять Маржану он не хотел – пусть учится охотиться и вгрызаться в добычу, как настоящий волк.

Лес её принял, но он не будет кормить неуклюжую волколачку, как матери – дочерей. Медвежье царство было жестоким и жило по главному закону: кто сильнее, тот и прав. Обычно правыми считались боги и Леший со всеми дочерями, сынами и дальними родичами вроде болотниц и мар. И Добжа, конечно же.

Даже ему пришлось смириться. Временами Томаш глядел себе под ноги и видел, что стоит на Калиновом мосту, топчется посередине, но никак не может ни пойти дальше – в мёртвые земли, – ни вернуться назад к братьям. А доски под ним прогнивали, и становилось совсем невесело.

Но если бы кто-то предложил Томашу избавиться от шкуры, он бы отказался. Всё же шкура – это хоть какая-то свобода. Да, приходится держать ответ перед Добжей, склонять голову, отдавать часть добычи лесу и стае… «Делиться с братьями», как сказал бы вожак. Томаш скривился. Раньше он бы ещё согласился, но теперь, когда понял, что любая девка может стать частью лесного братства… Ну нет, родниться со смердами – это хуже смерти, хуже спальни с заговорёнными прутьями, чтобы перевёртыш не мог сбежать, хуже причитающих нянек и гнева Кажимера.

– Вроде бы калину ела я, – задумчиво сказала Маржана. – А кривиш-шься ты.

– Мне хочется верить, что ты не безнадёжна, – нашёлся Томаш. – Но волк, который поедает ягоды, выглядит…

Жалко. Мерзко. Отвратительно. Как позорище рода. Он не стал договаривать – Маржана и так поняла и пошла дальше мимо шиповника, колючего, но такого же голого, как и остальной лес.

Волколачке было стыдно, Томашу – тяжело. Желание месить грязь ботинками пропало окончательно, и он, недолго думая, скинул рубаху вместе с портами, положил в суму и вдарился о землю. Кости хрустнули. Мир треснул с дикой болью – нет, к такому нельзя привыкнуть даже с годами – и разорвался лоскутами, а когда сложился снова, то ощущался уже иначе, шумнее, веселее, ярче.

Захотелось есть. Это человек мог довольствоваться малым – зверь же хотел большего. Ему некогда было думать, что плохо, а что хорошо. Томаш подхватил зубами суму и побежал, минуя змеящиеся тропы и хохочущие деревья. Кусты щекотали шерсть, а земля стелилась мягкой скатертью, ещё не травянистой, но уже не мёрзлой.

Томаш чувствовал, как приближались деревни, и стремился туда. Ох, как ему хотелось напиться коровьего молока и перекусить какой-нибудь козой! Домашнее мясо всегда было мягче и нежнее лесного. Это признавал и Добжа, когда выходил на охоту и уничтожал скот. Надо отдать ему должное: старый волк всегда оставлял хотя бы одну козу или овечку, чтобы люди не жили впроголодь и размножали домашнее зверьё. Так же, как охотники жертвовали лесу часть добычи или не убивали детёнышей.

3.

Градька устало фырчал. Бежать быстрее ему не хотелось. Чонгар его понимал: в последнее время они носились без отдыха, если не считать передышки в Горобовке. Он тоже находился на пределе своих сил, словно весь свой пыл растратил уже давно. Оно и понятно: после бойни многие чародеи казались истощёнными, а воины… Да кто как: одни сходили с ума, другие спокойно продолжали служить князю, третьи разбредались по воеводствам и зарабатывали на хлеб как угодно – от охоты до грабежа.

Как странно: Чонгар не привык использовать ворожбу, но за время охоты на волчонка чародейство впилось в его душу когтями. Потом придётся вырываться с боем. Великая сила, называется. Неудивительно, что хребет сгибался всё сильнее и не хотел разгибаться.

По дороге попадались маленькие селения, хлипкие и бедные. Каково же было удивление Чонгара, когда за парой не самых ухоженных изб нашёлся постоялый двор. Такой же захудалый, впрочем, но лучше, чем ничего. Градька тоже улыбнулся, как будто понял: вот-вот отдохнут и поедят.

– Чунгар! – воскликнул кто-то. – Чунгар, надо же! И живой!

Баата он узнал не сразу. В отличие от Чонгара, этот витязь не скрывал чародейского дара и даже хвастался им. Баат служил великому князю Кажимеру и, кажется, оставался в Звенеце, когда Чонгар уезжал. Неужели что-то изменилось?..

– И я рад тебя видеть, – осторожно поздоровался Чонгар. – Какими тропами, Баат?

– Нужно кое-что привезти из столицы в Хортец, – усмехнулся Баат, хитро прищурившись. – А ты?

– Путешествую, – отрезал он. – Ну что же Звенец? Всё так же крепки его стены, а торга богаты?

Когда они вошли в придорожную корчму, Баат вовсю нахваливал Звенец. Так, словно звал Чонгара вернуться. Вот только в этой болтовне не было ничего дельного. Чародейское чутьё вопило, мол, тебе заговаривают зубы.

Баат – при всём его желании – мог сойти за простака лишь на первый взгляд. Полуседой, нечеловечески ловкий и с виду мягкий, он всегда смотрел по-лисьи и, что называется, «пробовал людей на зуб».

– Ну, за великого князя! – довольно произнёс Баат.

– За великого князя, – Чонгар выдавил улыбку.

На груди чародея алел оберег – бусина с золотистыми резами[22]. Такие делала Славена – княжеская ведунья, которая застала ещё деда Кажимера и до сих пор бегала от терема к капищу, посылала сенных девок в леса и поля собирать травы.

– Что, – Чонгар решил зайти издалека, – Славена всё так же плетёт ворожбу?

– И делает мятные настойки, – Баат заговорил почти шёпотом. – Кажимер сходит с ума от горя. Томаш исчез, а Славена уже видит плохо.

– Так он что, – попытался изобразить удивление, – всех чародеев из столицы послал на поиски?

– Не всех, – покачал головой он, – только лучших.

Баат не боялся Чонгара и, кажется, даже доверял ему. Они оба прошли через бойню, оба находились на одной стороне, разделяя пищу, воду и молитвы. Даже жаль было его обманывать, но приходилось.

Разговор потёк в иное русло. Говорили о весне и предстоящем засеве. Чонгар кивал, поддакивал и расспрашивал, а сам думал, как бы так отвязаться от Баата, который взялся невесть откуда. Вряд ли он выслеживал его, охотника, – никто не мог знать, что Чонгар разыскивает волчонка, чтобы убить.

Хотя… Зачем отвязываться, если вдвоём поймать зверя проще? А дальше Чонгар разберётся и с Баатом.

– Слышал я про Томаша, но не думал, – тихо заговорил он, – что волчонок и впрямь сбежит. Оказывается, смог.

– Всю стражу обошёл, – поморщился Баат. – Только с заборола[23] его и увидели, да и то – не его, а так, тень на окраине.

– А что, – Чонгар внимательно взглянул на старого друга, – может, и я смогу помочь? Вдвоём ловить проще.

– Вот это дело! – обрадовался он. – Я тебе о том и толкую – давно в Звенец пора, там ты без дела не засидишься. Будет тебе и мёд, и плата.

Не нравилась Чонгару эта радость. Баат словно нарочно тащил его в столицу, да и на охоту за волчонком слишком просто согласился. От лиса можно ожидать чего угодно, а с другой стороны… Может, Чонгар разучился доверять и улыбаться искренне? В самом деле, не мог же Баат влезть в его голову и узнать. И к ведунье из Велешинки он вряд ли заглядывал, разве что – Славена? Волхвы? Эти да, могли рассказать и не такое, но тогда бы за Чонгаром гнался не один Баат.

Ягодная брага заканчивалась. Чародей-лис казался захмелевшим, но на деле мог легко вскочить на коня или прочесть заклятье без запинки. А Чонгару мерещилось, что он ввязывается во что-то липкое и тягучее, как смола или болото. Одному выискивать волчонка было спокойнее, а тут придётся смотреть в оба. Вдруг Баат обманет его и сбежит с пойманным Томашем сам?

«Нашёл, о чём думать, – мысленно поругал себя Чонгар, – шкуру неубитого зверя делить – плохой знак».

Но как же хорошо будет взглянуть в глаза великому князю! Одна мысль об этом приносила облегчение, с души падала тяжесть, становилось легче дышать, появлялась жажда жизни – той, давно забытой, с брагой, девками в мыльне и хохотом. Жаль, время вспять не повернёшь, тут даже боги бессильны.

VII. Кружевные кони

«Это терем царь-девицы,

Нашей будущей царицы, —

Горбунок ему кричит, —

По ночам здесь солнце спит,

А полуденной порою

Месяц входит для покою»

«Конёк-горбунок», Пётр Ершов

1.

Они едва не подрались. Как только лес вывел их поближе к людям, голодная и уставшая Маржана на радостях хотела побежать в ближайшую деревню и попроситься на ночлег. Но Томаш зашипел и ответил, что бежать им через дебри аж до городских стен, мол, в Хортеце затеряться легче, да и к детинцу мало кто подходит.

– Да разве ж спрячеш-шься от чародея-то? – не сдержалась Маржана.

– Там – спрячеш-шься, – хмыкнул он в ответ. – Порой меч оказывается с-сильнее любых чар.

«У тамошнего посадника передо мной должок», ну конечно. Уставшая Маржана неслась вперёд, сжав зубы до боли. Есть хотелось так, что из пасти капали слюни. Живот сворачивался и чуть ли сам не рычал, говоря, что засохшие кислые ягоды – не перекус, а насмешка, скоморошья шутка. До чего же хотелось мяса, сытного, жирного, с тёплым соком.

Когда Томаш затаился в соседних кустах, а потом неожиданно прыгнул, схватив меховой комок зубами, Маржана подошла поближе и жалобно взглянула. Поделится, не оставит же голодать?..

– Это моя добыча, – хмыкнул Томаш. – Но так уж и быть…

Он нехотя отступил в сторону и с укором взглянул на неё. Пусть осуждает! Маржана своих зайцев ещё переловит, а может, и не только их. Подумаешь – в первую седмицу не научилась охотиться! Как будто у волчат сразу получается добычу хватать!

Она жадно вгрызлась в зайца и с утробным урчанием начала жевать. Томаш ел с другого бока. Да, этого было мало, но всяко лучше калины. Зверь внутри чуть ли не плясал от радости с одной-единственной мыслью: «Мясо! Еда! Счастье!»

Маржана с удивлением поняла, что отвращение исчезло. Чужая кровь согревала волчье горло, и это было приятно. Так хорошо, словно ей подали печёной свинины в медовом соку. Пахучей, жирной, мягкой. Ах, как славно! Хоть не ходи никуда – оставайся в лесу да учись ловить мелкое зверьё, набивая живот. Волку бы понравилось, но человеку лучше держаться возле людей, иначе постоянная охота закружит голову и спустя месяц уже не очнёшься, не вспомнишь родной речи и не перекинешься обратно.

Доев, Маржана довольно оскалилась и с благодарностью посмотрела на Томаша. Тот уже бежал впереди, всем своим видом показывая, что задерживаться не стоит. Неудивительно, ведь они находились в той части леса, куда ступали люди, и растерзанного зайца мог увидеть кто угодно – от охотников до шальных девок, которым не сиделось в избах с концом зимы. Того и гляди, выскочат за околицу посмотреть на первоцветы и поискать следов Лели. И найдут, да только не богиню, а Велесовых слуг.

Говорили, будто волки могли одним прыжком пересечь деревню. Маржана не верила, а теперь поняла – зря. Отдалённые дома мелькали за деревьями. Сколько их было – не сосчитать. Кажется, в одной из них находилось маленькое капище. Жаль, остановиться нельзя – Маржана с удовольствием поглядела бы. Интересно ведь, как оно у других.

Она редко покидала Горобовку – мать отпускала, разве что, на ярмарку в соседнюю деревню, да и то с тревогой: всё боялась, что по пути нападут, обидят, несмотря на то, что сёстры ездили всегда с подругами. Одно дело – три девки, другое – целая ватага. Зофья ещё смеялась, мол, горе тому глупцу, что выступит против них.

Маржана пыталась представить себе многолюдный Хортец, но самые смелые её мечты померкли, когда за деревьями замаячили дома из резного дерева, а за ними – крепкие стены.

Томаш усмехнулся, подпрыгнул и со всей силы вдарился о землю. Вот ведь шальной! Можно было и мягче. В траву он упал уже человеком. Маржана вздохнула и, мысленно попрощавшись с тёплой шубой, перекинулась. И снова боль – нестерпимая, жуткая, как будто все кости перемалывали в жерновах, а потом собирали заново.

К Хортецу они подошли со стороны леса – самой нелюдимой тропке. Большак оставался сбоку. Пришлось шагать к нему, чтобы затеряться среди толпы и обозов. Купцы стекались в город, готовясь к началу весны или – наоборот – желая обменять каменья, ткани и рушники на пшено и муку. Как-никак, самое голодное время: слишком мало запасов, а засевать ещё рано.

Маржана оглядывала телеги с интересом и удивлялась: сколько люда, сколько должно быть сокровищ! Некоторые ехали с жёнами – те сидели в кожухах, под которыми угадывались цветастые верхние рубахи и тяжёлые бусы в несколько рядов. Самые богатые звенели заушницами[24] на позолоченном обруче и горделиво вытягивали спину. Важные птицы, ничего не скажешь!

– Не смотри так, – Томаш потащил её вперёд. – Иначе подумают, что ты замышляешь недоброе.

– Да я же, – заговорила она и осеклась: у ворот стояли стражники, проверяя обозы. Купцы откупались от них шкурами и каменьями. Хорошо хоть простой люд без лошадей пускали, не требуя ничего.

– Это разве по-честному? – тихо хмыкнула Маржана.

– По-княжески, – отозвался Томаш. – Они торгуют под защитой посадника и платят за это.

Как будто полюдья мало! Стражники придирчиво осматривали каждого купца – проверяли, насколько богато одет и можно ли много взять. Что-то подсказывало Маржане, что самые хитрые натягивали толстые рубахи и плохо сшитые башмаки, словно показывая, мол, самим толком есть нечего. Маржана кисло поморщилась.

– Знакомцев и богатых купцов пускают в детинец, – продолжал объяснять Томаш.

– И где тут честность? – она нахмурилась ещё сильнее. – Как же бедным разбогатеть, если у них торги плохо идут?

Маржана была мрачнее тучи. Теперь не радовали и ворота с резными коньками, что гордо смотрели в разные стороны. Две узорчатые гривы встречали всех путников, которые добрались до Хортеца. Два брата – рассвет и закат. Верные служители Хорса.

– Не Хорстецом ли он назывался вначале? – Маржана покосилась на Томаша.

– Да, – он кивнул и тоже уставился на коньков. – Хорстецом, городом Хорса. Потом упростили.

Не могло быть в таком городе много плохого. Это подбодрило Маржану, и она перестала бояться стражников, которые оказались совсем рядом.

Они – два толстых витязя – взглянули на Томаша и покачали головами. Во взглядах читалось «Ох уж эти смерды! Всё заполняют и заполняют город». Жаль, они не знали, кого впускают. Не будь за спиной огромной толпы, которая стремилась попасть за ворота как можно скорее, Маржана вмешалась бы и перевоплотилась, показав напыщенным стражникам, что её род теперь не совсем людской и что по одёжке судить стоило лишь нарочно переодетых купцов.

Томаш едва слышно зашипел и дёрнул её за руку, уводя подальше от посторонних глаз. Не понравился ему оскал Маржаны.

– Здесь тебе не лес, – буркнул волколак. – Ты в мире людей и должна почитать их законы.

Носишь две шкуры – значит, сгибайся дважды. Маржана всё больше понимала это и страшно боялась себя выдать. Здесь, в текучей толпе и рядах изб, придётся вдвойне тяжелее. И за околицу не убежишь, если вдруг что.

Город с солнечным названием переставал радовать и интересовать, как лучиной раньше.

2.

Томаш смотрел на покосившиеся избы, землянки, хмурых людей и вспоминал, как они с отцом приезжали в Хортец погостить. В детинце стоял терем посадника, а там и красивые резные терема, и домики с крепкими срубами. Кто-то даже умудрялся сделать себе избу из камня – вот ведь диво! Правда, коньки-хранители на той избе всё равно оставались деревянными.

Маржана шла, как зачарованная. Ещё бы – наверняка в жизни не видела больших заборов, ведь в деревнях делали одни лишь оплетни[25]. Да, в городе человек человеку волк. Тут легко могли ограбить, убить или сделать чего похуже – и ищи невесть кого по клубку улиц.

Местами он чувствовал ворожбу. Обереги у изб, резы на высоких заборах, заговорённые пороги – всё это шипело и вилось вокруг него. И Маржана тоже чуяла – не зря вертела головой по сторонам.

– Зачем, – она поджала губы, – зачем столько?

– Страх, – объяснил Томаш. – Посадник один, а людей много.

О да, посадник. Он осмотрел себя и покачал головой: в таком виде его к детинцу и близко не подпустят, а рядиться перед тем, кто выслуживался перед братьями, Томашу не хотелось. От досады он по-звериному клацнул зубами. Соблазн оставить Маржану наедине с огромным городом был слишком велик. Ах, если бы не Добжа!..

Томаша передёрнуло. Его тело помнило гнев вожака волков. От Добжи не спасут ни самые крепкие стены, ни витязи, ни заговоры ведуний, ни капища. Он повелевал над зверями, в том числе и над тем, кто сидел внутри Томаша, его плотью и кровью. Это не какой-то неизвестный чародей.

– Маржана, – Томаш обернулся, – нам придётся ненадолго разойтись.

Она потупилась и опустила глаза. Тут они все были одинаковы – те, кто впервые приходят в Хортец и не знают, куда первым делом идти.

– К закату подойди к детинцу, – он указал на высокую стену, что тянулась за бедняцкими избами. – Там тебя встретят.

Томашу тяжело дались эти слова. Не будь Добжи, он бы ни за что не стал бы звать деревенскую девку туда, где принимали лучших купцов. У детинца стояла вечевая степень[26]. Её, единственную из важных построек, не прятали подальше, иначе было бы не по закону. Томаш прекрасно понимал: у всех этих людей, смердов и не только, становилось больше прав, когда они собирались вместе и шли на площадь. И даже великий князь не мог не выйти к ним и – уж тем более – не послушать или пойти против.

«Народ ставит князя, а князь выполняет не только его волю, но и свою, ведь он видит дальше и больше, как ясный сокол», – сказал когда-то Кажимер. Томаша это немного пугало: мало ли чего могут захотеть простые люди? Но он не мог не смириться.

– Я приду, – послышался голос Маржаны. – Не переживай, волколаче, не заблужусь.

– Надеюсь, – ответил Томаш.

Она пошла вперёд по улице и повернула к шумной ярмарке. Вот ведь девка! Не сдержится ведь и стащит что-нибудь. Впрочем, это не самое страшное, что могло случиться с Маржаной, не будь у неё второй шкуры.

Томаш отвернулся и пошёл к детинцу. Вместо бедняцких изб замаячили дома побогаче – резные, ухоженные. И люди попадались такие же – уже не в простых рубахах, а с обережным шитьём. Они казались веселее и тоже шли к ярмарке, только с другой стороны. На Томаша почти никто не смотрел – подумаешь, околачивается какой-то бедняк. Это его даже позабавило.

У детинца на него обращали внимание – смотрели то с удивлением, то с презрением. Ещё бы – зажиточные люди, те, которые вырвались с трудом из-за окраин Хортеца и хотели забыть о прошлом. Как там говорилось? Из грязи – и в светлицу? Вот оно.

Конечно, если Томаш покажет золотистое кольцо с волчьим мехом, то его тут же узнают – и сразу сопроводят к Горяте – посаднику и верному другу Кажимера. А Горята мигом пошлёт лучшего гонца в Звенец и опоит Томаша чем-нибудь, чтобы тот заснул и проснулся уже дома, в спальне с серебристыми решётками на окнах. Ну уж нет, не для того он петлял столько времени.

Томаш спрятался в укромный угол, где валялись помои. Фыркнул, мол, вот до чего дошёл! Придётся тут раздеваться и бросать одежду. Вряд ли потасканная рубаха и потёртые порты понадобятся ему снова.

Он с силой сжал кольцо и тихонько подпрыгнул, позволив телу рухнуть на землю и вдариться о неё. Главное – не кричать, не стонать, сдерживать порывы. Кости и кожу рвало в клочья, сердце рвалось на лоскутья и собиралось снова. Как больно, больно!..

Томаш открыл глаза и тяжело задышал. Звериные ноздри раздулись, шерсть встала дыбом. Убедившись, что никого вокруг нет, он подпрыгнул и забрался на крышу ближайшей избы. Дальше – легче, всё выше и выше, перемахнуть через детинец и побежать по каменной тропке, чтобы вплотную приблизиться к посадскому терему.

Если кто и заметил, то наверняка принял за морок. Это только в Звенеце можно увидеть, как волк бежит невесть куда, а потом исчезает в тереме. Там все давно привыкли и даже любовались, мол, вот они какие, Добролесские.

Томаш спрыгнул с крыши посадского терема и оказался на внутреннем дворе, причём не в лучшей части – опять среди помоев. Ну и к счастью – сюда заглядывали только вечером. Оставалось только прокрасться в хлев и затаиться там, среди сена и скотины. Заодно и молока попьёт, если осталось.

– Стоит дуб из камней, – тихонько начал Томаш, выплетая заговор, – а на том дубу сидит жар-птица, семена считает, да счёта не знает, оттого печалится да приговаривает, мол, Горята-Горята, приди да прис-сядь-ка, поговори со мною, как брат с сестрою, услышь мой голос сквозь стены и шум, явись на зов княжий, умасли мой род.

Волк устало прикрыл глаза. Слабый наговорчик, конечно, но вдруг получится? Всё-таки княжеская кровь вкупе с чарами Велеса могла сработать. Придёт – славно, нет – придётся придумывать что-то или оборачиваться человеком и красть одежду. Брр! Не любил Томаш хвататься за простецкие тряпки и красться, словно вор. Но да ладно, не стоит тревожиться раньше времени, лучше подремать лучину-другую и подождать.

3.

Чем больше Чонгар смотрел на Баата, тем сильнее вспоминал родину – Подзмейное воеводство, край гор и ручейков. Это были дикие и жестокие земли. Они давали не пшено, а сияющие каменья, овчину, травы и много козьего молока. Их девки и парни заливались соловьями и плясали так, будто от этого зависела вся жизнь. Ох, и любили они плясать, несмотря на угрозу!

В Подзмейном воеводстве было много речных и горных ящеров – целый род или два. Эти ящеры обожали красивых молодиц и утаскивали тех, что пели по-особенному. Одни становились царицами и жили в каменных дворцах внутри гор, куда не падал свет, а других губила вода.

Коварные ящеры были падки до девичьей красы и могли легко посулить несметные богатства любой семье в обмен на молодицу. Им отдавали и невест, обещанных другим, а потом кто-то из семьи внезапно находил целый мешок каменьев в ручье или во внутреннем дворе. Мать Чонгара, ясноокую Айнур, тоже пообещали горному змею. Тот захотел её в ночь перед венчанием с женихом.

Поэтому Айнур сбежала, причём не просто в соседнее воеводство, а в другую часть княжества – туда, где не были властны ящеры. Что стало с её семьёй, Чонгар не знал и не хотел знать.

Мать рассказывала ему, что из-за ящеров к девицам относились бережнее и мягче. Старались прятать – и в то же время растить в трудолюбии и веселье, чтобы девка не заскучала и не решила выйти к околице. Бывало и такое, когда сватали за нелюбимого – и тогда девки сбегали из дома к ближайшей речке и заводили песню, звонкую и яркую. Эта песня приманивала змей, и девка исчезала.

– Нет ли у тебя других дел в Хортеце? – спросил Баат, хитро ухмыляясь.

– Есть, – соврал Чонгар. – Хочу повидать одного купца, что ездит на ярмарку по весне. Говорят, он возит славные гребни из, – он запнулся, – Подзмейного воеводства.

– О-о-о, – протянул тот. – Подзме-ейное… Вспоминаешь?

– Нечего вспоминать, – он показательно зевнул. – Но украшения оттуда возят и впрямь… дивные. Словно не из нашего мира.

Дальше ехали молча. Градька рвался вперёд, словно сам чуял волчонка. Чонгар осаждал его, натягивая поводья, мол, нет, нельзя рваться изо всех сил при чужаке-чародее. Да, не так относятся к витязям, с которыми дрались рука об руку. Наверное, виной всему лисья натура Баата, что так и выпирала, и подозрительность Чонгара.

Что всё-таки столь славный воин делал в богами забытом месте? Звенец-то находился поодаль. Если бы Баат ехал прямиком оттуда, они бы пересеклись уже в Хортеце. Или он почуял Чонгара раньше и решил увязаться из любопытства? Баат мог.

Стены Хортеца приближались. Волчонок был уже там. Может, прятался, а может, пировал – кто знает. Баат тоже чуял его, потому и ускорился, вынудив свою лошадь бежать быстрее. Вот только ярмарка, чтоб её! Чонгар поравнялся с Баатом и печально усмехнулся, завидев цепь обозов и телег, что тянулись по большаку. В одну из таких уткнулся Градька. Телега скрипнула и отъехала на локоть.

– Застряли, – подытожил Чонгар.

– Погоди, – покачал головой Баат. – Мы ведь выполняем волю князя!

– Ага, – невесело отозвался он. – Завопи на весь ряд – и волчонок точно тебя услышит. Или его дружки. Он ведь не один. Или…

– Я понял тебя, – с нажимом произнёс Баат.

Они не стали озвучивать очевидное: если княжич проскользнул в город, то у него там наверняка были союзники, может, даже среди стражников. Судя по тому, что волчонка до сих пор не поймали… Чонгар оскалился. Да, выискивать открыто – плохая задумка. Тут-то ошиблись многие: витязи, желая поймать Томаша побыстрее, скорее всего, кричали вовсю, что они от Великого князя. Поэтому волчонок уходил и прятался.

И тень слать – бесполезная морока. Чонгар убедился в этом. Напрасно тогда колдовал – лучше бы переждал ночь, отдохнул и подкрался незаметно, а так только силы зазря потратил. Хорош охотник, что сам спугнул зверя!

– Думаешь, не сбежит подальше? – осторожно спросил Баат.

– Не для того он в Хортец сбежал, чтобы по лесам бегать, – хмыкнул Чонгар.

На свою беду, между прочим. В лесу-то его не достать, а тут вот, подходи и хватай, лишь бы не на глазах у толпы, иначе заступятся. Лучше ночью, когда все спят, схватить прямиком в постели, украсть кольцо, чтобы не смог надеть звериную шкуру – и всё, вот он, голубчик.

Пальцы зазудели. Чонгар мысленно торопил обозы впереди и надеялся, что в этот раз он успеет, а в пути избавится от Баата, необязательно убьёт – всё же они вместе сражались, – скорее опоит сон-травой и оставит на чужом дворе. Как же это было по-лисьи!

VIII. Пир и плач

Любое лихо не лежит тихо.

Народная поговорка

1.

Тяжела ноша посадника: весь день крутись, выслушивай жалобы, твори суд, давай советы, сам советуйся, разбирай берестяные послания и постоянно думай, как достать побольше зерна, дожить до посевов да откупиться от князя, когда тот соберётся ехать на полюдье. А тут ещё и княжеский сынок падает, как ком снега на голову посреди терема!

Томаш прекрасно понимал, о чём думал Горята, оттого внимательно следил за ним. Посадник пригладил седую бороду, окинул взглядом княжича и схватил рукой куриную ногу. В полумраке блеснули цветастые перстни. Казалось, Горяте не было дела до волколака. Впрочем, надо отдать этому прохвосту должное: увидев Томаша, он не стал поднимать шум и приказал ключнице проследить, чтобы сенные девки не трепались языками. Подумаешь – волк в тереме посадника!

– Тебя уже все обыскались, – сказал он наконец. – У Кажи… У Великого князя сердце не на месте, пока ты невесть где колобродишь.

«Избалованный мальчишка!» – читалось в его глазах. За такие слова стоило бы наброситься и разорвать ему руку до крови. Неслыханная наглость! К счастью, Томаш осознавал: сила не на его стороне.

– Я возвращаюс-сь, – он хмуро осмотрел Горяту. – Пош-шли вес-сточку в Звенец и прикаж-жи не прес-следовать больш-ше. Иначе будет труднее.

– Хочешь – витязей дам? – предложил посадник. – Еды, коней хороших, стражу…

О да, чтобы всех их перерезали по пути. Нет, в дороге Томаша защитит лес, а потом уже – гридница и Славена. Уж кто-кто, а дружина Кажимера недолюбливала чародеев, но только тех, которые не умели держать меча в руках и отказывались служить Великому князю, мол, не воины они, а трусы, что плетут сети чар и прячутся по закоулкам.

Старший братец сам воспитал их так – из страха перед сильной ворожбой, которая могла достать где угодно, и с надеждой, что однажды все чародеи Звенецкого княжества будут у него на службе.

– Так что? – хмыкнул Горята.

Томаш помотал головой, мол, ничего не надо – только не беспокой, не трожь, и люди твои пусть ослепнут и перестанут видеть, что в Хортеце ошивается волко-лак.

– Я не позволю, чтобы меня волокли, как смердящ-щего пс-са на цепи, – Томаш оскалился. – Прос-сто не говори тем, кто ищет.

Меньше слухов. Но этого недостаточно, чтобы сбить охотника со следа.

– С-сегодня я ос-станусь у тебя, – он выдохнул. – Переночую, а завтра… А завтра поговорим о делах.

Интересно, распознал ли Горята ложь? Конечно, Томаш не собирался оставаться надолго – отоспится, затем стащит что-нибудь ценное, но непримечательное и исчезнет. Ему нужно было поспать спокойно хотя бы раз, но теперь, глядя в прищуренные глаза Горяты, Томаш был уверен: посадник хочет его поймать и привести в Звенец. Сам, чтобы выслужиться перед Кажимером. Нет, не будет он тут в безопасности, как не был и в лесу, где каждый шорох отзывался воем Добжи.

Направляясь к детинцу, Томаш думал иначе – надеялся выдохнуть и затаиться в тереме. Как же он ошибался! Что гридни, что Горята – все хотели получить щедрую награду и похвалу Великого князя.

Томаш знал: стоит ему превратиться в человека и рухнуть на лавку, как его тут же схватят, опоят и свяжут. Это было написано на лбу Горяты. Он не мог снять волчью шкуру – оставалось лишь следить за движениями посадника и принюхиваться к каждому куску мяса, проверяя: не посыпали ли сон-травой?..

– Так и будешь глядеть волком? – спросил Горята.

Намёк был ясен. Чутьё вовсю вопило и просило убежать подальше в лес. Томаш опустил нос в миску и в очередной раз поругал свой живот. Тот настолько истосковался по вкусной еде, что требовал запихнуть внутрь всё и сразу, не принюхиваясь и не разжёвывая. Держать лицо получалось с трудом.

– Превращус-сь, – кивнул Томаш, – позже.

– Я велел приготовить дальние покои, – продолжил Горята. – Там тебе никто не помешает.

Ишь, какой заботливый! А ведь он доверял посаднику Хортеца – думал, тот примет его как дорогого гостя и отпустит с миром, но нет. Забыл Томаш про людское естество. Простая жадность толкала Горяту на подлость. Единственное, что удерживало его – волчья шкура. Такого зверя без драки не возьмёшь, а если с дракой, то Кажимер не то, что не даст награды – сам прогонит Горяту восвояси.

– Благодарствую, – отозвался Томаш.

Конечно, он не собирался ночевать в месте, где его в любой миг может схватить стража. Хлев, конюшня на худой конец – хорошая замена. А если чародей подкрадётся, то можно и шум поднять.

Вот только Маржана мешалась под ногами. Томаш не мог ни стать человеком, ни выйти за пределы детинца до глубокой ночи. Придётся девке подождать чуть дольше. Да, обидится, но с кем не бывает?

Он осмотрел Горяту и убедился: не ошибся, посадник и впрямь оказался с гнильцой. А жаль. Хотя Томаш тоже сглупил и теперь вынужден был оставаться в посадском тереме, делая вид, будто никуда не торопится.

2.

– Слышишь? – Чонгар мельком взглянул на Баата и принюхался. Да, чутьё не обманывало: в Хортеце находились двое волчат, серых и крохотных. Один из них – Томаш, а второй… Неужели Войцех? Да нет, вряд ли – в честь княжича наверняка бы устроили праздник. Не похоже.

– Дружок? – предположил Баат. – Или девка из стаи?

– Кто бы он ни был, – нахмурился Чонгар, – ему не совладать с двумя витязями.

Витязями и совсем немного – чародеями. Пережили смуту, переживут и это. Чонгар потрепал Градьку по гриве и задумался. След раздваивался, хоть и шёл в одном направлении – к детинцу. Один волчонок уже прятался за крепкими воротами, другой оставался в посаде. С него и стоило бы начать.

– Надо оставить коней, – цокнул языком Баат.

– У тебя есть тут знакомцы? – обернулся Чонгар.

К счастью, они оба понимали, что придётся бежать и прятаться. Не одному Баату ведь приказали поймать волчонка, а делить награду вместе с другими витязями никто не собирался.

– Придётся завернуть к мыльне, – тот усмехнулся. – Уж не обижайся.

Ах, навий сын, ах, княжеский витязь! Чонгар захохотал. Да уж, от Баата никак не ожидал: где он – и где хортецкие девки с их мыльнями и травяным паром.

– Лишь бы не подвели, – хмыкнул он.

Удивительно, что посадник не спохватился. А может, Чонгар ошибался и старый добрый Горята давно уже приказал запереть волчонка в тереме и не выпускать под страхом смерти. Только как он его такого в столицу-то отправит? Опоит? Это вряд ли – ведуний Горята при себе не держал. По крайней мере, раньше.

Баат свернул с широкой дороги на узкую тропку, где даже один конь мог едва пройти. Градька неодобрительно фыркнул, но выбора не было. Лис вёл их поближе к детинцу, возле которого стояли свежие срубы. Там же, почти у самых стен, находились резные домики – и купеческие, и не только. В одном из них намывались витязи и купцы после долгой работы, славили перед друг другом Перуна и Велеса[27] за выпивкой и расходились на целую седмицу, чтобы хорошо поработать.

Чонгар вздохнул и понял, что слишком устал за день. Да и закатные кони уже мчались по небу, задевая крыши изб. Сбоку виднелась вечевая степень. Ах, скольких посадников она повидала, сколько событий пронеслось вокруг неё! Чонгар чувствовал что-то вроде восхищения. Была в нём всё-таки крупица хорошего, значит.

– Волчонок рядом, – оскалился Баат. – Оставим коней – и сразу за ним.

– Да, – кивнул Чонгар.

Охотник внутри волновался и трепетал: добыча совсем-совсем близко. А вдруг повезёт и они поймают Томаша? Чонгар мало верил в удачу, особенно после случившегося в деревне, да только крохотная надежда всё равно не угасала и помогала двигаться дальше. Вряд ли волк попадёт в их руки, но мало ли?

Баат между тем завернул за резные ворота, где его встретили с девичьим визгом и радостью, которой можно было бы позавидовать. Девки в бане водились ладные, и одна из них – с чернявой косой – висла на шее Баата и щебетала, рассказывая, как сильно волновалась и как долго ждала.

Чонгару её даже стало жаль. Будь она по-настоящему ценной, не стал бы витязь заворачивать в мыльню, да ещё с чужаком. Всякий витязь мог обидеть молодку: схватить, натешиться вдоволь, а после рассмеяться в лицо и уйти. Баат пожал бы плечами, мол, прости собрата, глуп он. Не станут же воины ругаться меж собой из-за такого пустяка!

Да и они не мыться пришли всё же, хотя Чонгар обрадовался бы лохани с тёплой водой и травяными вениками. Ух, жаркая баня омолодила и вернула к жизни даже его, уставшего до смерти!

– Можно мы у тебя останемся, а, Марушка? – Баат приобнял девку и усмехнулся.

– Да оставайтесь, чего мне-то! – буркнула она. – И лошадок привяжите.

Вряд ли эта Марушка знала, чем занимался Баат. Чонгар покачал головой и спрыгнул на землю. Градька ткнулся ему в затылок.

– Знаю-знаю, – он сочувственно взглянул на Марушку. – Каждый сам выбирает, что ему по сердцу.

Вступаться за честь девицы или учить Баата жизни Чонгар не собирался. Да и не один он такой портил молодиц и рвал им сердца, как сокол – добычу. Много их было в столичной гриднице, и каждый постоянно хвастался. Чонгар был не лучше, хоть и признавал: не по-доброму поступали, словно кто из злых духов вёл.

– Ну хватит, – Баат отстранился от Марушки. Та погрустнела, но послушно пошла в дом. Другого выхода у неё и не было.

Чонгар пожал плечами и, убедившись, что Градька хорошо привязан, направился к воротам и вышел. Перед ним распростёрся посад, вернее, та его часть, где жил народ побогаче. Ещё шаг-другой – и уткнёшься носом в детинец из червонного камня. Удивительная работа!

Чонгар усмехнулся и одёрнул себя. Вот так вот поездишь по деревням, забыв о белом свете, – и будешь потом ходить с вытаращенными глазами вокруг резных теремов и огромных стен. Баат шёл следом и озирался по сторонам. Высматривал. Волчонок-то был совсем близко, судя по запаху. Чонгару даже казалось, что он видит его перед собой, серого, уставшего и озлобленного. Ещё миг – и коснётся то ли шерсти, то ли плеча.

Кровавый хмель захватил его полностью. Сердце забилось бешеной птицей. Словно сорвавшись с цепи, Чонгар побежал вперёд. Лишь бы успеть, пока не спрятался, не скрылся в детинце, не сбил со следа чарами!..

3.

Голова трещала по швам. Столько звуков и запахов, что хотелось забиться в уголок и ничего не чувствовать. Но и там Маржану поджидала беда. Она видела и презрение, и удивление, и сальные взгляды – и невероятно благодарила тех, кто проявил безразличие и не заметил девку в потрёпанной рубахе. Что бы сказала мать? А сёстры? Маржана старалась не думать об этом и, кусая губы от тревоги, кралась между домов, выраставших, как грибы по осени.

А детинец не приближался – его стена по-прежнему стояла далеко и свысока смотрела на избы. Почти так же, как Томаш – на Маржану. Она вздохнула и осмотрелась: толпы народу ходили туда-сюда: кто на ярмарку, кто бежал по делам, кто вертел головой по сторонам, воровато оглядываясь. Здесь и прятались, и выставляли себя напоказ, и улыбались, и плакали – всё перемешивалось и сводило с ума. Маржана слышала их всех: как топчутся, о чём и как говорят, кто кому врёт… О, ужас, какой ужас!

Она заметалась по улицам, ища место потише. Вокруг всё звенело и трещало, мир разрывался, как тонкая ткань, вынуждая бежать и не останавливаться, пока из-за рядов изб не вынырнула площадь с вечевой степенью. Тут Маржана замерла в восхищении: вот она – та, о которой рассказывали сказки и разные слухи.

Зофья верила, что у каждой вечевой степени есть свой дух-хранитель, который видит душу князя или посадника, и если та не окажется чистой, то в княжество либо воеводство приходит долгая и страшная засуха, зерно не восходит на полях – и тогда приходится собирать скудный урожай и доедать запасы. А все потому, что выбрали не того.

Маржана прошлась вокруг вечевой степени и с разочарованием поняла: никого там не было. Старые доски – и только.

– Чего глядишь? – на неё покосился какой-то мужик. Судя по оборванному виду, местный пьяница.

– Да я так, – Маржана потупилась и поспешила уйти подальше, – ничего…

Голова заболела от городского шума. Интересно, как с ней справляется Томаш? Или он давно уже привык? Кто их знает, этих княжеских… А ведь Маржана могла бы гордиться этим – она путешествовала по Приозёрью с самим княжичем! Конечно, изначально ей и в голову не могло прийти, что оборванец, лежавший на окраине Горобовки, был высокого рода, но, когда он скрылся в детинце, Маржана поняла: всё же княжич. Да ещё и с посадником знаком.

Она уселась возле дуба. Нет, и вочто всё-таки пришлось вляпаться? Выжгла себя из людского рода, чудом не сошла с ума, спаслась благодаря Велешинской ведунье, запихнула боль от предательства Томаша куда подальше… Надо же: и действительно княжич – другой человек не мог бы вот так вот взять и принести в жертву деревенскую девку. А она ещё удивлялась, как это он сразу согласился повести её в лес. Вот ведь глупая. Совладать бы со зверем и научиться оборачиваться быстро и ловко, как это делал Томаш…

Из размышлений Маржану вырвала внезапная тревога. Она забурлила в рёбрах и кричала, требуя бежать как можно дальше, прятаться, прижавшись к земле. Маржана осмотрелась – люди всё так же носились и шумели. Но что-то кралось. Неужели очередное заклятье охотника? Да нет, вряд ли, он ведь шёл по следам Томаша.

Маржана погладила Перуново дерево[28] и помолилась мысленно, прося бога ветра и молний о защите. Мало ли – вдруг прямиком на голову рухнет беда?..

Додумать Маржана не успела – из-за ближайшей избы выбежали двое. От них веяло кровью, потом, опасностью и смертью. Эта смесь напугала её до жути – она замерла, боясь пошевелиться лишний раз. А двое – один хмурый и задумчивый, второй с виду весёлый, с лисьим прищуром – подхватили её под белы руки.

Потом весь мир накрыло накидкой Мораны – чёрной и непроглядной.

4.

Томаш открыл глаза. Бледные лунные лучи просачивались сквозь приоткрытые створки окон и серебрили оставленное в крынке молоко. Оно казалось переливчатой россыпью каменьев дивной красы. Такие можно было отыскать в глубинах гор, и то если принести жертву хозяевам. Купцы берегли подобные дары для княгинь и боярышней, боясь продешевить, оттого Томаш никогда не видел настоящих сокровищ на ярмарках. И уж тем более он не думал вспоминать о них в посадском тереме.

Но было в этой тишине что-то зловещее, как будто в клети или сенях резали и убивали ни в чём не повинный люд, а крики приглушали ворожбой. Жуть какая! Аж дрожь прошлась по телу. Не наворотил ли чего Горята под носом у братьев? Проверить бы, да времени мало.

Томаш втянул ночной воздух и замер. От молока несло травяной горечью, отчего крынка манила ещё сильнее и чуть ли не кричала: «Выпей, друже! Выпей – и заснёшь сладко, крепко, так, как мечтают многие». Ну посадник, ну удружил! Хорош, ничего не скажешь! Решил выслужиться перед князем и обогатиться заодно! Да только не понял, глупый, что оборотень всякую отраву почует. Тьфу!

Томаш приподнял голову, прислушиваясь. Нет, в тереме всё было спокойно, если не обращать внимания на стражника у двери. Но и он тоже посапывал – видимо, думал, что княжич крепко проспит до полудня. А ведь в этом была доля правды.

Томаш прикрыл глаза и начал медленно вдыхать и выдыхать. Так, как учили братья. Долгой вдох, долгий выдох, пока сердце не успокоится. Иначе не уснёшь. Раз-другой – и вот оно бьётся медленнее, а ночной воздух приятно холодит звериное горло.

Томаш проснётся чуть позже – когда синеву прорежет багрянец и Хорс раскроет свои ручищи, чтобы обнять и согреть весь мир. В этот миг он прыгнет на соседнюю крышу и убежит, прихватив с собой пару не самых ценных каменьев, чтобы продать на постоялом дворе.

Долгий вдох – долгий выдох. За-сыпать. Уходить на время в звёздный мир и сливаться с ним в одно целое.

Об остальном он подумает завтра. Не зря ведь говорили, что дневным делам – дневной час.

IX. Звон цепей

к нави тянет руки навь, человечье гонит прочь, тихо бродит между трав и венки сплетает в ночь, кружит по полю кольцом, зазывает вороньё, поутру же – на крыльцо, в обережное шитьё, глубже прятать ворожбу да посматривать вокруг: не заходит ли в избу вражий воздух или друг?..

с навью нави – век плясать, вспоминать весёлый звон, выть на разных голосах, в страх вгоняя лес и двор.

Авторское стихотворение

1.

Слабость разлилась по телу. В голове гудел улей, а руки словно сковало. Словно ли? Маржана открыла глаза и взглянула на цепь, что змеёй обвивала запястья. Тонкая, серебристая, но колдовская – такую не сломить мечом. Она отчётливо ощущала чары, вплетённые в сталь.

Что ж, охотники добрались до неё. Только вот ошибочка вышла: деревенская девка – не княжич. Да и превращаться Маржана теперь не сможет – комок волчьего меха забрали. Видимо, решили, что так будет безопаснее. Догадливые, чтоб их.

– Очнулась, девица-краса? – возле порога показался витязь. Поджарый, с залысинами на голове и рыжей бородой. С виду простак простаком, только вот… Алая бусина с золотистыми резами выдавала в нём хорошего чародея. Маржана никогда ещё не видела таких ярких и светлых оберегов, словно сама Мокошь-матушка вырезала.

– Ты не пугайся, – продолжал витязь вкрадчиво-ласковым голосом. – Мы не сделаем с тобой ничего плохого.

Хитрый прищур указывал на обратное. Маржана вжалась в постель и едва слышно спросила:

– Зачем, – она запнулась, – зачем я вам?

– Не ты, девица-краса, – усмехнулся витязь, – а твой дружок.

Маржана хмыкнула. Ага, как же, кинется Томаш её искать, прям выскочит из тёплой постели и побежит к охотникам ради какой-то девки. Отчего-то вспомнился Добжа с его суровостью. Но власть волков распространялась на леса и перелески. «В мире людей – людские законы», или как там говорил Томаш?

– Он не придёт, – упавшим голосом произнесла Маржана.

– А уж об этом позволь судить нам, – из-за плеча рыжебородого выглянул другой витязь – суровый, высокий, смуглый, но сгорбившийся. Она присмотрелась чуть внимательнее и прочла большое горе в его глазах. Цепи угрожающе зазвенели и начали жечь руки так, что Маржана вскрикнула.

– Баат, – второй взглянул на рыжебородого, – проверь оковы, чтобы не вырвалась.

Баат, значит. Неужели прямиком из Подзмейного воеводства? Ясно теперь, откуда у него такой взгляд – то ли лисий, то ли скользкий. Маржана слышала много всякого про Подзмейные земли, но подозревала, что в тех слухах была лишь крупица правды.

– В этом нет нужды, – возразил тот. – Заговорённые цепи никогда не подводят.

– Проверь, – более твёрдо повторил витязь.

Когда Баат приблизился, Маржана задрожала. За ней уже не гнались, но она кожей ощущала опасность, которая исходила от охотника. Витязь, к тому же чародей и с сильным оберегом на шее. С таким ей ни за что не совладать.

Баат осмотрел цепи и запястья, усмехнулся, взглянул на Маржану удивительно мягко и сказал:

– Не пытайся ворожить. Иначе умрёшь. Да и шкурка твоя у Чонгара. Как закончим с волчонком – отдадим.

Очередное враньё. Не отдадут – скорее сожгут в пламени и убьют саму Маржану, чтобы не болтала. О, и зачем она только спелась с волколаками?! Одно горе от этого оборотничества!

Маржана отвернулась, чтобы скрыть появившиеся слёзы. Они жгли кожу и напоминали о слабости. Вроде бы рослая девка, волчица, а на деле – девчонка девчонкой, беззащитная и трусливая. Только теперь она поняла, что могла быстро обернуться и убежать подальше. Охотники её не догнали бы. А всё из-за страха, который тогда сковал душу и заставил её замереть. Обычно так делали кролики, когда на них нападали волки.

– Ну будет тебе, девица-краса, – елейно продолжал Баат. – Не порть слезами лицо.

– Хватит с ней возиться, – послышался голос Чонгара. – Лучше пошли попьём квасу.

– Не тоскуй тут, – витязь подмигнул ей. – И не делай глупостей.

Наконец, они ушли, оставив Маржану наедине. Хорошо хоть не отправили в клетку – обошлись прямо-таки щедро. У неё была мягкая постель и миска с варёной репой на лавке. А ведь последняя очень даже кстати – живот урчал от голода.

Маржана подошла к миске, звеня цепями, и принюхалась. Нет, ничего не подсыпали – вода водой, лишь присоленная немного. Вот ведь как ценят – и еда, и почти хоромы. Наверное, охотники подумали, что она полюбовница Томаша или – ещё смешнее – названная сестра. Иначе бы не обошлись мягко.

– Глупости какие, – обругала саму себя. – И о чём ты только думаешь?!

Надо было есть, а потом подбирать заклятие, ломать цепь раз за разом, пока не получится. А что, если ничего не выйдет?

Страх кольнул Маржану в самое сердце. Она, сцепив зубы, попыталась направить силу в запястья. Жар потёк по коже и обжёг руки. Цепи зазвенели. Не получилось. Может быть, мало?

– Боги-боги-боги, – шептала Маржана, борясь с дикой болью. – Защитите меня, Велес и Мокошь-матушка, не дайте в обиду.

Цепи обожгли кожу до красноты. Тело содрогнулось от очередной волны пламени. Этот огонь словно выводил у неё на сердце слова: «Ты теперь пленница». Он нещадно плавил кожу и выжигал изнутри всякое желание сопротивляться. Маржана ощутила привкус крови во рту и с удивлением осознала, что прокусила губу. Но так даже лучше – эта боль не была такой страшной и жгучей.

Она тихонько заскулила и рухнула на постель, свернувшись в комок. Силы закончились. Маржана не могла ни ворожить, ни шевелить покрасневшими руками лишний раз, и это было хуже, чем быстрая смерть от охотничьего ножа.

2.

– А помнишь, – вкрадчиво заговорил Баат, – сказ про ящера, что затопил целую деревню?

– К чему ты это? – Чонгар уставился в опустевшую кружку и досадливо хмыкнул.

Он помнил только заплаканные глаза матери и колыбельную, которую та напевала испуганным голосом. Айнур боялась, что её найдут даже спустя годы, что выкрадут и увезут, срежут толстые косы и бросят в речку, отдав змею. Пока отец зарабатывал на хлеб как мог, хватаясь за любую работу, мать прижимала сыновей к себе. Временами она плакала – то ли от страха, то ли от тоски по родным землям, а иногда доставала комочек земли из Подзмейного воеводства.

Когда это увидел отец, то очень разозлился. Он говорил, что из-за этого комочка их найдут, выследят с помощью чародеев или ведуний. С горем пополам Жунго – так звали отца – заставил Айнур глубоко закопать комок родной земли. Кажется, после этого она почти не плакала – лишь ходила по дому серой тенью.

– Одному ящеру полюбилась девица-краса, – начал Баат тоном кощунника. – Он захотел взять её в жёны, но вот беда – у девицы той уже был жених. Их союз уже скрепили чуры, но что поделать! Пришлось отдавать девицу-красу, вот только, – Баат запнулся, – исчезла она, понимаешь? И тогда змей разозлился, и гнев его был страшен. Вышла его речка из берегов и затопила целую деревню. Досталась ему тогда далеко не одна жертва.

Чонгар искоса взглянул на Баата. Тот не улыбался – смотрел серьёзно, будто рассказывал не старый сказ, а правду, горькую и беспощадную.

– Вот придумают же, – фыркнул он наконец. – Деревню змеям подавай! Лопнут!

– И то верно! – хохотнул мужик, сидевший рядом. – Ни одна речка столько народу в себя не примет, а то разорвётся надвое!

Волна смеха прокатилась по корчме. Хохотал и Чонгар, представляя, как раздувает злого ящера и как тот трескается и лопается с бульканьем. Баат же сперва окаменел, а потом улыбнулся, привычно так, по-лисьи, и допил залпом брагу, что оставалась на дне.

Чонгар прищурился. К чему был этот рассказ? Не затаил ли Баат на него обиду? С другой стороны, витязь много раз мог убить Чонгара – и когда подавляли мятеж, и когда пировали. Тайком зарезать или отравить уставшего воина было легче лёгкого.

Он помотал головой, мол, что за бред. Баат невесел потому, что таскается по пыльным дорогам и ищет сбежавшего мальчонку вместо того, чтобы стоять на забороле и сторожить покой столицы.

– Ну будет тебе, – Чонгар потянулся и зевнул. – Посмотри, до чего же славная ночь!

Хмельная, весенняя, дурманящая. Скрипели доски, лилась брага, хохотали девки, хохотали мужики. Кто-то хвалился новым засапожником, расписывая лезвие, как мать – молодицу на смотринах; кто-то вытирал засаленную бороду, кто-то затаился в углу с девицей.

– Славная, – согласился Баат. – А знаешь, что ещё славнее?

Он подмигнул и дотронулся до уха. Чонгар вслушался. Веселье, весна, подготовка к Лельнику. Казалось, в воздухе витал запах творога, а может, это просто скисло молоко. Но нет, Баат намекал не на это. Пришлось напрячь охотничье чутьё.

Сверчки, топот, за корчмой молодец миловался с какой-то девкой… Нет, дальше – за стенами детинца. Вот там, где-то у терема Горяты, сопел волчонок. Ах, Чонгар почти чувствовал, как шевелилась его шерсть! Он дремал – и при этом трясся от страха, прислушиваясь к каждому шороху.

– Понял, да? – голос Баата вернул Чонгара обратно в корчму.

– Волчонок скоро зашевелится, – подытожил он.

Баат засиял так, словно провёл целую ночь с Марушкой. Это могло бы порадовать и Чонгара, вот только Томаш уже ускользал из-под его носа. Впрочем, с тенью и впрямь сглупил. Он скрежетал зубами и винил себя. Если бы тогда не спугнул – может, поймал бы? И не пришлось волочиться в Хортец, врать Баату и ломать голову, думая, что же наврать старому другу.

– Плыви-плыви ящер да грызи орешки, – неожиданно пропел витязь. – Плыви-плыви ящер да девиц не трожь.

– Вот тебе каменья да златы одежды, – вторил ему Чонгар. – Ну а ближе к лету будет ещё рожь.

Эту песню в Подзмейном воеводстве заводили по весне – в основном мужики, когда выходили на поля и шли мимо речки или маленького озерца. Так они надеялись отвадить речную нечисть – голодную и жадную.

Баат снова погрустнел и спрятал лицо за кружкой, словно не желал больше говорить с Чонгаром. Неужели и он пострадал от этих гадов? Сколько были знакомы, а Баат никогда не рассказывал о родне – всё больше о девках да о Подзмейных землях. Надо будет как-нибудь спросить.

3.

Сначала был пир – розовощёкие девицы под боком, скрип лавок, гомон, на столе квас, крынки с молоком, запечённое мясо, которое бояре рвали руками и жадно уплетали, а потом медовый воздух стал спёртым. Духота начала душить Томаша, и он, разорвав рубаху на теле, выпрыгнул в окно. Там его встретил сырой лес. Уже не ноги – лапы побежали по холодной земле. Томаша несло всё дальше от терема, но ему не было легко и свободно, наоборот – неясная тревога скреблась внутри, не давая покоя.

А потом возле ближайшего дерева зло сверкнули глаза Добжи.

– Ты обещ-щал, – рыкнул вожак. – Старш-ший защ-щищ-щает младш-ших, помниш-шь?

Томаша так сильно затрясло в страхе, что он проснулся. Рассветные росчерки едва касались неба. Хорс ещё не начал свой путь. Значит, Томаш успел. Он сможет скрыться и найти Маржану. К слову, неужели попала в беду? Очень хотелось верить, что Добжа во сне – лишь морок, а не предупреждение.

Потянувшись как можно тише, Томаш осмотрелся. Чего бы такого прихватить, чтобы не пришлось воровать или голодать в Хортеце? Взгляд остановился на кафтане с серебристыми пуговицами и чудным шитьём – скорее всего, лучшие молодицы постарались. Вот ведь Горята! Знал, как угодить! Сам кафтан вряд ли пригодится, а вот пуговицы можно взять. Томаш без труда оторвал их и засунул в пасть. Такое добро обеспечит хорошую пищу на пару дней.

Дальше – ещё проще. Прислушавшись и убедившись, что его стража спит спокойно, он отодвинул створки мордой, вдохнул рассветный воздух – какой же он всё-таки свежий и отрезвляющий! – и выпрыгнул. Наверняка не пройдёт и лучины, как в тереме всё встанет на уши, поэтому Томаш бежал, перепрыгивая с одной крыши на другую.

Внюхиваясь, он пытался уловить запах Маржаны, но, если честно, печёное мясо притягивало куда больше. Пришлось одёрнуть себя, мол, очнись, сам станешь куском мёртвого мяса, если не найдёшь и не выручишь девку.

Перед ним распростёрся туманный и сонный Хортец. Повезло – за молочной завесой никто не разглядит волка, да и кому глядеть-то – народ ещё спал. Правда, кое-где виднелись огоньки. Их пламя притягивало так, будто просило: «Загляни за резные створки, посмотри, что тут происходит». Может, за одним из таких окон находилась Маржана? Чутьё кричало: девка совсем рядом.

Запах привёл Томаша к расписным воротам городской мыльни. К ней примыкала маленькая корчма, где до сих пор не стихал гомон. А что, если кто-то из мужиков заманил девку? Могла ведь по глупости пойти, приняв обещание накормить-напоить без особых раздумий.

Томаш поцокал языком, перекатывая во рту пуговицы. Ох, как хотелось их погрызть! Но нет – пришло время выплюнуть и обратиться. В очередной раз он вдарился о землю, стерпел нечеловеческие приступы боли и… Понял, что что-то не так.

Человеческое тело едва двигалось, словно кости срослись по-другому. Томаш вдохнул воздух и тут же поперхнулся. Как?! Как он сразу не понял, что туман был чародейским?! Почему звериное тело не распознало ворожбы?!

Злая сила прижала Томаша к холодной земле. Туман сгустился ещё сильнее и превратился в белёсую тень – зыбкую, мерзкую и устрашающую. Она взглянула на него, трепещущего волчонка, угольными глазами, ехидно усмехнулась и охотно взгрызлась Томашу в горло.

Серебряные пуговицы подобрал кто-то другой – с кривой ухмылкой и обережной бусиной на шее.

X. В охотничьих лапах

хищным змеем жмётся поближе жало,

шаг вперёд – на волю бы убежала,

только выткан лезвиями порог.

Из авторского стихотворения

1.

– Ты только посмотри, – елейно произнёс Баат, – целых два волчонка!

Лис был похож на мурчащего кота, который только что обожрался сметаны. Чонгара аж передёрнуло – не привык он видеть друга таким, настолько медовым и страшным одновременно.

Они засиделись в корчме – и не зря. К рассвету, когда Чонгар уже дремал в обнимку с полупустой кружкой, а Баат рассказывал звенецкие сплетни хозяину, волчонок вынырнул из детинца и побежал к посаду. Охотничье чутьё забило тревогу и растормошило обоих.

Чонгар предлагал сразиться по-честному, на что Баат хохотнул, мол, кто же выходит с мечом против перевёртыша. Пришлось объединить усилия и поворожить. Они окропили землю кровью, заплатив Хортецу дань за колдовство, затем напустили морок – тонкий, пахучий, неосязаемый даже волчьим носом.

Томаш попался в сети. Это было жалкое зрелище: уставший, голый, грязный, в каплях крови и явно исхудавший. Чонгар засомневался поначалу, – действительно ли княжич? – а потом увидел колечко, обитое мехом. Нет, тут не спутаешь.

– Вяжи его крепче, – сказал Баат. – Как очнётся, будет рыпаться.

Чонгар криво ухмыльнулся и сдёрнул с шеи волчонка кольцо.

– Теперь никуда не денется, – он с силой сжал украшение в кулаке.

Девкин мех забрал Баат. Поэтому будет справедливо, если Чонгару достанется колечко. О, кто бы знал, как ему было приятно ощущать власть над Томашем, дорогим братом Кажимера. Он мог бы притащить волчонка и стребовать с великого князя что угодно. Наверное, именно так и собирался поступить Баат. А Чонгар…

Он заскрежетал зубами до боли. Быстрая смерть Томаша не насытит жажду мести. Не хватит ему и слёз Кажимера. Что же тогда? А может, вонзить меч в землю и пойти к Славене, чтобы отпоила мятой и сделала такую остуду на сердце, что все рёбра заледенели бы?..

Чонгар связывал Томаша крепко-накрепко, не щадя изнеженной кожи. Пусть помучается хоть разок! По-мучается… О, эта мысль пришлась по вкусу, да так, что он почти ощутил привкус мёда на языке. Что, если отобрать у Томаша колечко, а вдобавок отрезать руку? Пусть живёт калечный, в злобе, ненависти и жалости.

Конечно, Чонгар пытался ранить не его, а Кажимера. Насколько великому князю будет больно? Пожалуй, больнее некуда. По мёртвому волчонку можно было справить тризну, а после забыть, но живой калека – это надолго, на много-много лет.

– Вижу, что ты рад, – отметил Баат. – Как отвезём домой да заживём!..

– Заживём, – повторил Чонгар, проверяя цепи. Да, держат крепко, но другого он и не ожидал. Заговорённые оковы и голодного медведя удержали бы.

Они потащили Томаша в избу, что примыкала к мыльне. Держать его решили в дальней светлице, чтобы не пересекался с девкой. Чонгар цокнул от досады. Спасать ведь пришёл, не просто так! Ишь какой добрый! Вот и как перед таким заносить меч? Позор любого витязя – ранить беззащитного, да ещё и честного. Так поступали лишь наёмники, которые давно отреклись от ратного дела и кормились грабежом. Или нечисть.

Ох, витязь-витязь, до чего же ты совестливый! Чонгар тащил Томаша и ругал себя по-страшному, а заодно и уговаривал, мол, всего-то рука – не так жутко, на бойне бывало и хуже. Да и волчонок – княжич, не бедняк, которому надо кормить семью. Не пропадёт.

Опустив его на засаленный пол, Чонгар с удивлением осознал, до чего же княжич Добролесский похож на Агнеша. Тонкие губы, впалые щёки, запутанные кудри… Да чтоб его! Как будто нечисть заставляла его душу метаться, подкидывая разные мысли.

– Я спать, – Чонгар ушёл на кухню. – Прилягу у печки, а ты как знаешь.

– Я у Марушки переночую, – зевнул Баат. – Если наши гости очнутся, узнаем.

Нельзя было принимать решение с туманной головой. Сперва Чонгар выспится, а завтра подумает ещё раз, более здраво и твёрдо. С этой мыслью он провалился в царство снов.

2.

Солнечные лучи разрезали светлицу, выглядывая из-под закрытых створок. Полдень? Наверное, да, хотя какая разница? Маржана обхватила руками голову. Цепи зазвенели, но сталь не накалилась, слава всем богам и особенно – Мокоши-матушке и Велесу. Хотя тяжело было сдерживаться – не скалиться, не наговаривать проклятия, не наводить чары. И волк внутри бешено метался, просился на свободу. Только как его выпустишь без меха-то?

За порогом показался витязь, не рыжебородый – другой. Кажется, за ночь он сгорбился ещё больше и, в отличие от своего друга, не казался ухоженным, напротив – грязный, в рваной одежде. Только меч и обувь он держал в порядке.

– Надеюсь, ты будешь молчать, – начал… Чонгар, что ли? Вроде бы так. – Иначе мне придётся отрезать твой язык.

– Мне нет дела ни до тебя, ни до То-маша, – хмуро ответила Маржана. – Я не принесу вам пользы.

– Я отвезу тебя к великому князю и он сам решит, что с тобой делать, – Чонгар искоса посмотрел на неё. – Захочет – будешь свободна.

Великий князь, подумать только! Месяц-другой назад Маржана посмеялась бы, если бы кто-то сказал, что она будет путешествовать с княжичем Добролесским, станет волколачкой, попадёт в лапы охотников и попадёт в Звенец. Теперь было не до смеха.

– А можно мне, – боги, как же стыдно такое произносить! – Ну… выйти во двор?

Чонгар тяжело вздохнул и выдавил будто бы нехотя:

– Только со мной и без глупостей.

Они вместе вышли через второй ход. Будь это деревня, Маржана могла бы воззвать к лесу. А в городе что? Каменный, мёртвый детинец, высокое забороло и посадские ворота, за которыми тянулись бескрайние поля.

Чонгар отвернулся в сторону, но не переставал следить – чужие чары так и вились в ногах, не давая сделать лишнего шагу. Но оно Маржане и не надо было – спасибо и на том, что позволили справить нужду под кустом. Значит, всё ещё считали ценной. А зря.

– Когда в дорогу-то? – она поправила рубаху и злобно шикнула. Как же мешали эти мерзкие цепи!

– Узнаешь, – отозвался Чонгар.

Вот тут она не выдержала. Последняя нить разорвалась, высвобождая то, что копилось внутри. Маржана зарычала и заглянула в глаза витязю.

– Послушай, я не знаю, что у тебя случилось, – она вцепилась руками в древесную кору. – Но я знаю, что ты по природе своей не злой человек и действуешь не от зла. Твою душу испортила боль, перевернув в ней всё с ног на голову, и ты мечешься, – да, я это вижу и без чар! – как проклятый богами, но никак не найдёшь покоя.

Ну всё, теперь Чонгар точно убьёт её. Маржана выдохнула. Вот бы теперь провалиться прямиком в мёртвые земли, лишь бы не чувствовать гнев, который выльется на плечи.

Но всполоха не случилось – Чонгар устало взглянул на неё и жестом указал возвращаться в светлицу. Назад они шли молча. Неужели Маржану услышали? Может, ему станет чуть легче, и витязь всё-таки даст ей свободу или – о, до чего же жалкая мысль! – заменит проклятые цепи чародейскими путами.

«Ещё одними», – мрачно заключила Маржана, чувствуя, как в рёбрах воет зверь. По ощущениям – скорее целая стая. Но эти путы хотя бы не раздражают звоном и не впиваются в запястья.

Ей хотелось закричать: «Ответь хоть что-нибудь!» – жаль, страх мешал. От Чонгара повеяло злостью и грустью. Скорее всего, ему самому не нравилось стоять на распутье и выбирать не худшее среди плохого. Маржана малодушно надеялась, что он выберет её, а не Томаша. Волчонок… Да что с ним станется?! Отведут к братьям – и только. Никто не станет поднимать руку на княжича.

– Ты это, девка, – позвал её Чонгар, – пожр… поешь хорошо.

– Спасибо, – она хмыкнула.

Витязь провёл её назад и ушёл. Маржана села на лавку и с тоской взглянула в окно. Солнце отплясывало в голых кронах. На ветках уже появились листочки, крошечные, но заметные. Близилась весна. Впервые она встретит её не в Горобовке. Если выживет, конечно.

Наверное, мать её давно уже похоронила – решила, что девка сгинула в лесу или что забрал волк. Последнее отчасти было правдой. Маржана усмехнулась, представив, как сильно пахло полынью в родной избе. Врацлава всегда опасалась нечисти, которая бродила за околицей и выла по весне, а если у этой нечисти ещё и лицо дочки… О, тут и гадать нечего: наверняка вся изба в оберегах и горькой траве. А то ведь явится родная кровь из мёртвой земли и потащит за собой!

Матушка-матушка! Немногое же она потеряла – так, нелюбимую дочку, которую даже за человека не держала. Полуволк, слуга Велеса, не навка, но и не живая – что-то посредине, как Калинов мост.

Из мыслей Маржану вырвал цветочный запах. За стеной послышались лёгкие шаги. Скорее всего, девица. Она быстро пересекла горницу и чуть ли не влетела в спальню Маржаны.

Да, вот уж точно – цве-точна-я. От девки несло ландышами и можжевельником. И где только нашла? Может, местная ведьма? Вроде бы непохожа – ни оберегов, ни шитья на рубахе. Девица мельком взглянула на Маржану, поставила на пол горшок с варёной репой и попятилась назад. Боялась.

Ландыши, можжевельник и страх.

Её сердце колотилось и чуть ли не выпрыгивало из рёбер. Ещё бы – не каждый день видишь волколачку в цепях. Вдруг она тебя запомнит, а, освободившись, объявится, чтобы загрызть?

Маржана вздохнула и потянулась к горшку с репой. Спасибо и на этом. Странные дела, странные люди, и что у них на уме – остаётся только гадать.

3.

Слова девки засели в голове. Чонгар ощущал её взгляд – заинтересованный и жалостливый одновременно. От него хотелось сбежать куда угодно, хоть в лапы волчьего вожака. Он, охотник, не чувствовал себя в безопасности. Эта волколачка резала без ножа. Чонгар даже засомневался: вдруг девка играет с ним и пытается подобраться поближе, влезть в душу, чтобы найти слабое место и надавить на него?

Девка ещё не знала, что ей ничего не угрожало, кроме княжеского терема. Чонгар не соврал – её-то он мог и оставить в живых, и не искалечить. Впрочем, само решится. И с ней, и с Баатом.

Последний сидел у пылающей лучины и трудился над чарами, вытирая пот со лба. Баат хотел, чтобы никто не увидел Маржану и Томаша. Иначе могли узнать и отобрать добычу. Охотники ведь жадные.

Чонгар наблюдал за ним краем глаза. Он должен был понимать, из чего ткалась ворожба Баата. Иначе не удастся разорвать её на лоскутки. А плетение ведь сильное, из огня, трав, железа и крови. Такое не каждая ведунья соткёт. Но у Баата был дар. И выжил он во многом благодаря ворожбе, туманя повстанцам головы и путая их ноги.

– Капай-капай дар мой, – нашёптывал Баат. – Дар мой золотистый…

Марушка тоже осталась. Она с детским восторгом смотрела на кровь и тонкий нож. Чонгар мог поспорить на что угодно: девка не понимала, с какой силой договаривался Баат и что эти чары могли сделать с ним. Одно неправильное слово – и душа затеряется. Не отойдёт в Ирий, не отправится на Велесовы поля, а останется на грани и будет блуждать, как другие – те, что играли с чарами да заигрались.

Это была ещё одна причина, по которой Чонгар предпочитал меч. Слишком сильно дрожали ноги на скольких тропках – а те, чувствуя неуверенность, запутывали, уводя подальше от живых. В ратном деле проще: либо бьёшь сам, либо защищаешься.

Баат же ткал, искусно, тонко. Не у каждой девицы так получилось бы. Ворожба то стелилась у его ног, то взвивалась до потолка, то ласково обнимала со спины, как возлюбленная. И Баат отдавал ей всего себя, падая в поток. Главное – чтобы не безвозвратно.

– Славный морок, – он пригладил рыжую бороду. – Ох, какой чудный!..

Марушка прижалась к нему и поцеловала в щёку. Чонгар принюхался. Основа – пламя и кровь, скрепляющая сила – железо и полынь. Такое без труда не разорвёшь, но у Чонгара получится. Кто знает основу, тот легко подберёт чары. Тут хватит речной воды и комка заговорённой земли.

– Надо вечером выезжать. Так вернее будет, – он взглянул на Баата.

Девка погрустнела и ещё сильнее вцепилась в витязя. Не хотела отпускать.

– Да, – тот согласился. – Под мраком и мороком наших волчат никто не увидит.

Чонгар хохотнул. Вот ведь лис! Не зря потел над чарами – знал, что их услышала бы нежить. Любая полевая русалка могла донести волчьей стае, мол, нашлись какие-то негодяи, которые ваших в цепях волокут невесть куда. Но с таким мороком – нет, не увидят, хотя будут плеваться, слыша ворожбу.

Баат попросил Марушку накрыть стол. Та мигом побежала за снедью. Сам он затушил лучину и, тяжело вздохнув, повалился на лавку. Чонгар смотрел на него и понимал: чем больше узнаёшь Баата, тем сильнее тебя засасывает в какое-то болото с тварями. По крайней мере, так говорило чутьё.

Когда они оставались наедине, необъяснимая тревога разрывала сердце Чонгара. Она то кричала вовсю, то шептала, то исчезала, стоило кому-нибудь ещё появиться рядом. Да хоть той же Марушке. Она, к слову, вернулась быстро и поставила на стол горшки с варёной репой и мясом. О, как же запахло!

Забыв обо всём на свете, Чонгар сел за стол и схватил крайний горшок. Горячо, собака! Пришлось усиленно дуть и откусывать кусочки. Баат тоже ел жадно. Обряд вымотал его. По-хорошему стоило бы поесть жирной похлёбки и лечь спать, но они спешили в Звенец.

– Надо бы княжича покормить, – Чонгар с неохотой отвлёкся от пищи. – А то будет потом жаловаться, что били и морили голодом.

– Он и так будет жаловаться, – покачал головой Баат. – Но ты прав.

– Я уже попросила сенную девку, – довольно промурлыкала Марушка. – И не смотри так, она у нас немая.

Лис тепло улыбнулся. Немые холопы да служки – это славно. Хорошо, если и писало в руки никогда не брали и не выцарапывали буквы на бересте. Такие люди всё понимали, да никак не могли разболтатать и унести вдаль то, что должно оставаться за дверями и тынами.

Кто был побогаче, тот и нанимал услужливых калек. Им воспрещалось ходить среди остальных слуг, гулять по двору свободно и покидать пределы теремов. Чонгар слышал, что на окраинах Звенецкого воеводства народ повадился отрезать языки, а всё для того, чтобы устроиться в богатом тереме. Дикость!

У князя, бояр, посадников и богатых купцов всё иначе, ведь при них всегда находились ведуньи и чародеи. Колдовство заставляло говорить даже немых. Вряд ли люди Горяты доберутся до простецкой мыльни. Чонгар сомневался, что они додумаются – Томаш-то должен был умчаться далеко за Хортец, а не сидеть под носом посадника и его витязей.

Чонгар поставил на стол опустевшую миску. Довольный и сытый, он взглянул на Марушку, что льнула к Баату всем телом, и усмехнулся. Пожалуй, стоит дать им лучину-другую.

– Пойду проверю, как там пленница, – он поднялся. – Девка вроде шальная, кто его знает, что вытворить может.

Не то, чтобы он хотел возвращаться к Маржане – но лучше к ней, чем на прохладный воздух или к волчонку, что напомнил Агнеша. Втайне он надеялся на хорошее. Может, эта волколачка поможет принять решение? А может, Чонгар поймёт, что девка водит его за нос. Тогда тоже станет чуть легче.

За спиной послышался шорох и девичий хохот. Баат и Марушка миловались как в последний раз. Чонгару аж стало завидно. Вот бы и ему молодицу, чтобы радовалась приезду, но не тосковала, узнав о внезапной смерти.

В ином случае это просто тяжёлая ноша, которую он не готов тащить. Хватит мёртвого брата и двух волчат, которые терзают душу с разных сторон.

XI. Скрип телеги

На ловца и зверь бежит

Народная поговорка

1.

Они покидали Хортец на закате. Чонгар сидел впереди и торопил лошадей. Баат не сводил глаз с пленников. Маржана с жалостью смотрела на опоенного варевом Томаша, который лежал в телеге и не помнил себя. Её сочли не такой опасной. Да и не стал бы Чонгар вливать в неё отвар из сон-травы. Не после того, что было лучину назад.

Витязь ворвался к ней в спальню. Маржана испугалась и подумала, что ему взбрело на ум что-то страшное, но нет – Чонгар сел напротив и молча взглянул на неё. За стеной послышались охи и ахи, да такие громкие, что она скривилась и отвернулась. Нашли чем заниматься!

– Мог бы присоединиться, – фыркнула и сразу поругала себя за острый язык. Ох, и достанется ей от охотника!

– Не мог, – отрезал Чонгар.

– Сам себе убийца, – полушипя сказала Маржана. – Хоть убей, а я всё равно не пойму, отчего ты ломаешь себе душу и упиваешься горем.

– Да что ты знаешь?! – взревел он.

– Я знаю, – выдохнула, – что и боги, и чуры не любят, когда человек долго носит в себе горе. Он ведь ну… Ты и сам понимаешь, что горе к горю липнет и оно всё как ком…

Чонгар прикрыл ладонями лицо и покачал головой. Маржана взглянула на черноту, витавшую вокруг витязя, и удивилась – до чего же она походила на туман, посланный каким-то злым чародеем. Мысль, что охотник сам был заколдован, показалась ей забавной. Но разве такое могло быть?

Впрочем, Маржана слышала, что некоторые люди сами насылали на себя проклятия – а потом не понимали, как в их доме завелось лихо.

– Ты всё же не знаешь, о чём говоришь, – удивительно спокойно произнёс Чонгар. – И это к лучшему.

Она не просила снимать цепи – витязь сам освободил её, но посмотрел так, что сразу стало ясно: попробует сбежать – убьёт. Да и куда бежать-то? К матушке в деревню или к Добже в лес? Первая встретит охапкой полыни и рассыпанными зёрнами[29], второй прикажет возвращаться и спасать Томаша. Небось и землю поцеловать прикажет, чтобы поклялась и не соврала.

Маржана сидела в телеге и переводила взгляд с Баата на княжича. Последний наверняка придумал бы что-нибудь и позволил им сбежать. Но у неё не хватало ни сил, ни смелости, да и Чонгар… Боги, да откуда в ней столько ненужной жалости? Стоило всмотреться, как появлялся туман, окутывавший витязя, а так – мужик мужиком, даром что глаза иногда мутные, словно вода в болоте.

Пришлось задуматься. Что ей так сильно не давало покоя? Много ли витязей Маржана видела? Может, они все такие, с больной головой, с искалеченной душой и тяжёлым взглядом. Хотя Баат вон весёлый и улыбчивый.

Телега скрипнула и задрожала. Томаш чуть не перевалился за край. Баат схватил его за руку, но сам отскочил в сторону – и вовремя: волколака стошнило. Маржана поморщилась и тяжело вздохнула.

– Он вообще доживёт до Звенеца? – она придвинулась поближе к Чонгару.

– Доживёт, красавица, – бодро отозвался Баат. – Не переживай!

Ага, как же. Легко сказать. Витязь-лис отряхивал Томаша и что-то нашёптывал ему на ухо. Очередные чары, видимо. Маржана усмехнулась: а ведь эти двое похожи – княжич тоже хитрил и юлил. Одно жертвоприношение чего стоило! Затуманил ей голову – и к волкам в лапы. Окажись на его месте Баат, ничего бы не изменилось.

Чонгар был другой. Он не был похож ни на деревенских мужиков, ни на хитрых чародеев. От него веяло опасностью, как от любого охотника, но теперь Чонгар казался безопаснее и честнее остальных.

– Эй! – Маржана подняла голову.

– Чего тебе? – не отвлекаясь от коней спросил витязь.

– Послушай, Чон… Чонгар, – она всё же смогла выговорить имя правильно, – если вдруг тебе… тебе нужно меня убить, скажи об этом прямо, ладно? Я не сбегу.

– О Велес! – Баат с хохотом повалился на спину. – Чонгар, ты чего там девке наплёл?

– Ничего, – огрызнулся он. – А ты не морочь себе голову и не мешайся.

Маржана развернулась, сев к нему боком. Ну и ладно. Зато не убьют, судя по всему. Может, ей повезёт больше, чем Томашу, кто знает?

– Да ты не бойся, – махнул рукой Баат. – Ты вообще знаешь, что наш волчонок, – он зыркнул на уснувшего перевёртыша, – сбежал от своих братьев. Молодецкая кровушка в нём вскипела. А княжичу – сама понимаешь – не под стать шастать по деревням. Вот и приходится силком тащить домой. И тебя заодно великому князю покажем. Может, будешь при нём волколачкой, во!

Рыжебородый широко улыбнулся. Приободрить не получилось – Маржана заметила, как бегали его глаза, и сжалась. Великий князь, его терем, столица – всё это казалось ей настолько далёким, что никак не верилось.

Близилась ночь. По большаку гулял ветер. Становилось сыро и зябко. Баат лежал с краю телеги и посматривал то на пленников, то вдаль, как будто там было что-то, кроме голой земли, сонной и отдохнувшей после зимней спячки. Маржана прислушалась: да нет, и впрямь ничего.

До леса было далеко. Чонгар не зря выбирал дорогу, что пролегала как можно ближе к деревням. Она поняла это, когда телега свернула, а Баат поморщился и буркнул что-то про обходной путь. Охотники боялись, хоть и всеми силами пытались скрыть это.

2.

Неподалёку от Хортеца стоял кумир Велеса, которому полагалось преподнести жертву как хозяину всех дорог. Чонгару пришлось остановить телегу. Баат спрыгнул на землю и оставил под кумиром свёрток. Теперь оставалось надеяться, что их не тронут. Впрочем, Баату бояться нечего – другое дело Чонгар.

Кони бежали резво. Запряжённый Градька не подводил и словно пытался показать, что он быстрее своего собрата. Это было к счастью, ведь им надо было как можно скорее добраться до столицы. Точнее – до привала у Звенеца, где Чонгар собирался отвести глаза Баату и лишить Томаша руки.

«Смотри: другого случая не представится», – нашёптывал внутренний голос. Противный такой, вкрадчивый, желавший побольше чужой крови.

Но Чонгар уже принял решение. Он не хотел, чтобы княжич стал частью небесной стаи и носился вместе с братьями по бескрайним полям, где хватало всякого скота. Разве ж это мука? Томашу не стать ни заложным покойником, ни упырём – его жизнь на той стороне давно уже предрешена. Можно даже позавидовать: не всякий добрый человек знал, что его ждало у Калинового моста.

– Холодно, – жаловалась девка, прижимаясь ко дну телеги.

– Потерпи, краса-девица, до привала, – успокаивал её Баат. – Или, если хочешь, могу согреть сам, а?

Чонгару не надо было оборачиваться, чтобы видеть румянец на щеках волколачки. Тут они всё были одинаковы: что простая девка, что оборотниха. Хотя какая она теперь оборотниха, если шкурка у Баата? Без мехового комка не перекинется. Чонгар надеялся, что внутренний зверь не сожрёт её раньше, чем они доберутся до Звенеца. Великий князь Кажимер наверняка захочет посмотреть на волколачку после того, как отгорюет, получив брата-калеку.

На большаке было пусто. Народ боялся проснувшейся нечисти, да и ырки вдоль полей любили прогуливаться. Но кто нападёт на двух витязей-чародеев? Морок Баата висел в воздухе и не давал приблизиться ни одному чужаку. Иногда кое-где мелькали костры. Торговцы с обозами часто делали привалы неподалёку, чтобы с утра тронуться в путь. От них несло теплом и похлёбкой. Чонгар аж облизнулся. Хорошо бы и им перекусить.

Спустя две лучины после того, как вдалеке пропели первые петухи[30] Баат поднял голову и сказал:

– Пришло время смениться.

Уставший от мрачной дороги Чонгар охотно согласился. Они ненадолго остановили коней. Баат резво запрыгнул вперёд. Телега затряслась с новой силой.

Маржана дремала, рядом с ней спал Томаш. Чонгар на всякий случай прислушался: да, оба дышали ровно и не думали ни обманывать его, ни ворожить. Дремота подкрадывалась и к Чонгару, но прежде чем провалиться в её объятия, он зашептал наговор:

– Зерно от земли, земля от солнца, солнце от тьмы, а во тьме – мои глаза, спят, но глядят, не видят и видят. Да будет так!

Это было не полноценное заклинание – так, ловушка на случай, если вдруг пленники заходят обвести их с Баатом вокруг лап и сбежать. Чары стали последней каплей – Чонгара сморило. Он прижался ко дну телеги и уснул рядом с Маржаной. Хорошо, что Баат не стал возражать. Уж кто-кто, а лис прекрасно понимал, что сонный витязь – всё равно что слепой.

Что-то склизкое подхватило его и закружило в вихре. Чонгар не сразу понял, что находится посреди потопа. Под воду уходило всё – трава, изгороди, землянки, избы. Люди от отчаяния пытались вскарабкаться на крышу. Одни просили пощады, другие проклинали богов, третьи принимали погибель со смирением. Чонгар всмотрелся в лица последних и ощутил неясную близость, словно между ним и этими людьми существовала незримая нить.

– Айнур, – имя матери вырвалось само собой.

– Айнур-р-р… Айнур-р-р, – вторила вода.

Только теперь он понял, что находился в Подзмейном воеводстве. Реки этих земель восстали против гор и пожирали их. А все из-за людей, которые нарушили обещание. Они не отдали змею то, чего он желал, и показали, что с его волей можно не считаться.

Люди не смогли сохранить земли, что им подарили боги. Вода забрала их вместе с жизнями, не оставив ни одного выжившего. Чонгар витал над затопленным воеводством тенью, и ему казалось, будто он тоже захлёбывается, выпуская крохи воздуха.

«Айнур, какую же кашу ты заварила?»

«Айнур, почему ты сбежала?»

«Айнур, мы дали бы твоему Жунго жену не хуже!»

«Айнур! Айнур! Айнур!»

Имя матери звенело в голове проклятьем. Чонгар захрипел и поморщился. Нет, мать не была виновата – это всё чешуйчатые гады. Как же ему хотелось закричать: «Она невиновна!» – но люди, ушедшие под воду, уже не слышали ничего.

А река продолжала переливаться синим и спокойно, размеренно рассказывать старые сказки.

– Апчхи! – девкин чих вырвал Чонгара из кошмарного сна. Он жадно вдохнул утренний воздух, не веря, что вокруг поле, а не мерзкие воды, что подчинялись ящерам. Какое счастье!

– Не хворай, красавица, – отозвался Баат.

Маржана жалась к Томашу. Тот тихо сопел. Чонгару аж стало завидно – волчонка не беспокоило ничего. Даже с одной рукой волколак будет жить в тереме, где тепло и всегда есть слуги. Агнешу, если бы он выжил, пришлось бы тяжелее.

3.

Томаш стоял в туманном облаке. Сырая земля под ногами дрожала, как будто кто-то рвал её изнутри. Иногда сквозь плотную завесу прорывались голоса, два мужских и один женский. Они казались знакомыми, но вспомнить их Томаш не мог. В стороне рычал волк. Он был голоден и хотел на свободу. Почему-то зверя тоже держали здесь.

На миг туман рассеялся. С другой стороны показался ещё один волк, до жути непохожий на того, что вился рядом. Этот был крупнее и смотрел устало.

– Ещё не поздно, Томаш, – волк подал голос. Теперь Томаш его узнал.

– Добжа, – он растерянно взглянул на знакомую морду, – ты тоже тут, Добжа?

– Ты можешь надеть шкуру и стать частью стаи, – продолжал он. – Поля, леса, реки – всё станет твоим. Подумай об этом, Томаш.

Так вот зачем явился! Старый хитрец желал получить всех братьев разом, но у них хватало воли сопротивляться зову хоть в человеческом облике, хоть в зверином.

– Поля, леса и реки уже давно принадлежат моему роду, – фыркнул Томаш. – Князья Добролесские правят этими землями уже очень давно.

– Но есть иные, – не сдавался Добжа. – Человеческие князья не чета звериным. Не им охотиться в густых лесах и пить родниковую воду у источника.

– Хватит, – он отступил на пару шагов назад. – Я прошёл испытание и сохранил человеческую кожу. Сам Велес благословил меня и позволил ходить меж двух миров. Не будешь же ты оспаривать его решение?

Добжа отвернулся и медленно побрёл прочь. Туман расстилался перед ним, открывая дорогу. Жаль, Томашу по ней не пойти, иначе он проснётся простым волком. Это был не его путь.

– Ты прав, – напоследок сказал волк. – На всё воля Велеса.

И исчез, истаял, как сугроб с приходом Лели. Туман продолжал клубиться вокруг. Молочный поток то стелился змеями, то расплывался, позволяя услышать незнакомые голоса. Томаш пытался увидеть сквозь него хоть что-то. Бесполезно.

Чем дольше он оставался здесь, тем сильнее ему казалось, что его то ли нарочно держат взаперти, то ли испытывают. А может, и то, и другое сразу. От скуки он начал наворачивать круги. Неподалёку бегал волк. Зверь фыркал, рычал, рыл землю и нюхал воздух, ища нить, за которую можно было бы ухватиться.

Ничего не происходило. Жизнь кипела где-то вдали, здесь же витала пустота. Она поедала их обоих, отчего волк становился ещё злее. Томаш хотел было подозвать его, но осёкся – вдруг накинется и откусит голову?

Что-то подсказывало ему: стоило бы подружиться со зверем, тем более, что вокруг больше никого не было. Но страх по-прежнему не позволял ему сделать это. Слишком страшно протягивать руку, если знаешь, что её могут отгрызть.

XII. На воде написано

А что будет дальше – вилами на воде писано

Народная поговорка

1.

Ливень застал их на полпути. Маржана сидела у дерева и смотрела, как корчился Томаш. Охотники уверяли: так надо, пусть потерпит, ему же будет лучше, если очнётся уже в родном тереме. Чутьё подсказывало ей, что не доедет волколак до Звенеца – волк сожрёт раньше, пытаясь вырваться на свободу.

Своими догадками она поделилась с Чонгаром, на что тот ответил:

– Не успеет.

Ей бы и самой поскорее оказаться в Звенеце, чтобы всё это закончилось. Собственный зверь тоже нехорошо скрёбся внутри, и с каждой ночью всё нестерпимее. О, зарок-зарок! Не зря она старалась не думать о нём. Отобрать у охотников незаметно не получится, да и деваться ей некуда. Не бросать же Томаша одного.

«А он бы поступил иначе, – невесело усмехнулась Маржана, – по-княжески».

Она не знала законов стаи, поэтому пыталась вслушиваться в звериный шепоток. Наверное, зря – там не было хороших слов. Одна только ругань да злоба. Волк раз за разом повторял, что Маржана – новообращённая, что она должна заботиться о других волках из стаи и что Добжа… Нет, он не выгонит её – всё будет куда хуже. Настолько, что аж представлять больно.

«Хочешь вынашивать волчат, которые рвут твоё нутро, а?» – продолжал нашёптывать волк.

Маржана шикнула. Да чтоб его! Как же хотелось, чтобы замолчал и заснул!

– Ты чего, девица-краса? – в темноте блеснула багровая бусина с чудо-резами.

– Зверь, – тяжело выдохнула она. – Он не даёт мне покоя. Воет так, что тяжело дышать.

– К завтрашней ночи будем у самой столицы, – мягко улыбнулся Баат. – Великий князь будет рад и Томашу, и тебе.

А что, если её мех отдадут великому князю?.. Тревожная мысль забилась в голове. Стало ещё страшнее. Или нет. Томаш ведь знает, как важно перекидываться время от времени. Но что, если и его запрут подальше, чтобы снова не сбежал?

Маржана взглянула на суму Баата. Она чуяла: мех там. Её звериное обличье, её шкура, которая звала. Может, всё-таки решиться и выкрасть? А потом схватить Томаша – и в лес, подальше от людей. Нет, поймают. У Маржаны не хватит сил тащить одурманенного парня, который не сможет даже толком вцепиться в шерсть.

– Мой мех, – она сглотнула колючий ком в горле. – Ты вернёшь его мне, когда мы приедем?

– Конечно, – с уверенностью отозвался Баат. – Покажешься великому князю во всей красе, а?

– Не морочь девке голову, – недобро хмыкнул Чонгар. – Она себе такого намечтает, что потом и до свадьбы слёз не отплачет.

Рыжебородый отвернулся к костру. Второй витязь протянул Маржане варёную репу. Она тяжело вздохнула: первую миску стоило бы вылить на землю, чтобы накормить богов. Но второй не дадут – репы было совсем немного, и охотники поделили её на три части.

– Какой уж там плакать, – Баат зевнул. – Маржана у нас слуга Велеса и Лунносерпой.

– Какая нечисть тебя дёрнула? – рыкнул Чонгар. – Не к добру поминать её.

– С чего бы? – он пожал плечами. – Время её почти закончилось. Ничего уже не сделает, а к следующей зиме позабудет уже.

Витязь неодобрительно покачал головой, но продолжать разговор не стал. В отблесках костра его кожа отливала золотом, и Маржана невольно сравнила его с Хорсом. Солнечный бог наверняка был таким же, в отличие от Лунносерпой.

Так некоторые люди называли Морану из-за того, что её глаза были закрыты лунным серпом – серебристым, бледным, как и сама богиня. Ходили слухи, что у неё и вовсе не было глаз – два бельма. Оттого она порой и косила всех подряд, хороня в метели и под коркой льда.

– Кого из богов ты почитаешь больше? – спросила Маржана у Чонгара, заранее зная ответ.

– Перуна, – он вгрызся в кусок репы.

Да, витязи любили громовержца и дубостроя. Они почитали и других богов, но Перуна, жившего в пушистых облаках, – особенно. Маржане он не нравился. В детстве ей хотелось быть похожей на Мокошь-матушку, что бесконечно сплетала нити судеб, создавая чудный узор на белоснежном полотне. Деревенские дети же называли её то волчонком, то отродьем Мораны. Пришлось смириться – не лезть же в драку, позоря мать и сестёр.

А ливень продолжал бушевать, заливая большак. Как они умудрились развести костёр, Маржана не спрашивала – и так было понятно. Да и Баат прикрывал правую руку куском ткани. Чары-чары. Самой бы поворожить, но тогда сработает защита, которую поставили витязи. С какой стороны ни глянь – везде заслонка.

С голого клёна, что возвышался над ними, капала вода. Отчего-то захотелось спрятаться в телегу и ничего не видеть, но там было слишком грязно. Чонгар и Баат, доев репу, зашептались меж собой на незнакомом, грубом языке, где всё звучало как «ан», «ук» и «ул». Дикость какая-то.

А костёр вопреки всему разгорался, хотя сухих веток поблизости не было. Маржана вздохнула: духи пламени тоже любили кровь, особенно чародейскую. Видимо, Баат покормил их щедро. Какая забота!

2.

От варёной репы хотелось плеваться, но Чонгар жевал, зная, что другой еды не будет, пока они не подъедут к столице. Охотники торопились, но кони не могли нести их без отдыха, да и ливень разыгрался такой, что ехать было совсем невозможно.

– И всё-таки не понимаю, зачем ты скормил столько крови костру, – помотал головой Чонгар. – Ты ослаб, и наши пленники наверняка почуют это.

Говорили они на языке Подзмейного воеводства, чтобы девка не смогла понять. Впрочем, Маржане и так было не до того – того и гляди спрячется куда-нибудь, испуганная и уставшая. Но в их деле бдительность никогда не мешала.

– Нас двое против девчонки, – пожал плечами Баат. – К тому же она так запугана, что не может ровно стоять на ногах, если ты не заметил.

– Она волколак, – отрезал Чонгар. – Без шкуры, но оттого и злее. Не забывай.

– О, я мало что забываю, – усмехнулся лис. – Не учи охотника ловить добычу.

Баат прищурился, засмеялся и как бы нехотя бросил в языки пламени остатки репы. Костёр зашипел, принимая пищу. Дождь потихоньку ослабевал. Маржана чихнула. Лис добродушно пожелал ей здоровья. Иногда эта его маска так раздражала Чонгара, что хотелось наброситься и разодрать Баату лицо, лишь бы избавиться от неё, воняющей и мерзкой.

Но вмешиваться в судьбу лиса он не имел права. Поэтому предпочитал не обращать внимания и не внюхиваться. Если совсем честно, то все витязи пахли мерзко: кровью, сталью, навозом, гнилью, страхом, местью. Эта вонь не смывалась в бане. Порой Чонгар слышал её даже от девушек, живших в тереме князя. Она пробиралась сквозь травяные мази и скользила в воздухе, давая понять: тут нечисто.

– Эй, – Маржана тряхнула мокрой головой, – можно сесть поближе?

Чонгар взглянул на девку: промокшие волосы, рубаха. Да и в башмаках наверняка хлюпало. Пришлось подвинуться. Молодицы, конечно, крепкие обычно, но тут кто знает – посидит в сырости и сдастся на милость огневихи, не успев появиться перед князем.

Чонгар утешал себя, что подарит Кажимеру полтора волчонка – целую девку и искалеченного Томаша, и тогда на совести станет чуть чище. В конце концов, он не лучше и не хуже других. Ради этого можно потерпеть запах страха. Чонгар улавливал и его, и мелкую дрожь, и даже небольшую злобу, что грызла Маржану. Видимо, зверь хотел одновременно и вырваться наружу, и затаиться подальше от охотников.

– На тебе порча, – тихо произнесла Маржана.

– Что? – Чонгар повернулся к ней. – Ты чего несёшь, девка? Ошалела?!

– От тебя веет чужими чарами, – более уверенно продолжила волколачка. – Они злые, тёмные и сильные. Я не знаю, что это, но оно как волк.

– Ну ты даёшь, – хохотнул он. – Порча! Чары! Лучше подумай о том, как предстанешь перед великим князем послезавтра.

Надо ж было придумать такое! Знала ведь, что всякая ворожба отчасти держалась ещё и на вере – вот и решила её пошатнуть хоть немного. Но не на того напала – Чонгар твёрдо стоял на ногах и умел призвать силу в кулак, когда требовалось. Да и волчонка они с Баатом поймали – какая уж тут порча? Одна сплошная удача!

Чонгар со злорадством представил, как бросит отрубленную руку в воду и как обрадуются русалки, отведав оборотничьей крови. Томаш, если не умрёт от какой-нибудь заразы, сразу отправится к братцу вместе с Маржаной. А Баат… Ну, тут как получится.

Чонгару не хотелось поднимать меч на собрата, но что поделать – эта нечеловеческая жажда мести сгрызёт его рано или поздно, если он не утолит её.

Маржана отвернулась и вроде как задремала. Серое утро потихоньку сменялось днём. Чонгар тоже зевнул, но проклятый ливень не позволял сомкнуть глаз, да и, скорее всего, ему тоже придётся кормить кровью пламя. Баат-то остался совсем без сил, а мёрзнуть на сырой земле совсем нехорошо.

– Сходил бы ты к Славене, как приедем, – лис взял в руку высохшую ветку и переломил её пополам. – Всё равно неспокойно спишь.

– Схожу, – не стал спорить Чонгар. – Опять подсунет какую-то горькую, вязкую гадость и накажет пить перед сном.

Он криво усмехнулся. Пусть Баат думает, что они на одной стороне. Самое противное – наверняка ведь предположит, что у него отбирают добычу ради наживы. Если бы всё было так просто! Эти шкурки – или чем там собирался наградить Кажимер? – Чонгар мог бы бросить Баату в лицо. Да и не получит он их.

«Будь на твоём месте кто похитрее, ты бы смог привезти княжича с отрубленной рукой и сказать, что нашёл его уже таким», – проснулся злой шепоток внутри.

Чонгар нащупал рукоять меча и сжал её, напоминая себе, что он воин, а не паршивый головорез. Пусть не витязь в полной мере, но и не разбойник с большака и не поганый купец, что готов отравить любого ради ценной шкурки или каменьев.

Баат повалился на один бок и заснул. Маржана сопела рядом. Томаш так и не приходил в себя, к его же счастью. Чонгар же сторожил костёр и боролся с собственными мыслями, молясь Перуну. Если тот услышит – отгонит грозовую тучу подальше и не станет загораживать Хорсу путь.

3.

Никто не мог сказать, кто посеял смуту. Кажется, всё началось с ужасного самоуправства и украденной печати, что лежала в спальне великого князя. Дальше – больше: недобрые слова, жестокие приказы, много железа… Оно и неудивительно. Если подвести к краю, а затем зажечь внутри кострище – станет плохо всем.

Это было очень вовремя, если учесть, что он и так собирался убить этого беспечного глупца, что носился со своим братцем по всему Звенецу, как мать – с родным дитём. И с виду – статный витязь, тьфу!

Как же всё-таки повезло! Он пришёл в столицу за Чонгаром и собирался его убить – а потом понял, что можно сделать хуже. Так, чтобы витязь мучился и проклинал самого себя. Отобрать у него самое ценное. Жаль, не сразу дошло, что это Агнеш.

Не полюбовница, не банная девка, не друзья, а младший брат. На него-то он и нацелился и затаился, ожидая подходящего случая. Тут их и застала смута.

Они отправились на окраину воеводства, туда, где не было мерзкой и вездесущей Славены. Княжеская ведунья попортила ему немало крови, пытаясь воззвать к совести. Последней каплей стало её «заклинаю чурами». Он не смог не вспыхнуть.

– Чуры, говоришь?! У меня нет чуров, потому что их всех забрали на дно! А знаешь ли ты, почему их забрали?!

Видят боги, если бы Славена не отступилась, он бы убил её и сбежал. Хорошо, что не потребовалось.

На краю воеводства смешались все – кони, витязи, знахарки, ведуньи. Одни лишь волхвы сидели в своём капище и молились, боясь высовываться наружу. В этой мешанине легко подставить друга под стрелу. И не только его.

Среди разрухи и криков он поймал сотника за руку и шепнул несколько слов:

– Срочный приказ великого князя…

Сотник кивнул. У него не было времени проверять каждый приказ – приходилось со всем соглашаться, лишь бы свои же не прозвали смутьянином. Да и откуда ему знать, что на уме у Кажимера и его воевод? Подумаешь – перестроить пару рядов. Это несложно.

Чтобы всё прошло как надо, он принёс в жертву богам обед и ужин. Часть вылил на землю, часть – в костёр. Ему важно было насытить всех, от Перуна до Лунносерпой.

Боги приняли его жертву и вняли молитвам.

XIII. Недобрый сказ

и покрыл огонь небеса, моря,

и пришёл на земли крылатый змей.

«мне не жаль», – себе же он повторял,

сея мрак кровавый, золу и Смерть.

Из авторского стихотворения

1.

Голова трещала так, что хотелось умереть. Телега раздражала скрипом. Маржана вытерла со лба выступивший пот и поднялась. Чонгар следил за лошадьми – те бежали резво. И не скажешь, что вязли в грязи и воде лучину назад, топтались в месиве, с трудом проползая по большаку. А потом терпение у витязя лопнуло. Чонгар со злостью остановил телегу, подскочил к коням и принялся заговаривать копыта, вкладывая немало сил. И оно того стоило.

Баат хотел было вмешаться, помочь. Видел же, что его собрату ворожба давалась с трудом: то стелилась и накладывалась мягко, то ускользала, уходя в землю, то вынуждала путаться в заговоре. Да только Чонгар не сдавался – злобно взглянул на Баата, процедил, что справится сам, и продолжил усердно выплетать заговоры.

В конце концов, у него получилось: вскоре кони понесли телегу так, будто проспали несколько ночей и теперь рвались вперёд. А рыжебородый провалился в беспокойный сон. Он вертелся, кусал губу и пытался кого-то поймать. Уж не охоту ли на тура[31] увидел?

Маржана нахмурилась. Тревога вилась над ними и нападала на каждого, свивая гнёздышко под рёбрами. Чонгар тоже выглядел до смерти уставшим, а чернота вокруг него лишь сгустилась. Баат – бледный и в поту – чувствовал себя не лучше, как будто и впрямь бросил все силы на поимку неведомого зверя во сне. Да и её саму трясло. Один Томаш по-прежнему оставался в покое. Опять напоили травами. Аж завидно.

– Может, ты всё же позволишь мне расплести эти чары? – Маржана сказала это скорее из раздражения, с надеждой, что Чонгар сорвётся и они накричат друг на друга, выплеснув кусочки гнева.

– Отстань, – он фыркнул. – Нету на мне ничего.

Ага, как же. Чернота взвилась и словно захихикала. Маржана отвернулась, сжав руки. Пусть мучается и помирает, ей-то что? Прав был, когда сказал, что лучше бы думала про Звенец и великого князя.

Витязи покажут её Кажимеру, а дальше-то что? Пир? Или бросят в сырую темницу гнить за то, что осмелилась служить Велесу так, как это делали князья Добролесские? Вот сиди и думай.

– Ну хватит! – Чонгар потянул за поводья, вынудив лошадей остановиться, а затем подхлестнул, чтобы свернули с большака в перелесок.

Маржана замерла в страхе. От витязя повеяло такой злобой, что её пробрало до самых косточек. Томаш дёрнулся. Баат не пошевелился.

Чонгар остановил лошадей, спрыгнул на землю и потянулся к Томашу. Маржана так и не поняла, что он собирался сделать – рыжебородый проснулся и вопросительно взглянул на Чонгара.

– Ты должен это знать, – витязь выдохнул. – Я поклялся убить Томаша, но вынужден лишь отрезать ему руку.

Баат взглянул на синее небо и улыбнулся так безмятежно. Словно обезумел в один миг и перестал понимать, что творилось вокруг.

– Ну наконец-то, – он потянулся. – Я всё думал, насколько же тебя хватит.

– Ты, – Чонгар сглотнул, – знаешь?

– Даже больше, чем ты думаешь, – Баат спрыгнул на землю и обхватил рукоять меча. – Святейшее неведение! Неужели ты думал, что наши пути сошлись сами собой?

Чонгар нахмурился. Маржана вжалась в телегу, не понимая, чего хочет больше: чтобы они помирились и продолжили путь или чтобы поубивали друг друга, оставив её и Томаша в покое? Вот тебе и Звенец с его князьями и теремами.

– Я знаю, что у тебя за долг, – Баат усмехнулся. – Это очень забавно, друг мой, ведь Кажимер не виноват в смерти Агнеша.

– Откуда тебе знать? – рука дрогнула. Ещё немного – и начнётся драка.

– Сотник не стал разбираться, услышав очередной приказ, – продолжал рыжебородый. – Но кто его отдал, я не скажу.

– Объяснись, – Чонгар обнажил меч.

– Нападёшь на меня – никогда не узнаешь, кто убил Агнеша на самом деле, – пожал плечами Баат.

– Сволочь, – сквозь зубы процедил Чонгар. – Ты мне всё расскажешь!

– Расскажу, – согласился витязь. – Но только когда доберёмся до Звенеца. Убийца твоего брата находится там.

– Поклянись, что не врёшь, – он внимательно, по-охотничьи, посмотрел на Баата. – Перуном поклянись!

– Клянусь, – мягко произнёс тот. – Клянусь Перуном, что не вру тебе, Чонгар.

Буря схлынула. Чонгар с досадой спрятал меч и развернулся. Баат сел вперёд и повёл коней дальше. Из перелеска они выехали в полной тишине.

Маржана сжалась в ком и пожалела о том, что не может провалиться сквозь землю в этот же миг. Её трясло от страха и тревоги, аж слёзы проступили. Пришлось торопливо смахнуть, чтобы охотник не заметил.

Злые витязи не станут утешать девку – скорее наоборот. Раздражать их ещё больше ой как не хотелось.

Со стороны леса наползал туман. То ли показалось, то ли вдали завыли волки. Протяжно, злобно, словно почуяли их. Но телега неслась в противоположную сторону – к полям и большаку. Витязи оставались спокойными – один был увлечён лошадьми, второй хмурился, но сидел неподвижно. А опасность наползала.

Может, их ссора пробила брешь в чарах? А может, это с Маржаной творилось что-то неясное? Она склонила голову вниз и закашлялась, выплюнув капли крови изо рта. Зверь рвал её рёбра, не желая мириться со своей трусливой хозяйкой.

– Только с тобой возни не хватало, – цокнул Чонгар. – Ничего, до Звенеца потерпишь.

В этот миг Маржана пожалела, что не может разодрать ему глотку. Она со стоном повалилась на спину и глухо зарычала.

«Терпи, – пришлось умолять из последних сил. – Ради Велеса, Мокоши, братьев, прошу: потерпи ещё немного».

Скоро всё закончится, даже если не доедут.

2.

Слова Баата звенели в ушах. Спасала лишь клятва. Чонгар цеплялся за неё, как за спасительную нить. А всё остальное, будь оно неладно, рухнуло, рассыпалось на щепки, которые годились, разве что, для растопки костра.

И сотня вопросов, от «почему ты молчал раньше, скотина?!» до «как ты понял, псы тебя подери?!». Как будто лису нравилось его дразнить и подначивать, но эта игра стала совсем невесёлой. Если бы не клятва, Чонгар сдирал бы с него шкуру по кускам и спрашивал раз за разом, пока тот не рассказал бы всё.

Баат об этом наверняка знал или хотя бы догадывался. Раньше, когда лис подначивал других витязей, Чонгар лишь усмехался и качал головой, мол, горячая кровь, что тут поделаешь. Но теперь этот подлец словно стоял над ним и хохотал, прекрасно зная, что не понесёт наказания. Ну ничего, Чонгар спросит с Баата ещё и за это. Плевать, что они делили кров и дрались вместе когда-то.

Потому что лис знал и молчал. Ни друзья, ни собратья так не делают. Они не подставляют своих под удар, не смотрят, как те мучаются и пытаются вырваться из верёвки, свитой кем-то другим. Они, мать их, помогают!

Чонгар рыкнул от злости, но не пошевелился. И он ещё думал, что обманывает Баата! Да и то – не выдержал в конце, признался, когда готов был достать меч и отрубить Томашу руку. А Баат, этот мерзкий лис с его поганой шкурой!..

«Шкура!»

Чонгар усмехнулся и потянулся к его суме, где лежала девкин мех. Достать его было нетрудно – руки, знавшие ворожбу, легко обошли чародейский заговор. Довольный, Чонгар сразу спрятал мягкий комок за пазухой. Сила от него исходила дикая, необузданная, пугающая – от такой стоило бы спрятаться всем, кроме охотников.

Баат ничего не заметил – даже не повернулся. К собственному счастью, он не знал, что теперь судьбы Томаша и Маржаны находились в руках Чонгара. Их можно было выменять почти на всё – от ответов на вопросы до половины княжества. Кажимер не пожалел бы дальних воеводств.

Но земли ненадёжны: сегодня ты сидишь в тереме и ешь лучшее мясо, а завтра тебя бросают в реку или вешают прямиком на вечевой степени по приказу великого князя. Нет, Чонгар по-прежнему хотел одного и надеялся, что предателя не придётся долго искать.

– Чонгар, – девка подняла голову, – что произошло-то?

– Моего брата убили во время смуты, – он прикрыл глаза и ощутил, как на его тело навалились мертвецы. Их становилось всё больше и больше, пока кто-то не заметил Чонгара и не вытащил оттуда. – Убийца был на стороне великого князя и Баат его знает.

– Почему не скажет? – недоумевала Маржана.

Чонгар пожал плечами. Баат сделал вид, что ничего не услышал. Повезло ему, лису. На него не давили умершие. Что тогда, что теперь он не кричал во сне, а днём нёс службу или веселился с девками до зари.

Наверное, он дружил с тем витязем. Или хорошо знал его. Но тогда выходит, что убийца околачивался совсем рядом с Чонгаром – а тот взял и не заметил. Тоже хорош. А может, Баат просто жаден до денег? Если так подумать, он пользовался помощью Чонгара и знал: если скажет правду – тот оставит Томаша в покое и понесётся в Звенец, прихватив Градьку.

Ублюдский, мерзкий лис.

– Не сжигайте мне спину, – отозвался Баат. – Мне и впрямь нужна была твоя помощь, Чонгар.

– Почему ты не сказал сразу? – он не выдержал и шикнул, подавляя желание наброситься на витязя.

– У меня были связаны руки, – невесело усмехнулся лис. – Славена просила подождать. Всё надеялась, что остепенится, а он, – Баат дёрнулся, но продолжил следить за лошадьми и дорогой, – понёсся в ту же степь, что и ты.

– Тьфу, чтоб вас! – Чонгар стукнул кулаком по днищу. Доска хрустнула, но не развалилась. – Всё с мягкостью да трепетом, а надо совсем иначе!

Княжеская ведунья тоже знала. Интересно получается.

– Он лишился чуров и дома, – тихо произнёс Баат, – потому что твоя мать сбежала из Подзмейного. Поначалу скитался, затем прибился к гриднице и затерялся там.

Нет, ну это уж совсем походило на шутку! Чонгар взвыл и заорал во всё горло:

– Да причём, псы тебя дери, здесь моя мать?!

Баат выждал, пока Чонгар переведёт дух: выдохнет горячий воздух, вдохнёт свежего, прохладного, – и успокоится. Только потом ответил:

– Ящеры утащили весь ваш род под воду, когда Айнур сбежала. Выжил только один и только потому, что гостил у соседей. Можешь поехать в Подзмейное и взглянуть сам. Там теперь глубокое озеро, где не стоит рыбачить и купаться.

– Моя мать не вещь и не товар, – зашипел Чонгар. – Одни боги имеют право судить её.

Если Баат говорил правду, то парень приходился ему дальней роднёй. Значит, его можно было найти по крови и почуять, как волчонка. Это очень, очень удачно. Отыскать такую добычу сможет любая ведунья. Но лучше пойти к той, что уже знает ответ.

Чонгар спросит с этого змеёныша за Агнеша, с чужой помощью или сам.

3.

– Осторожнее! – закричал Чонгар.

Агнеш улыбнулся и убрал меч. Молодой витязь получил его вчера и теперь хвастался перед всей гридницей. Сразу видно – не терпится показать себя. Чонгар поздравил его первым и не забыл добавить, что мать непременно обрадуется.

– У вас есть семья? – пришлось спросить. – Я думал, вы из Подзмейного.

Как и он.

Сколько вёсен прошло с тех пор, как дом ушёл под воду? Раньше без слёз не вспоминалось, но время пригладило. Теперь он мог представлять перед собой лицо матери без горечи и комка иголок в горле.

– Мы родились неподалёку от Звенеца, – горделиво произнёс Чонгар. – Но наша мать из Подзмейного.

– Да, они с отцом приехали в этот край, – добродушно сказал Агнеш, пряча меч в ножны.

– А как, – он прикусил губу, – зовут твою мать?

– Айнур, – пожал плечами витязь.

Чонгар взглянул на брата так, словно захотел испепелить вмиг. Пришлось сделать вид, что он не узнал и не понял.

– Мне незнакомо это имя, – фыркнул. – Но я рад, что мы родом из одних земель.

Агнеш улыбнулся и кивнул Чонгару, мол, видишь, ничего страшного. Тот удовлетворённо хмыкнул и отвернулся.

А он – он понял одно: боги не зря отправили его в Звенец. И ведь сопротивлялся ещё! Не хотел оставлять родные земли, цеплялся за друзей и соседей, но каждый рано или поздно давал понять: тебе здесь не рады. Ещё бы – никто не хотел навлечь на свой род гнев ящеров. Тогда он отправился в соседнее воеводство, но и там не было покоя – приходили люди, спрашивали и настоятельно советовали исчезнуть и раствориться в громадной столице.

Сперва он противился. Не останавливали нападения в ночи, но вот яд… Да, кто-то подлил ему яд в сбитень, и тогда он не выдержал. А в Звенеце повезло – посмотрели на руки, выплетавшие ворожбу, на меч – и сразу отправили в княжескую гридницу.

Тут-то ему и попались Чонгар с Агнешем. Смуглые, непохожие на всех остальных, с дикими повадками. У Чонгара ещё и имя было странное. Агнеша же назвали уже по-новому.

Он смотрел на их лица и пытался понять, найти хоть какой-то ответ. Чуть позже посмеялся над собой. Откуда им знать? Они не видели, как деревня уходит под воду, как размывает дорогу, как хохочут русалки, забирая себе новых сестёр. Они не слышали криков – а кричали до хрипоты. Он же видел это всё каждую ночь и не мог простить. Ни Айнур, что погубила их всех, ни Чонгара и Агнеша – за то, что сидят в гриднице и ходят по княжескому терему.

Их не должно быть. Весь этот кусочек узора, что сплела Мокошь, казался ему неправильным, искажённым. И он исправит это – срежет лишние нитки и заставит заплатить.

– Ты чего такой бледный? – Агнеш наклонился и взглянул на него с любопытством. – Тебе сегодня на забороле стоять ведь.

– Я в порядке, – прохрипел он. – Не беспокойся.

– Сходил бы ты к Славене, что ли. Она у нас во! – молодой витязь вздёрнул нос, показывая в небо.

– Да что вы носитесь со своей Славеной?! – прокричали с другой стороны гридницы. – Милова ничем не хуже, да и живёт как раз у детинца.

Не то, чтобы ему хотелось открывать кому-то душу, но витязю на княжеской службе стоило хорошо высыпаться. Значит, придётся сходить. Мятный отвар совсем перестал помогать: выпьешь кружку – и лежишь на лавке в страхе закрыть глаза.

Потому что там – не чернота, не баюкающий голос матери, а зелёная вода, что с журчанием прибывала из-под земли и заливала всё. И весёлый смех Агнеша, который он с радостью заглушил бы или превратил в горькие слёзы. Но лучше всё-таки в кровь.

XIV. Ведьмина изба

Ни огню, ни ветру, ни тонкой пряже не убрать из рёбер чужого зверя, что ни сон – то шёпот до боли вражий, что ни слово – шаг от своей же веры.

Из авторского стихотворения.

1.

– Вставай, дева-краса!

Маржана поморщилась и выглянула из телеги. Боги, сколько же она проспала?! Даже не заметила, как проехали окольные деревни. Теперь перед ними стелилась столица. Звенец играл огнями. Среди древесного кружева плясали всполохи, а гомон не стихал ни на миг. Чем ближе, тем громче вокруг хохотали, ругались, кричали, плакали, вздыхали, фыркали.

А запахи… О, сколько их! Цветочные и сладкие, горькие и противные. Были и совсем мерзкие, словно кто-то превратил в воздух много железа. От этой смеси закружилась голова. Маржана опустилась вниз.

Неподалёку жгли костёр и жарили мясо. Живот заурчал. В рёбрах заскрёбся волк. Ему тоже хотелось есть. А ещё – разорвать кого-нибудь на мелкие кусочки.

– Неужели мы прямиком к князю? – она удивилась. Ещё недавно была простой девкой из глухой деревни, а сегодня уже въезжала в ворота Звенеца.

Баат хохотнул, Чонгар неохотно вторил ему.

– В гриднице знавали девок и похуже, – фыркнул смуглый витязь, осмотрев Маржану. – Но раз мы идём к великому князю, то тебе стоит вымыться и приодеться, не говоря уже о нём.

Он указал на Томаша, который лежал словно мёртвый. Маржана отвернулась. Проводники, чтоб их! Сами поймали, сперва чуть на цепь не посадили, а потом в телегу – и по пыльным дорогам с одной передышкой, и та случилась во время ливня. Удивительно, как кони выдержали.

– Что, и в столичных банях знакомицы есть? – ехидно спросил Чонгар.

– А то как же! – горделиво ответил Баат. – Нашему брату везде откроют, сам знаешь.

Как будто и не ругались недавно. Маржана кусала нижнюю губу и теребила подол рубахи, почти чёрный и пыльный. И впрямь не мешало бы выкупаться и поменять одежду. И тело прогреть, отогнать всякие хвори, что наверняка прицепились после холодной дороги и собирались забраться внутрь, в самое сердце.

А ещё – шкура. Чутьё подсказывало, что тело чесалось из-за волка. Он не давал покоя, рычал, подвывал. Слишком сильно хотел сдёрнуть людскую кожу и ощутить землю меховыми лапами. Жить с ним в ладу Маржана ещё не умела. Мало времени прошло, оба не привыкли, не прикипели друг к другу.

К слову, об этом. Она хитро усмехнулась и искоса посмотрела на Чонгара. Витязь стащил её зарок у Баата, о чём тот ещё не знал.

– Когда отдашь-то? – едва слышно прошептала она, указывая на суму витязя.

– Скоро, – хмыкнул Чонгар.

Возможно, ему стоило поверить. Если лис ухмылялся и уворачивался, то этот был твердолобым и любил идти напролом. Даже врать толком не умел. Но Маржана всё равно переживала и улавливала каждое движение охотников. Да, волк никогда не станет доверять тому, кто отлавливает зверьё. А жаль.

Маржане казалось, что она смогла бы понять Чонгара чуть лучше и в чём-то помочь. Но приходилось одёргивать себя и каждый раз напоминать: не лезь. Зверь шептал, что охотники заслужили всё то, что валилось на их плечи. В конце концов, это из-за них Маржана ощущала боль в рёбрах, которая временами становилась нестерпимой. Как будто сгрызала кости изнутри. Вот ведь навий род! Не сидится в покое и сытости. Тревожно ему, страшно, себя терять не хочется, но чем дольше в людском теле, тем сильнее забывается всё звериное.

Волк пришёл из тени, из мёртвого мира и мог стать его частью снова. Сотканный Мокошью с благословения Велеса, он был вынужден служить Маржане, прислушиваться к её воле и не давать спуску, чтобы не позабыла про звериное, про стаю Добжи и долг. Забудешь про волка – сгинет, оставив тоску и боль, или захватит разум и сведёт с ума. Что было страшнее – она не знала и не хотела знать.

Когда телега проехала через городские ворота, Маржана забыла обо всём. Запахов стало ещё больше. К железу и цветам добавились хмель, мёд, сено, гарь. Молодицы, разряженные, как на ярмарках, пробегали мимо вместе с парнями. Какие рубахи, какие пояса! Она в жизни не видела таких ярких тканей.

А витязи… В сравнении с ними Чонгар и Баат казались ей грязным мужичьём. Одни добродушно улыбались и трясли кружками, другие вытирали бороды и пускались в пляс, а третьи продолжали стоять с мечами в руках, защищая ворота. Кто-то кружил мальчишку на забороле. Тот кричал то ли от восторга, то ли от страха.

– Звенец звенит, – покачал головой Баат. – Признайся – ты же скучал?

Чонгар не ответил – сделал вид, что его волнует потёртая рукоять меча.

– Как дивно! – не выдержала Маржана.

– Это ты ещё за детинцем не была, – почти промурлыкал рыжебородый.

– Ага, чтоб наверняка глотку перерезали, – Чонгар взъерошил волосы и повернулся к ней. – Здесь тебе не песни да гулянки, а море работы с утра до ночи.

Какой же он всё-таки жуткий! Сгорбленный, со злыми глазами и огромными мозолистыми руками. Того и гляди – схватит и скрутит, пересчитав все кости.

– Не пугай девочку, – остудил его Баат. – Звенец жесток, но по-своему хорош. Нам-то с тобой бояться нечего.

Совсем рядом полыхнуло смарагдовым. Маржана пригнулась. Послышалась ругань на незнакомом языке. Старуха хрипела и рыкала, высказывая девчушке – судя по всему, ученице – своё негодование.

– Ведуньи, – объяснил Чонгар.

Хорошо, что они свернули на соседнюю улицу. Городские ворота остались далеко позади – одно лишь забороло торчало за рядом крыш. Телега ехала ровно. Дороги в Звенеце были гладкие, получше большака.

У изб играли дети. За порогом готовили что-то вкусное – с одного бока тянуло ягодами, а с другого – мясной похлёбкой. Маржана сглатывала слюну и утешала себя тем, что они почти добрались.

Телега свернула на узкую тропку. Удивительно, как протиснулась. Стало жутко. Резные кружева из дерева, шум и помесь запахов остались позади, здесь же простилалась мгла. И хвоя. Её было много. На миг показалось, что колючие ели окружили их со всех сторон.

Баат остановил лошадей и не без удовольствия спрыгнул на землю.

– Приехали! – он радостно потянулся. – Мило-ова! Открывай ворота!

– Ну ты даёшь! – удивился Чонгар. – Хорошие у тебя знакомицы. Мог бы и сразу сказать.

Рыжебородый пожал плечами. За воротами послышался шум – куры разбежались по двору под девичьи вскрики. Та громко выругалась, выдохнула – и приоткрыла засов.

Маржана приподняла голову и увидела девку, которая словно и не была девкой – за молодым телом с каштановыми косами проступали черты старухи, а под синими глазами лежали такие тени, что стало ещё страшнее. Она что, совсем не спала? Наверняка проводила время, наводя порчи и заговаривая обереги.

– Где тебя нечисть носила?! – прошипела Милова. – Я тебя на той седмице ждала, да так и не дождалась!

– Ну не злись, – улыбнулся Баат. – Не один я, видишь. Помощь нужна.

– Да уж вижу я, не слепая! – фыркнула ведунья. – Вечно ты так. Сил моих нет!

Перед глазами всё поплыло. Удивление схлынуло, и боль вернулась, впившись когтями. Маржана застонала и повалилась на спину. Как же плохо без волчьей шкуры! Да и Томаш совсем посерел, как та жижа, которой его поили всю дорогу.

Чонгар выругался. Баат лишь прокричал:

– Поторопись, Милова!

Маржану потянуло в плотный туман. Волчья лапа сдавила ей горло и не давала дышать. Сил сопротивляться не было – оставалось лишь надеяться на незнакомую ведунью и верить, что её чары окажутся сильнее зверя.

2.

Маржану и Томаша уложили возле печки. Милова окружила их полынью и убежала к столу готовить отвар. Ругалась ведунья по-страшному – так, что даже у Чонгара закладывало уши. Казалось, в эту лучину он узнал всё про родню Баата и про то, где им обоим следовало бы побывать.

– Это ж надо так девку-то! – приговаривала Милова, высыпая измельченные травы в горячую воду. – Она хоть не тронутая, а?

– Да за кого ты нас принимаешь? – возмутился Баат. – Что мы, смерды необузданные? Или разбойники с большака?

– А кто вас знает, – фыркнула ведунья. – Вон до чего детей довели!

Милова склонилась над кружкой и быстро-быстро зашептала наговор. Баат улыбался. Чонгар сидел на лавке и чувствовал себя так, словно вторгся в чужую избу и нарушил покой. Впрочем, так оно и было.

В избе, окружённой елями, пахло хвоей и полынью. С потолка свисали засушенные травы: мята, зверобой, ромашка, душица, солодка, подорожник и что-то ещё в дальнем углу. На подоконнике алели калина и шиповник. На полу валялись сухие листья. Хорошо хоть лавки были чистыми.

За печкой засопел домовой. Не нравился ему шум на ночь глядя, да и гости показались странными – два грязных витязя и два волчонка. Не будь Томаш княжичем, ждали бы до зари.

– Пей, деточка, ну, – Милова поднесла горячий напиток ко рту Маржаны. Та плевалась, но пила. Томаш не сопротивлялся. Видимо, совсем не было сил. – Вот так.

Чонгар взглянул на серые лица волчат и подумал: а что, если Милова не справится и оба умрут ночью? Тогда Кажимер казнит их с Баатом на площади и начнёт тризну[32]. Нет уж, помирать, не отомстив, он не собирался.

Когда Баат и Милова начали переругиваться, Чонгар вышел за порог, затем – за ворота. Возле избы никого не было – и хорошо. За углом нашлась захудалая харчевня. Полупустая, с парой гуляк. Да, старый добрый Звенец никогда не засыпал. Чонгар высмотрел мальчонку, что вертелся у входа, и подозвал к себе.

– Беги в княжий терем к Славене и передай, что Томаш у Миловы. Запомнил?

Мальчонка кивнул и быстро умчался, рассчитывая на щедрую плату. Чонгар выдохнул: полдела сделано. Заодно и поговорит по душам со старой Славеной, спросит про всё и за всё. Поначалу хотел у Миловы – но эта ведунья ему не понравилась. Глазищи синие, как у нежички, засмотришься – враз утопит. Нет, лучше поговорить со старухой. А если вдруг что – у него в суме шкура Томаша. И девкина.

Чонгар развернулся и побрёл назад, удивляясь девичьему хохоту в тёмных уголках. Среди елей прятались молодицы с парнями, а если свернуть на другую дорогу, то наткнёшься на мыльню, куда ходили витязи из гридницы. А за другим поворотом находился холм, откуда было видно княжеский терем и огромные ворота. Чонгару приходилось проезжать мимо него – и каждый раз появлялось желание залезть и полюбоваться шумевшей столицей. Но времени не хватало – всегда он куда-то спешил. Вот и теперь нельзя было медлить.

Чонгар торопливо вернулся к избе и прошёл в сени. Ругань утихла. Милова сидела на кухне рядом с Баатом и поглядывала на спавших волчат.

– Ты куда подевался? – витязь окинул его взглядом.

– Отливал за двором, – устало ответил Чонгар и присел на лавку.

– Надеюсь, не у куста с папоротником, – проворчала Милова.

Ведунья встала и вернулась к печи. Не успел он выдохнуть, как перед ним тут же поставили миску с мясной похлёбкой. Баату – Чонгар заметил – она налила чуть больше.

После паршивой репы похлёбка казалась пиром. Да ещё с хлебом и земляничным отваром, что дымился в кружках. Чонгар, не думая, принялся есть и жадно проглатывать каждый кусок. Ох, как вкусно, как хорошо! И хлеб был славный, мягкий, хрустящий, с подгоревшей коркой и пшеничными зёрнышками внутри.

Ели они быстро. Не прошло и трети лучины, как миски опустели. Милова тут же убрала их в сторону, где стояли вёдра с колодезной водой. Чонгар схватил кружку с земляничным отваром и вдохнул сладковатый запах. Да, именно так должен пахнуть дом. Пусть чужой, но тёплый. Здесь им были рады. Ворчали, ругались – и при этом помогали, кормили, поили и согревали.

Чонгару аж захотелось, чтобы эти мгновения растянулись, как терпкое медовое варево, и чтобы волчата и его собственные муки остались где-то позади незаметными тенями. Пока они пили, Милова разложила на столе ещё одну охапку полыни и взяла ступку, чтобы растолочь травы. В полумраке её косы казались двумя змейками, а синие глаза – колдовскими огоньками, которые обычно встречаются в лесу. Такие глаза сбивают путников с дорог, манят поглубже в чащу и заставляют человека позабыть свою семью.

– Диво! – похвалился Баат. – Я бы, может, и женился.

– Чтоб тебе на язык болячка вскочила, – отозвалась Милова. – Хорош женишок – ни слуху, ни духу целую седмицу.

Чонгар усмехнулся. Жаль, что тёплый вечер заканчивался. Он утекал сквозь пальцы и догорал вместе с огарком. Огонёк задрожал, словно увидел что-то страшное и теперь пытался убежать. На соседней стене заплясали тени.

На улице послышался шум. Толпа витязей приблизилась к избе и громко забила в ворота.

– Именем великого князя Кажимера! Открывайте!

Чонгар допил отвар. Сладковатый привкус растаял на языке и обернулся кислотой. Ну, началось.

3.

В сенях пахло травами. Всюду висели засушенные охапки. Зверобой перемешивался с мятликом и пижмой, можжевельник выглядывал из-за угла вместе с яркой хвоей.

– Чего глазеешь по сторонам? – послышался голос ведуньи. – Заходи давай.

Славена жила рядом с княжеским теремом. Великий князь не раз просил её переселиться поближе, но она отказывала, мол, тесновато ей будет с кухарками, да и отвара годного не сделаешь там, где одна суматоха. Её изба была скромной – не такой, как у бояр и воевод. Да и у витязей бывали получше, хотя большинство оставалось в гриднице.

Он прошёл вглубь. Седая Славена сидела возле печи и грелась. Её окружали сухие ветки, листья, обрезки тканей, бусины и несколько отваров, что стояли у окна. В полумраке переливались каменья, лежавшие в стороне. На некоторых золотились резы.

– Нравится? – хитро усмехнулась Славена. – Но то не про твою честь. Впрочем, тебе я кой-чего, может, и дам.

Ведунья пересеклась с ним в клети[33]. Он спешил к воеводе и решил воспользоваться нижним ходом, а Славена шла по своим делам, то ли к княжеской родне, то ли к боярыням. Она увидела тяжёлый взгляд и душу, полную черноты. Здесь-то его и прорвало – вскричал, что всё светлое в нём давным-давно ушло под воду.

– У меня к тебе дело, – он не стал медлить. – Если хочешь помочь, конечно.

– Я могу очистить тебя иноземными свечами, – хмыкнула Славена. – Тогда станет полегче.

– Не нужно, – криво усмехнулся. – Уж с собой-то я как-нибудь справлюсь. Лучше сделай так, чтобы Чонгар прочувствовал то же. Или хуже.

– Боги! – охнула ведунья.

А что она хотела? Что он, словно баба, выплачется, перетерпит боль и забудет? Нет, проклятие ящеров выткалось на его душе самой Мокошью, проступило, как те же резы – и никто не уберёт его.

– Я хочу, чтобы он мучался, Славена. Чтобы жажда грызла вгрызалась в него волчьими клыками, душила лапами за поганую глотку. И чтобы его мать, если та жива, видела это.

На Агнеша у него были свои планы. Но сперва – порча. С неё всё и начнётся.

Славена залепетала что-то про братанию в бою, про витязей, что друг другу ближе всего на свете, про прощение богов и их милость. Иными словами, не хотела она накладывать чёрные чары, да ещё на княжеского слугу.

– Око за око, зуб за зуб, – он прервал её. – Так завещали боги и так говорили чуры. Если тебе страшно, я пойду к другой.

– Нет, – Славена тяжело вздохнула. – Я выполню твою просьбу. Всё равно не отстанешь, поганец.

Ворожила она неохотно, так, словно закладывала погребальный костёр для собственного брата. Но чары выплетались складные и славные. Такие не порвёшь ни заговорённым мечом, ни чужим колдовством. Они проникнут в душу и спрячутся в её глубинах, а в нужный момент проснутся, как голодные звери, и примутся за своё дело.

Пока Славена шептала и перебирала травы в руках, он смотрел на неё и радовался: как же повезло! Боги забрали у него семью, дом и родные земли, но привели в Звенец, где он встретил и врага, и верного союзника. Ведунья так прониклась его горем, что согласилась сделать чёрное дело. Возможно, думала, что это его успокоит и он забудет про месть, не станет трогать Чонгара и Агнеша, обзаведётся полюбовницей, затем – невестой…

О нет, это был не его путь. Он не видел себя стариком в шумном доме. Его дорога – большак, перегрызенное горло, меч и постоянный бег от опасности. Он шёл по мрачной тропке и нёс свою тяжесть с гордостью, веря, что однажды виновные заплатят за всё вдвойне.

Ради этого не страшно было проклясть самого себя, а затем умереть в крови и грязи.

XV. Клятва на крови

волки грунт скребли, разливая вой, расползалась ярость по всей земле, кто попался ей – тот порос травой, кто сберёгся – больше не ходит в лес.

не ступай и ты за порог в ночи, не смотри, как льётся огонь из лун, иль ко мне вернёшься уже нечист, обратив остатки себя в золу.

Авторское стихотворение

1.

В серых глазах Славены отражалось пламя нескольких лучин. Она пробовала отвары Миловы, задумчиво хмыкала, осматривала то Маржану, то Томаша, а потом возвращалась к столу. Княжеская ведьма пришла вместе с витязями, но те остались у входа, решив не вмешиваться до поры, до времени. Меж ними путался мальчишка, который ждал своей награды.

– Убедилась? – Милова гордо вскинула голову. Ей явно не нравилось, что в избе хозяйничала другая, да что поделать. Перечить людям князя она не смела.

Славена поднесла к носу пучок полыни, поморщилась, убрала его в сторону и, прищурившись, взглянула на ведунью. Между ними мелькали искры, но обе прекрасно понимали, что враждовать и подвергать жизнь княжича опасности – прямой путь к смерти или куда похуже.

Всякий в городе знал, что Кажимер любил брата, а злые языки плели, будто он заботился о нём из страха перед княгиней. Мол, не хотел отдавать земли после собственной смерти сыну, чьим умом владела жена – лучше уж младшему брату.

– Добротно, – подвела итог Славена. – К утру мальчишка очнётся, и мы увезём его домой.

– Нам пришлось потрудиться, – Баат начал разминать пальцы. – Он, знаешь ли, не горел желанием возвращаться.

Славена ничего не ответила – только отвернулась. Но Чонгар знал: ничто не укрывается от её взгляда. Старая ведунья обязательно скажет обо всём великому князю. Их с Баатом наградят, а потом… Он скривился. Лис не собирался ничего говорить и играл с ним. Может, Баат вообще ничего не знал. Чонгар мог бы расспросить Славену. Конечно, на прямой вопрос старуха не ответит, но.

Он потёр виски и застонал. Угораздило же угодить в клубок тайн! Не зря ведь держался подальше от всяких заговоров и попыток оболгать друг друга. Эта грязь аж в гридницу проникла. Пока простые вояки братались, старшие дрались меж собой за попытку возвыситься и показать себя перед Добролесскими.

Грязь, грязь, грязь!

Чонгар цокнул языком и поднялся. В сенях стояла витязи Кажимера. Они не стали препятствовать – отошли чуть дальше. И хорошо, иначе бы пришлось сцепиться и вылить всю свою злобу хоть на кого-то.

Жестом он подозвал к себе мальчишку и отдал ему белоснежную бусину. Она стоила не дороже хлебного мякиша с зёрнышками или обрезка прочной ткани. Смотря где и как обменять. Мальчонка просиял и, поблагодарив Чонгара, скрылся из виду.

Стражники в сенях забегали под знакомое кряхтение. Славена бурчала на витязей, мол, слишком много шума, стоило быть потише, Томаш же спит. Те перешли на шёпот.

– Рассветный воздух, – она казалась довольной.

Чонгар чуть не поперхнулся. Ночь только вступила в свои права. Слуга Лунносерпой блуждал по небесной синеве и зажигал бледные звёзды, подкармливая их серебристым пламенем. Прохладный ветерок прошёлся по первоцветам и взъерошил их. Впрочем, тонкая весенняя трава и без того походила на иглы.

– И тебе не хворать, – поприветствовал её Чонгар. – Как поживаешь?

– Странно, – отозвалась Славена. Она заскрежетала зубами так, словно катала бусину на языке или жевала горькие семена. – Много ли ты знаешь о себе, Чонгар?

– Что, совесть грызёт? – усмехнулся он. – Всё, Славена, всё знаю.

Слова надо было подбирать осторожно. Ведунья могла раскусить его в любой миг. Ложь давалась тяжело, но злорадство и желание докопаться до правды помогали.

– Мне жаль, мальчик, – Славена покачала головой. – И тебя, и его. Он ведь совсем молодой и наивный, даром что борода рыжая.

Сердце пропустило удар. Чонгар сжал вспотевшие пальцы и прошептал:

– Я бы не назвал Баата наивным.

– А зря, – вздохнула ведунья. – Если честно, не ожидала увидеть вас вместе.

– Держи врага поблизости, – процедил Чонгар. Кажется, так говорили бояре, что травили своих жён? Или наоборот: жёны, травившие мужей? Не потому ли Кажимер так сильно печётся о младшем брате? Ай, неважно.

Важно было сожаление Славены. Чонгар чувствовал, насколько тяжело ей давалось каждое слово. Будь её воля, она бы увела их разговор в другое русло или вернулась в избу, чтобы присматривать за Томашем. Хотя кто ж её отпустил-то?

Чонгар привёл её сюда ради этого разговора, и его надежды оправдались. Старуха не выдержала и назвала имя. Вот ведь… лис! Скорее всего, собирался скрыться или обвинить Чонгара перед Кажимером.

Славно выкрутился, конечно, но теперь улизнуть не получится. Только не от охотника, наступившего на хвост сапогом.

– Я могла бы снять порчу, – голос Славены вырвал его из раздумий. – Твой дух успокоится, когда проклятие уйдёт в землю.

Проклятие, надо же!

– Лис проклял меня? – без особого удивления спросил он. Это было в духе Баата.

– Он заставил тебя искать мести, – покачала головой ведунья. – Чтобы ты бегал, не зная ни сна, ни отдыха.

О, так вот почему он гнался, как сумасшедший, не чувствуя усталости. Вот почему загонял Градьку и ругался всякий раз, когда между ним и волчонком вырастало препятствие. И этот голос в голове. Как зверь, нет, как яд, что разъедал изнутри и не давал сделать свободного вдоха.

Расплывчатые кусочки одного полотна вдруг стали такими четкими, что аж удивительно.

– Слишком поздно, Славена, – выдохнул Чонгар.

Избавиться от отравы, что стала его частью уже давно, – всё равно что свести все усилия коту под хвост. Без жажды он не чувствовал себя собой, даже не представлял. Как он будет жить? Хватит ли у него сил убить Баата? Не отпустит же он лиса просто так!

– Как знаешь, – она развернулась. – Если передумаешь, обращайся.

Славена ушла в избу. Чонгар глухо зарычал и ударил кулаком в дерево. Чтоб его навьи твари побрали! Они ведь ели одну пищу и делили один кров во время смуты. Глупе-ец! Честный глупец! Как же он ошибался, думая, что общий враг и людская бойня соединяют крепче любых клятв.

Только теперь до него начало доходить, что убийца Агнеша всегда вертелся рядом и улыбался ему в лицо. Наверное, лис много смеялся про себя. Но ничего – больше не захохочет.

2.

И снова: мгла, сквозь которую пробивался то жар, то холод. Поначалу было спокойно, но вскоре всё заволокло горячим туманом. Стало душно, на коже выступил пот. Сквозь дымку раздался волчий вой. Маржана поняла: зверь выжидал, чтобы напасть в миг слабости. Нельзя ему этого позволить, да что ж ты сделаешь?! Голову сдавило от боли. Воздух заканчивался. Она закашлялась и, не успев подумать, что это конец, мигом подскочила в постели.

Сколько ещё ей придётся просыпаться в незнакомой избе? Запах трав напомнил ей о ведунье из Велешинки. Та помогла Маржане победить огневиху и немного прийти в себя. Кажется, тогда ею пытался помыкать Томаш. Теперь его заменили охотники. Непонятно, что хуже.

С тех пор, как Маржана покинула Горобовку, её испытывали, тащили по лесу, затем – по пыльной дороге. Сил злиться уже не осталось. Она чувствовала пустоту и клыки зверя. Больно, но не страшно. Скорее привычно.

Если совсем честно, хотелось сдохнуть и очнуться на лугах Велеса. Хотя бы там будет спокойно. Никакой беготни по деревням и городам, попыток скрываться, недобрых глаз, угроз – только бескрайний поля и охота за овцами, которых, по слухам, было столько, что и не сосчитать. Как звёзд на небесном полотне.

– Не боись, – к ней подошла старуха. Сгорбленная, сероглазая, хмурая. Если бы не рубаха с алой вышивкой и ожерелье из вишнёвых каменьев, Маржана приняла бы её за Морану. Разве что, вместо серпа был отвар – Ты крепкая девка. Выпей – и пойдёшь на поправку.

Пришлось принять. Горечь зашипела на языке. Зверь внутри чуть ли не завыл – ух, как ему не нравилась полынь! Маржана скривилась, но продолжила пить. Чем быстрее закончит, тем легче будет.

– Славена! – к ним приблизился Чонгар. – Мне надо поговорить с девкой наедине.

– Наедине так наедине, – пожала плечами ведунья. – Но если обидишь, – она недобро сощурилась.

– И в мыслях не было, – усмехнулся витязь.

Славена вышла. Маржана отставила кружку и опустила голову. Что ещё от неё требовалось? И так всё забрали, кроме жизни, да и она едва держалась в теле. День-другой – и вылетит, без шкуры-то.

Словно услышав её мысли, Чонгар достал из кармана её мех и сжал в кулаке. Отдавать его он не торопился.

– Я верну тебе шкуру, – прошептал он. – Но взамен ты мне кое-что пообещаешь.

Маржана застонала. Боги, да что им всем от неё надо? От слабой девки, которая сдыхает в постели и не может толком подняться на ноги?! Зверь звал её, ему не терпелось поскорее ощутить землю под лапами и пробежаться по столице, ощутить запахи, поесть мяса и повыть от души.

– Что же? – Маржана взглянула на Чонгара. Тот казался каменным, словно последние огоньки внутри погасли. Тьма вокруг витязя – наоборот – сгустилась и обнимала его, словно давняя полюбовница.

– Если я умру в ближайшую седмицу, – он посмотрел ей в глаза. Выдержать это было непросто, – ты убьёшь Баата, несмотря ни на что.

– Зачем тебе это? – Вот ведь весть! Ещё вчера вместе охотились и ели, а сегодня рвут глотки, как голодные псы. – Что вы опять не поделили? Девку? Награду?

Вряд ли Чонгар говорил всерьёз. Не могли два охотника настолько рассориться, чтобы аж до убийства дошло. Маржана недоверчиво уставилась на витязя, отказываясь понимать происходящее.

– Он убил моего брата, – отрезал Чонгар, – и заставил меня поверить, что это вина другого.

Во дела! А ведь они охотились вместе, улыбались друг другу и проделали тяжёлый путь! И Баат ни словом не обмолвился, правда, поглядывал как-то странно, с прищуром, словно боялся чего-то или ждал подвоха.

– Так это он? – Удивилась Маржана и тут же натянула покрывало, желая спрятаться от всей этой грязи подальше. – Он о себе говорил, что ли?

Чонгар кивнул и разжал кулак, показывая волчий мех. В груди заскребло так, что она чуть не прокляла себя за нерешительность.

– Ладно, – хмыкнула. – Будь так.

Витязь оказался не так прост – не поверил простым словам. Он принёс к постели огарок свечи и ножик. От лезвия несло травами. Видимо, ведунья разрезала им охапки прежде, чем бросить их в миску и истолочь.

Маржана знала, что делать. В конце концов, одним днём больше, одним меньше. А так хоть побегает свободной. Может, ей вообще не придётся вмешиваться и Чонгар справится сам. Уж очень хотелось верить в это. В самом деле, куда ей, девке, в мужские разборки и склоки?

С тяжелым вздохом она надрезала кожу. Выступили капельки крови. Червонной, человеческой. И боль, что кольнула сердце, тоже была её, не зверя. Так странно понимать, что ты в иной раз можешь не принадлежать себе! Впрочем, ей не привыкать.

Маржана поднесла палец к огоньку и прошептала:

– Клянусь убить Баата, если он убьёт тебя. Пусть духи и боги станут свидетелями этой клятвы.

Пламя заплясало, отбрасывая причудливые тени. Их услышали. Чонгар улыбнулся. Злобно, по-звериному – как тот, кто чувствует добычу и ощущает её близость. Стало жутко. Маржана отвернулась.

Серый мех лёг в её руку и защекотал кожу. Страх сменился теплом, как будто ведьмина изба на миг превратилась в непроглядную чащу. Маржана сжала мягкий комок и с благодарностью посмотрела на Чонгара.

– Теперь ты свободна, – пожал плечами витязь. – В отличие от меня.

– Надеюсь, у тебя всё получится, – с надеждой произнесла она. Да, ей очень хотелось, чтобы рыжебородый умер от чужой руки.

Чонгар поднялся, вернул огарок и нож на место и вышел. Маржана прижимала к себе мех и с трудом сдерживалась от того, чтобы перевоплотиться. Всё потому, что рядом спал Томаш и неизвестно было, очнётся ли он вообще. А ещё её, кажется, обещали представить великому князю. О боги, сколько всего!

И клятва эта… Теперь ей придётся следить за Чонгаром и Баатом целую седмицу. Да уж – хорошая свобода! Да и тело у неё слабое – не сможет перекинуться толком, как бы ни хотел зверь.

Она застонала. Нет, это слишком. Хватит пока! Маржана закопалась в покрывало, прижимая к себе мех – её единственное и главное сокровище.

– Потерпи, родной, – зашептала она. – Потерпи ещё немного.

Кажется, зверь тоже стал спокойнее. Неудивительно: он почувствовал, что больше не заперт в клетке.

3.

Славена бегала вокруг него, как мать, что чуть не потеряла ребёнка. Томаш был слишком слаб, чтобы возражать, поэтому спокойно принимал отвары и не обращал внимания на её причитания.

– Скоро вернёмся домой, – довольно произнесла она. – Будешь лежать в родной постели…

– Я хочу остаться, – Томаш не выдержал и прервал её.

– Что? – ведунья озадаченно взглянула на него.

– Я хочу остаться у Миловы, – пришлось повторить и добавить: – Не сбегу, не волнуйся. Я сам приду к братьям, когда отдохну.

Славена поджала губы. Ей это не понравилось. Но спорить с княжичем она не могла – знала, что бед потом не оберёшься.

– Как скажешь, – хмыкнула ведунья. – Я передам твои слова великому князю.

Да, это было лучшим решением. Томаш слишком долго просидел на той стороне. Теперь он чувствовал себя оторванным от живых. Тёплая изба, кружки с отварами, горшки, полные еды, чужие шаги, слова, шорохи – всё это казалось ему непривычным и странным.

Умом Томаш понимал, кто он и что ему надлежало делать. Но руки… Обхватывая пальцами чашку, он чувствовал себя так, будто держал в ладонях дикого зверька, которого никогда не видел раньше. Да и лицо Славены – словно чужое, неясное, как во сне.

Он помнил, как княжеская ведунья баюкала его, как выхаживала после первого обращения, как учила держать себя в руках и не поддаваться звериному зову. Её хриплый голос раньше вызывал теплоту глубоко в душе – туда, куда волк не мог дотянуться.

Теперь Томаш не чувствовал. Он кривился из-за полынного отвара не потому, что горько, а потому, что слишком горячо, и дело не в нагретой воде. Заваренные травы таили в себе искры пламени. Из таких же искр состояли людские души, зверьё, да и всё то, что не принадлежало Моране.

Что-то внутри него сломалось после пребывания в тумане, и теперь Томаш отвергал эти искры, огоньки жизни, которые вились вокруг, отплясывали, звали с собой, обещая, что будет весело.

«Спасибо, нагулялся», – так хотелось сказать, но он промолчал.

– Доброе утро, княжич, – сбоку послышался девичий голос. Томаш поднял голову и ахнул: на лавке сидела Маржана в белоснежной рубахе. Она причесывала волосы гребнем и улыбалась. До чего же эта девица не была похожа на загнанного волчонка, с которым он приехал в Хортец!

А ещё вокруг Маржаны тоже вилось пламя. Неужели у девки получилось приручить зверя? Того самого, что чуть не сожрал во время обряда? До чего же удивительно и… обидно? Горечь зашевелилась в душе и добралась до сердца. Он-то, княжич, с трудом поборол зверя, да и то не без помощи братьев!

– Доброе, – неохотно отозвался Томаш.

– Ты, скорее всего, не помнишь, – она посерьёзнела. – Тебя опоили травами и увезли в Звенец, чтобы вернуть домой.

Ах, Звенец! Он чуть не хлопнул себя по лбу. Обрывки воспоминаний потихоньку срастались, обретая ясность. Вот он идёт по лесу, вот приезжает в Хортец, встречается с Горятой, сбегает под утро и попадает в ловушку. А дальше – туманная завеса.

– Эти люди всё ещё здесь? – Томаш сжал руки.

– Они охраняют нас, – пожала плечами Маржана. – С княжичем в столице всякое может случиться. Думаю, Баат и Чонгар уйдут, когда великий князь заплатит им.

Ну конечно! Ни один витязь не станет носиться по деревням просто так. Братец послал за ним немало охотников. Томаш надеялся перехитрить их всех и затаиться в столице. Жаль, не вышло.

Его снова потащили по нужной дороге, причём всячески – и руками, и хитросплетениями. Что Кажимер, что Добжа – оба пытались помыкать, полагая, будто Томаш – бесхребетный мальчишка. А ведь из-за этого он и сбежал из дома. Какая досада! Побегал-побегал – и ничего не достиг, скорее потерял.

– Не бойся, княжич, – у порога показался витязь. Рыжебородый, с заговорённой бусиной на шее и хитринкой в глазах. Доверять ему Томаш уж точно не стал бы: такой солжёт – и недорого возьмёт. – Мы тебя не обидим.

– Были охотники – стали цепные псы? – хмыкнул Томаш.

Рыжебородый дотронулся до рукояти меча, но доставать лезвие не стал.

– Баат, – осторожно произнесла Маржана.

– Шутишь – значит, здоров, – натянуто улыбнулся витязь.

Грязный, уставший, с синяками под глазами, он явно походил больше на разбойника с большака, чем на витязя из гридницы. С другой стороны, если брат послал его за Томашем – значит, доверял. К тому же рыжебородый… Точнее, Баат справился. Интересно, чего ему стоили те чары? Одной весны или двух?

– Этот молодчик ещё нас с тобой переживёт, – к ним присоединился второй. Вот этот точно раньше грабил купцов на большаке! Смуглый, хмурый, он источал злобу. Из дорого – только меч, остальное лохмотья. И чернота. Если от Маржаны веяло пламенем, то от этого витязя – буйной смертью.

К слову, о девке. Завидев второго, она побледнела, отложила гребень в сторону и прижалась к стене. Интересно, чем этот разбойник так напугал её? А может, и не только напугал. Но даже это не пробудило внутри никакого волнения – скорее раздражение, мол, снова приходится вовлекаться во всякое, переживать, затем бежать куда-то и от кого-то.

Ну уж нет.

– Я бы хотел остаться в одиночестве, – Томаш окинул взглядом витязей и Маржану.

Те покивали и ушли. Теперь весь шум перетёк в сени. Гридни о чём-то спорили, девка пыталась их успокоить, но её никто не слышал. Томаш выдохнул, рухнул обратно на постель и пожелал, чтобы вся эта скоморошья стая вместе с братом и Добжей исчезла раз и навсегда.

XVI. Змей и меч

не сбежать, не спрятаться, не стереться, вьётся плющ с шипами в глубинах сердца, гонит к лесу и вынуждает выть, после падать в недра сырой травы с мыслью, что все звери внутри мертвы.

поутру он тянется с треском выше, выпуская демонов из-под крыши, – и трещит мирок мой по тонким швам, вихрем вдруг взлетает вокруг листва, катится со взрывами голова.

и на помощь некого мне позвать.

Авторское стихотворение

1.

В городе вовсю готовились встречать Лелю и гнать злую Морану далеко за горы, наряжать и сжигать с радостными криками, чтобы не вредила посевам и не мешала Даждьбогу согревать землю. Как только пепел от костра разлетится по полям, закипит земля, а в её глубины лягут первые семена. Милова тоже собиралась праздновать – месила руками тесто в огромной миске, надеясь напечь гору блинов и выставить их у избы.

– Неужто жениха ищешь, а? – подтрунивал Баат.

Волчата сидели тихо. Маржана – в углу, Томаш занял дальнюю светлицу и отказывался её покидать. И зачем только остался? Только портит всё.

Младший княжич не нравился Чонгару. Пока старшие наводили порядок в воеводствах и помогали друг другу справляться с тяжёлым бременем, Томаш разгуливал по лесам и создавал ещё больше хлопот. Но, как говорилось, чужая душа – потёмки. Не ему учить волчонка жизни.

Чонгар вытер холодный пот со лба и встал. Пришло время объясниться. Удивительно, что Славена не предупредила лиса. А может, у того уже был план, кто его знает.

– Надо поговорить с глазу на глаз, – бросил он Баату и вышел во двор.

У крыльца щебетали первые птицы. Сквозь подснежники прорастала зелёная трава. Земля ещё оставалась прохладной. Чонгар взглянул на ясное небо. Хорошо, что Перун не торопился выходить. Драться под ливнем было бы нелегко.

– М? – Баат встал у крыльца и с интересом взглянул на Чонгара.

– У тебя есть выбор, – хмуро начал он. – Или ты сдыхаешь, как крыса, здесь, или клянёшься перед богами, что явишься на ритуальный поединок.

Лис даже бровью не повёл, как будто давно уже ждал этих слов. Баат пожал плечами и коснулся рукой бусины.

– Я не сбегаю, – одним движением достал нож. – Вот тебе моя клятва, Чонгар.

Витязь резанул ладонь, сразу поморщился, но стерпел. Кровь потекла по лезвию и капнула на землю.

– Теперь ты, – Баат очистил оружие тряпицей и протянул ему.

Чонгар принял нож и сжал лезвие в руке. Кожа надорвалась. Стало больно, но ненадолго.

– Клянусь, что не сбегу и приду к капищу, чтобы сразиться с тобой.

– Когда? – уточнил Баат.

– На закате, – Чонгар прищурился. – Чего нам тянуть?

– И впрямь, – покачал головой лис, – давно пора было закончить это.

Баат развернулся и пошёл обратно в избу. Всё, что он хотел сказать, уже давно сказал. Да и у Чонгара не было желания вопить, вжимать его в стену и задавать один вопрос за другим. Главное выяснилось по дороге в Звенец.

Всё случилось так легко и просто, что внутри проснулась тревога. Не схитрит ли лис в очередной раз? Что, если в последний миг откажется от своих слов? Чонгар пытался найти подвох, но бесполезно. Оставалось только готовиться и ждать.

У него был целый день, чтобы попариться в бане, раздобыть чистую одежду и прийти к капищу. Перед поединком каждый приносил богам жертвы, просил их милости, а после – если не повезло – встречал Морану на той стороне со спокойной душой.

Чонгар вернулся в избу, чтобы забрать суму. Оставаться у Миловы он не собирался. Ведунья наверняка всё узнает и захочет наложить проклятье или зарезать его сама. Вряд ли Баат промолчит.

– Уже уходишь? – она достала из печи лепёшки, пахучие, хрустящие и жутко горячие. – Может, перекусишь?

– Нет, – хмыкнул Чонгар. – Меня ждут в городе, уж прости.

Баат приобнял её и улыбнулся как ни в чём не бывало. Милова тут же покраснела и заворчала. Оставив их препираться, Чонгар вышел и отвязал Градьку. Конь зафырчал, мол, опять его тащат невесть куда из хорошего места. Пришлось приложить усилие.

Помнится, неподалёку от гридницы была добротная мыльня, с крепкими брёвнами, пахучими вениками. Да и топили её удивительно быстро, словно сам Банник ворожил в угоду людям. Туда-то Чонгар и направился.

Славно, что старый воевода когда-то перенёс её за пределы детинца – знал, что у многих витязей семьи жили в глубине города. Помывшись, они уходили ночевать к своим и возвращались поутру. Чонгар и Агнеш не отлучались. Брат скучал по матери, но та сама наказала не приходить без особой нужды.

По обычаю Подзмейного воеводства дети умирали для своих родителей и возрождались взрослыми. Молодцы уходили из изб с дорогими дарами и благословлением, девки шли замуж. Айнур чтила традиции, поэтому спровадила обоих сыновей со слезами на глазах.

Чонгар жутко обиделся на мать и за себя, и за Агнеша. Они были чужаками на этих землях, и дом – всё, что связывало их и наделяло теплом. Их изба, их чуры и их огонь в печи.

Чутьё подсказывало Чонгару, что мать приняла бы его теперь. А может, её уже не было в живых. Много ли жизней унесла смута? Города-то с их стенами и рвами не пострадали, а вот от окраинных деревень ничего не осталось – все жгли, чтобы победить как можно скорее, причём оба – и великий князь, и воевода, поднявший восстание.

Зря не проведал и сразу погнался за волчонком. Кто ж знал, что охота вернёт его обратно в Звенец и покажет, что смерть Агнеша – лишь одно из звеньев цепочки.

Чонгар невесело усмехнулся. Звенья. Да, звенья привели к Звенецу – городу, где всё звенело: жизни и железо, хохот и крики, посуда, чары, мониста, каменья… Теперь из каждой избы несло тестом, молодицы бежали мимо с платками и украшениями в руках.

Где-то уже пекли румяные блины, где-то подмешивали яд в тесто, где-то предавали и любили одновременно. О, сколько противоречий сливалось воедино на улицах Звенеца! Чонгар так привык к этому, что перестал замечать. Но перед возможной смертью всё виделось так ясно и остро! Аж захотелось зацепиться за запахи, чужие вдохи и незнакомую радость.

Когда ты стоишь одной ногой по ту сторону, то весь мир кажется невероятно тёплым. Наверное, этот день стоило бы назвать самым радостным за последнее время, не считая тех, что Чонгар проводил с Агнешем. Какой беззаботной была их рутинная служба! Он бы отдал многое, чтобы снова услышать ругань в гриднице и посмотреть бои во внутреннем дворе вместе с братом.

Возможно, они скоро встретятся, и тогда станет легче. Упадёт тяжесть с плеч, растает во мраке, а после выяснится, какую судьбу ему приготовили боги: то ли Перунов Ирий, то ли забытье и мёртвые земли.

2.

Ритуальные поединки проводились и в Горобовке. Это был лучший способ понять, на чьей стороне находятся боги. Но никогда жители одной деревни не дрались насмерть – только до первой крови.

Маржана кисло посмотрела на рыдающую Милову, которую утешал Баат. Точнее, пытался. Ведунья отказывалась верить, что лису удастся победить своими силами. Она топала ногой, расхаживала по избе, грозилась проклясть Чонгара или опоить его, но Баат умолял её не делать этого, иначе все увидят, какой он трус.

– Лучше быть живым трусом! – кричала Милова охрипшим голосом. – Чем… чем…

Её снова прорвало. Бедолага. Она ведь и впрямь любила этого витязя. Любила – и знала, что у Баата есть другие. Не могла не знать, иначе ведунья из неё была бы никакая.

Маржане ведьмины слёзы поднадоели. Улучив момент, она проскользнула на кухню в поисках чего-то, что могло бы помочь Чонгару. Волк внутри скрёбся и просил перекинуться.

– Позже, – вздохнула Маржана. – Сначала сделаем дело.

Если Чонгар не победит, это бремя ляжет на её плечи. Марать руки или лапы ой как не хотелось. Она даже представить себя убийцей не могла! Аж мурашки шли по коже.

Куда проще было бы помочь витязю. Маржана внюхивалась, ища то, что могло бы пригодиться. От обилия запахов хотелось чихать. Приходилось сдерживаться. Среди трав, разложенных на столе, не было ничего толкового, а вот в лукошке, что находилось под ним… Она принюхалась и усмехнулась. Охапка жгучеяда была в стороне, подальше от любопытных глаз. Маржана схватила её, аккуратно вынула несколько веточек и вернула на место.

Хорошо всё-таки быть волчицей. Благодаря обострённому слуху она поняла, что Милова шла из дальней светлицы на кухню, и, спрятав веточки, метнулась к лавке. Подальше от печи и стола с травами и отварами.

Милова вернулась побледневшей и с красными глазами. Она так напоминала Зофью в ночь перед замужеством, что Маржана вскрикнула. Неживая, уставшая, как будто всю душу выпили. Она хлюпнула носом и затрясла ладонями, затем прижалась к печи и сползла на пол.

Кажется, у Миловы закончились силы, чтобы рыдать. На душе у Маржаны стало гадко: и эту-то женщину она лишит… А кем ей, собственно, приходился Баат? Она прикусила губу. Нет, всё-таки лиса стоило убить. Хотя бы за то, что водился с другими, а потом с улыбкой переступал порог этой избы. Как будто ничего и не было.

Так хотелось сказать: «Отплачешь и встретишь витязя получше к следующей весне», – но Маржана вовремя прикусила язык. Ведунья в горе страшнее Лунносерпой. Не стоило отбирать у неё последнее – надежду, что Баат выживет и останется рядом какое-то время.

Маржана вышла на крыльцо. Баат стоял во дворе и сжимал в руках меч. Впервые он не улыбался и не хохотал. Видеть его таким было странно.

– Эй, – она окликнула витязя.

Баат развернулся. Маржана уловила во взгляде лиса такую твёрдость и решительность, что чуть не испугалась. Но нет: бояться ей было нельзя. Не после клятвы.

– Всё в порядке, красавица, – он усмехнулся.

– Возьмёшь меня с собой к капищу? – Маржана посмотрела на землю. Ах, как славно цвели первоцветы!..

– Это зрелище не для девок, – Баат покачал головой. – Оставайся у Миловы и будь рядом с княжичем.

– Нет, – процедила она сквозь зубы. – Я должна помолиться.

– Уж тебя-то Велес и так услышит, – протянул витязь. – Мне бы твою волколачью удачу!

– Тогда позволь мне помолиться в капище, – не отступала Маржана.

Если откажет – ничего страшного, она сама найдёт дорогу. В конце концов, на каждой улице хватало народу. У каждого можно было спросить.

– Как скажешь, – согласился Баат. – Вместе помолимся.

Вот теперь полдела сделано. Оставалось дождаться вечера и надеяться, что Милова ничего не поймёт и не узнает о пропаже жгучеяда. Потом она, возможно, проклянёт Маржану – и пусть. С проклятием ведуньи как-нибудь можно совладать. Чонгар вон сколько прожил! И ещё не умер.

Маржана надеялась, что витязь примет её помощь. Вечно хмурый и прячущий боль, он мог отказаться и сказать, мол, это будет нечестно, отравленное лезвие непременно навлечёт проклятие богов. Поэтому Маржане тоже придётся кланяться кумирам и просить их заступничества – чтобы помогли и не гневались после.

«О Велес-заступник и Мокошь-матушка, – запричитала она про себя, – возьмите одну жизнь вместо двоих и смешайте её с небесной рекой. Пусть в поединке падёт Баат-чародей и пусть душа Чонгара-охотника успокоится».

Никто не заслужил такой боли и такого чёрного проклятья. Так же, как Маржана не заслужила крови на своих ладонях. Она не сможет убить Баата даже в волчьей шкуре – и тогда погибнет сама, нарушив клятву. Поэтому Чонгар должен выжить, и он выживет.

«И я больше не буду бояться», – твёрдо закончила Маржана, стараясь подавить нарастающий страх. Не ей, стоящей одной ногой в мире мёртвых, трястись при виде боя. Она вообще не должна жалеть этих охотников, но сердце почему-то упрямо тянулось к ним и переживало. Вот ведь глупое.

– Больше. Никакого. Страха, – шикнула она на саму себя и тут же ощутила, как человеческие зубы сменяются волчьими клыками.

3.

Волхвы выкладывали вдоль кумиров мясо, крынки с молоком и свежий хлеб. Чонгар пришёл первым. Стараясь получить покровительство богов, он принёс с собой много снеди и каменьев. Последние достались Мокоши и Моране, двум сёстрам, что были похожими между собой, как жизнь и смерть. Молоко и мясо лежало напротив Велеса и Перуна. Хорс и Даждьбог получили много хлеба и курицу, пока ещё живую. Но ненадолго.

Чонгар взял в руки ритуальный нож и рубанул птицу. Брызнула кровь, костёр зашипел, лица богов засияли ярким светом. Его слушали и слышали, о счастье! Он поспешил поклониться каждому кумиру со словами:

– Вы летаете по свету и видите всё. Вам ли не знать, что просьба моя справедлива. Перун-громовержец и Мокошь-мать, помогите мне одержать победу. Встретьте меня поутру, Хорс и Дажбог. Проводи, Велес-охотник, по своим лесам, как придётся, а ты, Морана-смерть, – он повернулся лицом к грозной богине, – не тронь пока.

Волхвы бросили снедь и украшения в огонь. Туда же полетела и курица. Чонгар поднял голову, взглянул на деревянные кумиры и отошёл в сторону. Его выслушали – теперь настал черёд Баата.

Его соперник принесёт похожие жертвы и скажет похожие слова. На чью сторону склонятся боги – покажет поединок.

– Эй, – у входа в капище мелькнуло знакомое лицо.

– Чего тебе у Миловы не сидится? – пробурчал Чонгар. Он не ожидал увидеть её здесь. Неужели тоже пришла посмотреть?

– Дело есть, – Маржана повертела головой по сторонам и, убедившись, что никто не смотрит, вынула из-под пазухи мешочек с травами. – Пошли во двор, подальше от глаз.

Дело запахло нечистым. Чонгар посмотрел, как молился Баат, скривился и покинул капище, ступая вслед за девкой. Они обошли капище и встали возле дуба.

– Мне нужно смазать твой меч, – тихо заговорила Маржана. – Жгучеяд поможет тебе победить.

Ну девка, ну ведьма! Даром что перевёртыш! Впрочем, таким чары даются легче. Чонгар цокнул языком. Сперва захотелось с криком прогнать её прочь – честные воины сражаются на мечах, а не травят друг друга втихую. Но потом он вспомнил лицо лиса. И Милову. И Славену. У Баата были две ведуньи и обе помогали. Наверняка Милова тоже задумала что-то и решила извести Чонгара. С них станется.

Он тяжело вздохнул. Жаль, конечно, что придётся убивать. Будь его воля, Чонгар лишил бы лиса половины тела и оставил жить. Без ног, с одними руками. Это было бы справедливо. Ритуальный поединок же означал смерть.

Боги обещали: сбежавший понесёт наказание втрое хуже. А на обычный бой вызывать бессмысленно – ушёл бы. Чарами, скорее всего, но ушёл. Другого способа не было. По крайней мере, Чонгар его не знал.

Изнутри капища послышались молитвы. Баат просил богов о защите и жаловался, что по вине матери Чонгара, Айнур, он остался без дома и чуров. Вот ведь гадёныш! Нет, такому точно надо перерезать глотку! И как только его лисий язык осмелился произнести её имя?!

Глаза словно налились кровью. Чонгар одним движением достал меч. Маржана не растерялась – развязала мешочек и начала смазывать лезвие. Сухие листья осыпались на землю, а яд впитывался в железо.

– Помоги мне, Велес-заступник, – нашёптывала Маржана. – Всем сердцем прошу, помоги мне и Чонгару.

Когда девка закончила, он хмыкнул и спрятал меч в ножны. Жгучеяд мог убить одним лишь запахом, не зря его так прозвали. Поэтому-то Маржана быстро спрятала мешочек и побежала к капищу. Там были и вода, и пламя, чтобы очистить руки. И не только их.

Чонгар всматривался в отблески костра. Баат тоже зарезал курицу и омыл руки кровью. После него молиться начала Маржана. Она пришла без жертв, но – Чонгар знал – её обязательно услышат. Велес так точно.

На сердце было тяжело. Он годами шёл к этому и ожидал ощутить предвкушение или радость. В итоге – ничего. Только тяжесть и леденящий покой, словно кровь застыла. Странно, даже чуть страшно за душу, хотя поворачивать назад Чонгар всё равно не стал бы.

Чутьё подсказывало: боги на его стороне. А ещё – отравленное лезвие и Маржана. Этого должно было хватить.

XVII. Потерянные души

лунный лес сплетает тропы и прядёт из сказки быль: разорвётся сердце с громом – и раздастся звук копыт, но не вспыхнешь, не узнаешь ни коня, ни седока.

быть тебе до смерти с нами, верить птицам и волкам, зазывать весну и лето, засыпать седой зимой, выплетать любовь из веток и шептать: «домой! домой!»

Из авторского стихотворения

1.

Хорс постепенно уходил во мрак. Его плащ развевался заревом по небу. Из-под белых облаков выступали всполохи, наливались кровью и лихо отплясывали на крышах. Боги были рядом. Они наблюдали. Как и люди – целая толпа собралась вокруг. В стороне находилась Маржана. Хмурая, уставшая, она походила на злого и голодного волчонка. Чонгар аж пожалел, что втянул её, вынудил поклясться на крови. Как будто простая девка могла противостоять вояке! Хотя спокойной жизни ей уже не видать. Не всё ли равно?

Баат достал меч, Чонгар тоже оголил лезвие. Смазанное жгучеядом, оно казалось змеёй в руках. Вот-вот укусит и обречёт на погибель. На душе нехорошо скребло. Казалось, он предавал сам себя, но утешался мыслью, что лис не станет биться по-честному. Наверняка он тоже заручился чужой помощью или прихватил засапожники.

Лис ударил первым, Чонгар защитился. Лезвие легло на лезвие, зазвенела сталь, загудели зеваки. Он отбился и отскочил в сторону, готовясь к атаке. Теперь настал черёд Баата принимать удар. Снова звон. Пляска продолжилась.

Они кружили, изматывая друг друга. Оставалось держаться и выжидать, пока лис не допустит ошибку. Чонгар следил за каждым движением, надеясь на промах. Хорошо будет, если потеряет терпение или руки задрожат. Но пока Баат держался.

Сердце стучало в пятках, волнение накатывало вместе со страхом, что он промахнётся сам. Нельзя, никак нельзя ему поддаваться, хотя руки подрагивали. Лис, видимо, заметил это и навалился всей силой, словно желая раздавить.

Ничего не получилось, Чонгар отбился и отскочил в бок. Стало так радостно, что захотелось выругаться, мол, сколько ни бей, а не получишь! Баат зло зашипел и коснулся бусины. Ах, чары! Вот ведь гадость!

От груди пошли золотистые всполохи, ослепляя зевак и самого Чонгара. Поняв мысль Баата, он прикрылся лезвием и замер. Волна света прошлась по мечу, лизнула рукоять и исчезла. Что ж, другого такого мига не будет.

Пока Баат вертел головой, приходя в себя после ворожбы, Чонгар выставил меч вперёд и побежал, полусогнувшись. Так будет быстрее и вернее. Да и незачем бить в грудь – хватит и первой крови, лишь бы жгучеяд помог.

То ли лис не оказался проворным, то ли повезло, но уклониться у Баата не вышло – лезвие прошло по левому боку, разорвав кожу. Потекла кровь. Рубаха быстро пропиталась и прилипла к телу. Витязь побледнел и повалился на землю. Эта рана не могла быть смертельной, если бы не жгучеяд.

Чонгар опустил меч и тяжело задышал. Теперь можно и перевести дух, и вытереть пот. Всё закончилось меньше, чем за лучину.

– Какое же, – лис с усмешкой выплюнул кровь, – красивое… солнце.

А потом её стало ещё больше. Кто-то даже хотел позвать знахарок, но бесполезно – боги решили его судьбу. Морана перерезала нитку Баата. Вместе с жизнью витязя исчезла тяжесть, боль, злоба и ещё много чего. Как будто всё чёрное разом взяли и выдрали вместе с корнями, не дав закричать. И ничего не осталось. Чонгар словно стоял голым среди толпы.

– Надо бы домовину сделать, – тихо проговорила Маржана. – И костёр, а то не по-людски выходит.

Раньше он бы оскалился и зашипел от злобы – теперь лишь кивнул. Пусть будет как положено. Люди кричали, плакали, охали, звали. Кто-то захотел ударить сзади, но Чонгар вовремя увернулся и отступил на пару шагов, захватив с собой меч.

Мало кто понял, что Баата отравили. Подумаешь – истёк кровью, оказался слабым. Чонгар взглянул в потускневшие глаза лиса и поморщился. До чего же гадостна смерть! Каждое её лицо – обескровленное, лишённое пламени. Мерзость.

– Тело нужно сжечь у капища, – вмешался волхв. – Чтобы боги лучше видели.

– Да, – вяло кивнула Маржана. – Будет много дров.

Девку тоже задело. Чонгар взглянул на неё и подумал, что Баат утащил с собой в мёртвые земли ещё и кусок Маржаны. Оттяпал, гадёныш. Притворялся душой компании – а сам только и делал, что крал сердца и строил козни. И убивал.

Чонгар спрятал меч в ножны и ушёл к капищу. Возле богов всегда было теплее. Может, получится отогреться. Сквозь пелену он наблюдал за тем, как возились мужики, складывая тонкие ветки поверх крупных, чтобы пламя разгорелось получше. Работа шла долго – лучину, две, а то и больше. А он всё смотрел и смотрел, как занемевший, пока ноги не начали болеть.

– Что дальше-то? – хмыкнула Маржана. Кажется, она находилась рядом: то убегала, то прибегала, то помогала таскать хворост.

– Завтра пойдём к Славене, – пожал плечами он. – Она покажет тебя великому князю.

А сегодня Чонгар собирался напиться от души, и девке об этом необязательно было говорить.

– Я найду тебя завтра, – пообещала Маржана. – Не ходи к Милове.

– И не собираюсь, – он отвернулся.

Девка ушла. Им обоим хорошо досталось. Правда, Чонгар не ожидал, что она и дальше будет оставаться рядом, да и неправильно оно – каждый волчонок сбегал от охотника, почуяв свободу.

Видимо, эту научили слушаться старших. А может, Маржана до сих пор появилась и верила, что он схватит её за горло в любой миг. Но неважно. Чонгару не хотелось ни о чём думать – только пить, вливать в глотку крепкую брагу, пусть паршивую и безвкусную, лишь бы помогло. А там и полегче станет.

Он привыкнет жить без цели, без тяжёлого камня, но с огромными дырами в душе. Выдернули месть, что успела прорасти – и оставили пустое место. Ничего там уже не взошло и не взойдёт, поздно. Придётся с этим как-то жить и помнить, что делил кров и пищу с предателем много дней.

Главное – забыть мёртвое лицо лиса. Чтобы и не снился никогда и не мерещился, как Агнеш. Этим Чонгар и займётся. Завтра будет легче, проще и свободнее, всё выйдет с хмелем, как бывало раньше.

2.

Лучше бы это был олень в лесу или какая-нибудь лосиха, что наткнулась на волков. Человеческая смерть же откликалась дрожью и оторопью. Маржана слышала лязг, и вроде как они сражались на равных, а потом Баат воспользовался своей бусиной, и всё вспыхнуло так, словно к ним спустился Хорс. В следующий миг витязь вскрикнул – Чонгар успел вовремя подскочил и ранить.

Маржана смотрела на мёртвого Баата и думала: понял ли он, что умер от жгучеяда? Догадался? Или ушёл, не узнав ничего? А дальше всё утонуло в тумане. Она собирала хворост для костра, дёргала Чонгара, бледного, как смерть, убеждалась, что бесполезно и уходила помогать. Маржана была готова делать что угодно, лишь бы не сидеть на месте и не задумываться об умершем.

Ей бы возненавидеть Чонгара за то, что заставил поклясться на крови и втянул в это всё, но нет – она смотрела на растерянного, уставшего витязя и не понимала, как на него злиться.

– Тебе бы в баню, да принарядиться, – хмыкал волхв. – Завтра ведь к великому князю пойдёшь, не иначе.

– Вам-то откуда знать? – огрызнулась Маржана. Она чувствовала себя чуть лучше мертвеца, и мысль о князе приводила в ужас. Хороша красавица – самое время сжигать вместе с Баатом!

– Боги шепчут, – усмехнулся старик. – Оставь ты эти ветки, не твоё это.

Волк цокнул зубами, словно поддакивая. Хорош защитник! К слову, о звере. Маржана посмотрела на Чонгара и подумала, что было бы неплохо прогуляться на четырёх лапах ночью. А что? Звенец большой, тут и не такое может случиться.

– Что дальше-то? – она подошла к витязю.

Чонгар поднял голову. Кажется, ему было всё равно. Не хотелось больше ни наград, ни почестей, ни чего-либо ещё.

– Завтра пойдём к Славене, – витязь пожал плечами. – Она покажет тебя великому князю.

И хорошо. У неё будет целая ночь, чтобы размять лапы!

– Я найду тебя завтра, – кивнула Маржана, вспомнив, что Чонгару теперь нельзя к их ведунье. – Не ходи к Милове.

– И не собираюсь, – витязь отвернулся.

На том и порешили. Она с облегчением ушла подальше от капища. Дорогу назад Маржана теперь знала, но идти к Милове и утешать её… Нет, последнее дело. Милова наверняка почует запах жгучеяда и всё поймёт. Томаш тоже ходил сам не свой, как будто подменили. Да что уж там говорить – их всех покромсало на лоскутки, и Маржане досталось меньше всего.

Её не опаивали отварами, она не убивала людей и не хитрила всю дорогу, сплетая славную ложь. Наверное, стоило бы радоваться. Маржана невесело усмехнулась и достала волчий мех. Не было сил терпеть! Да и Хорс скрылся с виду, уступая место ночной мгле. Алые всполохи сменялись мрачной синевой. Ещё лучина – и совсем угаснут.

Маржана сжала в руках шерстяной комок и подпрыгнула, чтобы удариться о землю и перекинуться. У неё получилось: кости затрещали, в ушах зазвенело, перед глазами потемнело, но всего на миг. Рубаха порвалась и осталась лежать на земле. И пусть, она больше в ней не нуждалась.

Внюхавшись в вечерний воздух, Маржана хищно облизнулась и побежала вперёд, перебирая лапами. Земля стелилась под ноги мягкой травой и словно мурчала по-кошачьи. Ветер проходился по шерсти с лаской и заботой, давая понять, что ей рады. От счастья хотелось запрыгнуть на крышу ближайшей избы и завыть, но Маржана сдерживалась, прекрасно понимая, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Она вспомнила, как впервые встретила Томаша. Ах, до чего же славно будет забраться в чужой хлев и напиться молока! Но этим лучше заняться возле окраин, иначе возьмут в кольцо. Маржана побежала дальше, ощущая привкус свободы. Она жадно вдыхала воздух и раскрывала пасть от удовольствия.

Как же хорошо, когда не надо кутаться в неудобную одежду или прятаться подальше, забиваясь под покрывало и оставаясь возле одной-единственной лучины! О, теперь у неё была целая шуба! Ради этого стоило отдать себя Велесу и пережить жуткую боль.

Звенец отдавался в ушах шумом, кровью, хмелем, травами и неясной ворожбой. В каждом уголке города находились свои тайны – от смертей до поцелуев. Если за одной избой обнимались влюблённые, то за другой непременно убивали или грабили. Или нашёптывали проклятье. Известно ведь, что во время Лунносерпой хорошие дела не делаются.

Маржана бежала подальше от детинца и площади. Ей отчаянно хотелось коровьего молока, а лучше – целого телёнка. Но на каждом перекрёстке находились лишние глаза. К счастью, она исчезала раньше, чем люди отвлекались и оборачивались в страхе. Если кто-то и заметил, то либо испугался, либо принял за морок. Мало ли колдуют в Звенеце, что ли?

С довольным урчанием она подкралась к ряду изб, что стояли неподалёку от заборола, и, перепрыгнув через забор, забралась в ближайший коровник. На крыльце что-то скрипнуло. Видимо, отворилась дверь.

– А пёс его знает, что тут творится! – не застав никого, хозяин дома ушёл обратно в тепло. И правильно, нечего ему знать лишнего.

Маржана осмотрелась. Много сена, две коровы и – о, чудо! – телёнок, совсем крохотный, но упитанный. Как же повезло! Она с усмешкой взглянула на коров и, облизнувшись, раскрыла пасть и впилась в тушу. Тот не успел даже закричать. В рот полилась тёплая кровь. Ах, как приятно!

Зверь окончательно завладел телом Маржаны. Он с удовольствием вгрызался в тушу раз за разом. Коровы замычали. Рыкнув от недовольства, волчица выгрызла смачный кусок мяса и перепрыгнула через коровник. Во дворе зашумело. Мужик поспешил вперёд, собираясь встретить незваного гостя.

Ещё один прыжок – и всё. У Маржаны получилось. Дожёвывая мясо на ходу, она убегала в другую сторону. Знала, что злые люди будут искать зверя поблизости. За поворотом снова вырос детинец, красный, огромный и изрядно надоевший.

Проглотив остатки мяса, Маржана повернула к Милове через знакомые дворы. Там было темно и чуть спокойнее. В окнах переливались лучины. Кто-то кого-то встречал, кто-то, наоборот, захлопывал ворота, надеясь остаться в одиночестве. Маржана нашла избу Миловы по запаху и запрыгнула во внутренний двор.

У ведуньи теперь пахло не только травами, но и тоской. Видимо, добрые люди уже всё рассказали. Милова сидела на кухне. То ли творила злое заклятие, то ли избавлялась от собственной боли, скармливая её огню. Знать подробностей Маржана не хотела. Подпрыгнув, она перекинулась и рухнула на холодную землю человеком.

Как же вымотала её эта прогулка! Кости болели, живот крутило, а голова кружилась. С трудом поднявшись, она побрела к себе через задний ход. Одно радовало – зверь был доволен. Волку понравился Звенец и особенно – мясо. Ради такого стоило потерпеть несколько дней.

3.

Топот, рыдания, стоны, а затем – тишина. Томаш прикрыл глаза и попытался вспомнить прошедшие дни, но в голове был сплошной туман. Как будто уснул в доме Горяты и очнулся в Звенеце. Удивление прошло спустя день. Он отлеживался, заходил на кухню, где его угощали похлёбкой, не задавая вопросов, а потом уходил к себе.

Когда появились силы, он встал, убедился, что ноги не подведут, и вышел через сени во двор. До жути хотелось сжать в руках кольцо, но его не было. Волку внутри это не нравилось: он скрёб лапами, переживал и просился на свободу. Томаш не мог перекинуться, и от этого на душе было ещё гаже.

Конечно, он пробовал его почуять. И оно отзывалось где-то далеко. В пределах Звенеца, но на другой стороне. То ли у княжеского терема, то ли на площади. Впрочем, это подождёт – куда больше хотелось увидеть брата и Славену. Томаш чувствовал: с ним и без кольца творилось что-то неладное, словно рёбра трещали и превращались в болотную жижу.

Он направился напрямую к детинцу. Грязный посад не радовал. Конечно, Томаш привык к засаленным лавкам и оборванной деревенской одежде, но видеть родной город таким было мерзко.

Воры, убийцы, любовники и беженцы, которым не повезло во время смуты, копошились ближе к окраинам. Чем дольше шагал Томаш по улицам, тем сильнее посад начинал напоминать огромного зверя с жаждой наживы. Он извивался и пытался схватить своими лапами каждого, кто был хорошо одет и сыт. Звенецкий посад смотрел на Томаша тусклыми огоньками, шептал на ухо мерзкие вещи – то, как одна кухарка зарезала другую или как двое влюблённых убили отца, не дававшего согласия. И это было не худшее. В одной стороне кричала девка, в другой плакал ребёнок, а совсем рядом ругались мужики, деля последнюю кружку хмельного варева. За спиной слышались охи и ахи – видимо, развлекался кто-то.

И запахи. Так пах Хортец, где заправлял Горята. Бедный, уставший, хмурый город. Услышав очередную перебранку, Томаш понял, насколько он устал убегать и барахтаться в грязи, давясь одним хлебом. Так не жили даже сенные девки в тереме. Хотелось отмыться, принять баню, надеть яркий кафтан, причесать волосы гребнем и явиться перед братом как следует. Тогда Томаш снова станет княжичем Добролесским, а не перевёртышем, что рыскал по деревням.

Спустя лучину он прошёл в детинец. Здесь было приятнее, хотя люди казались злее. Зато пахло пирогами и сбитнем, а в окнах пламенели яркие, толстые лучины, не тоненькие ветки и не крохотные куски. Возле каждой избы шумело: девки подбирали наряды, пробовали первые блины или носились по двору в тревоге. Томаш запоздало вспомнил, что пришло время Лели. Надо же – а ведь ещё недавно были Велесовы дни! Ему казалось, что весна придёт нескоро, а зима будет кусать её змеёй до последнего.

Радости на душе не было. Ничего там не было, кроме усталости и желания рухнуть в тёплую постель. Поэтому Томаш ускорился и, не останавливаясь у чужих домов, зашагал к терему. Кружевной, с резными коньками наверху, втрое больше купеческих и боярских, он возвышался над остальными, словно вожак – над стаей.

Томаш постучал в ворота. Во дворе кто-то смачно ругнулся, после зашагал вперёд и просунулся в окошко.

– Чего тебе? – показалось лицо ратника.

– Княжич я, – фыркнул он не без отвращения. Уж больно неприятной была рожа стражника, – Томаш Добролесский домой вернулся.

Тот захохотал.

– Скоморох, что ли? – ратник оглядел Томаша и усмехнулся.

– Если сам не веришь, прикажи послать за Славеной, – погромче сказал он. – Княжеская ведунья меня узнает.

– Ладно, – буркнул стражник. – Жди тут… княжич.

Томаш заскрежетал зубами от злости. Где это видано, чтобы его не впускали в собственный дом?! Ещё и посмеивались! Ничего, как только он отдохнёт, то сразу наведёт порядки. И этому тоже объяснит, кто на самом деле хозяин в тереме. Хорошо, что рожу запомнил.

Текла лучина. Томаш прислушивался. Сенные девки спорили, у кого блины лучше, у заднего входа лаял пёс. Ни топота, ни кряхтения Славены. Злоба подкипала, а вместе с ней и обида. На тех, кто забрал кольцо, на брата, на ратника, на… Маржану, чтоб её псы покусали. Надо ж было спутаться с девкой! Знал бы, что Велес не примет жертву – ни за что бы не повёл в лес.

Когда Томаш почти потерял надежду и перестал чувствовать собственные ноги, во дворе зашуршало. Ворота приоткрылись, и наружу вышла Славена вместе с ратником.

– Он? – хмуро спросил мужик.

– Томаш! – ахнула ведунья и схватила его за руку.

– Здравствуй, – оставалось улыбнуться, – я вернулся.

Теперь на него смотрели иначе. Ратник, сообразив-таки, что перед ним княжич, мигом отворил ворота и позволил пройти. Они возвращались в терем под любопытные взгляды и перешёптывания. Девки и стражники косились на Томаша, не веря, что он вернулся, да ещё в бедняцкой одежде. Только Славена была спокойна.

– Я знала, что ты придёшь, – сказала она. – Ты должен был прийти. Сегодня или завтра.

Ну вот, опять что-то кому-то должен. Томаш поморщился.

– Я очень устал, Славена, – он выдохнул. – Прикажи растопить баню.

– Успеется, – отрезала ведунья. – Тебя ждут братья.

Славена повела его через клеть в пиршественную. Неужели брат праздновал в такое время? Или в этот же миг прикажет подать еду и сядет пить в честь возвращения? Ох, как это было непохоже на Кажимера, да и чутьё вопило, что стоило бы убраться подальше. Томаш облизал пересохшие губы и попытался успокоиться. Всё будет хорошо, он ведь дома. Здесь ему ничего не грозит.

Славена шла быстрее обычного и смотрела на Томаша с сожалением. Видимо, и впрямь брат будет кричать. В ярости Кажимер мог разнести всю пиршественную и, перекинувшись, пробежаться по Звенецу со злобными рыками.

Когда они поднялись из клети и пришли к брату, Томаш обомлел: волна неведомого страха захлестнула его с головой и заставила застыть на месте. За пустым столом сидел Кажимер и лениво пил из кубка какое-то варево, а возле него лежал огромный волк.

– Добжа, – с трепетом прошептал Томаш.

Зверь взглянул на него. Нехорошо так, то ли с ехидством, то ли со злорадством – и промолчал.

XVIII. Шкуры убитых медведей

Восстаёт в ладонях смех лошадиный, как четыре всадника скачут к Ней, чтобы напоила и приютила, в колыбель запрятала по весне.

Из авторского стихотворения

1.

В отваре отражались золотистые блики. Томаш хотел отказаться, но Кажимер так взглянул, что страшно было возразить. Он отпил немного и поморщился. До чего же горько! Мятная настойка без мёда показалась убийственной. Зато сердцу полегчает через пол-лучины, и Томаш обмякнет.

– Что за спешка? – Он взглянул на Добжу. Волк поднял голову, посмотрел на Кажимера и оскалился.

– Ты не представляешь, как ошибся, – вздохнул брат. Он взмахнул рукой, отзывая слуг подальше. Томаш прищурился и заметил, что на пальцах не было ярких перстней, как раньше. Неужели дела пошли плохо? – Я не просто так берёг тебя и просил держаться подальше от леса.

– О чём ты? – недоуменно спросил Томаш. Страшная мысль закралась в голову, но озвучить её он не посмел – такое нельзя говорить при Добже, а то решит, что он вправе распоряжаться княжеским родом.

– В детстве ты не прошёл испытание, но вожак, – Кажимер косо взглянул на волка, – отпустил тебя, проявив милость к нам. Ты плохо справлялся со своим зверем, и счёт шёл на пару вёсен. Но ты держался. А потом, – он поджал губы и отвернулся, – ты сам бросился в его лапы. Тебе нужно уйти с Добжей.

Томаш опешил. Смысл сказанного дошёл до него не сразу.

– Как это – уйти с Добжей? – фыркнул он. – Здесь мой дом, здесь наш дом!

– Младш-ший княж-жич принадлеж-жит мне, – волк тряхнул головой. – Я отпус-стил тебя, потому что ты был уж-ж больно упрямым и хотел ж-жить человеком. Но ты мой, и ты вернёш-шься в стаю.

– Никуда я с тобой не пойду, – отрезал Томаш.

– Тогда зверь сожрёт тебя изнутри, – усмехнулся Добжа. – Он ведь уже начал грызть, не правда ли?

– Он почуял твою жажду к свободе, – пожал плечами Кажимер. – Ты сам разбередил эту рану, братец.

Томаш опустил голову и прислушался к волку. Да, зверь действительно вгрызался в кости и требовал свободы. Но с ним такое бывало и раньше. Можно ведь было прогуляться, а потом вернуться в терем и заснуть.

– У меня даже зарока нет, – усмехнулся Томаш. – Я не смогу перевоплотиться.

Кажимер прикрыл глаза и опустил голову. Добжа усмехнулся ещё шире.

– Он тебе не понадобитс-ся, – ответил волк. – Ты уже в моей с-стае.

– Уходи, Томаш, – прохрипел брат. – Чем раньше, тем лучше.

Как же ему хотелось броситься в окно, перекинуться и бежать без оглядки куда подальше! Но от Добжи не сбежишь на двух ногах. Волк догонит его и заставит подчиниться. Что делать?

Мир словно бы застыл. Кажимер продолжал пить треклятый отвар из мяты, Добжа стоял в ожидании. Томаш вертел головой, глядя то на брата, то на волка. Он отказывался что-либо понимать.

Да, братья говорили, будто он плохо справлялся со своим зверем в детстве, но чтоб такое! Он смутно помнил первое испытание. Славена рассказывала, что Томаша после схватила огневиха. Может, ведунья отгоняла зверя полынью? Или наоборот – задобряла?

Голова раскалывалась и рассыпалась мелкими камушками. На сердце становилось легко благодаря отвару. Ох, удачно же Кажимер его подсунул! Мяту обычно давали преступникам перед казнью и девицам, которые собирались рожать. Её запах успокаивал, иногда дурманил. Ах, если бы Томаш знал перед тем, как выпить! Если бы понял, какую участь ему готовили Добжа и Кажимер!

И ладно волк, со зверем полностью не поладишь, но брат, родной брат, который его любил так, что держал под присмотром, а после побега отправил охотников. Только теперь Томаш понял, почему их, а не простых витязей. Да, Кажимер был готов биться за брата с волками, но он не мог возразить самому Добже.

Перед глазами всё дрожало и путалось. Полы сливались с потолком в золотых бликах, сгорбленный Кажимер сидел в стороне, как поверженный воевода, а Добжа начал наматывать круги. Медленно, но давяще.

– Ты не заберёшь меня! – Томаш вцепился в стол вспотевшей ладонью. – Ты не сможешь! У тебя нет никакого права!

Добжа взглянул на него с насмешкой и покачал головой, мол, у него-то как раз всё есть. Он словно играл, так, как хищники играют с овцами, вынуждая тех бежать вперёд, пока поле не сменится непроглядной чащей.

В нос ударил запахи хвои и мха. Терем сменился тёмным лесом с рядами деревьев. Зелёные, громадные, шумные и жестокие, они смыкались в кольцо и не давали спокойно пройти. В горле стало сухо. Томаш сглотнул слюну и попытался отыскать Кажимера, но брата нигде не было. Только Добжа мелькал неподалёку.

А потом привычный мир и вовсе рухнул, рассыпался на щепки и наступила темнота. Мгла закружила Томаша и заставила его позабыть всё.

Волк, его волк, победно взвыл и вырвался наружу, захватив тело.

– Ты мог поймать его ещё в лесу, – печально вздохнул Кажимер. – Зачем было приходить сюда и ждать?

– Я надеялс-ся, – фыркнул Добжа, – давал ему ис-спытание за ис-спытанием, как ты и прос-сил.

– Жаль, – он посмотрел на зверя, что метался от стене к стене, словно прокажённый.

– Он будет ж-жить, – отозвался вожак. – А ос-стальное тебя уж-же не кас-саетс-ся. И не забудь про девку, о которой я говорил.

Вожак стаи выпрыгнул в окно и забрал с собой нового волка. Вместе они отправились домой – туда, где чернели ряды деревьев, пели мавки, гуляли берегини и плясали русалки, желая отведать тёплой крови.

2.

После вчерашнего хотелось зарыться в покрывало и спать аж до вечера. Но её ждали, да и злоупотреблять гостеприимством Миловы Маржана больше не могла.

– Княжич ваш вчера ушёл, – ведунья старательно тёрла глиняные миски. – С утра слухи пошли, что домой вернулся. Думаю, тебя тоже примут.

– Надеюсь, – она пожала плечами. – Спасибо тебе за еду и кров.

– Пожалуйста, – Милова махнула рукой. – Не хворай только.

Кажется, пропажу жгучеяда она так и не заметила. Это хорошо. Когда-нибудь Милова поймёт и проклянёт её. Маржана знала, что расплата последует, главное – быть готовой. Ещё можно попросить у Велеса заступничества, чтобы отвёл вражьи чары или спрятал. Но это успеется.

Она внюхалась. Те же запахи. Нет, без ворожбы не обойтись. Маржана напряглась, выдавливая из себя колдовскую силу. Руки вспотели, живот будто пронзили иглы. После всего, что было, чары выплетались тяжело. Она прикусила нижнюю губу и постаралась выцепить нить, ведущую к охотнику. Получилось, но с трудом.

Маржана тяжело выдохнула и отпустила её. Чары пропали, оставив после себя жуткую усталость. Одно радовало: Чонгар находился недалеко. Видимо, поджидал её. Надо было идти.

Поворот, ещё один – и перед Маржаной расстелилась одна из главных улиц. Хорс нёсся высоко в небе, подсказывая, что время клонилось к полудню. Оттого на каждом шагу попадались купцы. Кто-то попытался схватить за руку и подтащить к корзине с украшениями, но она вывернулась. Перед носом мелькали платки, рубахи дивных цветов, каменья, охапки трав и блины. Много блинов. Эх, врал ей Томаш, говоря, что до прихода Лели далеко! Вот ведь она, топчется у городских ворот и ждёт.

Сбоку разливали мёд, угощая всех, кому хотелось отведать его. Возле этой толпы Маржана заприметила Чонгара. Витязь стоял в стороне. Хмурый, растрёпанный, с синяками у глаз. Видимо, тоже не спал целую ночь. Или две.

– Здравствуй, – Маржана подошла к нему. – Нам к Славене, верно?

– Ага, – буркнул витязь. – Идём.

Рядом с Чонгаром даже воздух казался тяжелее. Оттого люди обходили его, а не хватали, не кричали перед лицом, прося посмотреть на «чудную ткань, которой не сыщется по всему княжеству». Стало тише, словно весь шум перетёк за спину.

На языке вертелись вопросы, но Маржана прекрасно понимала, что Чонгар сам не свой. Дёргать его теперь – тяжело, совестно, аж как-то не по-людски. Чернота вокруг витязя посерела, но вилась с той же силой. Теперь она заметила, насколько эта погань въелась ему в душу – так, что сам Чонгар не отпускал её, не давал уйти окончательно, вырваться и рассеяться в воздухе.

Кажется, ещё немного – и они станут единым целым. Маржана отвернулась, понимая, что тут ничем не помочь. Разве что попросить Славену. Княжеская ведунья могла сотворить чудо. Могла же? Да, иначе бы её не позвали в терем.

А он – кружевной, здоровенный, с целым табуном резных коньков на крышах – вырос перед ними скалой. Чем ближе, тем громаднее. Маржана никогда не видела, чтобы люди жили так! В красоте – расписанных створках и огромных домищах, которые примыкали к главному. Сколько же их там? Великий князь, его родня, бояре, слуги… О, дивный мир, который вот-вот откроется перед ней!

– Не смотрит так, – цокнул Чонгар. – В тереме такое не любят.

О да, не смотри так, не делай того, не ходи туда. Маржана слышала такое от бродячих кощунов, которые останавливались в Горобовке. Они рассказывали небылицы о девицах, что оборачивались зверями и птицами, а потом становились великими княжнами, к собственному же несчастью. Их сажали в клетки из каменьев и расписного дерева, и девицы быстро старели, а затем умирали.

Маржана нащупала в кармане волчий мех и сжала его. Он отозвался теплотой. Зверю понравилась ночная прогулка по Звенецу. Волк довольно облизывался и хотел ещё. В груди медленно нарастало жгучее желание. Да, её не посадить под замок, но, возможно, великий князь захочет оставить при себе волчицу? Звучало дико.

Через полторы лучины они подошли к огромным воротам. Удивительно, как Томаш смог сбежать – Маржана не прыгнула бы так высоко даже с крыши. Да и выточенные колья вверху не внушали доверия. Промахнёшься – распорешь себе брюхо.

Чонгар громко застучал по воротам, требуя отпереть. Кто-то – видимо, стражник – приблизился с той стороны и приоткрыл окошко.

– Ну и рожа у тебя, – скривился витязь. – Здоров будь, Добролюб.

– Твоя не лучше, – отозвался ратник. – Какими тропами, Чонгар?

– Мне к Славене надо, – ответил он. – По делу.

– Ох, и зачастили гости, – буркнул Добролюб. – Жди.

Окошко закрылось. Маржана стучала пальцами по ближайшему бревну и пыталась успокоить себя, напоминая, что они уже виделись со Славеной и что ведунья ей не навредит. Да и вообще – худшее с ней произошло, дальше должно быть полегче.

Долго ждать не пришлось – не прошло и трети лучины, как ворота приоткрылись. Добролюб впустил их внутрь.

– Славена ждёт, – сказал стражник. – Аж удивительно: то репой покати, то одни гости вслед за другими…

Видать, он говорил о Томаше. Маржана усмехнулась: княжич наверняка уже лежал в тёплой постели или разгуливал по терему в яркой рубахе с вышивкой. Мысли о нём мигом улетучились, стоило ей увидеть дом Добролесских изнутри. О, диво, сколько труда, сколько росписи. Золотистые резы переливались у самого порога и уходили во мрак сеней. А лестницы, украшенные червонной росписью, были то широкими, то узкими, скатываясь вниз змейкой.

Чонгар шикнул на неё и зашагал быстрее. Маржана едва поспевала. В одних только сенях можно было обустроить целую харчевню, а дальше и вовсе начались чудеса из резного дерева. А как пахло! С одной стороны – сладкие пироги и мясо, с другой – помеси трав и отваров, с третьей – земляничным чаем и чем-то пряным. Они повернули и поднялись по узким ступеням – туда, откуда несло травами. Маржана догадалась, что в этой части терема жила Славена.

Едва перешагнув последнюю ступеньку, Чонгар нырнул во мрак и постучал в дверь с серебристыми резами. Та открылась.

– Входите, – из-за двери высунулась Славена и поманила их рукой.

У ведуньи было ярко – в каждом углу горели толстые лучины. Чонгар переступил порог и уселся на лавку, Маржана последовала его примеру. Находиться рядом со Славеной было непривычно и пугающе. Та взглянула на них и сунула Чонгару мешочек. Витязь развязал шнурок и ахнул:

– Смарагды!

– Это от великого князя, – объяснила Славена. – Он благодарен вам за то, что привели Томаша в Звенец.

Чонгар спрятал мешочек за пазуху и кивнул. Теперь стало ещё страшнее. Щедрость великого князя наводила страх.

– Что до тебя, девка, – ведунья окинула её хмурым взглядом. – Ты будешь помогать мне и кухаркам. Великий князь распорядился.

Лучина, что стояла у ближайшего угла, полыхнула особенно ярко. Красноречиво так и совсем невесело.

– Да, – согласилась Маржана.

– Вот и славно, – Славена отошла к столу и склонилась над пучком пижмы. – Нам рук не хватает, а ты в самый раз, но заруби на носу, – она подняла голову. В серых глазах отразилось яркое пламя, – своруешь что – сразу обеих лишишься.

– Да я и не думала, – она обиженно поджала губы. Чтобы её принимали за воровку? Нет, Маржана прекрасно знала, что за всякое воровство боги отнимают больше.

– Смотри мне, – недобро усмехнулась Славена. – Ты, Чонгар, можешь идти.

– Как скажешь, – витязь поднялся и развернулся к выходу. – Не больно-то и хотелось у вас оставаться.

А ведь Милова их напоила и накормила с дороги. Славена даже отвара не предложила – впихнула в руки мешок и теперь пытается спровадить.

– Я провожу, – Маржана повернулась к витязю. Да, она не ошиблась: между Чонгаром и Славеной словно пробежало лихо.

– А вот это лишнее, – вмешалась Славена. – Ты теперь служишь у великого князя.

– И что же, даже друга нельзя проводить? – отрезала она. Кажется, запахло чем-то нечистым.

Маржана почувствовала, как напряглась ведунья, и не зря. Та вмиг подскочила к ней и злобно зашипела:

– Великий князь приказал тебе оставаться здесь и никуда не выходить. Ты не должна показываться людям, и никто не должен узнать, что ты носишь внутри зверя.

– Э, погоди, – вступился Чонгар. – Она что теперь, пленник или узник какой?

– Иди своим путём и не встревай, – шикнула Славена. – Девка будет жить здесь.

– И что же, – сглотнула Маржана, – даже в лес нельзя?

– Какой ещё лес?! – взревела ведунья. – Ты на службе у великого князя! Твоё дело – помогать мне с травами и не высовываться!

Вот тебе и гостеприимство, и расписной терем, и Кажимерова доброта.

– Во заладила, – Чонгар сплюнул на пол. – Великий князь да великий князь, тьфу!

Витязь вышел, хлопнув дверью. Маржана мрачно взглянула на Славену и последовала за ним. Ведунья закричала что-то вслед, а после вышла за порог и завыла, зовя гридней. Ох, не миновать беды! Услышав это, Маржана и Чонгар перешли на бег. Лишь бы хватило времени и сил пробиться, а остальное уже неважно.

3.

Награда от Славены пекла грудь, но Чонгар убеждал себя, что так будет лучше. В конце концов, ему придётся много и долго шляться невесть где, перебиваться абы чем, а что дальше – непонятно. Изначально он хотел остаться в гриднице, но, взглянув на Славену, понял: не стоит. Ведунья не потерпит убийцу Баата рядом. Она ведь сопереживала им обоим и надеялась, что выживут и вражда куда-нибудь денется.

А её слова про девку! О, после них Чонгар окончательно протрезвел и понял, что не потерпит подобного произвола. По крайней мере, не с Маржаной. Она, конечно, не блистала умом и красотой, но и сидеть взаперти не заслужила. Чонгар притащил её в княжеский терем, он же и должен был вытащить.

За спиной слышался бег. Стражники бросались к воротам, но они не успевали. Сыграло роль и недоумение: многие узнали Чонагара и не поняли, чего он вдруг сбегает, да ещё с девкой. Не княжной, не боярской дочкой, а самой простой.

Быстрее-быстрее, и раз – в ворота. Едва они оказались в городе, как Маржана сжала в руках комок меха и прежде, чем вдариться о землю, выкрикнула:

– Я найду тебя, если что!

А после её тело скорчилось. Раздался нечеловеческий рёв, который сразу перерос в рык. Стражники были совсем близко, поэтому Чонгар кивнул и побежал в другую сторону. Волчица замелькала сбоку, затем исчезла с виду, растворившись среди крыш. Гридни Кажимера разделились.

Поняв, что надолго его не хватит, Чонгар крепко сжал зубы и выдавил из себя колдовскую силу. Капля за каплей. Золотые нитки выплетались с тяжестью и звенели, говоря, что после станет очень плохо. Но ему не привыкать. Чонгар не сдавался и продолжал, пока не сложилось целое заклятье. Этого хватит, чтобы сбить со следа и затеряться в толпе.

Едва закончив наговаривать чары, он закашлялся и сплюнул капли крови. На сердце стало тяжело и больно, словно сама Морана сжала его в кулаке. Чонгар остановился возле неприметной избы. Стражники пронеслись мимо, кажется, на соседней улице. Ничего, пусть ищут – всё равно не заметят. Он для них теперь простой человек, лицо которого сложно запомнить.

Чонгар мог бы гордиться своей выносливостью, но кашель не утихал. Переборщил с чарами, вложил слишком много сил – и вот. Он осел на землю и невесело усмехнулся. Кажется, расплата за всё сделанное догнала-таки и теперь стояла за левым плечом, ожидая, пока Чонгар отпустит себя и выдохнет.

…Интересно, её глаза закрыты серебристым серпом или нет? Может, светятся по-волчьи и в них отражается колдовское пламя.

А дальше – мгла, убаюкивающая голосом матери.

XIX. Воля вольная

Век за веком две сестры

Ткут из пламени мосты.

У одной – светлым-светло,

У другой – черным-бело.

Загадка[34]

1.

Надолго их не хватило. Стражники бежали следом за Маржаной, устраивая переполох на улицах. Люди охали, ахали, разбегались в стороны, не понимая, что происходит. Некоторые показывали пальцем на неё и кричали: «Оборотень! Волколак! Перевёртыш!» Находились и те, кто склонял голову, принимая её за княжича. Ратники аж останавливались, чтобы возмутиться.

Но куда им угнаться за волчицей? Когда погоня осталась далеко позади, Маржана начала красться в поисках одежды. Один двор, другой, ещё один – и удача! На верёвке висела длинная рубаха. Ухмыльнувшись, она подпрыгнула и вдарилась оземь.

Ох, как ей захотелось выругаться! Казалось, будто превращение становится всё нестерпимее, глядишь – и тронется умом после очередного раза. Через миг Маржана упала на землю, жадно вдыхая воздух. Стало холодно, аж жуть. Недолго думая, она схватила рубаху и приоделась. И башмаки нашлись у крыльца – правда, большеватые, но других не было.

Маржана поблагодарила богов за милость, мысленно извинилась перед хозяевами и скрылась за поворотом. Полдень уже прошёл, Хорс клонился к земле, хотя алого плаща на небе ещё не было. Есть хотелось по-страшному, но сперва стоило отыскать Чонгара. Может, его поймали?

Маржана хлопнула себя по лбу. Вот ведь глупая! В волчьим обличье это было бы проще и легче! Теперь снова придётся плести чары и тратить остатки сил на поиск витязя. Не перевоплощаться же снова, крича от боли. Кости до сих пор выкручивало, но приходилось терпеть.

– Мар-рж-ана-а, – послышался знакомый голос совсем рядом. – Мар-рж-ана-а…

Она побледнела и покрутила головой по сторонам. Нет, Томаша нигде не было. Тогда откуда?..

– Мар-рж-ана-а, – перед ней возник волк, белый и полупрозрачный. Он ухмыльнулся и снова повторил: – Мар-рж-ана-а…

– Чего тебе? – прошептала она. – Зачем явился?

– Идём в чащ-щу, – Томаш призывно махнул хвостом. – Идём со мно-ой…

Видение исчезло – растаяло, словно и не бывало. По спине пробежал холодок. Разве княжич не должен сидеть в тереме и славить богов за то, что вернулся домой? Видимо, снова сбежал. Или Славена послала морок, чтобы разыскать её и привести обратно. Да, скорее всего, так оно и было. Ведунья запросто могла выткать волка из воздуха и отправить его по следу беглянки. Экая заноза!

Не ожидала Маржана, что великий князь окажется завистливым и жестоким. Иначе его и не назовёшь – Кажимер приказал спрятать её от людских глаз, чтобы ни одна живая душа не прознала о существовании ещё одного перевёртыша. Видите ли, это только для рода Добролесских – остальным не дано. И чего только опасался? Что все побегут в чащу клясться Добже в верности и просить перевоплощения? Эх, а ещё великий князь, называется!

Маржана видела глаза Славены. Ух, как они полыхали злобой! Только теперь она поняла, что там читалось: «Как ты посмела сравниться с княжеским родом?! Как посмела явиться в лес и предстать перед Добжей и Велесом?!» О да, деревенской девке никак нельзя было, иначе – позор. Она ведь и в Горобовку не может вернуться – не примут и не поймут. Жаль, конечно. Хотелось бы проведать мать и сестёр когда-нибудь.

– Мар-рж-ана-а, – у переулка мелькнул волк. Маржана охнула. По коже пробежали мурашки. До чего же жуткий морок!

Умом она понимала, что это были чары Славены, но управлять своим страхом не могла. Хоть костёр разжигай прямо посреди улицы и кидай в него полынь, надеясь согреться и спастись от Томаша. Ненастоящего, жаждущего её крови. Видимо, княжеской ведунье не терпелось загнать девку в чащу, чтобы поглумиться над ней и свести с ума.

Маржана чувствовала, как вокруг неё сплеталась липкая паутина, и понимала: без охотника здесь никак. Ей нужен Чонгар, чтобы отпугнуть волка. А чары, как назло, не желали сплетаться. Слишком много сил, больше, чем у неё было.

– Ну пожалуйста, – жалобно прошептала Маржана, чувствуя, как в горле нарастает боль, – я отблагодарю, обещаю!

Она принесёт в жертву хоть курицу, хоть любую другую скотину, лишь бы сработало. И её услышали – все запахи заострились донельзя и начали врезаться в нос. Среди них был и тот, что принадлежал Чонгару, с отголосками крови и железа.

Превозмогая боль и усталость, Маржана пошла вперёд. Ей предстояло пересечь огромную улицу, свернуть на узкую тропку, затем пройтись к окраинам. По крайней мере, запах вёл туда. Хорошо, что не в княжеский терем и не на площадь. Вызволить его из лап Славены Маржана не смогла бы – сама держалась на ногах из последних сил.

– Какая же ты слабая, – она невесело усмехнулась и покачала головой. Даже чародействовать толком не могла – так, поколдовывала маленько, откупаясь потом едой или кровью, чтобы не взяли чего подороже.

Теперь вот надо было прирезать какую-нибудь курицу и отблагодарить высшие силы. Когда, где и как – непонятно, но ждать долго боги точно не будут.

2.

Темнота и тяжесть сменились теплом. Чонгар очнулся на лавке возле печи и повернул голову. Лучина на подоконнике, венок у двери, засушенная охапка ромашки у полатей и большая миска с тестом у духовой заслонки. Никаких излишеств, но зато чисто и опрятно. Пахло квасом, хлебом и брусничным отваром.

Видимо, ему повезло, окончательно ли – вопрос. Чонгар дотронулся до пазухи. Мешочек со смарагдами был на месте. Заговорить бы его, как будут силы, чтобы точно не украли. Рядом с лавкой лежал его меч.

– О, очнулся наш бедовый, – из-за печи выглянул детина. Косая сажень в плечах, кулаки размером со здоровенные кружки и засаленная рубаха. – Как звать-то?

– Чонгар, – он привстал. Голова сразу закружилась. Пол и стены заплясали по-дикому, но вскоре всё заняло свои места.

– Из Подзмейного, что ли? – хмыкнул детина. – Я Огнелюб.

Чонгар всмотрелся в него повнимательнее. Огромные ручищи, имя, раскрасневшиеся щёки…

– А ты кузнец, да? – ухмыльнулся он.

– Догадливый, – ответил Огнелюб. – Да, у нас с братьями кузница.

– Я путешествую, – пришлось соврать. Не говорить же, что он сбежал из княжеского терема. – Вот решил повидать столицу.

– И сразу в драку, – покачал головой кузнец. – За что тебя-то?

– Девку не поделили, – мигом соврал Чонгар. Это было самое простое и очевидное.

Огнелюб улыбнулся и понимающе кивнул. Вряд ли он станет задавать лишние вопросы – о таком сразу не рассказывают. Мало кто признается, что спал с молодицей или, упаси боги, захаживал к чужой жене. Либо в мыльню, где хватало хорошеньких девиц, которые были падки на витязей.

– Спасибо, – Чонгар потянулся, медленно разминая спину. Кости хрустнули, напоминая о прожитых годах. Да, уже не такой молодой и крепкий, как несколько вёсен назад. – За то, что не остались в стороне.

– Да разве можно было? – возмутился Огнелюб. – Боги ведь потом покарают, да и не по-людски оно.

В горницу вбежала девка с котомкой наперевес. Совсем дитё, вдвое младше Чонгара. Огнелюб приобнял её и забрал котомку.

– Это Добряна, сестра моя, – объяснил он Чонгару.

Он кивнул девке. Добряна тряхнула золотистыми косами, улыбнулась и сразу отвернулась, принявшись разбирать котомку с репой. Огнелюб тем временем открыл заслонку и достал оттуда котелок с горячей водой. Затем он начал раскладывать засушенную бруснику и шиповник.

Брат с сестрой возились и переговаривались, делясь последними сплетнями – в основном о купцах, что продавали платки и ткани для рубах. Чонгар смотрел на них и завидовал. Слишком тепло и хорошо. Наверняка у него могло бы получиться что-то похожее, но… Нет, жена была бы несчастной, ведь Чонгар то уезжал бы по делам, то ходил по избе хмурый. Было ли это следствием проклятья? Теперь уже не поймёшь.

Зато он прекрасно понимал, что ратники Кажимера пойдут по его следу, надеясь выведать что-то о Маржане. Оставаться здесь – всё равно что самому зарубить добрых людей, которые не прошли мимо.

– Будешь? – Огнелюб разливал горячую воду по кружкам, собираясь заварить бруснику и шиповник. – Не боись, у нас чудные отвары, да и перекусить есть чем.

– Спасибо, но мне надо спешить, – вздохнул Чонгар. Отказывать было неловко – обидятся ведь, решив, что предложили мало. – Меня ждут.

– Хоть полыни в дорогу возьми, – предложила Добряна. – А то нынче болтают, будто в Звенеце волки завелись.

Огнелюб косо взглянул на сестру, но она лишь хмыкнула. Придётся принять, чтобы совсем не обижать их. Чонгар кивнул ей и нагнулся за мечом, собираясь прикрепить его к поясу.

Вместе с охапкой полыни ему дали ещё и блинов, завернув их в кусок ткани. Добряна тоже готовилась к приходу Лели и надеялась порадовать всех сладким угощением.

– Да, с хозяйкой вам повезло, – Чонгар искренне улыбнулся. На душе потеплело. Как же словно, что в Звенеце оставались такие люди! Пусть их хранят боги и чуры!

Огнелюб проводил его до ворот и попросил быть острожнее. Чонгар пообещал не влипать больше в неприятности, ещё раз поблагодарил его и попрощался. Теперь оставалось забрать Градьку с постоялого двора, разыскать Маржану, если та жива и здорова, а потом убраться из Звенеца куда подальше.

Жаль, что придётся выезжать под вечер и проводить ночь в дороге, но другого выбора не было. Чонгар знал, что витязи перероют весь город и заглянут в каждую избу. Славена не любила сдаваться, даже из сожаления к кому-либо. Ведунья могла сочувствовать – и при этом отдавать жестокие приказы. Одной рукой спасать, другой – казнить.

Чонгар шёл, осматриваясь по сторонам. Вроде всё по-старому, никто не рыщет на соседних улицах. Он выдохнул с облегчением и достал пахучие блины. Всё равно в суму не положишь, иначе всё пропитается жиром. Придётся есть на ходу и прислушиваться к каждому шороху, чтобы опасность не подкралась слишком близко.

Перед глазами маячили Огнелюб и Добряна. Чонгар никак не мог выкинуть их из головы, таких счастливых и пропитанных домашним пламенем. Ах, если бы можно было и ему вот так! Возможно, он переживал нечто похожее, когда рядом находился Агнеш.

А потом началась бойня. Вот её как раз стоило забыть вместе с ужасом, который леденил сердце. Чем больше Чонгар думал, тем сильнее впивался в блины, жадно жуя каждый кусок. Оказывается, он отвык от домашней еды и от простой человеческой доброты, которая внезапно рухнула на плечи и ошеломила.

Что с этим делать, Чонгар тоже не понимал. Разве что удивляться.

3.

– Не хочешь угостить? – Маржана взглянула на свёрток с блинами и сглотнула слюну.

– Ты и коровьего молока можешь налакаться, – хмыкнул Чонгар, но свёрток всё же протянул.

Она охотно схватил самый большой блин и откусила с утробным урчанием. Повезло ведь! Маржана ползла к другой части города через рынок, пока не почуяла, что витязь идёт ей навстречу. Перехватив Чонгара на полпути, она обрадовалась ещё больше. У него были пахучие блины! И вкусные! Кажется, всё не так уж и плохо.

– Спасибо, – Маржана облизнулась.

– Подождёшь здесь? – Чонгар осмотрел её и покачал головой. Видимо, понял, что дико устала. – Я заберу Градьку и вернусь.

– Ага, – она присела у дуба.

Интересно, где витязь раздобыл такие вкусные блины? В харчевнях всегда делали их тонкими, без мёда и совершенно пресными, словно вместо молока в тесто вмешивали воду. Фу! Это могло показаться вкусным лишь самым голодным путникам.

Чонгар ушёл, оставив ей свёрток. То ли наелся, то ли решил уступить. Маржана не возражала – она продолжила жадно есть и нахваливать незнакомую девицу, моля богов, чтобы послали ей побольше счастья и достатка. За такие блины не страшно было и помереть! Ну, если быстро и почти без боли.

Хорошо было бы отпраздновать Лельник в столице и наесться так, чтобы всякое угощение отдавало мёдом аж у горла. Наверняка у вечевой степени навалят целую кучу блинов и пирогов с ягодами и вареньем, и все будут бегать, водить хороводы, плясать, пить, а под вечер греться у костра величиной с избу. Эх, жаль! Ну ничего, может, через весну-другую Маржана снова приедет в Звенец и ей повезёт.

Чонгар вернулся через пол-лучины вместе с Градькой. Вроде бы всё складывалось хорошо, но витязь снова был кислым. Словно смородины или неспелой морошки объелся.

– Что-то случилось? – Маржана поднялась и протянула ему последний блин. Сохранила, а то мало ли. Вдруг обидела бы витязя, доев всё?

– Узнал кое-что, – задумчиво произнёс Чонгар. – Кажимер приказал справить тризну по Томашу. А после уже девки будут собираться на Лельник.

– Княжич умер? – теперь и она нахмурилась. Неужели то был не морок Славены, а дух Томаша?

– Вслух никто не говорит об этом, – пожал плечами Чонгар. – Но ничем хорошим это не кончится. Надо убираться отсюда, и поскорее.

Он запрыгнул в седло и кивнул Маржане. Эх, вот тебе и витязь на коне! Не на белом, конечно, но тоже ничего. Правда, забраться на Градьку с первого раза не получилось – пришлось пробовать ещё, неуклюже и неумело. В конце концов, Маржана села позади Чонгара и крепко прижалась к нему, боясь упасть вниз. Чутьё подсказывало, что это очень больно.

Витязь прижался к седлу и заставил коня понестись прочь, к воротам. Совсем скоро злосчастный Звенец останется позади, и они смогут свободно выдохнуть. А ведь сколько слухов ходило об этом городе! Сколько было девок, мечтавших попасть в княжеский терем и посмотреть хоть одним глазком!

Маржана тоже когда-то хотела, но время изменило её. И вереница событий – от встречи с Томашем до Славены. Не так уж оно и ярко. И не нужно. Понять бы ещё, что случилось с княжичем. Неужели братья убили его собственными руками за непослушание? Или ведунья со зла прокляла? Может, Маржане стоило пойти за волком и расспросить его? Либо узнать у Добжи, но он вряд ли скажет.

Эх, Звенец-Звенец! Какой же всё-таки обманчивый город. С виду столица вызывала трепет и восхищение, изнутри же оказалась звенящей змеями, подколодными, ядовитыми и жадными. Они жаждали новых жертв, чтобы выпить их досуха. Примерно как мавки в лесу или тот же Добжа. Да, Маржана прекрасно понимала, что волчья стая ничем не лучше, но она сама согласилась стать её частью. Отчасти по глупости – и всё же.

Зато дальше – она чувствовала – станет легче. Больше не будет преследователей, похищений, а к остальному Маржана привыкнет. Лишь бы хватило сил.

Эпилог

Подсолнухи следили за пляшущим в небе Хорсом и покачивались на ветру. Сияющее золотом поле манило путников, но мало кто помнил, что среди крупных ярких цветов прятались полуденницы. Они подкрадывались исподтишка и перерезали горло заостренным серпом. Одна такая как раз раздвигала толстые стебли и тихонько подходила к витязю, что дремал посреди поля. Сам виноват – надо знать и чтить законы!

Оставалась всего пара шагов, как вдруг перед полуденницей прыгнула волчица, преграждая путь. Она зашипела от ярости и бросилась наутёк. Не хватало ещё сцепиться с какой-то оборотнихой! Пусть забирает, раз сильно надо. Невелика-то и добыча.

Витязь тем временем открыл глаза и косо взглянул на волчицу.

– Долго бегала, – он недобро прищурился. – Опять загулялась невесть где.

Волколачка подпрыгнула, вдарилась оземь и с диким криком рухнула на тёплую землю. Какое счастье, что настало лето и теперь они могли ночевать хоть в поле, хоть в перелеске, а не стучаться в чужие ворота, надеясь на милость хозяев.

– Добжа задержал, – объяснила Маржана. – Ты знал, что он забрал Томаша?

– Вот как, – вздохнул Чонгар. – Одно время по гриднице ходили слухи, будто младший княжич не справился с испытанием. Но всё как-то стихло, а потом и вовсе стало не до сплетен.

Она покачала головой и начала натягивать рубаху. Без бешеного бега по узким тропкам Маржана не представляла своей жизни. Чонгар не любил, когда она превращалась в зверя и убегала, но смирился, понимая, что иначе никак.

Добжа не проявлял особого интереса к волколачке – только теперь появился, рассказал про Томаша и шутки ради предложил угадать его среди остальных. Маржана знала, что это невозможно, потому что княжич… Да не было никакого княжича – его сожрал волк. Вгрызся изнутри клыками и поглотил. Поэтому Кажимер и приказал справить тризну. Это всё равно что смерть.

– То-то он иногда мерещится, – она усмехнулась и вытащила из сумы гребень. Надо было хоть бы раз в седмицу приводить в порядок каштановую копну. А то ни дать, ни взять – нежичка, чуть ли не упырица. – Зовёт с собой в чащу, знаешь ли.

– И как, – Чонгар нахмурился, – хочется?

– Когда хочется, я и сама прогуливаюсь, – Маржана поморщилась, выдёргивая здоровенный колтун. – Настанет день, когда у меня не останется другого выбора, но до этого ещё жить и жить.

И она жила. В основном – в дороге, путешествуя с Чонгаром по разным воеводствам. Уехав из Звенеца, они быстро поняли, что вместе выживать проще. Правда, порой витязь пугал её хмурыми взглядами и чернотой, которая начинала клубиться вокруг. Но это не самое страшное.

Возможно, однажды Чонгар захочет жениться на прилежной девке и заведёт своё хозяйство на краю Звенецкого воеводства, а Маржана продолжит бегать из деревни в лес, и наоборот. Ей нравилось пить коровье молоко, тёплую кровь, вгрызаться в заячьи туши, а после скрываться неподалёку и смотреть на растерянных людей.

Скорее всего, когда-нибудь Маржана попадётся. Или они с Чонгаром поругаются так, что ссора перетечёт в драку, и охотник в нём возьмёт верх над человеком. Это тоже могло быть. Да что угодно. Поэтому лучше не загадывать – достаточно помнить, что ты уязвима и где-то можешь ошибиться.

Подсолнухи словно подмигивали. Маржана усмехнулась и пошла к большаку, где их ждала телега. Градька приветливо зафырчал и начал топтаться на месте в нетерпении. Надо же – такой верный конь, что привязывать не пришлось, чего нельзя сказать о Груне. Смоляная упрямица норовила вырваться и постоянно трясла гривой, словно не желая мириться со своей участью.

С большака начинался целый мир, нитка за ниткой, и так до тех пор, пока не распутается огромный клубок. Может, и в Горобовку заглянуть, несмотря на страх? Удивить всех родичей, чтобы потом обсуждали целую седмицу. Видимо, стоит.

Маржана с усмешкой запрыгнула в телегу. Чонгар запряг Градьцу и Груню, а потом сел впереди и крикнул:

– Но!

Кони понесли их вперёд, вздымая пыль. Золотистое поле начало мигать и переливаться, пока не исчезло, уступив место перелеску. Среди деревьев мелькали мавки и лешачата, с интересом посматривая на волколачку и охотника. Маржана махнула им рукой и отвернулась, сосредоточившись на дороге.

Хотелось бы верить, что она позволит им не только повидать мир, но и приведёт домой после всего. Звучало слишком дико, но почему бы и нет?

Примечания

1

Свадебная восточнославянская песня.

2

Минимальная административная единица Польши. Включает в себя несколько деревень.

3

Так назывались славянские идолы.

4

Умершие предки, которые защищают род.

5

Деревня у леса.

6

Щепка сухого дерева, которая горит около получаса.

7

Ткань, которой накрывали лавки.

8

С 24 февраля. Посвящена Велесу Зимнему.

9

Сошедшей с ума.

10

Лихорадка.

11

Ответ: изба.

12

Лесные духи, которые сидят в глубине крон и сваливаются на людей сверху.

13

Помещение, где находится дружина князя.

14

Тот, кто рассказывает сказки и былины.

15

Глава города, «посаженный» князем.

16

Головной убор замужних женщин.

17

Укреплённая часть города, где проживала местная знать.

18

Неукреплённая часть города.

19

Ответ: мир, небеса и солнце.

20

Ежегодный сбор дани. Крайне опасное дело, т. к. ценные повозки считались хорошей добычей.

21

Март.

22

Колдовские знаки.

23

Внешняя сторона оборонительной стены.

24

Височные кольца.

25

Конструкция из веток, что огораживала дом и огород.

26

Возвышение посреди городской площади. С него вещали во время вече.

27

Здесь обыгрывается утверждение Александры Барковой, что витязи клялись Перуном, купцы – Велесом.

28

Дуб считался деревом Перуна.

29

Считалось, что если перед упырём рассыпать зёрна, то он начнёт их считать вместо того, чтобы бежать за людьми.

30

Первые петухи поют в полночь.

31

Огромный дикий бык.

32

Пиры и игрища в честь похорон.

33

Нижнее помещение терема.

34

Ответ: жизнь и смерть.

Content

Диана Чайковская
По волчьим следам

Пролог

I. Чужая шкура

II. Сбитень, сговор и охота

III. Погоня

IV. Стая

V. Сквозь серебристую грань

VI. Оленьи рога

VII. Кружевные кони

VIII. Пир и плач

IX. Звон цепей

X. В охотничьих лапах

XI. Скрип телеги

XII. На воде написано

XIII. Недобрый сказ

XIV. Ведьмина изба

XV. Клятва на крови

XVI. Змей и меч

XVII. Потерянные души

XVIII. Шкуры убитых медведей

XIX. Воля вольная

Эпилог

Примечания