Александр Чернов

Порт-Артур – Иркутск – Тверь: туда и обратно

Больше «Варягов»! Хороших и разных!

Г. Б. Дойников

Посвящается великому человеку, гражданину, ученому, инженеру, генеральному конструктору подводных лодок Юрию Николаевичу Кормилицину.

«Уметь желать – почти достигнуть желаемого!

Тайна делать все и делать хорошо – есть тайна умения распределять свое время. Проводи же каждый день так, как если бы это была вся твоя жизнь».

Контр-адмирал РИФ Степан Осипович Макаров.

На основе оригинального таймлайна «Мир „Варяга“ – победителя – 2» (МВП-2).

Серия «Военная фантастика»

Выпуск 261

Иллюстрация на обложке Владимира Гуркова

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

© Александр Чернов, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Пролог

Маньчжурия. 12 апреля 1905 года

– Ваше величество?..

– Да, генерал, это я. Но прошу вас, пожалуйста, не шевелитесь, лежите спокойно и поменьше говорите. Доктора считают ваши раны и общую контузию весьма опасными и настаивают на полном покое. И только ваша настойчивость в желании непременно встретиться со мной заставила их дать нам десять минут для общения.

– Мне очень жаль, ваше величество…

– Мне тоже, Ясумаса-сан. Мне тоже. Наша последняя встреча в конногвардейском Манеже проходила при куда более приятных обстоятельствах. Помните, это было больше тринадцати лет назад? Во время вашего исторического конного рейда от Берлина до Тихого океана. Как же много воды утекло за эти годы. Так много, что Россия и Япония успели даже сделаться врагами… Но зачем? Кому нужны были эти десятки тысяч смертей? Почему вы, получив от Китая гораздо больше того, что могли разом переварить, не пошли по пути мирных соглашений с соседями? Японцы – предприимчивый, умный и трудолюбивый народ. На пути мирного проникновения в Корею и Китай вы могли бы получить много больше, чем на пути военных авантюр.

Вы не считаете, что все это было со стороны Японии глупостью, генерал?.. Молчите? Понимаю, вам тяжело отвечать за высшие решения. Но поймите и меня: я до сих пор не могу свыкнуться с мыслью о том, что мой царственный брат, ваш божественный император, смог пойти на столь вероломное и к тому же столь неразумное нападение на нашу державу.

Неужели невооруженным глазом не видно, что, даже изгнав (предположим такое чисто гипотетически) с тихоокеанского побережья Россию, а затем Германию из Циндао, с Марианских островов, даже французов из Кохинхины, вы лицом к лицу столкнулись бы с интересами Англии и Североамериканских Штатов? Чья совокупная промышленная и военно-морская мощь перемолола бы вас как механическая машина для рубки мяса, превратив в свою бесправную колонию!

Заключая мир с вашим императором, я полагал, что те условия, которые были ему и японскому народу нами поставлены, гораздо более умерены и щадящи, чем любая другая держава могла бы рассчитывать получить от России в подобных обстоятельствах. Или вы не согласны со мной? Ведь вашему народу оставлено главное – возможность жить и развиваться дальше в свободном государстве. Даже из Кореи Япония не будет принуждена уйти окончательно. Так что же в этих условиях вас и ваших товарищей по оружию не устроило, генерал?

Разве вы все не понимали, что успех вашего безумного предприятия возобновил бы войну? И в таких обстоятельствах вашу несчастную страну ждал бы неизбежный, жестокий разгром с последующим расчленением? Не думаю, что Британия или американцы дерзнули бы заступиться за Токио, как бы там не открещивались от вашей «частной инициативы»?

Так почему? И чего лично вы желали добиться моей смертью, Ясумаса-сан?..

– Честь императорской армии не позволяет нам, ее офицерам и генералам, смириться с отказом от борьбы. Тем более со столь постыдным и трусливым отказом, когда у нас еще достаточно сил и средств, чтобы сражаться. Японская армия не побеждена. Мы не могли вынести позора такого унижения, мы обязаны были смыть его кровью…

– Своей и обидчика. Какое замечательное, романтическое продолжение легенды о сорока семи ронинах. Но, любезный Ясумаса-сан, зачем вам пытаться говорить со мной на языке средневекового воина-самурая? Конечно, я понимаю и уважаю ваши чувства. Возможно, больше, чем любой другой из европейских монархов. Все-таки Россия на три четверти азиатская держава. Полагаю, вы об этом не позабыли. Но вы, японцы, так азартно стремясь вводить у себя самые последние новшества мировой цивилизации, разве не разглядели, что войны Нового времени ведутся не просто массовыми армиями, а народами? И их последствия ложатся на народы целиком, на долгие десятилетия?

Если, отстаивая клановую честь в объективно безнадежно проигранной кампании, ваше самурайское воинское сословие готово умертвить вместе с собой большую часть мужского населения Японии, такое желание безумно и преступно! Это преступление перед вашим собственным народом. Не говоря уже о том, что это прямое неповиновение: отказ офицеров императорской армии от исполнения приказа этого самого императора, вашего монарха, своего высшего военного вождя. Сиречь измена и предательство.

– Наш император был введен в заблуждение кучкой жалких перепуганных политиканов, и поэтому…

– И поэтому вы сочли себя вправе не исполнять его приказы?!

– Мы полностью сознавали свою вину перед нашим императором, ваше величество. И все были готовы искупить ее, как подобает представителям наших древних фамилий. Поскольку наша честь…

– Генерал, давайте мы не будем дискутировать положения «Бусидо». Я хотел обсудить с вами произошедшее с точки зрения здравого смысла и возможных последствий для Японии, а не только для вашей чести или для чести ваших самурайских кланов. К сожалению, в этом мире есть вещи гораздо более важные. Так уж несправедливо он устроен. И с точки зрения некоторых персонажей нынешней мировой политики ваша щепетильность в отношении к своей чести не столько достоинство самурайского сословия, сколько его уникальная ахиллесова пята, позволяющая навязать японской военной элите выгодный для них образ действий. Возможно, гибельный для вас… Конечно, если вам неприятна такая постановка вопроса, давайте поговорим на эти темы позже, когда вы достаточно окрепнете.

– Ваше величество, простите мою нескромность, но каким образом так случилось, что я до сих пор жив?

– Полковник Сиракава, придя в сознание на руках моих офицеров, попросил найти ваше тело под руинами строения и предать земле с подобающими генералу почестями. Когда вас откопали мои казаки и морские пехотинцы, стало ясно, что вы выстрелили из пистолета себе в лицо, но, по-видимому, в результате контузии рука подвела вас. Пуля пробила лицевую кость и застряла в черепе, сзади, у шеи, не затронув критически мозга и позвоночника. Извлечь ее хирургам удалось лишь с огромным трудом. Вас оперировали почти четыре часа.

– Ёсинори-сан выжил?

– Нет. Раны оказались смертельными. Сожалею, все остальные ваши спутники тоже погибли в этом бою.

– Счастливцы… – морщась от накатывающих волн боли, прошептал японец.

– Ну, это как сказать… Однако время нашего первого свидания подходит к концу, генерал. Пора передавать вас в руки ваших спасителей в белых халатах. Самое время им вколоть вам морфий. Я надеюсь, когда вы окрепнете, Ясумаса-сан, у нас еще будет достаточно времени поговорить по душам.

– Ваше величество… Позвольте попросить вас об одной милости.

– Слушаю вас, генерал.

– Я обязан искупить свою вину. Пожалуйста, прикажите принести мне револьвер с одним патроном.

– Я обещаю вам вернуться к этому вопросу после вашего полного излечения.

– Но, государь…

– Давайте без «но», генерал. Не забывайте: вы – мой пленник, а не гость. Вы находитесь в полной моей власти. И будьте добры, Ясумаса-сан, впредь помните об этом. Как я понимаю, самурайские и европейские рыцарские нормы поведения, как и традиции, в таком случае практически совпадают, не так ли?

Любые варианты бегства или сэппуку я вам запрещаю. Извольте лечиться и ждать моего решения вашей дальнейшей судьбы. Разумеется, при этом я не возражаю, если вы отправите подробный рапорт обо всем случившемся императору Муцухито. Я с уважением учту его августейшие пожелания в отношении вашей персоны, если таковые воспоследуют… Желаю вам скорейшего выздоровления, генерал.

* * *

Выйдя из купе, превращенного докторами в одноместную палату для генерал-майора Фукусимы, Николай справился у медиков о состоянии казачьего офицера, третий день лежащего без сознания здесь же, через стенку от японца.

После извлечения из его тела трех «гочкисовских» пуль, штопки двух сквозных ран и здоровенного разрыва скальпа от касательного ранения над ухом мало кто верил, что Семен Буденный надолго задержится на этом свете. Слишком много крови потерял, тем более что даже одной из шести попавших в него пуль, извлеченной из-под правой лопатки, могло хватить для летального исхода. Она прошла в нескольких сантиметрах от сердца, пробив легкое насквозь.

В иных обстоятельствах дожить до рассвета после боя ему было бы не суждено, но предусмотрительность полковника Спиридовича, оборудовавшего медблок в поезде-дублере новейшим рентгеновским аппаратом и настоявшего на включении в аптечный запас антибиотиков Банщикова, дала ему шанс.

Хотя операция прошла успешно, врачи хотели оставить Семена в госпитале Харбина. Фактически как безнадежного. Но царь не позволил. Посчитав, что если еще один из его отважных спасителей обречен в скором времени умереть, по крайней мере он, Николай, обязан лично поучаствовать в его похоронах…

Истекали третьи сутки, как раненый метался в горячечном забытьи. Эскулапы ничего обнадеживающего не обещали, но при этом не констатировали и ухудшения его состояния. Это радовало. Надежда теплилась. Почему-то Николай очень близко к сердцу принял судьбу этого простого русского воина, в бешенстве атаки дерзнувшего вскочить во весь рост и броситься с наганом и бомбочкой на пулеметы.

«Что это было? Безрассудство, слепая ярость, героизм?.. Конечно, героизм! Ведь он не знал, что подоспевшие с поезда-дублера морпехи уже устанавливают за валунами на фланге бомбометы и засевшим в фанзе японцам генерала Фукусимы остается какая-то пара минут жизни. Он думал о своих товарищах казаках, прижатых к земле свинцовым ливнем, двое из которых навсегда остались лежать там, в чужой маньчжурской земле… Только нет! Теперь не в чужой – в их земле. В нашей, русской…»

Добравшись до своего вагона, Николай, не заходя в салон или кабинет, задержался у окна в коридоре. Облокотившись на поручень, он задумчиво провожал взглядом укрытый хвойным редколесьем каменистый склон, под перестук колес проплывающий мимо в туманной дымке измороси. Мелкие капельки воды, змеясь и сливаясь, ползли вниз по стеклу, собираясь в струящиеся ручейки, рисующие на его полированной поверхности причудливые узоры.

«Скоро будем в Иркутске. И это хорошо. Хотя Мишкин телеграфирует регулярно, что в столице все под контролем, а наскоки матушки и дядюшек выдержаны, отбиты и никаких авантюр за этим не воспоследовало, пора возвращаться. И по моим уже соскучился ужасно. До скрежета зубовного. Да, пишут, что у них все хорошо, что малыш, слава богу, ничем не болеет, но к сердцу бумагу с буквами вместо них не прижмешь, не обнимешь…»

Где-то впереди протяжный гудок паровоза стал тише и глуше. Стена гранитных валунов за окном придвинулась, и неожиданно все вокруг погрузилось в пахнущий дымом мрак. Тоннель… Пара минут таинственной, грохочущей тьмы. И снова – свет, скалы, сосны…

«Алике написала, что Сергей с Эллой собираются в Гессен, а мама после общения с Мишкиным в первый вечер по его приезде потребовала срочно подготовить для нее яхту к отбытию в Копенгаген. Ну что же. Пусть уж лучше родичи демонстрируют нам свои “фи” издалека, чем мучают истериками, страшилками и угрозами в Питере. Со временем все успокоится. А пугать нас не надо. Пуганые уже…

Дурново и Зубатов доложили, что подписанные мною на их имена индульгенции свою роль сыграли. И получается, Балк оказался полностью прав в своих опасениях. Что по поводу японцев, что по поводу столичных умников. Хотя, если честно, в его интуиции (или расчете) я не сомневался. Человек с таким громадным, уникальным опытом – самый дорогой подарок небес. Надо только привыкнуть к тому, что материализована у нас эта личность в совсем еще молодом человеке. Мишкину, тому проще с их паровозно-окопной дружбой. Пока же будем молиться за удачу Василия Александровича на островах дождей и туманов…

Кстати, а дождь-то, похоже, весь вылился. Небо голубое проглядывает. Однако довольно созерцать красоты природы, самое время пригласить к чаю Руднева, дослушать его рассказ о разных типах боевых самолетов морской авиации, об их атаках с торпедами на крупные боевые корабли и постановке с воздуха морских мин. Заодно будет повод удивить его телеграммой о том, что новый дружок адмирала – герр Тирпиц вместе со своими птенцами в аксельбантах – примчался сегодня в Артур на “Грайфе” как ошпаренный. С приказом Вильгельма о немедленном выезде в Берлин. Похоже, что наш громогласный кузен по достоинству оценил те материалы, что передал ему Банщиков. И дядюшку Берти с Фишером и всей их компанией ждут в будущем весьма интересные сюрпризы. Спецпоезд для Тирпица Алексеев выделил сразу, немцы уже в пути.

Между прочим, если эта парочка в самом деле подружится, такой поворот событий можно лишь приветствовать. И представившийся случай не использовать грешно. Надо будет оставить Всеволода Федоровича встречать немцев в Иркутске, пусть он прокатится с ними до Петербурга, потолкует о жизни, флотских делах и прозондирует, что Тирпиц слышал о германских планах на будущий Конгресс по итогам нашей с японцами войны, раз уж нам пришлось на эту головную боль согласиться.

Если успеет до прибытия Тирпица, пусть посмотрит в городе подходящую площадку под будущие заводы, о которых с таким жаром рассказывал, с местным чиновничеством пообщается, определится, с кем из заводчиков можно дела вести, и сам, на месте, решит, так ли хороша его идея построить секретную базу для производства и испытаний новых морских и авиационных вооружений здесь, у Байкала, с опорой на промышленный куст Иркутска, который пока и с нижегородским не сравнить, не то что с питерским.

Конечно, Безобразов с Абазой разворошили сонное царство. Но, думается, местные спят и видят, как с окончанием войны большое начальство съедет до столицы и можно будет почивать в своих таежных кустах на печках, как и прежде.

И почему, интересно, Руднева всегда кривит, когда я упоминаю про этих двоих? Нет, их вина в том, что японцы нас упредили, конечно же есть. Никто не спорит. Но разве это умаляет их заслуги в деле наведения порядка на магистрали, в налаживании организации тылового обеспечения армии и приведении в чувство зарвавшихся интендантов?

Да! И не забыть поинтересоваться, почему такое ошарашенное выражение было у Всеволода Федоровича, когда он услыхал имя и фамилию того раненого казачка, нашего спасителя, которого я распорядился взять в поезд. А то ведь такое впечатление было, что наш красноречивый адмирал от удивления язык проглотил. Может быть, он что-то знает об этом человеке необычное, из их с Мишей и Василием, из ТОЙ истории?..»

* * *

Предложение государя прокатиться вместе со статс-секретарем Маринеамт от Ангары до Невы застало Петровича врасплох. Мысленно он был уже в Питере, где его ждали разнообразные «железячные» задумки, реконструкция верфей со всем «прицепом» и дифференциальное уравнение с кучей неизвестных: Морской технический комитет. Но возможность скоротать дорогу в компании Тирпица оказалась для Петровича царским подарком. О возможности хоть разок встретиться и поговорить с кумиром карпышевских мореманских грез, он мечтал со второго дня после «попадоса». И что? И встретился уже. И даже пообщался. Плотно… Да так, что потом стреляться хотелось.

Глава 1

Два адмирала

Великий Сибирский путь. 18–20 марта 1905 года

– Всеволод Федорович, примите уверения в моем глубочайшем к вам почтении. Сердечно благодарю, что приняли это мое внезапное приглашение, несмотря на поздний и неурочный час. Прошу вас…

Негромкий голос обитателя роскошного купе-апартаментов резко контрастировал с внешним обликом своего хозяина, поскольку не мог похвастать ни эмоциональностью, ни изысканностью тембра, из-за чего объективно входил в диссонанс как с его гвардейским ростом и горделивой осанистостью фигуры, так и с могучей энергетикой цепкого взгляда светлых серовато-стальных глаз, изучающих гостя из-под сократовского лба мыслителя. Чувственно, но излишне резко очерченные губы выдавали в стоящем перед Петровичем человеке натуру увлекающуюся, страстную, но способную сдерживать порывы до поры до времени в узде холодного разума. Прихваченная благородной сединой окладистая борода в стиле «а-ля амираль Макарофф» завершала портрет.

«Хм, а голосок у нашего “дедо Альфредо” подкачал», – хмыкнул про себя Петрович.

Но зато английский, на котором радушный хозяин приветствовал его, был практически безупречен, несмотря на чуть заметный немецкий акцент. Руднев как флотский офицер язык вероятного противника, сиречь «просвещенных мореплавателей», знать был обязан. Владел он им в совершенстве и вынужден был отметить то же самое в отношении своего собеседника.

– Располагайтесь, пожалуйста. Я искренне рад нашей встрече и долгожданной для меня возможности впервые пообщаться с вами тет-а-тет. Очень прошу извинить мне мое нетерпение, заставившее столь дерзко пригласить вас практически ночью, но…

– Но их величества настолько энергичны и столь активно загружают нас делами днем, что выкроить часок-другой для нормального, человеческого знакомства у нас не представлялось возможности четверо суток. От этой суеты в Первопрестольной у меня до сих пор голова кругом идет. Что же до позднего часа, я вовсе не юная институтка, чтобы смущаться от взгляда на хронометр.

– Да, Москва произвела на меня колоссальное впечатление, особенно Кремль и его соборы. Жаль, все прошло слишком быстро. За два дня можно было голову открутить, но так и не постичь того, на что нужны месяцы или годы. Рад, что мы вполне понимаем друг друга, милостивый государь Всеволод Федорович. – В глазах германца мелькнула лукавая смешинка.

– Взаимно. Однако, если вы не против, герр Тирпиц, я предлагаю нам сразу в личном общении быть накоротке. Для вас я отныне просто Всеволод. В русском языке и в понимании это переход на «ты», общение по-дружески. Кроме разговоров по службе и в присутствии третьих лиц, конечно.

– Спасибо, друг мой. Я искренне рад нашему правильному знакомству, Альфред. – Германский адмирал широко улыбнулся и с легким поклоном скрепил новый статус их неформальных взаимоотношений крепким, энергичным рукопожатием.

– Взаимно, Альфред. И открою маленький секрет: твой адъютант опередил моего не более чем на десяток минут. Увы, все проклятая рутина! Пока барон Фредерикс решал, где именно будет удобнее принять высокого германского гостя, твое приглашение уже оказалось на моем столе, – развел руками Руднев. – Пришлось идти сдаваться. И вот я в вашем поезде, и, судя по графику нашего движения, уже до утра. Но самое страшное, чего я опасаюсь, не сам факт тевтонского плена, а то, что сейчас появится твой великолепный император и король, и в результате нам вновь совершенно не удастся потолковать.

– Я это предусмотрел, Всеволод. Его величество второй час как видит сны. После жарких объятий Москвы многие тут здорово устали. Не всех море приучило рассчитывать силы на длинные переходы. Так что на эту ночь ты только мой. – Физиономия германца расплылась в одухотворенной ухмылке проголодавшегося – людоеда.

– Честно? А Фили Эйленбург[1] случайно не в твоем вагоне?

– Боже, Всеволод! Что за намеки… – Тирпиц задорно расхохотался. – Вот ведь какая незадача: значит, досужие, подковерные сплетни нашего Двора и до Петербурга доходят?

– Ясное дело…

– Всеволод, не верь этим байкам, прошу тебя! Экселенц не будет держать возле себя людей с сомнительной репутацией. Это все пустые кривотолки завистников.

– Не беспокойся, я пошутил. Да и какое мне дело до чьих-то там предпочтений. В конце концов, у нас даже среди министров нечто подобное водится. А задержался я почти до самого отхода потому, что должен был убедиться, что в трех главных вагонах все угомонились и меня никто не дернет. В итоге, когда паровозы уже почти напоили, пришлось поспешать. Извини, с точки зрения презента я буду не вполне оригинален: «Шустов». Правда, двенадцатилетний.

– Ох! Прелесть!.. Спасибо, друг мой. Это божественный напиток. Но я его припрячу для себя, если не возражаешь. А со своей стороны предлагаю тебе три варианта на выбор, со встречей и знакомством: скотч, ириш или американка? Выбирай сам. – С этими словами Тирпиц продемонстрировал Петровичу содержимое центральной секции в небольшом настенном шкафчике красного дерева, где был устроен великолепный «походный» бар с хромированными держателями для каждой бутылки.

– Ого! Аж глаза разбежались… У тебя есть даже «Усатый Джек», смотрю?

– С Льежского Рождественского ревю. Из шестнадцатилетней партии.

– Альфред, ты – опытный искуситель!

– Иногда. Под настроение. Только не со всеми получается. Да и не так много тех, кто этого заслуживает.

– От скромности точно не умрешь… – рассмеялся Петрович.

– Скромность – украшение дам, а в нашем деле куда важнее «быстрота, глазомер и натиск». Не так ли применил к практике несравненный Суворов формулу знаменитого римлянина «Пришел, увидел, победил»? – Тирпиц аккуратно извлек бутылку из зажима держателя. – Значит, Всеволод, если я правильно понял, останавливаемся на «Дэниэлсе»?

– Да. Но только со льдом. И никаких шипучек.

– Принимается. Пошли к угловому столику, там будет удобнее…

* * *

Мартовская ночь, спрятав за облаками звезды, смотрелась непроглядным мраком в окна кайзеровского экспресса, бегущего на восток по бескрайним просторам центральной России, и только россыпи золотистых огоньков, то и дело вспыхивающих или где-то вдали, или чуть ближе, подсказывали путешественникам, что эта таинственная, укрытая метровыми снегами бесконечность вовсе не холодная безлюдная пустыня…

– И все-таки, Всеволод, как непостижимо огромна ваша страна. – Тирпиц проводил взглядом уплывающий от них свет окошек очередной деревеньки, быстро меркнущий в густой, бархатной темноте за стеклом. – Как вообще можно эффективно управлять такой исполинской махиной из одного центра, вдобавок расположенного не в самой ее середине, а почти на краю? Уму непостижимо!

– Была бы отработанная система с оперативной обратной связью, Альфред. Причем обязательно с объективной и правдивой. И к этому самое сложное, пожалуй: грамотные исполнители на местах. Плюс еще надежные коммуникации. Тогда размер не будет иметь принципиального значения.

Кстати о размере. Знаешь, сколько нужно было времени всего полвека назад, чтобы добраться из Петербурга до Хабаровска сухим путем? Почти полгода. А сколько нужно крейсеру, вышедшему из Кронштадта, на переход до Владивостока? По-хорошему, два с половиной – три месяца. Мы же сейчас на этот путь затратим две недели. А телеграмма долетит за минуты, считая время ее набивки и приема. И не далек день, когда для этого не будут нужны провода. Так что технический прогресс рулит, и расстояния физически становятся иными. Сам посуди: через пару-тройку лет ты сможешь отправлять своих людей и грузы в Циндао, зная, что через восемнадцать суток они будут в Китае.

– Я понимаю. Но все-таки эта бесконечность за окном… Она меня завораживает. Не так давно я общался с немецкими колонистами из Саратова. Мне показалось, что они как-то иначе, не как мы в Германии, воспринимают мир, фатерлянд, Европу… И знаешь, я, наверное, только сейчас начинаю понимать, в чем дело. Должно быть, чувствовать себя частицей чего-то поистине огромного – это нечто совершенно особое. Конечно, они помнят свою историческую родину, но она для них что-то хотя и любимое, дорогое, но очень далекое и маленькое, как бабушкина деревенька. И их не особенно впечатляет, что в этой «деревеньке» творят великие зодчие и инженеры, плавится лучшая в мире крупповская сталь, совершают открытия знаменитые ученые мужи, а наш торговый флот соединяет континенты под вымпелом мирового прогресса «Сделано в Германии».

– Здесь, друг мой, целый мир. Россия, если хочешь знать мое мнение, это вообще не страна. Не империя. Не держава даже. Это нечто большее. Мы, русские, и все, живущие здесь, сами этого до конца не понимаем. Это постижимо только на уровне чувств. Потому, наверное, у нас и не относятся уничижительно ни к иноверцам, ни к инородцам.

Да, Россия – это мир. И мир этот всех вменяемых приемлет в свое лоно. Всем здесь находится и место, и дело, и дом. И родившимся здесь, и пришедшим из дальнего далека. В этом мы, пожалуй, по мировосприятию ближе к китайцам, чем к англичанам, например. Вот тут, мой дорогой, размер как раз и имеет значение.

– Все-таки, при всей фантастической мощи России, и физической, и ментальной, ты утверждаешь, что вы могли проиграть войну японцам?

– На раз-два. Если бы мы не поломали их планов с покусковым уничтожением наших сил на суше и на море, не порушили усилия их пособников по дестабилизации внутренней ситуации в стране, то за полтора-два года они нас измотали бы и вынудили подписать невыгодный для России мир. Кстати, почитай книжку нашего молодого гения Михаила Александровича, где он дает обобщенные выводы по кампании. Особенно про фактор больших расстояний. Он абсолютно прав, и в случае этой войны наша «огромность» работала против нас самих. Я сам пролистал его труд в рукописи, а тебе перешлю уже машинописный вариант. Когда еще типографски напечатают. Но, извини, на русском.

– Спасибо. Буду благодарен… И про «поломали»… Это ты очень точно сказал: поломали. Причем правильно поломали! Запомнится этот хруст не только япошкам. Хозяева этих узкоглазых в Лондоне и Вашингтоне тоже все правильно поняли, – оживился Тирпиц. – Кстати! Официальные наши дела и первые общие посиделки в первый день, тогда, возле Твери, это все замечательно. Только я лично тебя еще не поздравлял с теми выдающимися победами, которыми ваш флот и вся Российская империя может гордиться сегодня исключительно благодаря тебе, Всеволод.

С этими словами он поднялся, направившись к вместительному бюро в дальнем конце салонной части апартаментов, и вернулся к столу с небольшим, но, судя по всему, довольно-таки увесистым ящичком из полированного черного дерева с внутренним замочком, ключ от которого также был в руке хозяина.

– В знак моей дружбы и глубокого уважения к твоему таланту моряка и флотоводца прими, пожалуйста, этот маленький подарок, мой дорогой.

Замок тихонько щелкнул, и перед Петровичем предстал во всей своей вороненой красе морской длинноствол, 9-миллиметровый «Борхардт-Люгер» 1904 года, уютно покоящийся на зеленом бархате своего вместилища, словно циркуль в готовальне.

– Альфред, я у тебя в долгу. Боже, какой великолепный… Истинно германский инструмент! Спасибо, друг мой.

– Я рад, что он тебе понравился. Кстати, когда первый раз постреляешь, влюбишься окончательно. Едва его опробовал, уговаривать меня принять это (!) на вооружение флота уже не было никакой нужды. Ну… Так за твои победы, Всеволод! Прозит!

– Спасибо! И давай-ка сразу еще по одной. Не чокаясь. Победы, говоришь?.. Да. Они были. Но, Альфред, из десяти моряков, погибших в этой войне, семеро – это люди или с моей эскадры, или с флота под моим флагом. Из моего многострадального Владивостокского отряда почти половина крейсеров на дне… Говорят, победителей не судят. Но я часто думаю: не слишком ли высокую цену пришлось заплатить стране, нашему народу за мои ошибки? А их не одна и не две. Ведь если бы не казус с минным полем во время первого пришествия Камимуры к Владику…

– Я тебя понимаю. Но нужно смотреть на ситуацию шире. Во-первых, японцы и их покровители застали вас врасплох, когда главные силы Тихоокеанского флота стояли у заводских стенок Кронштадта, и армия была на девять десятых в тысячах миль от театра. В таких условиях минимизировать потери мог Куропаткин, ему было куда отступать. А у вас с Макаровым поле для маневра было слишком узким, молчу про «гениальное» разделение эскадры между двумя базами. Во-вторых, если говорить о потерях, то значительная часть погибших у тебя приходится на два крейсера итальянской постройки. У меня «школа» Брина, Куниберти, Масдэа и иже с ними давно вызывает больше вопросов, чем восторгов…

Потери, говоришь? Но войн без жертв не бывает. И если уж на то пошло, давай сравним потери, а также политические итоги прошлой вашей драки с турками и этой. Согласись, что они, как говорится, совершенно разные вещи. Бисмарк виртуозно исхитрился спасти Россию от очень крупных неприятностей, которые грозили Александру Николаевичу и Скобелеву в случае продолжения боевых действий, при выступлении австрийцев и британцев. И что нам показала история? Разве вы почувствовали какую-то реальную благодарность болгар за четверть миллиона погибших «братушек»? Сколько чванства и гордыни из них поперло бы, подари им вы вдобавок еще и Константинополь? Представляешь? И какой крови бы это стоило?

При том раскладе на существование Сербии я не поставил бы даже ломаного пфеннига. А англичане, без сомнений, утвердились бы на азиатском берегу Босфора. Чем это все обернулось бы в итоге для России, ты сам понимаешь. И после всего господин Горчаков представил дело так, что это мы, немцы, де, предали русских? И повернулся ведь язык у старого интригана!

Так что по поводу потерь… По моему мнению, да и не только по моему – Шлиффен, например, говорит о том же, – ваша кампания против Японии проведена блестяще. Конечно, что-то можно было сделать лучше. Но лучшее – враг хорошего. Как очень верно подмечено, на войне побеждает тот, кто наделает меньше ошибок. История пока не знает тех, кто бы их не совершал вовсе.

– Сунь Цзы? – Руднев понимающе улыбнулся. – Только у него еще сказано, что самая великая победа – та, ради которой не просвистела ни одна стрела… Помянем!

– Помянем… Да. Как и тот мудрый китаец, ты прав, Всеволод. Я тоже считаю, что главная задача боевого флота – предупреждать войны. И только если противник не оставляет иного выбора, тогда…

– Угу… Тут наши мысли созвучны. И не только наши, кстати. Джек Фишер, я слышал, любит поговаривать, что на войне, буде она все-таки случится, нет места лишней морали и сантиментам. «Вступаешь в бой – бей! Бей первым. Бей со всей силы и дури!»

– Ха! Забавно, только и мне сейчас тоже пришел на память этот заводной полулаймиз-полуланкиец. Знаешь, при всем своеобразии наших с ним заочных взаимоотношений я бы не отказался сейчас увидеть этого бульдога с характером фокстерьера за нашим столом, – рассмеялся Тирпиц, – более того, поднял бы за него бокал.

– А кто мешает? Ну что, Альфред, давай за старину Джека? Который предлагает нам начать заново строить флот!

– И благодаря которому мы с тобой не останемся без дела. Хвала Всевышнему, Он посылает нам достойных врагов… Прозит. Хотя, что греха таить, поначалу я был в лютом бешенстве, когда в августе экселенц выдал мне цифры по их новому линкору – «Дредноуту», которые он получил у Готланда от твоего государя. Наши агенты в Лондоне оказались не на высоте…

– Представляю, как бы тебе еще больше захорошело, если бы япошки, вдобавок к такой новой вводной, раскатали бы нас со Степаном Осиповичем на Дальнем Востоке.

– Мне не хотелось даже предполагать такое. Хотя мы просчитывали варианты.

– Представь ситуацию на минутку. Россия разбита самураями на суше, наш флот у Артура утоплен, кроме траченных молью остатков, запертых в Черном море. Как тебе картинка?

– Мерзко. И даже не из-за наших грядущих флотских проблем.

– И что может быть хуже?

– Шлиффен. С его генеральным штабом, набитым гвардейскими усами и шпорами.

– Ты думаешь, что…

– С их колокольни глядя, упустить такую возможность просто преступление.

– Учитывая, что к нам после такого позорища многие у вас в рейхе станут относиться как к докучливым разорившимся родственникам, значит, самое время…

– Да. Безотлагательно разрешить силой навязший в зубах французский вопрос. А если Россия встрянет, хорошенько и ей накостылять для острастки, на будущее. Потому что, если дать русским очухаться, а англичанам позволить хитренько подлизаться к ним с утешениями и подачками, так можно запросто и до тройственной Антанты доиграться. Извини, я, возможно, слишком цинично высказался, но…

– Нормально все. А что кайзер? Как ты считаешь, пошел бы он на поводу у своих генералов? И сам ты какого мнения был бы?

– Для Германии воевать с Россией – это форменное безумие, исходя из общестратегических интересов государственного существования, а не с точки зрения шальной сиюминутной выгоды от какого-то случайного момента. Дать англичанам стравить наши народы – это хуже, чем преступление. Это ошибка. Так однажды сказал Талейран, хоть и по более мелкому поводу, но, по-моему, предельно точно. За нашего императора, сам понимаешь, я говорить не могу. Но, насколько я его знаю… Он скорее отправит Шлиффена в отставку, чем начнет войну против царя. Да и мое мнение, надеюсь, при принятии решений им пока принимается в расчет.

– Спасибо, Альфред, за откровенность… А часы-то уже бьют полночь.

– Да, время летит. Смотри, какой снег пошел. Сибирь все ближе и ближе, – усмехнулся Тирпиц чему-то своему.

– Подожди меня минутку, пожалуйста. Наклюнулось одно небольшое дельце.

– Ватерклозет там!

– Не… У меня маленький вопросик к твоему адъютанту, Альфред.

С этими словами Руднев поднялся и, слегка пошатываясь, направился к двери в коридор, оставив хозяина пребывать в явном недоумении.

«В самом деле, что могло Всеволоду понадобиться от Венигера? Я сам мог бы его вызвать, вообще-то, если надо еще закуски принести… Нет, тут что-то другое…»

На физиономии приближающегося к столу Руднева красовалась рафинированная легкой степенью опьянения довольно-ехидная улыбочка, не оставляющая сомнений в том, что ее хозяин задумал нечто эдакое, что сейчас должно неминуемо осуществиться. В руках у него был длинный, узкий, темно-серый сверток из чего-то на вид мягкого и пушистого.

– Хм… Всеволод, а это что?

– Это, Альфред, то, что кто-то решил зажать свой день рождения. Не так ли?

– Ну… э… Экселенц собирался завтра, то есть…

– Ага. Сегодня то есть. Ах, Альфред… А ты и не подумал, что мне было бы стыдно знать, что я был у тебя и позабыл поздравить? Как тебе не ай-яй-яй? Молчи. Не думай оправдываться. Со мной такие штучки не проходят. Экселенц его хочет, видите ли… Мой тоже много чего хочет. Но! Спят? Вот и пусть себе тихонечко поспят. А нам с тобой дадут спокойно вспрыснуть это замечательное дельце. Тем более что у тебя там, – Петрович небрежно кивнул в сторону бара, – я давеча приметил еще пару занятных вещиц…

– Дорогой мой, все что пожелаешь! Только скажи, и мои оттащат к тебе в вагон на первой же длинной остановке. – Но, столкнувшись с неумолимой решимостью, таящейся в насмешливых скифских глазах, германец инстинктивно заюлил, пытаясь вымолить пощаду: – Всеволод, может, хоть кофе сначала? Не? Мы же помрем до завтра…

– Фи!.. Сам звал? Сам. И не завтра, а уже сегодня. И не помрем вовсе, а примем рассольчику и будем как новенькие. У нас его имеется. Первый сорт, кстати…

– Это та мутная гадость из-под огурцов? – Глаза немца начали округляться.

– Это – не гадость. Это – реанимация… – радостно хохотнул Петрович.

– Что?

– Ну… Потом объясню.

– Укрепи меня, Отец Небесный! – драматически возвел очи горе немец.

– Так, друг мой Альфред… – Петрович принял подобающую моменту реноме-позу. – Короче, я тебя поздравляю с днем рождения. Желаю всего-всего, да побольше. Здоровья, успехов у дам, авторитета у кайзера, вечного рукоплескания бездельников из Рейхстага, перетопить все утюги у Джека и… Вообще всего, чего тебе самому еще захочется.

А вот это вот… Это вот тебе от меня. Не-не-не, это он так завернут. В оренбургский платок. Пуховый. Дамы твои будут в восторге, кстати… Владей, мой дорогой. Везу от самого Токио. Это клинок из Сагами, скован он был еще до того, как португальцы впервые приплыли в Японию. Сейчас ничего подобного не делают… Стой! Осторожнее… Имей в виду: бритва в сравнении с ним просто тупой тесак ленивого ординарца.

– Потрясающе!.. Какая красота. Спасибо, дружище!.. И так сохранился…

– Ну, ножны, рукоятка и весь прочий оклад, кроме цубы, гарды то есть, скорее всего, помоложе. Но сам клинок – это да, эпоха Муромати…

– И как он к тебе попал? Прости за нескромный вопрос.

– Вручил «рыцарь печального образа», маркиз Ито. Как я предполагаю, он посчитал, что то ли я слишком жестко вел с ним переговоры, то ли – наоборот. Непонятно, что именно он там подразумевал за своими экивоками. Японцы вообще-то очень непростой народ… Ну, я ему ответил, что более чем удовлетворен нашим мирным договором и от их Ниппона и ниппонцев кроме добрососедства и спокойствия на наших границах больше ничего особо не хочу. Тогда он, бедолага, почему-то совсем расчувствовался. Русин сказал: «надо брать», и пришлось принять, чтоб не обидеть.

– Но это же не совсем правильно…

– Альфред, у меня еще есть. Пока. От их молодого принца презент. – Петрович понял смущение щепетильного германца и тут же разрешил душевные муки Тирпица со свойственным ему неподражаемым тактом. – Так что, дружище, не смей отнекиваться, что, мол, дареное не дарят и все такое. Принимай подарок – и наливай! Обмоем… Иначе у меня все равно Василий оба отнимет.

– Василий?

– Ну да. Балк мой. Тот, который первый абордажник и кровопивец нашего православного воинства. А теперь, ко всему прочему, не только закадычный друг бывшего наследника престола великого князя Михаила, но еще и лицо, лично и публично обласканное обоими нашими императорами. Отнимет как пить дать. Хотя у самого в бауле три такие железяки лежат, а ему все мало… Шишь вот ему, обойдется. Этот – тебе!

– Всеволод, я просто не нахожу слов от восхищения. Когда я был в Китае, тоже кое-что привез в таком роде. И толк в этих делах знаю, – наконец обрел дар речи именинник, – но этот тати – подлинный шедевр! Настоящее сокровище…

– А, перестань. Ну, голову снести им можно, этим сокровищем. В Кунсткамеру сдать, на стенку повесить – тоже шикарно. Да вот еще на память хорошему человеку подарить – самое то. Вижу по твоей реакции. По мне же, «люгер» – вот реально классная вещь! А еще крупповская двенадцатидюймовка в полста калибров. Ты ведь заставишь эссенцев для меня сваять такую пушечку скоренько? Дубасов говорит, что-то шибко артачатся господа. По времени и по деньгам. Три новых станка нам в цену заказа вогнать хотят за красивые глазки фройляйн Берты. Не правильно это. Тем более что и самому тебе такая оч-чень скоро понадобится…

* * *

Уютно устроившись в своем кресле и обстоятельно дожевывая ароматный кусочек брауншвейгской холодного копчения, Петрович лениво разглядывал филигранной работы богемский снифтер, на тонком хрустале которого все еще держалась благородная пленка от пару минут назад употребленного внутрь «Бушмиллса».

В то же время его радушный хозяин, собеседник и собутыльник с недоумением и даже обидой пытался переварить последний пассаж русского, который был им выдан в ответ на должностное преступление Тирпица: он не удержался и, встретив родственную душу, вывалил на стол перед Петровичем последние эскизы доктора Рудольфа. То ли это было сделано в порыве чувств и эмоций, то ли с дальним прицелом на заказ русского флота частным германским верфям на новые линкоры, что являлось также и желанием кайзера, но… Каков конфуз? Ни единого слова восторга и одобрения в ответ от своего визави немец так и не дождался. Наоборот.

Руднев неторопливо, методично и оттого еще более безжалостно, по пунктам разнес в пух и прах проект главного конструктора германского флота. Начиная от калибра и размещения его артиллерии и заканчивая трехвальной паромашинной установкой. И… О, ужас! Исходя из личного боевого опыта эскадренных сражений, стер в мелкодисперсный порошок всю казавшуюся до сего момента Тирпицу железной и незыблемой логику размещения на линкоре шести подводных торпедных аппаратов…

– Альфред, ты что это? Обиделся?

– Бог с тобою. Нет, конечно. Только все это так… Так своеобразно, знаешь ли…

– Какое там, к чертовой бабушке, прости за грубое выражение, своеобразие? Ведь эта твоя «гайка» даже против нового француза не потянет! Что уж говорить про англичанина. Ты считаешь, что впихнуть в меньший размер и цену общие характеристики, позволяющие противостоять более крупному кораблю, не только экономия, но и инженерный шик? И пока флотов дредноутов нет, относительно небольшая скорость этого парохода позволит тебе ставить в одну линию с ним еще и «Дойчландов»? А шесть башен «гайки», плюс толстая шкурка дадут ему возможность драться в свалке? Только откуда такая уверенность?

До этой самой свалки, с пальбой во все стороны из оставшихся пушек и минных аппаратов, при преимуществе бритта в скорости и мощи бортового залпа артиллерии ГК, которая до этого вся (!) лупила по тебе, шансы дожить у твоего линкора, Альфред, пренебрежимо малы. Почему? А все просто, как дважды два – четыре. Все башни у бритта в диаметральной плоскости. При прочих равных каждый из его восьми стволов мощнее твоих шести. К тому же вы с доктором Рудольфом, размазав главный калибр на шесть башен, из которых четыре одноорудийных, погрузили на корабль вес как минимум одной лишней со всей ее приблудой. И где тут инженерный шик, объясни мне, пожалуйста?

Подожди, этот гений, когда ты ему зафитилишь про равенство бортовых залпов, тебе ту же «гайку» и нарисует, только с двенадцатью стволами в шести башнях. А что в это время будет требовать от своих проектировщиков Малаец? Да, тут возможны варианты. Но я думаю, что с вероятностью, близкой к единице, возжелает Джек пяти башен в диаметральной плоскости. И с калибром стволов дюймов так в четырнадцать. Зря смеешься. Готов поспорить на ящик Шустова.

Нет, теоретически дожить-то до свалки можно, но лишь при одном маленьком условии: если британец сам этой свалки возжелает. Извини меня, мой дорогой, но с учетом лишних двух-трех узлов эскадренного хода у корабля Джека твоя ссылка на паршивую видимость в Северном море, позволяющую-де обойтись против него чуть меньшим калибром, ничего кроме саркастической улыбки не вызывает…

– Но ведь все флоты мира пока состоят из броненосцев. И что бы ты ни говорил, но очевидно, что лучше защищенные и сохранившие часть артиллерии корабли будут иметь в последней, неконтролируемой части сражения, распавшегося на индивидуальные или групповые стычки без общего командования и строя, явное преимущество. И пока линкор еще не опрокинулся и может действовать артиллерией, он вполне…

– Да, да, да! «Способен продолжать бой, а последний снаряд или торпеда могут решить его исход», и так далее, и тому подобное… Альфред. Это все замечательно. Но это все – полная ерунда. Я представляю, каким будет эскадренный бой через пять-десять лет, поскольку недавно на собственной шкуре испытал это удовольствие. Напомню тебе: у Шантунга драчка вошла в более или менее неконтролируемую фазу лишь тогда, когда все дело было уже окончательно решено. А мины, пущенные «Микасой» по тонущему «Рюрику», – это лишь злобность и ненужный риск получить такой же презент в ответ. Твоя любимая «черная прислуга» – истребители и миноносцы – должна заниматься этой грязной работой. Для главного же дела линкоров, артиллерийского боя, торпедные аппараты – лишний вес, который мог бы пойти на машины, артиллерию и броню. Вдобавок это значительные подводные объемы, не разделенные переборками и граничащие с бортом. Небольшая пробоина, и получите несколько сотен тонн воды в корпус! Нет, не стоит оно того, это удовольствие, поверь мне. Торпеда – главное оружие легких сил флота.

Кстати, ты учитываешь, что англичане делают ставку на тяжелый снаряд при их весьма умеренной баллистике орудий? На больших дистанциях боя, которые они будут тебе навязывать, имея фору по скорости, эти их чемоданы будут падать на палубы, а не пытаться продраться через поясную броню. Прикинь, что произойдет, если ни выйти из этой «зоны смерти», ни сблизиться на дистанцию собственного эффективного огня твоим паромашинным кораблям не даст понятная разница в ходе с британскими, турбинными?

Короче, Альфред, чем скорее ты меня услышишь и вгрызешься в логику того, о чем я тебе тут толковал, тем меньше ты потратишь денег, а главное, времени, на подобные «недолинкоры», которым завтра попросту не будет места в колонне главных сил нашего союзного флота, ибо непоседа Джек начнет замещать свои броненосцы в первой линии все более мощными «однокалиберными» линкорами очень быстро.

Он своим монстриком совершает революцию в кораблестроении. И такие, а вскоре и куда более сильные, корабли островитяне будут строить сериями по пять-восемь килей. Сам «Дредноут» – лишь проба пера мастера. Естественно, Куниберти будет верещать, что это его идеи. Янки будут сопеть из угла, что они-де начали первыми. Но гениальность Джека заключается в том, что он собрал все уже назревшие нововведения в одном этом корабле, организовал его сверхбыструю постройку, а главное, подготовил общественное мнение, посредством прирученной прессы, к постройке флота (!) дредноутов. Заметь, прессы центральной и общественно значимой.

Ты же сделал ставку на пресс-офис в своей структуре. Дельно. Геринген реально талант! Но только охват аудитории маловат. Когда нужно будет резко наращивать темп закладок и увеличивать цену судов, тебе понадобится всенародная поддержка. Конечно, не тратя попусту ни одной марки, внедрять и пускать в серию лишь то, что другие уже довели до ума и сполна расплатились за все эксперименты, очень умно. Но бывают в жизни ситуации, когда потерянное время стоит гораздо дороже такой экономии. Кроме пушек это в не меньшей степени относится к турбинам и нефти… Надеюсь, ты меня понял.

– Я все тщательно обдумаю, Всеволод. Обязательно. Обещаю. В отношении облика новых кораблей – в первую очередь… Но сам поставь себя на мое место! Вы отказались от достройки своих четырех эскадренных броненосцев. И вам, при царском единовластии, это никаких проблем не принесло. А нам выходить в Рейхстаг с предложениями порушить бюджет и сроки закладок по графику, да еще и платить неустойки трем частным заводам… Меня сумасшедшим не посчитают? И не предложат экселенцу сплавить меня снова в Циндао?

– Сочувствую, друг мой. Только выпить по бутылке с каждым из ваших депутатов, чтобы в процессе разжевать им все персонально, у меня ни печени, ни мозга не хватит, – заржал Петрович. – А если серьезно, как избавляться от последних пар броненосцев и броненосных крейсеров, надо думать вам с кайзером. Крепко думать. Постарайся растолковать ему, что нынешние броненосцы, в том числе и сейчас стоящие на стапелях, отныне безнадежно устаревшие корабли второго сорта. Против «Дредноута» их время боя – пять минут, из которых три – на пристрелку. «Бумажный тигр» Рудольфа против более быстроходного паротурбинного линкора с его четырнадцатью дюймами стволов проживет не многим дольше.

Время всеобщих надежд на высокую огневую производительность среднего калибра закончилось, как и персонально твоих расчетов на то, что с меньшим калибром главной артиллерии, но с лучшей броней, можно надеяться на победу. Возможно, в паре 280–305 миллиметров эта логика имеет право на жизнь, но как только бритты перейдут на 343–356 миллиметров для своих стволов и достигнут 305 миллиметров по бортовой броне, а они именно этим путем идут, можешь мне поверить, твои одиннадцатидюймовки будут не актуальны.

Так что, друг мой, нравится вам с экселенцем это или нет, но удержаться в рамках двадцати тысяч тонн стандартного тоннажа и лимитов построечных цен вы никак не сможете. Вывод: расширять шлюзы и углублять Кильский канал вам по-любому придется…

– Но откуда у тебя такая абсолютная уверенность про быстрый рост калибра и числа килей у англичан? И что их новые линкоры непременно будут с башнями, стоящими только в диаметральной плоскости? По-моему, ты несколько сгущаешь краски…

– Я просто знаю это. Откуда знаю, извини, не имею права распространяться. Я и так выболтал тебе по пьяному делу много чего из того, о чем в трезвом уме никогда бы не рассказал, ибо не положено. Есть у нас источники информации, короче. А по поводу перспективы роста калибров давай на трезвую голову сядем еще раз и поразмыслим вместе. Надо прикинуть, до какого реально снаряда и когда смогут дойти англичане с их «проволочной» технологией скрепления ствола. А главное, какую его длину они смогут себе позволить. Думаю, тут у нас есть определенная фора.

– Договорились. Значит, ты хочешь от Круппа двенадцати дюймов, и именно в пятьдесят калибров?

– Да. Полста. Если смогут сделать в пятьдесят пять, замечательно. Но, боюсь, вибрации ствола начнут сказываться на его живучести и точности стрельбы…

Альфред, я очень тебя прошу, пропиши крупповцам хорошее ускорительное. Конечно, после нелепой гибели бедолаги Фрица юной Берте очень трудно приходится со всем ее ареопагом. Мужской руки там не хватает, хоть она и девушка с характером. Но должен же кто-то всех не только гонять, но и на перспективу вперед шаги планировать. Я знаю, что двенадцатидюймовку в пятьдесят калибров эссенцам мешает сваять отсутствие длиннобазных станков для сверловки-нарезки и что-то по металлургии. Но, Альфред, это их и твои проблемы. Не мои! Проплачивать техперевооружение Круппа из своего кармана мы не будем. Он не бездонный. Если в Эссене не хотят тебя подставить и лишиться прибылей, пускай выкручиваются. В конце концов, ты должен присматривать за тем, чтобы ваш флот имел в заначке вооружение на вырост. Скупой платит дважды.

Но! Если мы не договоримся, пожалуйста, имей в виду: у меня кроме наших собственных заводов есть предложение от Тэда Джевелла, который приезжал во Владивосток к Крампу. И не с пустыми руками, как ты сам понимаешь, приезжал. Наши-то будут долго запрягать, а вот этот дружок Крампа, пять лет прослуживший суперинтендантом на Нью-Йоркском флотском артзаводе, где над таким стволом как раз сейчас и работают, копытом землю роет.

– Что же вы мсье Шнейдеру это не предложили? Как-никак, а пока союзники… – с плохо скрываемым ядом в голосе осведомился Тирпиц.

– Государю надоело читать в газетах сальные намеки на то, кто из его дядюшек вот-вот поправит свои финансовые дела достаточно для того, чтобы совершить длительный вояж по ресторанам, кафешантанам и казино на Лазурном берегу. Кроме того, французам веры нет по ряду более серьезных причин. Эти господа отказались предоставить нам замок от их полевой трехдюймовки. А к «хоботам» их морских орудий ты присматривался? Я вот думаю, что на дистанциях порядка семи-восьми тысяч метров из них можно будет попасть в цель размером разве что с Корсику. Все, что поменьше, может спать спокойно…

Но. Если не поторопятся твои, уговаривать не стану. Свято место пусто не бывает. Извини за резкость, но время сейчас очень и очень дорого. Мне после всего на этой войне пройденного вполне ясно одно: отстанем сегодня, завтра не наверстаем.

– Я тебя понял. И, пожалуй, не будем это откладывать в долгий ящик, тем паче что Берта с сестрой в свите Виктории-Луизы. Кое-кто из их заводского руководства тоже здесь. Его величество как в воду смотрел. Да, кстати, хочешь новость на тему? О которой, уверен, ты пока не слышал.

– Ну?

– Пока все мы были в Петербурге, много было разных встреч, обсуждений. Про идею государя, которую самым активным образом поддержал экселенц (о вхождении наших фирм в ваши крупные заводы), тебе уже наверняка сообщили…

«Знал бы ты, с чьей подачи все закрутилось», – улыбнулся про себя Петрович.

– Но ведь была еще куча всяких светских и развлекательных мероприятий. Вообще то, как русская столица нас встретила, это незабываемо. Но вот тебе нюансик: Берта и один из ваших промышленников, Борис Луцкий, несколько вечеров провели в обществе только друг друга, практически никого и ничего вокруг себя не замечая. Сказать, что это многих удивило, – значит сильно поскромничать. Хотя, говорят, что они и раньше были знакомы, но тут что-то вроде сенсации наклюнулось, – рассмеялся Тирпиц.

– Да мне как-то без интереса чужая личная жизнь, мне сегодня интереснее пушки, – прищурился Петрович, а про себя подумал: «О-ля-ля! Это интересный поворот. Не было ни гроша, да вдруг алтын. Если такая неожиданная комбинация выгорит, то нам – сам черт не брат! Надо царю предложить Луцкому титулок какой дать завалящий, чтоб золотая рыбка точно с крючка не сошла…»

– Личная жизнь – это важно, что ни говори. Ты прости меня, Всеволод Федорович…

– Это за что еще?

– Понимаешь, еще в Берлине я очень просил экселенца договориться с государем о том, чтобы они дали нам побольше времени пообщаться. И видишь, как вышло… Тебе, вместо того чтобы заслуженно оказаться в объятиях любящей супруги, приходится снова мчаться с нами во Владивосток.

– Не кори себя, Альфред. Я ей обо всем отписал. Жены моряков – понятливый народ. Тем более что она сейчас счастлива возвращением старшего сына. И уже не сопляком, с выпоротой задницей домой приехавшего, а мужчиной, офицером с Георгием в петлице.

Что же до меня, даже и не знаю, как это состояние пациента у врачей называется, но я пока, наверное, не отошел от всего. Короче, «возлюбивший войну»2… – Руднев печально вздохнул, неуверенно повертел в пальцах опустевший бокал, после чего глубокомысленно выдал: – Эх! А давай еще по одной, что ли? За наших домашних…

* * *

К моменту, когда вторая пол-литра благородного вискаря окончательно исчерпала себя, Петровичу захорошело вельми. Принимающая сторона периодически поклевывала носом и пару раз уже роняла кусок языковой колбасы с вилки, но по-моряцки держалась. И это радовало. Настало то благостное время трепа по душам, когда дамский вопрос уже вчерне обсужден, не получив развитие исключительно за отсутствием этих самых дам в зоне уверенного целеопределения, но возвышенная душа поет и жаждет чего-нить эдакого, а физические кондиции пока еще позволяют телу не растекаться в горизонталь…

– Альфред, а вот все-таки… скажи: с чего это ты еще в Берлине задумал именно со мной все эти дела перетереть?

– Что значит «перетереть»?

– Ну, в смысле, обсудить. Есть же Степан Осипович. Начштаба Молас, наконец…

– Прикидываешься тугодумом? Или так понравилось звучание комплиментов?

– Честно? Приятно, конечно, – не стал скромничать Петрович.

– Я так и понял. Почему именно с тобой, спрашиваешь? Ну, твои «трюки на трапеции под куполом» в начале войны – это само собой. Это ты сам понимаешь. Однако я регулярно прочитывал не только ворох разных газет, но и донесения моих наблюдателей на ваших эскадрах. А они, мой дорогой, достаточно объективны. И меня заинтриговал не столько русский «новоявленный Нельсон», как о тебе трубили щелкоперы, но и то, как ты «чудил», приводя в чувство сонное царство во Владивостоке. И переставлял пушки на своих крейсерах.

– Ну, воевать-то мне надо было хоть чем-то, после того как Камимуру не удалось на минах поймать.

– Другой, получив прикуп в два броненосных крейсера, вряд ли помышлял бы о чем-то ином, кроме прорыва в Порт-Артур, под флаг к комфлоту… Я бывал во Владивостоке в 1897-м и думаю, что за эти годы там не слишком много поменялось. Все-таки ваши порядки я немножко знаю. Даже Чухнин не смог бы быстро привести порт как базу в должную форму для ведения войны, а он там и был всего-то год с небольшим. Да, конечно, там у тебя имелся док. Но вместо полноценного морзавода – лишь ущербные мастерские. Однако ты не ушел, а стал упрямо вытаскивать на себя Камимуру! И вот это, Всеволод, было уже неожиданно и чертовски интересно.

Но если хочешь совсем на чистоту, то после твоих первых блистательных побед в качестве командира крейсера, позже – в роли флотоводца, ничем особо выдающимся ты не отметился. – Организационные дела, все эти доработки на старых и новых кораблях, что в Кронштадте и Севастополе с твоей подачи делались, причем в неимоверно сжатые для российской традиции сроки, это меня магнитило к твоей персоне в первую очередь. Про торпедные катера – тут вообще отдельный разговор.

А потом – новое откровение! Появилась информация, что общий замысел операции «триединого боя», когда «Ослябя» прорывался, это не Моласа и его штабных задумка, а тоже твоя. После этого я готов был мчаться в Циндао, чтобы там как-нибудь исхитриться с тобой пересечься. Экселенц не отпустил…

– И был смысл так торопиться?

– Если бы японцы тебя утопили, я бы не узнал очень много интересного. Ведь как ты выкручивался и импровизировал… Это, знаешь ли, даже не талант. Это – дар. Именно про таких обычно говорят: человек, опередивший свое время.

– Вот оно как… – Петрович чуть не подавился очередным бутербродом. – Альфред, а ты не боишься, что я забронзовею и зазнаюсь окончательно?

– Ну, если я тебе и польстил, то, пардон, не слишком погрешив против истины.

– Чертовски приятно иметь дело с умным человеком. Так кто из твоих парней моей скромной персоне уделял повышенное внимание, если не секрет? – прищурился Руднев.

– Или сам не понял? Рейнгард, естественно, он же неотлучно при штабе твоем был.

– Я так уж, на всякий случай спросил, – рассмеялся Петрович. – Кстати, Альфред, на будущее: это выдающийся офицер. Без преувеличения могу сказать, что в успехе нашей осенней операции очень серьезная его заслуга. Он Хлодовскому, Гревеницу, Щеглову и Беренсу здорово помог. Собственно говоря, с его неофициального к ним подключения штаб мой и заработал наконец как добротный Локльский хронометр…

Про дело у Шантунга ты в курсе, конечно? Как там Шеер «наблюдал» за ходом последнего часа боя у нашей кормовой восьмидюймовки, оставшись втроем с одним раненым комендором и одним подносчиком. Жаль, сам я этого тогда не видел, ибо валялся после тяжкой контузии в обнимку с покойниками в боевой рубке. Но после сражения вскрылся некий момент, о котором ты, возможно, не знаешь. Это мы от пленных японцев услышали…

– И в чем он? Именно?

– Что Камимуру и нескольких его штабных перед самым потоплением его флагмана упокоил наш восьмидюймовый фугас. По нему тогда такими фугасами бил только мой «Громобой», у которого на подбойном борту была боеспособна одна-единственная большая пушка. Вот и делай выводы. Хотя в японских официальных книженциях и понаписано, что командующий Второй боевой эскадры Соединенного флота в самых лучших самурайских традициях совершил сэппуку вместе с группой своих офицеров… Пусть себя этим утешают, болезные, если им от того легче. Ради бога, оспаривать не собираемся. Они же не ставят под сомнение нашу версию, что «Николай» и «Нахимов» подорвались на «гирляндах» плавучих мин, – усмехнулся Руднев. – Но, как ты понимаешь, Георгия третьей степени сразу так просто государь не дает.

– Значит, это не каюткомпанейские байки?

– Все на полном серьезе, не сомневайся. Надо бы нам это дело вспрыснуть, как смотришь? Как-никак, а первый после китайской кампании случай русско-германских союзнических действий в бою. Не подлежащий разглашению, правда…

– В-возражений не имеется.

– Хм… Ну и?.. Так кто у нас топает за третьей?

– Яволь! Всеволод, пожалуйста, сиди… С-сейчас все будет… – Акцентировано икнув, немец с шальной ухмылкой начал выбираться из-за – стола…

«Молодец, однако. А как держит вес, как держит! Ха! Талант… Самородок. Ну, просто хватай и беги. Думаю, мы с тобой, друже Альфредо, скоро таких делов понаворочаем, что мало на хитропопом туманном острове никому не покажется… – расслабленно мурлыкал про себя Петрович, сладострастно прислушиваясь к тому, как гремит стеклом в барном шкафчике его новый lieber Freund^3. – Таких, блин, делов натворим… Если только наши «государи-анператоры» под ногами мешаться шибко не будут. Или какой-нить отморозок-бомбист не грохнет сдуру, как вон Вадика летом чуть не шандарахнули. Хотя, – и Петрович глубокомысленно почесал затылок, – скорее уж Вася мне бошку буйную раньше скрутит. Как прознает, змей, про эту дурацкую самурайскую железяку и несоблюдение его инструкций.

Ну а в чем, собственно, прокол? Ну да… Перебрал немножечко. И что такого? Закуска прекрасная, себя-то я бдю вполне, лишнего не болтаю. А поводов сколько накатило? Я же с легендарным человечищем закорешился! И здесь мои скромные мореманские желания совпали, Васенька, с твоими глобальными гэрэушными хотелками.

Ведь это сам Альфред! Гений, исхитрившийся построить шикарный флот, который не просто оказался не по зубам английскому, но еще и понавешал раздушевненьких люлей хваленому Гранд Флиту у Ютланда. И если бы не досадные мелочи при конструировании капитальных кораблей типа кучи совершенно бессмысленных торпедных аппаратов или неоптимального расположения башен на двух первых сериях кайзеровских дредноутов, накостылял бы он господам Битти и Джелико гораздо больше.

Теперь мы посмотрим, что после наших сегодняшних толковищ Альфред делать будет. Тем более что напрячь немцев на усиленное «бревноутостроительство» в наших же шкурных интересах. Зачем, в самом деле, гордым германцам вся эта досужая мелочь: самолетики, подлодки, хитрые мины или люди-лягушки? Хе-хе… Или что-то не так?

А я, между прочим, может, всю здешнюю жизнь мечтал об этой встрече. И тут вон оно как вышло: он – пока только вице, а я уже – адмирал… Круто? Что, не заслуженно, скажешь? Чья бы мычала, Васенька. Да и нализался-то я чуть-чуть совсем. И что теперь, обгадиться и не жить? В конце концов… ик… мне тут виднее, что льзя, что нельзя. Короче, все пучком будет, Василий. Ик… Ага, вот и Альфредушка мой возвращается…»

* * *

Статс-секретарь Имперского военно-морского ведомства, вице-адмирал и генерал-адъютант кайзера Альфред фон Тирпиц придавал «тайной вечере» с адмиралом Рудневым огромное значение. В этом с ним были солидарны начальник военно-морского кабинета кайзера Вильгельма II вице-адмирал Зендан-Бибран, начальник Адмиральштаба вице-адмирал Бюксель, принц Генрих Прусский, да и сам гросс-адмирал – император.

Заполучить себе в союзники «русского Нельсона», отколов его от банды этих господ-франкофилов типа Алексеева, Скрыдлова, Макарова, Небогатова или Григоровича, было крайне важно. Собственно говоря, во время проработки общего плана действий на визит в Петербург с последующим вояжем в Циндао через Владивосток пункт «адмирал Руднев» неспроста переместился с девятого места в общем перечне их приоритетов на почетное четвертое. А для него, Тирпица, как ответственного исполнителя, вообще на первое.

Когда стало ясно, что запланированная беседа с Рудневым может состояться с часу на час, Вильгельм, уверенный в дипломатических талантах своего протеже, был не столь многословен, как обычно, хотя нервическая его натура и давала себя знать.

– Альфред, не сомневаюсь, ты – сможешь! Ты, безусловно, способен очаровать этого русского. Ведь, в конце концов, адмирал Руднев, как и ты, показал себя человеком, искушенным в вопросах работы с флотским «железом». Он – наш парень! Я уверен, что общих тем вы с ним найдете массу. Эскизы Рудольфа, как мы договорились, тоже покажи ему. Но только варианты А2 и В1 для начала. Его мнение может стать решающей каплей в нашем торге с царем. Мы просто обязаны дожать его, чтобы полученными за несколько килей от русских галльскими деньгами помочь нашим корабелам расширить верфи.

Главное, учти, мой дорогой: он должен с первого взгляда почувствовать твое самое искреннее к нему расположение, восхищение и даже восторг. Для русских лесть, как они сами говорят, «бальзам на душу». Ну, не мне тебя учить, как не переборщить с этим. Как верно говорится, именно дозировка микстуры определяет эффект от нее: или вылечишься, или обгадишься! – Вильгельм коротко хохотнул. – К возлияниям подготовься, как положено.

Да, перепить русского не просто! Это не швед, не француз и не англичанин. В рукав не выльешь, смотрят они за этим рефлекторно. Это их конек. И как увидишь, что он вознамерился тебя споить, держи ухо востро. Не хочу напоминать, чем закончилась дружба твоего хорошего знакомого Герберта фон Бисмарка с графом Шуваловым. Но то, что бедняга стал конченым алкоголиком, сущая безделица в сравнении с тем, что русские узнали через этого слабака о многих наших замыслах. А привело это в том числе и к разладу в межгосударственных отношениях. У нас сегодня задача эти черепки склеить! И чем прочнее, тем тверже станет наше положение, наша мировая политика.

Не забудь, как обычно: обязательно сто грамм виски часа за три до его появления. И непременно оленинки. Побольше и пожирнее. А перед самыми посиделками – еще пару бутербродов со шпигом. Хотя что я тебя буду учить? Помолюсь-ка лучше за твою печень. Помнишь, как на Кильской неделе развозили дядюшкиных «сивулфов» по их посудинам? И мы всем флотом потешались над этими слабаками…

Когда же он хорошенько накатит, обыграй твои именины. И тогда, надеюсь, тебе удастся все то, что этот медведь, несомненно, сам задумал в отношении тебя…

Разговор с экселенцем, состоявшийся спустя час после их выезда из Москвы, сейчас вдруг вспомнился Альфреду во всех подробностях. Но странное дело, прежнего безусловного внутреннего согласия с установками императора он уже не испытывал.

Всеволод, что удивительно для чиновного русского, оказался скорее бесхитростным и открытым, нежели лживым или коварно-расчетливым. При его выдающемся даровании и головокружительном военном взлете карьеры Руднев почему-то не смотрел на него, уже кабинетного моряка, свысока. Скорее, наоборот: Тирпиц чувствовал в его словах и взгляде неподдельный интерес, даже глубокое уважение к персоне германского военно-морского статс-секретаря! Поистине загадочна славянская душа…

Но как ни присматривался Альфред, как ни искал скрытых смыслов в неожиданных рудневских пассажах, он совершенно не ощущал в новом знакомом двойного дна. Поразительная глубина его военно-технических знаний и неординарность политических воззрений на многое заставили посмотреть под другим углом, став откровением…

Черт возьми, этот русский Нельсон положительно начинал ему нравиться!

Глава 2

Поезд идет на восток

Великий Сибирский путь. Март 1905 года

Вагон лениво покачивался, ритмично перебирая стыки и время от времени визгливо поскрипывая ребордами. Сквозь тяжелую пелену утренней дремы Петрович неторопливо пытался понять, где они едут и скоро ли раздастся в дверь этот до чертиков знакомый стук, сопровождаемый стандартной фразой «Просыпаемся, пассажиры! Просыпаемся! Через полчаса прибываем!» По идее, пора бы начинать сползать с любимой верхней полки, чтобы успеть просочиться в сортир стравить клапана до того, как большинство его хмурых и неприветливых бедолаг-попутчиков повылезают из своих купе. Почему бедолаг? А вы слышали, как храпит с бодуна Петрович?

«Ой, блин!.. Голова, что жопа. А жопа, она не часть тела, а состояние души… Похоже, вчера я с кем-то офигетительно перебрал… Тут? Или в вагоне-ресторане? А, один фиг, не помню ни черта. Но раз стыки считаем, это, наверное, после Ижоры. Там в прошлый раз начинали пути перекладывать. Ага, вот как раз, судя по звуку, мост какой-то проходим…»

Он обожал Питер. И он безумно любил приезжать в него вот так, ранним утром. Все равно когда, розовым ли летним восходом, хлесткой зимней метелью или под таким привычным, мелко-серенько моросящим холодным демисезонным дождем… Прямо из вокзала нырнуть в бездонное метро с неизменными медными проездными жетонами и быстренько – гостиничное обустройство, перекус. И вот уже он весь перед ним! Великий город, в котором он никогда не жил, но куда его всю жизнь тянуло, манило каким-то волшебным, сверхъестественным магнитом. Город, в котором его ждут трое замечательных людей, его друзей. Таких разных и по возрасту, и по должностному положению, но, как и он, объединенных одной общей любовью, одним общим счастьем и бедою одновременно – нашим, русским флотом…

– Гостиница? Что еще за нелепица такая? Нет, батенька. Извозчика – и домой! В Кронштадт, на Екатерининскую. Благо лед стоит крепко, пароходика не надо ждать. А там уже извелись все, наверное. Жена пирожков напекла с вечера, но все равно нужно будет в городе успеть присмотреть вкусненького: соседи непременно пожалуют с визитами. Главное, чтоб сразу в Собрание ехать не пришлось.

– Стоп… Какой еще дом? Кто – с визитами? Куда? И чья, блин, жена?

– Всеволод Федорович, любезный… Вам плохо? – осведомился ласково-участливый голос, бесцеремонно вмешавшись в обещающий быть интересным внутрикарпышевский диалог.

– Мне плохо? Да мне пипец… ик… – ответствовал Петрович, судорожно подавив недобро и как-то подозрительно быстро подкатившийся к гортани желудок, явно за что-то обиженный на своего хозяина.

– Понимаю. Но, слава богу, кажется, вы оживаете. Понемножку. Мы за вас все сильно переживали… Немцы не могли вам ничего этакого подсыпать, как вы думаете?

– Ик… Ничего не думаю. Ой-вэй… А думалка-то как болит! Какие еще на… ик… немцы? Питер уже скоро?

– Санкт-Петербург? – Голос коротко и вежливо рассмеялся. – Полагаю, не ранее, чем через месяц, а то и поболее того, любезный Всеволод Федорович.

– Издеваемся?

– Господь с вами, и в мыслях не было. Но, пожалуй, вам лучше еще часок-другой полежать. – Отдыхайте… – Голос смолк, и чуть слышные шаги удалились куда-то.

Месяц… Месяц-месяцович… Месяц? Что еще за ерунда в голову лезет?

– Оживаем? Хорошо нам? Почти как тогда в Чемульпо, да?.. Совсем вы пить-то не умеете, милостивый государь. Так ведь и до горячки не далеко-с. О здоровье не грех бы вспомнить.

– Отвали…

– Хамить изволим-с? Манерам и приличиям в обществе там у вас совсем никого не обучают? Или здесь у нас случай совершенно особенный? Ну а то, что на здоровье мое вам, любезнейший, категорически наплевать, еще после той первой ночи в борделе ясно было…

– Ну чего пристал?.. Отстань уже, язва нудная…

– Труба зовет, Родина ждет! Подъем, старая кляча! Ты как позволил себе разговаривать с императором?

– Что? Какой еще имп… ой… Опять?

– А ты думал, отмучился? После всего, что тут по твоей милости закрутилось.

– С кем это мы… так… вчера. А?

– С господином фон Тирпицем, с кем же еще.

– У-у-у… И что я… То есть мы?.. Этому тевтонцу что-нибуть трепанули?

– Ясно. Дрянь дело… Значит, ничего не помнишь? Замечательно. Но я бы попросил не валить все с больной головы на здоровую.

– Офигеть, как все классно… Всеволодыч, ты хоть представляешь, в каком мы виде были?

– Нет. Охранила Царица Небесная. Иначе пришлось бы стреляться по вашей милости. Кстати, по отчеству – Федорович, если вдруг совсем с памятью у нас того-с… И когда же, наконец, это все кончится? И смирительную рубашку-то на меня, горемычного, наденут, а?

– Извини. Виноват… И это… Что за пессимизм? Ну, вообще…

– А сам-то бодрячком уже? Ага?.. Погано только, что при всем этом умопомрачении желудок у нас один-с. На двоих…

– О, Господи… ик… Не-е-ет!.. Тихон!!! Тазик…

* * *

– Всеволод Федорович, батюшка, как же вы нас напугали-то всех.

– Да уж, Тишенька. Что-то со мной нынче не того-с. Перебрал маненько… Но не так ведь, чтобы себя не помнить. И вдруг – на тебе!.. Такая вот ерунда…

– Дохтура, что к вам созвали, они решили, стало быть, что…

– Ну? Не томи…

– Что с сердцем не все ладно у вас. Только называли-то хворобу эту они все больше не по-нашему, я и не запомнил. Извиняемся…

– Вот тебе, бабуся, и Юрьев день. Только этого не хватало… И когда помру?

– Свят-свят-свят!.. Про страшное такое оне вовсе не сказывали, храни вас Царица Небесная. Только толковали, что, мол, нужно вам всенепременно-с еще денька три-четыре в постельке полежать. Да вот эти все микстурки и пилюльки разные по часам попринимать. Мне, значить, сами его величество, государь наш Николай Александрович, повелели при вас здесь быть неотлучно. Так что я уж прослежу, чтоб вы все вовремя…

– Ого! Значит, боцман Чибисов теперь самолично с государем императором нашим знается? Дела… Тихон, а где это мы? И почему не в моем купе? И доктор Банщиков что-нибудь тебе говорил? Где он сейчас?

– Ну, если, значит, вы и вправду ничего не запомнили… Тогда, что видел и слышал, все расскажу. Не извольте гневаться только, все как на духу, что было. Святой истинный крест!

– Ой, что-то ты неспроста крестишься, дружок… Или я накуролесил по пьяному делу, да? Ну, что сконфузился? Давай-ка уж, рассказывай, коли начал. Один конец: коль не помер, жить теперь с этим со всем.

Минут через двадцать Петрович осознал, наконец, весь комизм и дичайшую неловкость ситуации, в которую вылилась его пьянка с Тирпицем. Причем, что самое печальное и непоправимое во всем этом безобразии, он-то сам, как говорится, был абсолютно вдрабадан, а его собутыльник оставался на ногах и пребывал в достаточной степени вменяемости.

С точки зрения кастовой морали морского офицерства, как нашего, так и германского, форменный позор. Страшнее которого был бы разве что проигрыш битвы у Шантунга. Причем позор не только ему одному, но и, по восходящей, всему российскому флоту и самому государю императору, поскольку все это происходило в его присутствии. Пусть не в прямом, но сути дела это не меняло.

На сем удручающем фоне пальба из окна вагона по воронам, сорокам, сойкам и какому-то несчастному подвернувшемуся четвероногому у входных стрелок рязанской станции – сущая безделица. Слава богу, что из двуногих, случайно или по службе оказавшихся в зоне тестов подаренного Петровичу «люгера», никто не пострадал. Чудом… А здоровый фингал под глазом у немецкого вице-адмирала объяснялся случайным толчком вагона и некстати распахнувшейся тамбурной дверью.

Допустим даже, что так… Но то, что царь все это безобразие лицезрел, что он самолично убедился в полной невменяемости тела с адмиральскими эполетами на заблеванной тужурке и после, опять же самолично, распорядился погрузить это в великокняжеский вагон с разрешением находиться при этом его бессменному бравому ординарцу…

Господи! Какой ужас… Альтер-эго, похоже, было право: впору стреляться.

Однако завершить бесхитростный рассказ о подробностях постигшей Петровича катастрофы, равно как и о ликвидации последствий учиненного его любимым адмиралом беспредела, верный Тихон не успел. В дверь негромко, но настойчиво постучали.

– Тут к вашему высокопревосходительству господа…

– Господа-товарищи. Тихон, не суетись, дай пройти!

– Заходите, заходите… С черной меткой прислали или как? – Петрович по голосам за дверью уже понял, что это кто-то из его банды: Хлодовский и Щеглов – точно, но явно не только они одни. – Тиша, дай нам поговорить, посмотри там…

– Слушаюсь! – Ординарец, козырнув, резво выкатился в коридор, а вместо него возле одра поверженного адмирала материализовался почти весь его штаб в полном составе, плюс капраз Рейн для полноты букета.

– Ну что, орлы?.. И как мне теперь вам и всему флоту в глаза-то смотреть? После такой международной конфузии? – попытался было бодриться Петрович. Но выходило «не айс». Однако неподдельное удивление напополам с восхищением, светившиеся на окружавших его усатых физиономиях, давали некоторый повод для сдержанного оптимизма. – Что же мне теперь делать-то? В отставку рапорт накатать, а потом пулю в лоб пустить? Или сразу, без рапорта, честнее будет? Что посоветуете, молодежь?

– Это вы о чем таком сейчас, Всеволод Федорович? – вытаращил изумленные глаза возбужденный больше остальных Беренс.

– Дык ясно же, о чем. Побил меня этот коварный тевтон. Позорище!.. Он-то на ногах, а меня, грешного, аки куль какой с дерьмецом по перрону таскали. Да еще при самом государе. Хоть сквозь землю со стыда провалиться… Натворил делов! Страх Божий…

– Господи! Да полно вам ерунду-то всякую говорить. Ну, подумаешь: посмеялись все и завтра все забудут. После такой нервотрепки, что вам на долю за этот год выпала, не так люди по первости чудят, Всеволод Федорович. А вот кто кого побил, так тут еще бабушка надвое сказывала. У их высокопревосходительства кайзеровского генерал-адъютанта бланш-то на загляденье. Будто сам Репин рисовал! – отчеканил безапелляционно Щеглов. – Так что вам себя винить грешно-с. Хоть и не без потерь, но виктория в сем славном деле наша! Адмиралу нашему гип-гип…

– Ура! Ура! Урр-р-а-а-а!!! – полушепотом восторженно взвыло в ответ собрание в полном составе.

– Ах вы, бесенята… Я, понимаешь, старый дурак, союзника нашего действием унизил, секундантов жду, стало быть, а вы, значит, радуетесь?

– Да, полноте вам, Всеволод Федорович, – вступил в диалог Рейн. – Не берите в голову. Вице-адмирал Тирпиц самолично помогал вас перенести. И не то что обиды не держит, а, как мы слышали, единственно себя целиком и полностью во всем произошедшем винит. О чем он прилюдно обоим императорам и докладывал.

– Фу-у… Хоть малый камушек с души упал. Стало быть, реально умница наш Альфред… – Петрович едва успел проглотить готовившееся сорваться с языка восклицание: «Мужик!..» Все-таки не для этого времени словцо со смыслом. Тут пока все мужики за сохой ходят.

– Кстати, оба наших государя также с пониманием к переполоху отнеслись. И если бы не эта досадность с кайзером…

– Что?.. Что еще случилось?..

– А вы не слышали разве? Что мы во Владик уже без него едем? – изумился Гревениц.

– И этого… тоже я? – Петрович мысленно начал готовиться к трибуналу…

Когда молодежь отсмеялась, душевные терзания Петровича самым беспардонным образом прервал Хлодовский:

– Вы самого интересного не знаете. Думаете, что разговоры путешествующего общества крутятся лишь вокруг пикантных подробностей ваших с герром Тирпицем посиделок? А тут, между прочим, камуфлетец похлеще вашего шандарахнул. На головах все стояли… Но попросим-ка мы, господа-товарищи, нашего дражайшего барона доложить кратенько товарищу адмиралу обо всех свежих дорожных новостях, уповая на известное его красноречие и примерную точность в деталях…

– Кх-м… Да уж… Красноречие барона Гревеница нам хорошо известно, особенно после того его памятного всем тоста про русский и германский флаги над Портсмутом и Гибралтаром, которому сам кайзер аплодировал стоя, – улыбнулся Руднев, вспомнив дружеские посиделки наших и немецких офицеров под Тверью, когда к ним в вагон на шумок-огонек ненароком заглянули два императора. – Ну-с, излагайте, любезный Владимир Евгеньевич, что тут такого замечательного у вас без моего участия приключилось.

– Слушаюсь! Благодарю за доверие! – В глазах любимого главарта Руднева плясали задорные чертики, явно подогретые бокалом-другим шампанского. – И во первых строках я пренепременно-с должен отметить, что незабываемое то утро дня рождения многоуважаемого вице-адмирала Тирпица на сюрпризы задалось. Началось все с чрезвычайно раннего подъема благодаря стрельбе из окна салона статс-секретаря в шестом вагоне германского поезда. И хотя из первого акта сего действа нам досталось пронаблюдать лишь за одной, не лишенной, однако, накала некоторого драматизма, финальной сценой на привокзальной платформе…

– Кто-то кого-то норовит обидеть? Таки поиздеваться над немощным пришли?

– Всеволод Федорович, простите Христа ради! Было велено коротенько. Поскольку, ежели бы я со всеми подробностями, то… Уй! – Получив в бок локтем от Рейна, Гревениц театрально подпрыгнул под общее хихиканье окружающих. – Дерзни я лишь попробовать словесно передать эмоции на физиономиях наших германских друзей, оценивших мощь и ювелирную точность работы русской корабельной артиллерии главного калибра… – Тут ржали уже все, включая Руднева… – То пришлось бы мне одалживать таланта у самого Вильяма Шекспира, – завершил свой вступительный пассаж Гревениц.

– Наш пиит гильзы и снаряда явно в ударе сегодня. Ладно. Прощаю… А наши что? На непотребство сие глядючи…

– Ну, пока до большинства доходило, что тут к чему, а у душки барона Фредерикса усы от бровей опускались к горизонту, адмирал Дубасов нашелся и все напряжение немой сцены разрядил. Коротко и емко: «Погибаю, но не сдаюсь. Это по-русски!» Тирпиц, надо отдать должное, подачу принял и виртуозно перевел дело в шутку, так что через минуту хохотали все, включая обоих императоров. Да тут еще Чибисов ваш жару поддал. Не понял что к чему и кинулся вас спасать от немцев. Насилу удержали, чтоб глупостей не наделал. По фамилии – птаха мелкая, а бугай он тот еще.

В итоге государь повелел препроводить вас в великокняжеский вагон, но когда уже собирались ехать, неприятность с кайзером приключилась. Ухо прострелило. Причем так сильно, что к нему сразу все доктора сбежались, включая нашего Банщикова. Думали, рядили, и в конце концов немцы заявили, что их императору с расстроенным здоровьем лучше долгого вояжа не предпринимать. Он побрыкался, но, думаю, больше для вида. Похоже, боль терпел изрядную. В итоге с дочерью, генералами и большей частью свиты через Питер отбыл восвояси. Однако принц Генрих, два сына Вильгельма – наследник и Адальберт, – адмиралы Тирпиц, Бюшель и с ними еще человек двадцать германцев едут с нами. А потом, как и планировалось, в Циндао. Кстати, среди них есть дамы, из которых две – сёстры Крупп.

– Ничего себе… Короче, все дальнейшие планы по тесному общению императоров накрылись медным тазом?

– Можно и так сказать.

– А что это немецких мадемуазелей на Дальний Восток так тянет? Там технического директора и пары матерых инженеров за глаза бы хватило для рекогносцировки.

– Старшую, похоже, не что. Скорее, кто.

– Вот даже как?

– Всем же остальным крупповцам, как мы поняли, не терпится посмотреть крепости, вооружением которых им, возможно, предстоит заняться. Во всяком случае Дубасов на тему возможного заказа крупповских бронебашен обмолвился. И, ясное дело, их интересует Циндао и окрестности, поскольку теперь германцы однозначно будут превращать свой Тихоокеанский форпост в первоклассную крепость, наша победа гарантирует ей прямое железнодорожное сообщение с метрополией.

– Разумно… Хотя и не бесспорно насчет крупповских пушек и башен для наших крепостей. Между прочим, по этому поводу у нас со Степаном Осиповичем свои интересные идеи имеются. Что же до Циндао, да, тут все очевидно. Немцы унижения на Филиппинах во время испано-американской войны американцам не забыли. А теперь они получили неплохие карты для подготовки отыгрыша… Кстати, кто? Это вы на господина Луцкого намекаете? Он тоже с нами?

– А вы откуда знаете, Всеволод Федорович? Хотя понятно. У немцев же удивление от этого всего прямо на языке висит. А так… да, он тоже с нами едет. Говорят, что адмирал Дубасов настоял, – опередив Гревеница, протараторил Беренс.

– Слухами земля полнится. После их первой мазурки в Зимнем только ленивый ту грозную шуточку кайзера не посмаковал. Но вот поди же ты, не убоялась фройлен Берта гнева своего суверена, так что нам только завидовать кое-кому остается, – отшутился Петрович. – Извините Владимир Евгеньевич, мы вас перебили…

– Решение эскулапов вылилось в половину дня суматохи, переносы багажа и утряску народа по новым местам. Вы про Банщикова нас не спрашивали. Докладываю: Михаила Лаврентьевича нашего, как лечащего врача, ведущего кайзеру курс терапии, государь отправил с ним. В Питер отбыли также великий князь Михаил Александрович, Василий Александрович Балк и все его морпехи. Так что из «варяжских» здесь остались только вы с Беренсом. И ваш верный Тихон, конечно.

По сведениям, достойным доверия, государь на все время сего вояжа возложил на младшего брата бремя регентства. Но, впрочем, как было замечено по общему восторженному состоянию Михаила Александровича, которому дозволили перед возращением в Санкт-Петербург сначала сопроводить некую юную и не по годам привлекательную особу императорско-королевских кровей аж до самой Варшавы, сия тяжкая ответственность его императорское высочество совершенно не тяготила. Так что разных судов-пересудов и на эту тему идет предостаточно…

– Однако, господа, попрошу: давайте не в нашем кругу. Хорошо?

– Как прикажете. Только…

– Никаких «только». Завидовать разрешаю. Молча. Даст бог, если все сладится, кому – счастье, а кому, и нам с вами в том числе, большущее государственное дело. Меньше толковищ, меньше сглазу… Поняли? Или в отношении сближения с немцами у кого-то из вас предубеждения имеются?

– Угу. Поняли…

– Предубеждений-то нет, но вопросы есть. Некоторые…

– Что-то не вижу радости и лихости, господа-товарищи капитаны. Потерпите немного. Скоро всю военную бухгалтерию подобьем, вздохнем посвободнее. И у вас времени побольше для личной жизни появится. Обещаю, – улыбнулся Руднев. – Далее, по германскому вопросу. Будь по-вашему: обсудим, что к чему и почему. Отдельно посидим и обстоятельно потолкуем. Я знаю, что не все на флоте с моим германизмом согласны. А тема-то очень серьезная. Недопонимания тут быть не должно. На все ваши вопросы обязательно отвечу, оптом и в розницу. Если только не помру сегодня… Ну, все, хорошие мои, ступайте пока. А я еще отлежусь немножко.

Отпуская своих «молодых львов», Петрович действительно чувствовал себя неважно: последствия жестокого перепоя сказывались конкретно. Узрев состояние подопечного, Тихон тотчас же напоил его какой-то горечью, отчего мысли стали понемногу путаться, голова отяжелела, и неожиданно для себя Петрович провалился в крепкий здоровый сон, начисто лишенный сновидений…

Итак, волею неумолимого рока и обстоятельств непреодолимой силы он оставался с государем один на один. Правда, не только с ним. Впереди его ожидало обстоятельное общение с адмиралом Дубасовым, инженером Луцким, великим князем Александром Михайловичем и продолжение бесед с Тирпицем. И ни Василия в шаговой доступности, ни даже Вадика…

«Крутись сам. Как сапер в колесе или белка на минном поле…»

* * *

После неожиданного изменения планов транс-азиатского вояжа и суматохи по поводу отбытия в Потсдам разболевшегося экселенца воспоследовало «великое переселение народов». Тирпиц, отягченный лишь минимумом багажа, смотрел на картинки разворошенного муравейника по-философски и чуть свысока. Его личный переезд не занял и двадцати минут.

Перед расставанием с царем Вильгельм накоротке обсудил с ним ситуацию и своим талантливым экспромтом обеспечил дальнейшее путешествие во Владивосток и далее до Циндао как самому Альфреду, так и большинству немецких адмиралов, заявив Николаю:

– Милый мой Ники, я похищаю твоего военно-морского секретаря с его восхитительными шприцами. Взамен тебе могу предложить только своего… статс-секретаря. С кучей его морских волков и юной наследницей дела Круппов, так что с этого момента она с сестрой под твоей личной опекой. И попробуй только возразить, что это не адекватная замена!..

Это было правильно и логично. Ведь германским флотским многое нужно обсудить с Дубасовым и Рудневым. Да и не увидеть Макарова – просто моветон. Жаль, конечно, что с ними нет начальника Вильгельмсхафенской базы Феликса фон Бендемана, но ничего не поделаешь, кого-то пришлось оставить дома, на хозяйстве. Зато продолжат свой путь на Дальний Восток принц Генрих, как глава всей делегации, кронпринц Вильгельм и принц Адальберт. Подрастающее поколение августейшего семейства нужно готовить к большой работе с русскими. Тем более что по реакциям юного Адальберта видно, с каким трудом он привыкает к новым реалиям. Несомненно, это результат воспитательной работы дядюшки, готового жрать глазами все и вся британское. Неприятно, конечно. Сам Генрих в этом вопросе неисправим, и дружба его с Луи Баттенбергом тому порука. Однако с англофильским влиянием брата кайзера на молодого принца предстоит серьезно бороться.

В царском поезде немецкие путешественники обустроились хоть и с меньшим, чем в их «Белом экспрессе», размахом, но весьма комфортно. Так, персональное купе Тирпица было с изысканным вкусом декорировано капитоне из бежевой кожи, а все дерево – сплошь полированный дуб с палисандровой отделкой. Неплохо путешествует государева свита…

Но вот потихоньку все утряслось, успокоилось. Сумасшедший денек позади. Долгая, почти зимняя ночь вступила в свои права, и беспокойные соседи после битвы с бутылками у принца Генриха потихоньку угомонились. Кстати, их сабантуй вполне можно понять: отсутствие императора сняло изрядную долю напряжения.

Наконец он один. Можно немного расслабиться в мягком теплом кресле и подвести промежуточный баланс… Глаз все еще побаливает. Голова, хоть и тяжелая до сих пор после вчерашнего плотного общения с Рудневым, вроде соображает вполне исправно.

«И это хорошо, – усмехнулся про себя Тирпиц, потирая припухшую щеку. – Но, черт возьми, как это я сразу не понял, что сейчас будет, когда в глазках у Всеволода зажегся этот недобрый огонек? Вот ведь угораздило! На ногах уже не держался, но с прицелом все в порядке. Хотя и сам-то я был хорош: реакции никакой не осталось. Старею?.. Но – как! Хлестко, без замаха. Красавец, надо признать.

Ладно, запишем счет 0:1 в пользу русских. Причем будем до конца честными, схлопотал я за дело. Специально спаивать человека, который к тебе со всей душой, подло. Так что не обидно, ибо поделом. С другой стороны, теперь ясно: когда он видит, что все его словесные аргументы не вызывают верной, с его точки зрения, реакции, может запросто перейти к убеждению действием. Как к более доходчивому… Короче, имеем перед собой изумительный продукт русской культуры. Морской, в частности. Правда, мне докладывали, что на флоте он никогда не был замечен в рукоприкладстве, не говоря уж про дуэли. И даже слыл либералом, сочувствующим идеям народников…»

Горячий кофе со сливками приятно обжигал, кружа голову дивным ароматом. Ритмичный перестук колес и покачивание вагона расслабляли, а притушенный свет стенных бра привносил в обстановку вокруг уют и спокойствие. Там, за этой стенкой, за толстым стеклом, занавешенным бархатными шторками с золоченой бахромой и кистями, пролетает мимо Россия, таинственная, великая страна, поражающая своей первобытной огромностью и дикостью. Дикостью не в смысле грубого варварства. Скорее, в смысле ее тотальной, не поддающейся рациональному немецкому уму неосвоенности. И не окультуренности.

В Европе, особенно в родной Германии, природа давно стала фоном для достижений человека. Здесь же все наоборот. Россия – это и есть сама природа, чистая, девственная. А города, деревни, поля, эта железнодорожная линия со всеми ее мостами, станциями, лишь редкие вкрапления цивилизации в бесконечный, величественный лесной и степной ландшафт.

«Как некогда сказал Великий корсиканец? В России нет дорог, там есть лишь одни направления? В целом согласен, если не принимать в расчет ту, по которой мы едем. Но какая же мощь таится здесь, какие фантастические богатства сокрыты! Если нам удастся добиться возобновления нормальных отношений и русские откроют для Германии свои природные кладовые… Оттолкнувшись от неисчерпаемого потенциала такой экономической базы, вместе мы способны подчинить своей воле весь мир. А им еще совесть позволяет говорить, что земли у них крестьянам не хватает? Мозгов и плетки тут добротной не хватает! В первую очередь чиновникам, приказчикам и поместному дворянству. Самые захудалые юнкерские хозяйства в Германии местным сто очков вперед дадут…

Черт! Чуть не обжегся. Не стоило, пожалуй, пить кофе на ночь. Но, как говорится, если нельзя, но очень хочется, значит, можно…»

И все-таки что-то в их разговорах с Рудневым Тирпица напрягало, что-то было не так… Что именно? Пока статс-секретарь Маринеамт не мог взять в толк, как ни силился. Было нечто пугающее, кроющееся в том, как Всеволод высказывался о германском флоте. Как будто он доподлинно знал все подробности лично его, Альфреда Тирпица, далекоидущих планов и расчетов. Но любая попытка логически объяснить это оказывалась притянутой за уши. И ведь он не просто знал, знал детально! Уму непостижимо… Как будто этот удивительный русский видел его насквозь, читая самые потаенные мысли. Или лично присутствовал на совещаниях у императора и в министерстве.

«Чудеса? Или перед нами гений, или я схожу с ума… Чертовщина какая-то. Конечно, поразительную осведомленность Всеволода о планах англичан можно списать на хорошо поставленную разведку. Но чтобы так вот высказываться о наших с экселенцем замыслах, которые мы обсуждали лишь вдвоем, нужно, чтобы русским шпионом был или кайзер, или я… Чушь… Ну а как вам такая его фраза: “я просто знаю это!” Как прикажете понимать? Может, у русских завелся некий провидец, способный запросто заглядывать в будущее? Причем провидец с военно-морским уклоном?

Ладно, смех смехом, однако нечто феноменальное налицо. И даже на лице… – Статс-секретарь усмехнулся, машинально потрогав ноющий фингал. – Кстати, что нам этот феномен напоследок выдал, перед тем как с цепи-то сорвался? Что-то там про Индию было? Только не про флот или порты. Про Кангры, какие-то… Жаль, вылетели из головы подробности. Хотя не удивительно: если бы в челюсть саданул, зараза, точно бы все позабыл, начисто. Но, возможно, завтра вспомню, спросонок такое у меня случается…»

* * *

Наутро, еще до диетического завтрака, который занедужившему Рудневу был подан отдельно, навестить едва не помершего по собственной дурости героя войны прибыли министр Двора Фредерикс, морской министр адмирал Дубасов и вице-адмирал великий князь Александр Михайлович. По-доброму подколов болящего за позавчерашние посталкогольные художества, передав несколько добрых слов от императора и рассказав про первую реакцию газет Лондона и Парижа на приезд кайзера Вильгельма в Петербург и Москву, они вскоре откланялись.

«Прилетали глянуть, коршуны, как я тут, дееспособен уже или все еще в койке валяюсь, рыдван рыдваном. И, похоже, увиденным остались довольны. А раз так, значит, нужно готовиться к главному визиту, – подумал Петрович, перебираясь в большое кресло возле окна. Неприятную слабость во всем теле он все еще ощущал, но мучившая его больше суток тошнота отступила окончательно. – Слава богу, в этот раз обошлось. Впредь нашу пожилую печень таким испытаниям подвергать больше не стоит. Чтобы в последнем слове ударение на другую букву делать не пришлось. Да и вообще, мог запросто копыта отбросить. Альтер-эго по делу мне зафитилило: здоровьице-то уже далеко не юношеское».

Но, конечно, тормоза намедни отказали не просто так, имело место роковое стечение обстоятельств. Во-первых, Альфред ему реально понравился, оказавшись вовсе не таким скрытным и занудным упрямцем, как его характеризовали некоторые. Во-вторых, действительно, в общении с Тирпицем у него прорвало наконец-то ту плотину нервного напряжения, которой Петрович сдерживал свои эмоции все эти долгие военные месяцы, начиная с памятной выволочки от Василия, когда он едва не впал в истерику после «облома» с Камимурой, станцевавшего «корабельный менуэт» на так и не подключенном к электросети крепостном минном поле под Владивостоком. А в-третьих, закусочки, конечно, было маловато для «0,7 на форштевень»…

Тут друже Альфредо или что-то не рассчитал, или, наоборот, как раз рассчитал все изумительно точно. О плохом думать не хотелось. Но, по ходу рассуждений, пришлось признать, что, скорее всего, это была хитрая ловушка, в которую наш доверчивый Петрович и громыхнул всеми четырьмя лапами. А что он там наговорил германцу в последние часы их пьянки, память восстанавливать отказывалась наотрез, как отформатированный и пару раз перезаписанный хард. Оставалось лишь ждать развития событий, ведь если немец оставался в адеквате, у него, скорее всего, возникнут очередные вопросы. Вот тогда можно будет что-нибудь придумать, обыграть. Попытаться как-то выкрутиться, короче…

От затянувшегося приступа самобичевания его отвлек очередной визитер, которого Петрович не чаял увидеть до самого своего прибытия в столицу. В дверном проеме нежданно-негаданно нарисовался благородный профиль под заменяющей привычную фуражку белой повязкой.

– Здравствовать вам, Всеволод Федорович. Не позволите ли войти?

– Иван Константинович? Дорогой мой, рад лицезреть! Но разве вы из Москвы не…

– Как видите. А что прикажете делать? Уговор дороже денег. И не мог я вас оставить биться с Дубасовым и Бирилевым в одиночку. Тем более Ломен тут, вечный их подпевала…

– Но вам же лечиться нужно еще, друг мой! И как только государь-то позволил? Наши дела и потерпеть могли бы. Недели три-четыре вряд ли что-то решили бы.

– Это Сормово денек-другой вполне потерпит. Что же до всех этих дел, полагаю, Вы ошибаетесь, любезный Всеволод Федорович. А если и нет, то лучше подстраховаться, чем потом локотки кусать. Le temps perdu ne se rattrape jamais^4. Так что, как мы решили тогда, что вдвоем им противостоять проще будет, так тому и быть. Не возражаете, mon amiral?5

Да, и неужели вы подумали, что я, уже уговорившись с вами обо всем, мог бы по-иному поступить? В конце концов, случившееся с вами пустячное дельце мало чем по существу отличается от очередной внезапной вводной вышестоящего начальства. Вроде тех, что нам на штабных играх во Владивостоке подкидывали, не так ли? Правда, начальство в данном случае было самое наивысшее. С Господом-то особо не поспоришь… – Григорович сдержанно усмехнулся. – Свистопляска с Вильгельмом и вокруг Вильгельма нам планы куда больше попутала. К тому же я уже довольно сносно себя чувствую.

Пока вы с варяжцами толковали, государя и докторов я сумел убедить, что до Рузаевки или даже до Казани, вполне могу сопроводить вас, поскольку полных и окончательных указаний по инспекции заводов на Волге, прежде всего в Нижнем Новгороде, которых от вас с нетерпением жду, я пока не получил. А сделать им смотр нужно обязательно в свете идеи с Холландом… Одним словом, самую малость обмолвился я о наших задумках. Вы уж извините.

– Иван Константинович, спасибо, мой дорогой! Вы мне простите, ради бога, что ваша встреча с родными пока отложилась, но сделали вы все правильно. И сам я беспокоился на тот же предмет: все-таки одному против Шпица переть – это пострашнее, чем против Камимуры. – Петрович рассмеялся, крепко пожимая руку вице-адмирала. – В Нижний тогда из Казани поезжайте, посмотрите, кто на что годен из заводчиков. По-суворовски к волгарям нашим явитесь: как снег на голову, чтоб никаких потемкинских деревень подготовить не успели. И поблагодарить сормовичей, опять же, надо. Вы сами видели, что главный груз по подъему на сносный уровень судоремонта во Владивостоке нижегородцы на своих плечах вынесли. И с собой кого-нибудь из молодежи нашей возьмите… Так, значит, государь не возражал?

– Нет. Тем более что я ему поведал занимательную историю лодки Губэ, что у меня на шканцах в Артур прибыла. И про двигатели, и про всю мороку с газолином. Ну и про тот славный, отчаянный выход Власьева с Дудоровым^6. Как жаль, что они промахнулись тогда. Хоть я и понимаю после наших с вами обсуждений, что на будущее нам их успех, скорее, противопоказан был. Но все-таки чертовски хотелось…

– Все-таки что ни делается, то и к лучшему. В этот раз, во всяком случае. Достойные славных дел награды оба получили. И все, кому надо, знают теперь, какое грозное оружие в ближайшие десятилетия может и должен получить наш флот. Обязательно получит! А те, кому не надо, не знают. Что тоже есть хорошо.

* * *

Пригревшись под теплым плюшевым пледом в уютном кресле, занятый своими мыслями, Петрович меланхолично созерцал проплывающие за окном пасмурные картины полей и перелесков, обильно посыпаемых мелким мокрым снежком отступающей зимы. Россия начала ХХ века, уже один раз прокрученная перед ним с востока на запад в темпе двенадцатидневного сериала, снова плавно текла за стеклом, уже с запада на восток.

Маленькие, аккуратно срубленные по типовому проекту станции встречали его водокачками, полосатыми будками, вытянувшимися во фрунт полицейскими, звонкоголосыми путейскими колоколами, чугунными, украшенными литьем столбами одноруких семафоров, кутающимися в длиннополые шинели и тулупы железнодорожниками и служивыми, отдающими честь. А еще вскинутыми шапками или поясными поклонами разного случайного люда. Того самого русского народа. Того, которому они с Василием и Вадимом вознамерились тут послужить. Народа разного. Иногда провожающего прикрытым рукой от взгляда или пущенным нагло и прямо, напоказ смачным плевком во след царскому поезду…

Было отчего задуматься. Если вспомнить, что на стройке Великого Сибирского пути полегло в землицу вокруг насыпей и мостов раз в десять побольше работных людишек, чем при сооружении Николаевской дороги между Петербургом и Москвой. Той самой, о которой великий поэт Некрасов не так давно написал одно из самых пронзительных своих стихотворений:

В мире есть царь: этот царь беспощаден,

Голод названье ему.

Водит он армии; в море судами

Правит; в артели сгоняет людей,

Ходит за плугом, стоит за плечами

Каменотесцев, ткачей.

Он-то согнал сюда массы народные.

Многие – в страшной борьбе,

К жизни воззвав эти дебри бесплодные,

Гроб обрели здесь себе.

Прямо дороженька: насыпи узкие,

Столбики, рельсы, мосты.

А по бокам-то все косточки русские…

Сколько их… Знаешь ли ты?

А ведь, в сущности, что они (что он, когда-то комсомолец Карпышев) только что сделали, поспособствовав тому, что из войны с Японией Российская империя вышла безусловным победителем? Не дал ли он этим самым господину Романову с камарильей вполне обоснованный повод утвердиться в том, что все их закостенелые внутригосударственные порядки «живее всех живых, ибо – живут и побеждают»?

Конечно, информация от Вадика обнадеживала. Да и дела самодержца (обещание октроировать Конституцию и созвать народное представительство) сами за себя говорили. Только качество и количество человеческого материала, занятого пока в повседневном управлении страной, удручали. И кого вскоре «понавыберут» в Думу первого созыва? Тот еще вопросец. Чем-чем, а безответственными болтунами и интеллигентами-демагогами русский средний класс славился. Как, к сожалению, остальная народная масса умением на этот треп и пустые обещания вестись.

Дураки и дороги. Они на виду. А в корне – общий кризис управления и потеря авторитета РПЦ. Поэтому, как ни горько сознавать, но единственный путь наладить в госсистеме работающую обратную связь лежит через воссоздание Тайного приказа, исторического аналога КГБ. Здесь это ИССП под руководством Зубатова, выдающегося государственника и профессионала.

И предстоит ему с Балком сотоварищи не только биться с террористами всяческих мастей, разношерстными пятыми колоннами на иностранном содержании, прямой вражеской агентурой, разного толка масоно-сектантами и прищипывать язычки «прогрессивной общественности», но также чистить войско от «драконов-виренов», а госаппарат – от вконец уже оборзевших чинуш-мздоимцев.

Зажравшихся дворян, дельцов, банкиров и всех прочих наших купцов-подрядчиков-мироедов тоже придется взнуздывать. Одна печаль: просто так с собой они эту живительную для страны процедуру проделать не позволят. Ломать привычные, устраивающие их общественные устои этим персонажам совершенно не хочется. Мудрые китайцы не зря к проклятию приравнивают пожелание жизни в эпоху перемен. Не по душе делиться господам хорошим. Но придется. Или же будет по Некрасову:

Да не робей за отчизну любезную…

Вынес достаточно русский народ,

Вынес и эту дорогу железную —

Вынесет все, что Господь ни пошлет!

Вынесет все – и широкую, ясную

Грудью дорогу проложит себе.

Жаль только, жить в эту пору прекрасную

Уж не придется ни мне, ни тебе.

И проложит народ свою дорогу в более справедливое общество по костям тех, кто дерзнет встать у него на пути. Да, пока напряжение в стране благодаря их «маленькой и победоносной» удалось несколько разрядить. Только надолго ли? Общий кризис системы управления государством прекрасно описывается классической формулировкой одного из признаков революционной ситуации: верхи не могут управлять по-старому, а низы не хотят по-старому жить. И пока он никуда не делся, этот кризис.

Путь реформ в нынешней ситуации – сплошное минное поле, где каждый неверный шаг может привести к социальному взрыву. Но эволюцию революции они с Василием и Вадимом предпочли вполне осознанно: непозволительно высокую цену страна заплатит за «рассечение Гордиева узла», а смотреть на весь этот кошмар собственными глазами нет ни малейшего желания.

К сожалению, на политическом фронте от него сегодня мало что зависит. Это вам не флотские дела, порулить которыми изрядно трухнувший Николай дал ему практически безропотно. Тут первая скрипка у царя. Ну, может, Вадик с Василием подсуфлерят. Если он им дозволит, конечно. Верно подметил Василий: герой-победитель здесь сегодня один – Николай. И решать все будет он.

А лично ему, адмиралу Рудневу, третьего дни, как И. Д. начальника МТК, на залитом кровью линолеуме боевой рубки «Громобоя» под снарядами броненосцев Того было и проще, и спокойнее, чем на столичных паркетах. В Питере его ждет неизбежный клинч с царевым дядюшкой, генерал-адмиралом. И с его блюдолизами. А это что-то с чем-то…

Петрович тяжко вздохнул, кутаясь в плед и за раздумьями о целях и перспективах своей будущей «райской жизни, не включая госдачу и машину», не заметил, как дверь в коридор бесшумно приоткрылась и, аккуратно ступая по ковру, в салон вошел невысокий, ладно сложенный человек в черной тужурке с погонами каперанга на плечах и свитским аксельбантом.

* * *

– Добрый день. Я не помешал, Всеволод Федорович? Сидите, сидите! Как вы себя чувствуете? Получше уже?

– Здравия желаю, ваше величество. Физически, слава богу, полегчало. И то три дня влежку пролежал, врачи пугали, что сердчишко не юное. И контузия некстати. А вот с самочувствием душевным – ужасно. От стыда сгораю. Как я мог так опростоволоситься?

– Ну, полно вам кручиниться. Случилась авария, – улыбнулся Николай. – Миловала Царица Небесная, никого пули не зацепили. Значит, мало грешили для посланца свыше.

– Да уж. Пули-то не зацепили, а вот…

– О чем это вы? Если только… Но герр Тирпиц утверждает, что сам случайно наткнулся на раскрытую дверь в вагоне. Мы все ему сочувствуем. Однако, во-первых, синяк – вовсе не рана, пройдет быстро. А во-вторых, в дальнем пути и не такие досадности случаются. В детстве мне даже крушение пережить довелось. Так что эту станцию мы проехали. Забудьте.

– Спасибо, государь. Вы на минутку проведать меня заглянули, или выдалось время, когда мы можем наконец спокойно переговорить?

– Да, дорогой мой Всеволод Федорович, пора, пора нам познакомиться поближе, и время есть, и вы, я вижу, вполне уже оправились. Вот только… – Николай слегка покручивал правый ус, что говорило о некотором напряжении или внутреннем дискомфорте. – Только не знаю даже, с чего начать. Так долго ожидал этого разговора, знакомства нормального, а все какая-то суета, спешка…

– Начинайте с начала, – усмехнулся Петрович, – Сейчас-то что уж волноваться? Война, слава богу, позади. Завершили мы ее как должно, я надеюсь. Пусть кто-то и недоволен, что, мол, мало мы с косоглазых взяли, но ведь верно сказано: бери лишь то, что способен удержать. Англичане с американцами не встряли, как представляется, во многом благодаря вашему решению проявить великодушную умеренность при заключении мира. И время у нас какое-никакое, а есть. Достаточное, чтобы все обсудить, погонять расклады в преддверии второго раунда, как говорится. А дальше вы решите, каким путем идем. И по флоту, и вообще…

– Вот-вот. И вообще. Я тоже считаю, что продолжение будет. Ясно, что ни британцы, ни янки, ни французы таким итогом войны не удовлетворены… Вот только начать нам придется не с этого. Хотите новость, которой здесь только с вами могу поделиться?

– Конечно, государь.

– Позавчера небезызвестный вам господин инженер-механик Лейков, выкупив билет до Гельсингфорса, опоил свою охрану водкой с шампанским и вознамерился покинуть пределы России. По информации Сергея Васильевича Зубатова из утренней его шифротелеграммы, этот господин намеревался инкогнито отбыть в Североамериканские Штаты в компании с агентом мистера Вестингауза, который ожидал его в порту со всеми документами и билетом на лайнер Гамбургской линии. И если бы не одна его новая знакомая, по доброму совету Дурново, кроме всего прочего, за господином Лейковым зорко приглядывавшая… Да еще перлюстрация его переписки, часть которой он вел через ее ящик, скорее всего, мы бы его остановить не смогли… Как вам такое известьице? Почему молчите?

– Что тут скажешь? Прямо как обухом по голове…

– Образно, Всеволод Федорович. Вот и сам я испытал нечто подобное… – Николай в задумчивости прикрыл глаза. – И что досадно: все условия для работы, неограниченный кредит на приобретение оборудования, приборов и тому подобного и у нас, и за рубежом. Мало? Так ты скажи! А впереди – свободная дорога, хоть академиком становись…

– Стало быть, посчитал господин Фридлендер, что свободы ему здесь маловато. А может, и денег… С этим народом надо ухо держать востро.

– Вы думаете? Так ведь Михаил утверждает, что он немец.

– Может, и немец. Только тогда, скорей бы, в фатерлянд и рванул.

– Пожалуй, не соглашусь. Он же, как и вы трое, знает печальную судьбу Германии в вашем… э… будущем времени. И как человек практичный, все рассудил и решил, что такой вариант слишком рискован.

– Ага. А самый, значит, рискованный – остаться с Россией… Ух… падла!

– Не стоит так горячиться, Всеволод Федорович. Слава богу, большой проблемы не возникло. Но, надеюсь, вы понимаете, что, в отличие от вас троих, вполне доказавших и свою преданность – Родине, и готовность служить мне как ее императору, в ближний круг этот человек входить не сможет?

– Ну, мы-то с Василием его, откровенно говоря, ко всем нашим обсуждениям и там, на Дальнем Востоке, не допускали. Сомнение было…

– Знаете, что он сам поведал на предмет попытки своей ретирады? Оказывается, он так боится Балка, что думал о том, что тот или заставит его впредь всю жизнь работать в тюремной камере, или попросту убьет. И даже если повезет, то потом с ним сведет счеты Михаил Лаврентьевич, так как спасти его отца, создав у нас машину для перемещения по времени, шансов нет, не позволяет техника. Все сложные электрические детали, из которых ее можно будет сделать, по его оценке, предстоит десятилетия создавать. А учитывая исторический опыт России, он считает, что сами мы с этим не справимся. Однако, как я понимаю, господин Лейков или для подъема своей значимости, или еще зачем-то поддерживал у Банщикова эту несбыточную надежду… Жаль, конечно, но профессора Перекошина мы здесь не увидим.

– Вот ведь гадость бздливая…

– Эмоции сейчас, увы, не помогут. Жаль, но получается, что умная и нужная нам голова досталась человеку трусоватому и нечестному. Это печально. Как считаете, что теперь делать с ним? – вздохнул Николай.

– В шарагу его, и всего делов. Пусть считает, что предчувствие его не обмануло. Нам что? Разбираться теперь, просто он струсил или осознанно к янки рванул, чтобы дать им все научные и технологические преимущества для захвата власти над миром? А смысл?

– Шарага… Это, как я понял из объяснений Михаила, лаборатория-тюрьма?

– Ну да.

– Хм. Давайте еще подумаем все-таки… Тем более он пока еще на излечении.

– Подстрелили? Или Васеньке на кулак упал?

– Да нет, обморок от испуга. И ударился головой об острый камень.

– Какие мы нежные, блин… Но мне-то на кулак он точно упадет. Раза три.

– Эх, Всеволод Федорович… А может быть, хватит нам о грустном?

– Предлагаете об очень грустном? – невесело пошутил Петрович. – И какое у вас к нам теперь, после всех этих антраша, доверие? Один старый молодой дурень напивается вусмерть с представителем державы вероятного противника, ибо кто поймет, что там у этих немцев на уме? И Бог знает что ему выбалтывает. Другой вообще подонок, дезертирует с поля боя. И даже не в тыл, к бабе под юбку, а прямиком к врагу.

– Все! Довольно. Словами делу не поможешь. Будем разруливать, как Миша любит говорить. – Николай с улыбкой положил свою руку поверх сжатого кулака Петровича. – Я никаких претензий к вам не имею. Да и не вправе на них после всего вами сделанного за год…

Что же касается господина Лейкова, откровенно говоря, я более вашего вижу поводы для снисхождения. Ведь если вы втроем оказались здесь по чьему-то умыслу, которым, бесспорно, руководила Высшая воля, то его-то явление – это уже акт вынужденный, причем сознательный с его стороны. Бегство от гибели. Но куда? На войну? Согласитесь, при такой логике все наши ратные бури и внутренние катаклизмы для него вряд ли привлекательны. Это не его схватка. И не забывайте, в конце концов, даже на одиннадцать апостолов нашелся двенадцатый… Давайте по чайку, а потом продолжим. Пирожных хотите?

И тут Петрович внезапно почувствовал лютый, зверский голод. Организм наконец окончательно преодолел последствия алкогольного отравления.

Глава 3

Дорожные споры – последнее дело?

Великий Сибирский путь. Март 1905 года

– Почему именно немцы, вы спрашиваете? – Петрович неторопливо подлил себе кипяток в опустевшую чашку. – Здесь есть несколько веских причин. Что касается нюансов политики, резонов поступков государственных деятелей и разного такого прочего, пожалуй, я куда худший советчик, чем Василий и Вадик… Михаил то есть. Но некоторые моменты даже мне очевидны и ходом истории вполне доказаны. Если не возражаете, изложу их поподробнее.

Первое. Равноправного союза с англосаксами у России быть не может. В принципе. Никогда… Или, во всяком случае, в обозримом будущем. Именно с них, с их мировосприятия, князь Бисмарк срисовал свою формулу «В любом политическом союзе один из союзников – наездник, а другой – его скаковая лошадь». Сами англичане высказались конкретнее: «У Британии нет постоянных друзей или врагов, у нее есть лишь постоянные интересы». Смысл этого утверждения прост: для бриттов все остальные двуногие – человеческие существа второго сорта. Независимо от цвета кожи, веры или языка. Их можно и должно использовать во благо себе.

– Ну, это для нас не откровение. Английский эгоизм давно притча во языцех.

– Но согласитесь, государь, что такой взгляд на прочих себе подобных скорее подходит для ортодоксального иудея с его талмудной богоизбранностью и определенным ею отношением к гоям-иноверцам, чем для христианина, пусть даже и протестанта?

– Англиканство, Всеволод Федорович, это нечто особенное. Но соглашусь, что есть там моменты, которые сложно увязать с пониманием морали и человечности.

– Вот-вот. И пока во главе прочих держав стоят люди, исповедующие принципы и мораль, им трудно буквально следовать таким формулам. В этом заключается их слабость при столкновении с бездушной машиной, которая действует, исходя из этих постулатов. Причем личность, формально ею управляющая, имеет не большее значение, чем ее фотография на стене. Реальная власть у группы субъектов, всегда находящихся в тени. Стоящих за троном, так сказать.

Британия сегодня, САСШ завтра суть такие машины. Во главе их интересов стоит тотальная, всемирная власть, какой бы мишурной, газетной риторикой эта цель не прикрывалась. А главный механизм ее достижения – морская мощь, дающая монополию глобальной торговли и утверждающая их интересы на любом побережье. Конечная форма реализации такой власти – контроль над мировыми финансами. И ничто иное. Они же – финансы – смазка механизма.

С этим моментом прямо связано и второе: с тех самых пор, как благодаря жадности британской аристократии несколько семейств иудеев-ростовщиков ухитрились в Лондоне не просто выплыть на самый верх, но даже породниться с сэрами-пэрами, смазки этой у англосаксов в достатке. Даже в избытке. Все эти новоявленные джентльмены, привыкшие жить без родины, давно уже не смотрят на такие мелочи, как границы, союзы и подобные формальные пустяки. Зато виртуозно используют в своих интересах местных имперцев-идеалистов из числа приютивших их аборигенов, типа Родса, Керзона, которые в своей наивности просто не в силах понять, что сейчас за их спиной Британскую империю цинично хоронят, уже определив будущей мировой столицей капитала Нью-Йорк.

Какой смысл в колониях, протекторатах и всех прочих формах прямого закабаления, если достаточно подмять, подчинить своим интересам финансовую систему другой страны? И уже не важно, кто там сидит на троне или толкает громкие речи в парламенте… Увы, в отношении России во время пребывания фон Витте в Минфине, господа парижский и лондонский Ротшильды с их местными подельниками этим-то как раз и занимались. И преуспели здесь больше, нежели в отношении Германии. Два серьезных экономических кризиса немцы прошли, так и не проглотив «золотую» блесну Сити, в чем есть и личная заслуга кайзера, и бисмарковского германского законодательства. Благодаря им даже немецкие банкиры-евреи в большинстве своем пока еще патриоты фатерлянда.

Конечно, Вильгельм II Гогенцоллерн отличается от Бисмарка во многом. И порой не в лучшую для России сторону. Но в главном их различие нам на руку. Германский император, ваш дядя и кузен, человек слова и чести. Пока еще, во всяком случае… Сейчас он не чувствует себя, простите ваше величество, в роли раненой крысы, окончательно загнанной в угол и готовой бросаться на всех, лишь бы подороже продать свою жизнь. А ведь именно это готовят ему англосаксы, упорно пытаясь сколотить Антанту с нашим участием. Окружают загонщиками их главного врага, дерзнувшего бросить открытый вызов британскому морскому всевластию.

Третье. Бытует мнение, что Англия – это кит, а Россия – медведь. Им-де всерьез драться не за что и не с руки. Это очень большая ошибка. Интересы океанской империи, каковую построили англосаксы, лежат именно на нашем континенте, где и сосредоточено большинство богатств мира, как материальных, так и человеческих. Регулярные раздоры, конфликты и войны на этом пространстве, не позволяющие его странам опередить островитян в развитии, постоянная нужда континенталов во фрахте, в заемных деньгах для этих войн, как и для восстановления регулярного разора, – вот она, основа благоденствия господ атлантистов.

И пока они в силах, будут из кожи вон лезть для организации в Евразии очередной бойни, ибо появление на материке государства-гегемона или союза нескольких сил, к такому гегемону де факто приравненного, угрожает существованию их паразитической империи и планам тотального мирового господства, поскольку ресурсов континента достаточно, чтобы быстро разрушить их главный силовой инструмент – морскую мощь. А без контроля над морской торговлей благоденствие атлантистов обречено. Поэтому «англичанка» гадила, гадит и будет гадить как нам, так и немцам.

Четвертое. В той, в моей истории англо-американцам и их придворным кукловодам удалось в течение двадцатого века дважды стравить нас с рейхом. В результате – десятки миллионов смертей. Увы, в этих войнах мы потеряли намного больше, чем германцы. Были и чудовищные злодеяния, и даже попытка уморить голодом все население Петербурга. И был наш ответ, когда в степях Поволжья у Царицына от голода и холода вымерла практически целиком полумиллионная армия немцев. Только, несмотря на все это, ни у нас, ни у них не выработалось стойкой, врожденной взаимной ненависти. Что говорит о том, что между Россией и Германией не было и нет непримиримых противоречий. И получается, что Петр и Екатерина были правы в немецком вопросе. Может быть, поэтому также они – Великие.

И наконец, пятое. Нравится это нам, великороссам, или нет, но очень во многом технический и научный прогресс России невозможен без германского участия. Приведу лишь один пример, для меня наиболее близкий и понятный. Это школа подводного кораблестроения. Без немецкого влияния в 1930-е годы, без их наследства после Второй мировой войны в пятидесятые мы не смогли бы создать того воистину могучего подводного флота, который к концу двадцатого века стал важнейшим фактором мировой стабильности. Он не позволил янки, бриттам и их союзникам начать против нас войну даже в момент, когда Россия оказалась в крайне затруднительном, почти беспомощном положении…

– Миша уже рассказывал мне о том безумии, что едва не погубило у вас русскую державу. Я много думал об этом. Семена бунтарства в народе вызревают постоянно, к сожалению. Но не зря сказано: если Господь желает кого-то покарать, он лишает его разума. И я бы добавил еще: а душу – веры и смысла существования. У вас там святая Церковь изгонялась, рушились храмы, людей истинно воцерковленных было крайне мало. Вот вам и закономерный результат.

– Но сейчас Россия тоже, как говорится, беременна революцией. Только причины этого разве в вопросах церкви и веры, государь? Земельный вопрос, еврейский, рабочий; кризис системы государственного управления, прямо вытекающий из катастрофического недостатка грамотных, профессиональных кадров, порождающий хроническое отставание от держав-конкурентов. И на каком тут месте стоит религия, простите?

– В самую первую голову! – Во взгляде Николая полыхнуло пламя истовой убежденности. – «Возлюби ближнего своего как самого себя», так учит Спаситель. От забвения сей заповеди идут все несправедливости. Силой в счастье не загонишь, любезный Всеволод Федорович. Вы вот попытались, а в итоге все затрещало по швам и рухнуло. Верить надобно в Бога, в Высшую справедливость и смысл, а не в абстрактное всеобщее равенство.

У нас же проблемы с церковью иного рода. Как мне сегодня представляется, во многом правы те, кто предлагает ввести патриаршество и государственное управление церковью прекратить или существенно ослабить. Не столько управление, сколько ее обеспечение. Дурно, если молодой человек идет учиться в семинарию единственно с надеждой на свое будущее, безусловно, доходное место. Гарантированное. И таких, увы, много. Отсюда определенное падение авторитета церкви, явление проходимцев вроде того же Георгия Аполлоновича.

Но, извините, я отвлек вас. Хотя по поводу германцев вообще и в частности моего кузена не волнуйтесь, убеждать меня в очевидном смысла нет. С немцами мы поладим, что бы ни кричали господа газетчики. Не спорю, проблем тут много, как и опасностей, но получать в будущем такие «подарочки» от якобы союзников, которые уготованы были бы нам англичанами и их друзьями, мы не собираемся.

– Слава богу!

– Воистину так. Ведь с вашим чудесным здесь появлением, после всего, что мне поведал Михаил, как пелена с глаз упала. И хотя видится, что для вас лично вопросы Высших предначертаний на должно высоком месте не стоят… пока… – Николай сделал акцент на последнем слове, – богоугодные дела ратные свершали вы с чистым сердцем и во славу православной России. Представляю, на что вы будете способны с истинной верою в душе. Да, кстати… Всеволод Федорович, а вы уже выбрали себе духовника?

* * *

– Так, говорите, подводный флот. И с опорой на германскую инженерию… А почему, позвольте поинтересоваться? Не вы ли сами в начале войны столь категорично потребовали не заключать контрактов с Круппом и Холландом? Возможно, сейчас самое время вернуться к этому? И не вы ли категорично протестовали против идеи Верховского и Скрыдлова о переброске во Владивосток всех наших имевшихся подводных миноносцев по железной дороге? Только ли по причине больших надежд на торпедные катера и из-за нежелания забивать железную дорогу еще и лодочными транспортерами? Или все-таки дело было в плохих характеристиках самих подлодок?

– Можно по-еврейски ответить, ваше величество? Вопросом на вопрос? Вам как рассказывать? Только про то, что вас заинтересовало, или с самого начала? Подробно или покороче? Как-никак, а речь о столетнем развитии флота.

– Хм… А мне Михаил рассказывал, что вы – русский, – рассмеялся Николай.

– Конечно. Там был русак чистопородный, правда, с примесью ханской касимовской крови, но кашу маслом не испортишь. Разве это что-то меняет?

– Смеетесь? Вы думаете, мне сейчас легко перекладывать руль в сторону Германии? Ведь тут же поднимется в продажных газетенках визг и гвалт. И если бы только в них…

– Про царя германских кровей и про его царицу немку?

– Разве не логично? Думаете, господа французы и их друзья на такое не способны?

– Обязательно начнут поносить. Только вам-то что с того, ваше величество? Вы в своем праве и правоте. А с моей точки зрения, это вполне законный повод для того, чтобы Зубатов господами газетчиками занялся предметно. У Плеве с этим как-то не очень. Но корень вашей тревоги, он ведь глубже зарыт, не так ли? Национальный вопрос в России давно уже принял уродливые формы. С одной стороны, простите, просто дурость вроде насильственной русификации, с другой – недальновидность: длительное сохранение всех этих Польш-Финляндий в виде обособленных национальных анклавов.

То же и по еврейской теме, раз уж мы это затронули. Слава богу, что вы решились отменить дискриминационные законы в их отношении. Собственно говоря, есть лишь два пути для ликвидации главной революционной закваски, баламутящей все общество: или признание их равноправия, или тотальное выселение. Причем второй вариант в скором будущем нам непременно аукнулся бы их непримиримой враждой в мировом масштабе. Оно нам надо? Нравятся они нам, не нравятся – второй вопрос. Если живем под одной крышей, то с пониманием того, что взаимопомощь гораздо лучше скандалов на кухне. Деятельность клана мировых финансистов и прикормленных ими масонских лож не может являться ярлыком или каиновой печатью для всего еврейского народа.

– Пусть благодарят Бога. И вас с Мишей. Вы меня в сем убедили, – холодно произнес Николай с расстановкой. – Да, проблему надо снимать. Но буду откровенен: решение я принял после того, как осмыслил с вашей помощью роль САСШ для развития России. Указ будет после нашего возвращения. Хотя, возможно, второй путь был бы проще… И вернемся уже к флоту. Излагайте так, как вам будет удобнее.

* * *

– В нашей истории за столетие, с этого года считая, в мировом военном кораблестроении и, соответственно, в доктринах применения флотов произошли пять революционных скачков, заставившие все без исключения морские державы серьезно скорректировать ассортимент и вес корабельного состава. Имея их в уме, можно не только оптимизировать типы и качества наших кораблей, но и существенно сэкономить, не влезая в тупиковые ветви.

Кратко о каждом из этих революционных изменений. Первое целиком и полностью на совести англичан. Это уже известный вам, ваше величество, корабль «Дредноут». С его появлением все морские державы втянутся в лихорадочную «дредноутную» гонку, поскольку все их наличные броненосцы разом устареют. Чисто внешне мы должны выглядеть как все, но главный упор необходимо сделать на том, что поможет нам эти самые дредноуты успешно топить. Это – морское подводное оружие: мины якорные и донные, но в особенности – торпеды. Согласитесь, что все нынешние «уайтхеды» выглядят детскими игрушками в сравнении с «рыбкой», несущей в себе полтонны взрывчатки и проносящейся больше десяти миль на скорости в сорок с лишним узлов.

Второе породили немцы. Через десять лет в нашем мире. В ответ на подавляющий численный перевес английских дредноутов над германскими они начали массово строить подводные лодки, которым удалось морской блокадой поставить Альбион на грань голода и поражения в войне. Сейчас мы можем перехватить у Тирпица этот приз.

Важно лишь самим не спровоцировать в Германии ускоренного развития подводного кораблестроения, что в нашей истории сделали именно русские заказом трех субмарин конструкции Эквиллея у Круппа. Нам пока и того, что Джек Фишер всерьез подлодками заинтересовался, хватит для геморроя. Хорошо бы продумать пару диверсий там, кстати. Чтоб выглядело натурально, а в случае чего можно было бы на ирландцев свалить.

– Вот так вот, в мирное время? Вы меня откровенно пугаете.

– С волками жить, по-волчьи выть, ваше величество. Грех на свою душу возьму…

Третью революцию в военно-морском деле совершили японцы. До этого еще больше трех десятилетий. В тот день их палубные самолеты с бомбами и торпедами, взлетев с шести кораблей-авианосцев, буквально за несколько часов перетопили и повредили в Пёрл-Харборе все дредноуты американского тихоокеанского флота. Прямо в базе. Линкор окончательно уступил место авианосцу в качестве главной ударной силы на море.

На этом направлении мы обязаны перехватить инициативу. Причем во главу угла нужно ставить даже не сами корабли, а их оружие – самолеты. Главных ноу-хау тут три: их аэродинамические схемы, профиль крыла, плюс мощные и легкие моторы. Именно для работы над ними нам нужны Луцкий, братья Риоты, Майбахи. Вся затеянная нами эпопея с торпедными и гоночными катерами – это мощный базовый вклад именно в авиационное двигателестроение. Кстати, развитие производства автомобилей имеет тот же вектор, это массовая подготовка специалистов для двигателестроения в первую очередь. Не зря же в нашей истории войны двадцатого столетия именуются «битвами моторов».

Четвертая революция в военном кораблестроении была совершена американцами. Кстати, именно она наиболее показательна в том плане, что для англосаксов военный флот – главный инструмент для покорения мира. Вы ведь знаете, что такое ракета? Как она используется в военном деле? Еще семьдесят лет назад генерал Шильдер предлагал вооружить ракетами свою подводную лодку.

– Конечно. Это изобретение древних китайцев. Только точность слабовата…

– Прекрасно. Тогда представьте себе ракету, которая, взлетев по параболической дуге, способна попасть в цель размером с футбольное поле, расположенную на расстоянии… нескольких тысяч километров от точки ее взлета! И несет такая ракета не заряд пороха или пикринки. Ее начинка, построенная на использовании внутриатомных сил, способна мгновенно спалить целый город с сотнями тысяч жителей. И представьте себе, что таких ракет шестнадцать. И взлетают они из-под воды с одной подводной лодки, которая сама при этом может обойти в глубинах океанов весь земной шар со скоростью миноносца, ни разу при этом не всплыв на поверхность моря, благодаря машинам, использующим для выработки пара котлы, в которых работает то же атомное топливо, что и во взрывчатке ракет. Практически неиссякаемый источник огромной энергии…

– Боже… Какой ужас. Но ведь этим же можно сжечь весь мир! Это апокалипсис…

– Или заставить мир бояться. Безропотно слушаться и исправно платить дань. Они назвали этот подводный крейсер «Джордж Вашингтон». И начали с 1960 года строить таких монстров десятками, с гордостью величая их «убийцами городов».

– И что же мы? То есть вы, Союз русских республик?

– Мы ответили им тем же. И угроза взаимного уничтожения парадоксальным образом привела к тому, что СССР не подчинился американскому диктату, а янки ничего не могли с этим поделать. Но на морях и даже у наших берегов они по-прежнему доминировали благодаря флоту громадных авианосцев, на которые у нас попросту не хватало денег.

И вот, занимаясь поисками относительно дешевого асимметричного ответа, в конце 1970-х наши ученые и инженеры совершили пятую революцию в военно-морском деле. Они создали сравнительно небольшие неатомные подлодки, настолько малошумные, что для американского флота обнаружить их стало крайне проблематично. Вооруженные мощными торпедами и дальнобойными самонаводящимися ракетами, стартующими из торпедных аппаратов, они могли топить подводные атомоходы, стоящие в десятки раз больше их. И даже самый громадный стотысячетонный атомный авианосец, стоящий вместе с десятками своих самолетов в сотню раз дороже такой подлодки! Массовая постройка этих недорогих, но смертоносных подводных лодок позволила нам отодвинуть авианосные эскадры янки от наших берегов дальше в океан…

– Замечательно. Но что нам теперь со всем этим… э… атомным оружием и котлами делать прикажете?

– Нам? Ничего. Ведь мы с вами, государь, до торжества «всеобщего уравнителя» не доживем, скорее всего. Такие научные и технологические проблемы даже лет за двадцать-тридцать вряд ли разрешить. Но привести Россию к этому моменту в тех границах и с тем уровнем развития, которых реально, а значит нужно, достичь, – это совсем другое дело.

– Да? Но если мы поможем германцам стать лидерами Европы, они не сомнут нас до этого времени? Дружба дружбой, а численность населения и промышленная мощь всей экономики запада Старого Света… Случись что, можем не устоять. И кто там еще после Вильгельма придет? Если бы знать…

– Вероятно, господа англосаксы попытаются обнулить наши достижения не позже двадцатого года, когда у Тирпица будет завершена его кораблестроительная программа. Скорее всего, раньше. И если война пройдет и завершится по нашему сценарию, немцы будут лет десять зализывать раны и года так до 1940-го переваривать свою добычу. Она обещает быть весьма крупной. Появление у нас к тому времени бомбы, что вполне реально, тему нашей с ними войны отодвинет в область рассуждений постояльцев психбольницы.

Нам же сейчас важно уяснить главное: линкор на море – панацея временная, лишь до появления хороших подлодок, самолетов и кораблей – их носителей.

– И тем не менее, Всеволод Федорович, вы предлагаете нам эти линкоры и дальше закладывать? «Как у всех». При том что они баснословно дороги. В чем логика?

– Надо строить. Ведь их участие в сражениях с англичанами (к примеру, в составе объединенного флота) может стать нашим главным взносом в русско-германский союз. А кроме того, сегодня они – главный двигатель прогресса в кораблестроении.

Заманчиво уйти от столь значительных трат, но ничего не поделаешь, создавать свои линкоры надо. Хотя бы для того, чтобы англосаксы и немцы их, родимых, побольше строили. И, глядя друг на друга, меньше тратили на армии и задумывались о наших экспериментах с подлодками, торпедами, самолетами и радиотехникой. Меньше знаешь – лучше спишь.

Кстати, как я уже вам докладывал, государь, в особой записке летом, строить новые линейные корабли надо будет с соблюдением двух важнейших условий. Первое. Чтобы их конструкция и размеры позволили при осуществлении ограниченной модернизации, лет через десять, дать им возможность на равных сражаться с более молодыми кораблями. Про поэтапный рост калибров я вам все тоже расписал. Так что, даже 406 миллиметров – это вполне реально.

– Да, я помню. Но при этом вы считаете для нас достаточным калибр на два дюйма меньше. Тут я с вашей логикой согласен: нельзя приносить другие свойства корабля в ущерб одной только его артиллерийской мощи.

– Спасибо. Тем более что тяжелый четырна-дцатидюймовый снаряд, выпущенный из пушки в пятьдесят с лишним калибров, – инструмент более чем достаточный.

Кстати, не забудьте второе, менее важное условие. Наши вероятные противники не должны представлять себе, как именно будут выглядеть наши первые дредноуты после их модернизации. Для чего желательно, чтобы даже непосредственные их разработчики об этом не догадывались. Тут нам нужен пригляд знающего человека…

– Поэтому вы, любезный Всеволод Федорович, и возглавите МТК. Или вам нужен кто-то еще, кого можно будет посвятить в эти ваши замыслы?

– Да. Трое.

– Кто же именно?

– Бубнов, Костенко и Гаврилов.

– Костенко?.. А вы в курсе ли, что относительно него есть информация по ведомству фон Плеве? Не рискованно допускать такого человека к секретам подобного уровня?

– Про то, что имеет связь с эсэрами? Знаю. Но это совершенно не меняет сути дела: из него вырастет наш блистательный инженер-кораблестроитель.

– Ну что же, не возражаю. Будем считать, что они в вашем полном распоряжении.

– Спасибо, государь.

– По подводным лодкам, как я понимаю, вы тоже хотите тщательно засекретить все?

– Все никак не получится. Да и нет смысла. Но некоторые технические моменты их конструкции и вооружения, как и, на первый взгляд, незаметные особенности проектов новых субмарин, приспособленных к посекционному крупносерийному производству и транспортировке построенных лодок по внутренним водным путям, – обязательно. И тут у меня будет еще одно кадровое предложение. Неожиданное, но перспективное.

– Слушаю вас.

– Сейчас в Штатах Джон Холланд разругался вдрызг со своим компаньоном Исааком Райсе. Первопричина их склоки – продажа этим евреем патента на подлодки Холланда вашему хорошему знакомому Базилю Захарофу. Для Виккерса, естественно. Ирландец, ненавидящий англичан до мозга костей, попытается отыграть дело назад. А в итоге его вышвырнут из бизнеса чуть ли не в чем мама родила.

– Помню. Я прочел вашу записку. Вы предлагаете поступить с этим фенеем, как с Дизелем и Майбахами?

– Именно! И желательно с этим не затягивать. Причем что-то мне подсказывает, что и в организации ирландского сопротивления на исторической родине польза от него будет весьма ощутимая.

– Ну что же. Принимается. Конечно, влетают нам в копеечку все эти переманивания иностранцев, но… Кутить – так кутить! Как Миша поговаривает… – Николай негромко рассмеялся, подливая себе еще кипятку, после чего не торопясь отхлебнул маленький глоточек и вдруг ожег взглядом. – Значит, говорите, «великий уравнитель»? Про все, что связано с этим атомным оружием, давайте обязательно отдельно перетолкуем. Причем лучше, чтобы вы были у меня все вчетвером. Да, и господин Лейков тоже. Ничего не поделаешь, ведь к науке из вас, как я понимаю, только он один имел прямое отношение. Без него нам тут никак не обойтись. Как я понял, подготовку к этому проекту нужно вести десятилетия. Значит, начинать надо уже завтра…

Но извините, Всеволод Федорович, я уловил в ваших словах одно противоречие. Вы сказали, что появление такого оружия дает одной стране огромное преимущество. Это понятно. Но из ваших же следующих объяснений следует, что появление его у нас не отменило попыток американцев давить на Россию военным путем. Ну, этими… вашими авианосцами. Почему? Разве сложно было державам в таких условиях договориться о всеобщем мире на Земле? И не тратить, если я верно вас понимаю, астрономические суммы на такие флоты?

– Американцы упорно пытались найти способы нейтрализации нашего ядерного щита. Искали варианты его уничтожения первым ударом до того, как наши ракеты смогут взлететь. И, кроме того, мой государь, вы ведь понимаете, что капиталистам военное производство чрезвычайно выгодно. Это в социалистической республике с плановым хозяйством для отказа от вооружений достаточно решения руководства. В республике капиталистической такое исключено в принципе. Так что, увы, но на оборонку и все, что с ней связано, придется тратиться даже нашим правнукам.

– Жаль. Я надеялся, что все-таки есть средство заставить людей жить в мире. Увы, силен враг рода человеческого. Очень силен… Что же получается? Отказаться от поиска изощренных способов братоубийственного самоуничтожения способна либо самодержавная власть, либо социалистическая? Та, где господа капиталисты к ней не допущены?

– Получается, так, ваше величество. Я, кстати, об этом очевидном моменте не думал, откровенно говоря. Хотя, конечно, для самодержавия это верно при условии, что на троне человек ответственный, вроде вас, а не деятель типа Тамерлана или Бонапарта.

– Логично… – Николай замолчал, неподвижно глядя куда-то в белое пространство за окном. Понимая его чувства, Петрович тоже притих, прихлебывая подостывший чаек…

– Ну-с, пирожные с пирожками мы одолели. Смотритесь вы уже вполне сносно. К ужину непременно буду вас ждать у меня. Придете, любезный Всеволод Федорович? – оторвавшись наконец от метели, вьющейся за стеклом, и своих невеселых мыслей, как бы подытоживая их беседу, спросил Николай.

– Конечно, ваше величество. Нормально заправиться не помешает. Но, простите, еще вопрос. О военных тратах. И об экономии. Государь, вы пока мне ничего не ответили по предложению о сокращении флота и продаже за рубеж нескольких больших кораблей, чье устаревание и уценка в разы станет очевидной уже через год-полтора.

– Вот давайте за ужином это все и обсудим. Будут с нами еще Дубасов, Александр Михайлович, Бирилев, Ломен и Нилов. Григоровича приглашу, если врачи его отпустят. Я им всем вашу записку на сей счет прочесть дал. А попутно неплохо бы разобраться, какие корабли и когда будем возвращать с Дальнего Востока, куда именно, где ремонтировать. В общем, поговорим, посоветуемся, – закончил Николай, поднимаясь из своего кресла и протягивая Петровичу руку. – До вечера.

* * *

Пройдя через оба императорских вагона, спальный и салонный, Петрович перед межтамбурными дверями вагона-столовой нос к носу столкнулся с генерал-адъютантом Фредериксом. Барон был, как всегда, отутюжен и накрахмален, на сапоги – хоть как в зеркало смотрись, в руке – тросточка. Старый служака до сих пор прихрамывал, то давали себя знать последствия «шрапнельного водосвятия» в январе. В его годы и давним ранам положено беспокоить, а тут меньше двух месяцев, как зарубцевалась дырка в бедре. Но с юных лет бравый, осанистый кавалерист бодрился и не показывал виду, что его что-то беспокоит по части самочувствия.

– Доброго вам вечера, любезный Всеволод Федорович. Рад видеть вас во здравии, – с легким, благородным поклоном пожал руку Руднева барон.

– Спасибо. И вам здравствовать, многоуважаемый Владимир Борисович.

– Я уж решил лично доковылять, вас проведать. Не взыщите, думал, что после таких дел вы еще не вполне в силах к ужину пожаловать. Это надо же было всех так напугать! – За участливым тоном и кротким взглядом министра Двора и начальника Императорской походной Главной квартиры проскальзывал деликатно скрываемый, беззлобный сарказм.

– Владимир Борисович, бес попутал. Примите еще раз глубочайшие мои извинения. Перед государем я уже покаялся.

– Полно, милостивый государь. Я что? Много разного уже повидал на этом свете, да и на прицел к вам не попал, охранила Заступница… – Фредерикс негромко рассмеялся. – Меня вам удивить не удалось. А вот Федор Васильевич Дубасов на вас здорово осерчал. Это у вашего одра только таким спокойным адмирал был, чтоб не навредить, Боже упаси. Ну а уж коли вы на ногах… Теперь уж, мой дорогой, потерпите. Отдраить он вас крепко собирается.

– Господи, сколько же мне теперь это дело пьяное поминать будут?.. – простонал в сердцах Петрович.

– Сколько? О том точно только Господь ведает. Но по праздникам – это завсегда-с!.. Шучу! Шучу… – рассмеялся явно довольный своим чувством юмора Фредерикс. – Ну-с, не буду мешать вашей вечере, государь сегодня почему-то только моряков собирает.

С этими словами барон звякнул шпорами и с достоинством откланялся, а Петрович, перекрестившись для храбрости, двинулся навстречу неизбежному. Или на званый ужин, или на плановую раздачу слонов…

При его появлении в тамбуре двое вытянувшихся по стойке смирно казаков конвоя всем своим крестоносно-парадным видом неопровержимо засвидетельствовали: государь император здесь. За дверью слышались оживленные голоса и дружный смех. И хотя Петрович совсем недавно провел в обществе царя пару часов, и расстались они более чем довольные друг другом, на душе котята скреблись. Может быть, это он остался доволен, а что там на душе у самодержца? Не зря же Василий предупреждал, что у царя его внешняя бесконфликтность – штука обманчивая. Передавишь, попадешь не под то настроение, станешь «не комфортен» – и ага!.. Следом за Витте, Дурново и всеми прочими, как это в реале бывало.

Но даже если сам хозяин пока всем удовлетворен, это только полдела. Ведь сейчас предстоит близкое знакомство с людьми, входящими в ближний круг Николая, с теми, с кем ему теперь предстоит работать и общаться. Причем не факт, что условия этой работы будут напоминать его вольницу на крейсере или во Владивостоке, а общение приведет к взаимопониманию. Конечно, в Порт-Артуре он с Макаровым и Моласом сработался и как подчиненный. Обстановка обязывала. Оба они оказались людьми серьезными и ответственными, для них дело было выше личных амбиций или обид. А как-то оно будет сейчас? Со здешней адмиральской братией. С его-то бес-тормозным характером и их свитской гордыней?

«Как будто у Дубасова, формально моего непосредственного начальника, своего гонора меньше. Ага! Как же. А с Бирилевым, тут все еще веселее. Этот деятель прямо мне не подчиняется, но завязано на него будет, как на человека, командующего всем нашим казенным кораблестроением, очень много всего. И при этом глубина его познаний в этом самом кораблестроении на флоте давно служит источником анекдотов. Чего стоит попытка раскачать по его приказу ставший на песчаную банку броненосец посредством перебежек пары сотен матросов с одного борта на другой. У аналогичной толпы тараканов, попытавшихся так раскачать таз с водой, успехов могло бы быть больше. Или резолюция на рапорте с просьбой прислать десяток французских свечей зажигания для требующего ремонта двигателя внутреннего сгорания, гласящая: «довольно будет двадцати фунтов казенных, стеариновых». И вершина умственно-волевой конфигурации, между прочим, в должности морского министра: подпись не глядя в текст под Бьеркским договором! Хорошо хоть, что молодому Костенко он протежирует еще со времен подготовки к уходу на Дальний Восток отряда Беклемишева, а с Бубновым в дальнем родстве вроде. Может, не будет много палок в колеса ставить…»

Отдельную проблему для Петровича представляли два «кота в мешке»: командир гвардейского экипажа контр-адмирал Нилов и флаг-капитан императора вице-адмирал Ломен. Нынче они не просто свитские адмиралы, а адмиралы придворные. Короче говоря, друзья Николая. Они вместе с великим князем Александром Михайловичем и графом Гейденом, ожидающим их сейчас во Владивостоке, де факто составляли неформальный Морской Кабинет государя. Придать им такой статус официально Николай не решился, так как опасался поскандалить с дядей Алексеем, за которого тотчас вступилась бы матушка и большинство прочей многочисленной родни…

И получается, что этот, по сути, абсолютно безответственный кружок по интересам, будучи некой «молодой морской фрондой» генерал-адмиралу и его блюдолизам, вроде Верховского, Скрыдлова, Авелана и Абазы, за Цусиму в нашем мире ответственен не меньше, чем «болярин Зиновий». Не брутальный охотник на бизонов и бонвиван Алексей Александрович, прямо высказавшийся против отправки эскадры Рожественского на погибель, а именно эти люди были там «властителями морских дум» самодержца. И здесь тоже, конечно. Но только до появления в Питере некоего молодого доктора с «Варяга»…

Похожие и по своей роли, и по взаимоотношениям с Николаем, Нилов и Ломен были совершенно разными персонажами как по своим воззрениям, так и по истории своего появления в ближнем круге царя. Ломен вошел в него еще со времен известного Большого путешествия наследника на Дальний Восток. Он командовал крейсером «Память Азова», на котором Николай и находился. Серьезный, тактичный, с окладистой бородой бывалого морского волка, отличающийся трезвыми суждениями о внешней политике и новомодных флотских делах, он сразу понравился цесаревичу.

Поймав ветер фортуны, наполнивший его паруса, каперанг Ломен не преминул воспользоваться счастливо представившейся возможностью пробиться на самый верх благодаря дружбе с сыном Александра III и с легкостью променял палубу крейсера в дальнем море на столичные паркеты и мостики царских яхт в Маркизовой луже.

В 1892 году он, сразу по возвращении «Памяти Азова» в Кронштадт, назначается членом комиссии при библиотеке Морского министерства по военно-морскому делу, где подбирает для заинтересовавшегося флотом наследника разнообразную литературу и карты для его личного пользования. Через пару месяцев он уже заведует военно-морским ученым отделом главного морского штаба. А меньше чем через год Николай Николаевич – флигель-адъютант молодого императора и его флаг-капитан! Тут и орлы на погоны не заставили себя ждать. Сначала – один, а затем и второй…

Столь головокружительной карьеры при дворе никто из наших моряков не делал. До вышеупомянутого Нилова. Константин Дмитриевич, правда, и внешне, и внутренне был полным антиподом гордящегося своей ученостью «академика» Ломена. Хотя ученость эта была у него своеобразной. Ни в кухню большой политики, ни в суть происходящих на флоте эпохальных технических перемен глубоко проникнуть ему не было дано. Вот лишь один характерный образчик рассуждений человека, серьезно влиявшего на «морской» кругозор молодого императора:

«Прежде всего мы должны на Балтийском море иметь минный флот не меньший, чем германский и шведский взятые вместе, так как в случае войны на Балтийском море кроме немцев непременным противником нашим, при всяких политических комбинациях, будут здесь также и шведы.

Если наряду со всеми работами по воссозданию у нас оборонительного флота финансовые средства позволят нам обратиться к постройке больших кораблей, то, пожалуй, можно согласиться на это, но при непременном условии, чтобы суда эти предназначались бы для службы на Тихом океане, где необходимо в особенности воссоздание нашего флота.

Переходя к вопросу о своевременности для нас строительства больших кораблей, я прежде всего считаю необходимым оговорить, что нынешнее время вовсе не представляется каким-то исключительно благоприятным моментом для воссоздания нашей морской силы. Мнение, что “замену поршневых машин турбинными двигателями можно считать столь же коренным переворотом в военно-морском деле, как замену паруса гребным винтом”, я считаю страшно преувеличенным. Переход от паруса к паровому двигателю можно сравнить с изобретением пороха, направившим все военное дело по совершенно новому пути; введение же турбин есть не более как известное усовершенствование, каковым явился, например, переход от гладкого к нарезному оружию. Введением нового двигателя наука судостроения вовсе не может считаться “поколебленной в самых существенных своих началах”.

Необходимость строительства больших судов в целях поддержания наших судостроительных заводов представляется мне сомнительною: – казалось бы, работы для них будет достаточно и на наших достраивающихся судах. Кроме того, значительная часть рабочих может перейти на постройку малых судов, машин и пр., так что, обратившись к постройке судов исключительно оборонительного флота, мы вовсе не обрекаем этим на гибель наших заводов».

Это выдержка из официального документа на высочайшее имя от октября нашего 1906 года. Грамотно, логично, доходчиво. Умно, наконец. Но, Господи Боже, какая же политическая и техническая близорукость! Если не сказать – убожество…

Нилов был моложе Ломена на 14 лет, но, как и он, успел крепко повоевать турка на Дунае в Болгарскую кампанию 1877-го года. В отличие от последнего, науками и глубокими суждениями не утруждаясь, личной храбростью и лихостью он честно заслужил боевого Георгия. Компанейский и разбитной, он не горел тягой к глубоким познаниям в морском деле, зато порученную Богом и начальством лямку тянул добросовестно, представляя собой во многом типичный образчик русского палубного офицера того времени.

Идеальным досугом для него в бурные молодые годы была бутылка и картишки в кают-компании или приличествующем береговом заведении. С дурачествами, кутежом и хулиганством, доходившими порой до полного морального раскрепощения. Причем иногда в духе прусской гвардейской казармы или британского флотского гондека.

На склонности к гульбе и «трюмному бисексуализму» его, еще юного мичмана, и приметил некто князь Мещерский^7, который всегда трепетно и по-доброму относился к своим любовникам, даже бывшим, употребляя к их устройству и продвижению по жизни все свое немалое придворное влияние. Душевный такой человек он был, очередной «голубой» князь, появляющийся перед читателем по ходу нашего повествования. Личные встречи с этим неординарным деятелем у наших главных героев еще впереди…

Итак, внешне малопривлекательный и попивающий капитан 2-го ранга Нилов после неприметной службы на нескольких миноносцах и канонерках в 1890 году, для многих на флоте и в высших сферах совершенно неожиданно, назначается флаг-капитаном самого генерал-адмирала великого князя Алексея Александровича, после чего на целых 12 лет становится бессменным командиром его яхт, от «Стрелы» до «Светланы».

Когда же входящий в силу молодой царь и его «тайный придворный Морской Кабинет» стали потихоньку отбирать у Алексея Александровича «монополию на флот», шустрый каперанг, с подачи того же вездесущего Мещерского, в одночасье переметнулся от генерал-адмирала в стан его противников, воспользовавшись удовольствием государя от показухи с пальбой и дымом, учиненной в его честь Ниловым в качестве командира практического отряда береговой обороны Балтфлота в 1903-м.

Что и говорить, дружить Николай умел. Через пару месяцев Нилов уже командир Гвардейского экипажа, а с ранней весны 1904 года он – флигель-адъютант государя императора, незаменимый главный рассказчик крепких застольных анекдотов, партнер по картам, лаун-теннису и бутылке крепленого красненького. А еще – потенциальная замена Ломену в должности императорского флаг-капитана: у того уже подпирает возраст по службе, да и здоровьице начинает пошаливать.

Контр-адмиральские эполеты Константин Дмитриевич в кругу новых людей и обязанностей заслужил даже раньше, чем в нашем мире: должен же был кто-то стать отдушиной для царя, изнывавшего от груза забот, свалившихся на его плечи по милости Вадика, Василия и Петровича, пока новоиспеченный государев военно-морской секретарь прогуливает по парку его сестренку. В Порт-Артуре и Владивостоке узнали об этом радостном для всего флота известии в октябре 1904-го. За оборону столицы с моря теперь грешно было переживать. До Шантунгской битвы оставалось два месяца…

* * *

Приоткрыв дверь в салон, за которым находилась собственно столовая, Петрович понял, что застал только самое окончание очередной фирменной байки «от Нилова», ибо на произнесенную торжественно-мрачным тоном фразу Константина Дмитриевича: «Он понял все через девять месяцев», ответом был нестройный взрыв гомерического хохота…

– Ваше величество, господа, вы позволите?

– Заходите, любезный Всеволод Федорович! У нас тут маленький мальчишник перед ужином сорганизовался, – отсмеявшись, приветствовал его раскрасневшийся Николай, явно входивший во вкус своего первого большого путешествия в отсутствие супруги и детей. – Думаю, что вы здорово проголодались, но придется чуток обождать. На кухне какое-то повреждение с плитами случилось, им туда даже инженера вызывали. Алексей Алексеевич наш самолично ходил посмотреть, – Николай кивнул в сторону Бирилева. – Считает, с дымоходами напасть какая-то. Похоже, снегом грибки забило на крыше: снегопад-то вон какой, с пургой, плетемся мы из-за него еле-еле, вот и заносит, если не топить постоянно. Минут через десять нас обещали пригласить. А пока – милости просим вас присоединяться к нашему кружку.

– С радостью, государь. В хорошей компании закуска не главное…

Вокруг все снова яростно порскнули, чуть не складываясь пополам и хватаясь за животики, а Ломен даже закашлялся. Оценив ситуацию, Петрович озадачился вопросом: «Этот ржач вслед ниловскому анекдоту, или я что-то не то сморозил?»

– Смерти нашей хочет… – сквозь слезы еле выдавил из себя Дубасов, отирая со лба салфеткой капельки выступившего пота.

– Я?

– А кто еще? Чтоб потом, как бедолагу Тирпица, да? – с обворожительно-ехидной улыбкой осведомился Александр Михайлович. – Мы все скоро вас бояться начнем.

«Как Тирпица? Нет, блин. Как бедного доверчивого Холтофа! Да, как-то я дерзко сказанул после вчерашнего. Язык мой – враг мой…»

– Но я совсем не это в виду имел, – неуклюже попытался оправдаться Петрович, чем закономерно вызвал у собравшихся еще один приступ смешков и хихиканья.

Промокнув салфеткой уголки глаз и жестом предложив господам адмиралам поскорее успокаиваться, Николай сострадательно взглянул на возмутителя спокойствия:

– Ох, Всеволод Федорович, дорогой, не обижайтесь на нас только. Но уморили!.. Чуть пупок не развязался. А вам, любезный Константин Дмитриевич, наука: с порога, одной фразой, и все общество лежит в прострации. Присаживайтесь… – Николай указал Рудневу на свободный край углового дивана, на второй половине которого сидел он сам. – Мы тут сплетничаем обо всем понемножку, да вот Константин Дмитриевич всякое разное из времен своих юных славных дел на Дунае вспоминает. Как ваше самочувствие?

– Спасибо, слава богу, оклемался.

– Вот и славно, ежели так… Кстати, нас уже и приглашают. Пойдемте к столу, господа. Там и переговорим о делах более серьезных, тем более что сегодня вечером я специально никого кроме вас не звал. Возможно, еще Иван Константинович подойдет попозже: на ногах он уже вполне твердо держится, но через полчаса у него перевязка, и я попросил его сначала докторов уважить, ведь у них всегда все по расписанию. Этим эскулапам в руки только попади…

Почти во всю длину второй части вагона вытянулся стол, застеленный белоснежной скатертью с шитьем, накрытый к ужину на восемь персон. По его двум сторонам стояло шестнадцать массивных стульев с кожаной обивкой, но вдоль стен с четырьмя окнами на каждой, еще оставались свободные проходы, ширины которых было вполне достаточно прислуге для смены блюд.

Рассадил гостей Николай сам, явно исходя больше из удобства ведения застольной беседы, чем из соблюдения имевшихся на такой случай правил этикетного ранжира, на пунктуальном выполнении которых всегда настаивал министр Двора. Но педантичный обрусевший немец нынче отсутствовал, поэтому адмирал Руднев оказался прямо напротив императора, в соседстве с Александром Михайловичем и Ниловым. Дубасова, Бирилева и Ломена государь усадил рядом с собой.

С аппетитом перекусив и отдав должное крымским мадере и хересу, собравшиеся незаметно перешли к деловым разговорам. И тут страсти закипели с пол-оборота. Первым накинулся на идею Руднева с продажей за границу крупных боевых кораблей Дубасов:

– Нет, Всеволод Федорович, я вас, простите, конечно, но совершенно не понимаю! Как такое вообще вам в голову пришло! Японцам потопить не дали, побед геройских на этих палубах добились, славу вековечную России-матушке и флоту нашему на них стяжали – и вдруг на тебе! Продавать!.. Никто нас не поймет-с. Никто-с!

Да и корабли-то вполне добротные. Отремонтируем их, и лет десять-пятнадцать прослужат еще. Не знаю, кто как, но лично я считаю, что «Полтавы» и «Пересветы» – вполне боеспособные броненосцы. И пока вполне даже современные. «Сисоя» еще чуть подремонтировать, так ничем не хуже «Полтавы» будет. Полгода еще не прошло, как изделия хваленых британских верфей ими побиты.

Да и оба трофея ваших, они и по данным хороши, и по самому факту их взятия с боя ценны. Состояние мы их скоро сами посмотрим. Нужен ремонт? Так в чем же проблема? Когда еще британцы этот свой «Дредноут» выстроят, как он себя покажет на испытаниях с новыми машинами от выскочки и рвача Парсонса? Пойдет ли он в серию, это еще вилами по воде писано. Если бы государь не настоял, то я бы, честно говоря, вообще не стал торопиться с заказом у англичан турбин для новых больших кораблей. Рискованное пока это дело. А уж по деньгам!.. С бедным Верховским чуть горячка не приключилась же! На несколько истребителей, на пару крейсеров – еще понятно, посмотреть, опыта набраться. Но что сделано, то уж сделано. Сам подписывал контракт, с меня, если что, и спрос.

– И как у американцев получится с их новым броненосцем, ничего не ясно еще, – добавил свои пять копеек Бирилев. – Пусть сперва постреляют из одной башни поверх другой, а мы подождем и посмотрим, как это у них выйдет, не посносит ли в грибках нижних башен головы наводчикам и башенным командирам.

– Сильны эти новые броненосцы пока на бумаге исключительно. Но не так черт страшен, как его малюют! – Дубасов легонько пристукнул пятерней по столу для вящей убедительности. – И чтобы вот так взять и надежные, крепкие корабли с боевыми, славными традициями продавать, убоявшись того, что еще в жизни силу не доказало? Это, по-моему, во сто раз хуже, чем когда Корнилов с Нахимовым флот свой топили.

– А кроме того, милостивый государь Всеволод Федорович, вам ли не знать темпы и порядки нашего судостроения. Не в дни военной штурмовщины, а нынче, в мирное время. Мы с Кузьмичом чуть не надорвались за этот год в Кронштадте, многое сделали, но все равно до уровня передовых иностранных верфей далеко. На общем фоне у нас только Балтийский можно выделить. Пока еще мы новые суда в строй введем, а что до этого у нас останется на два флота? Семь приличных броненосцев? – Бирилев колко глянул на Руднева и криво усмехнулся. – Вот уж англичане нас похвалят: никаких японцев не надо было, русские сами сподобились!

– Мы вроде как войну-то выиграли, нет? А получится, что половины судов первого ранга как не бывало. Да еще где покупателя на них найти, кто бы цену дал приличную? Короче, что-то не то вы затеяли, мой дорогой. Ни выручка за них, ни экономия на их содержании нас по финансам не выручат. С японцев надо было денег больше брать, а не «бархатный» мир им подписывать скоропалительно. Я не прав? – прищурился Дубасов.

«А вот это ниже пояса, господин министр. Врагом народа и вредителем еще меня объяви. Прав был Вадик, когда ныл, что с тобой, зануда, поладить труднее, чем упросить о милосердии палача. Знал бы, кто тебя в это кресло усадил! Расхорохорились тут два бульдога-инквизитора столичных. Только я вам, блин, тоже не подарок. И если уж кого решил, то… выпью обязательно. Специально мне, что ли, этот сольный выход на арену Колизея самодержец подстроил? И где же Константиныча черти носят?!»

Но как Петрович ни спорил, сколь бы убедительные доводы и доказательства ни приводил, Дубасов и Бирилев пребывали в непоколебимой и монолитной, словно сами Геркулесовы столбы, убежденности в собственной правоте. Мнение морского министра и начальника ГУКСа полностью или частично разделяли также Ломен с Александром Михайловичем. И лишь крепкий задним мест… точнее, умом… Нилов категорично высказываться не спешил, ожидая, по-видимому, куда ветер подует со стороны царя. Но самодержец с суждением по данному щекотливому вопросу не торопился, давая господам адмиралам возможность до поры до времени попикироваться вдосталь.

* * *

Три главных спорщика медленно, но верно подходили к состоянию кипения, уже никого и ничего вокруг себя не замечая, когда Николай внезапно встал со своего места и направился к дверям. Там, стараясь не привлекать внимания разгоряченного пылкими дебатами общества, переминаясь в нерешительности, стоял вице-адмирал Григорович со свежей повязкой на голове.

– Иван Константинович, дорогой вы наш, проходите же к нам скорее! Мы все очень рады вас видеть. Господа, прервитесь на минуточку. Нашего полку прибыло! – Быстро подойдя к Григоровичу, царь не просто пожал ему руку, но и троекратно, с искренней радостью с ним расцеловался. – Слава богу и нашим медикам, что мы уже можем видеть вас на ногах. Скорее бы, чтоб еще и в полном здравии. Присаживайтесь сюда, ко мне поближе…

– Интересно, а что вы нам скажете по поводу записки Всеволода Федоровича, что я вам с Небогатовым позавчера оставил? С предложением о продаже за границу наших трофеев, броненосцев-крейсеров и «Полтав» с «Сисоем»? – спросил Николай Григоровича после здравицы в честь выздоравливающего адмирала.

– Вопрос интересный, конечно, ваше величество. Я прошу меня простить, но часть беседы вашей я без всякого умысла подслушал, и мнение господ-адмиралов уразумел. Со своей стороны считаю, что резоны, высказанные уважаемым министерским начальством, равно как и его высочеством, да и Николаем Николаевичем тоже, весьма серьезны…

При этих словах Григоровича Дубасов и Бирилев одновременно, почти в унисон удовлетворенно кивнули. Сурово-сосредоточенное выражение лиц делало их удивительно похожими.

«Два брата, близнецы-бюрократы. М-да-с… Этот тандемчик нам всю малину может испортить. Да и впредь кровушки попьет. Вот она, русская рутина в лицах. Хотя винить-то их не за что. Главного не знают. Но вот Константиныч… От него-то подляны я совсем не ждал. Неужели перевертыш? Выходит, я один тут против пятерых. Не наш расклад, – усмехнулся Петрович своим невеселым мыслям. – Затопчут ведь».

Между тем Григорович, секунд пять помолчав, видимо, собираясь с мыслями, слегка откинулся на спинку стула и, глядя куда-то поверх голов сидящих напротив него Руднева и Нилова, неожиданно выдал:

– Но прошу меня извинить, господа, мнение мое по данному вопросу однозначно: я полностью поддерживаю логику Всеволода Федоровича. И под каждым словом в этой его записке подписаться готов.

«Гоголь. “Ревизор”. Немая сцена!.. Константиныч, прости засранца. Ты – красава! Долби этих замшелых ретроградов!!! Я не я буду, но если все выгорит, как задумал, быть тебе в дубасовском кресле!» – Петрович понимал, что физиономия у него расплылась в довольной ухмылке и при этом еще и светилась, как стоваттная лампа, но ничего не мог с собой поделать. Или не хотел.

– Причем, ваше величество, ваше высочество, господа, – продолжил Григорович, – особо прошу учесть, что, за исключением двух взятых у неприятеля крейсеров, почти все остальные суда, о которых здесь идет речь, в сражении у Шантунгского мыса были под моим командованием. Мне же довелось их к этому бою в составе эскадры и готовить. Поэтому, я надеюсь, вы со мной согласитесь, государь, что кому как не мне иметь на их счет объективное суждение?

– Конечно, Иван Константинович. Мы все понимаем. Слушаем вас.

– Извольте. Преимущество японцев в скорости их линейных судов над моими в три и более узла в тактическом плане оказало решающее значение в том смысле, что я с моей эскадрой был выключен из боя практически на все время главных событий сражения. А то, что в его конце нам выпала честь завершить окружение противника, так это счастливая случайность, ставшая возможной исключительно небесному покровительству.

Фактически Всеволод Федорович уходил со своими изрядно побитыми большими крейсерами от броненосцев Того не мне навстречу, а тому по румбу, на который успел лечь к моменту, как они на него бросились. Недобор скорости на кораблях типа «Полтавы» и на «Сисое Великом» прямо определен их устаревшей конструкцией. Его ни новыми котлами, ни новыми машинами серьезно не уменьшить. В этом плане они ближе к «Петру Великому», чем к «Ретвизану», например. Тут дело больше в обводах подводной части. Вот для «Трех святителей» или «Потемкина» – тут стоит об новых котлах подумать. Машины вполне могут и больше десяти с половиной тысяч сил выдать. Для них шестнадцать узлов явно маловато.

Что же по части бронирования, то голые нос и корма моих судов себя показали во всей красе. «Севастополь» мы потеряли. А будь дело не у берега, и «Сисой» бы затонул. Получается, чтобы хоть как-то приблизить эти корабли к уровню «Бородина», который, как мы знаем, уже заведомо нового «Дредноута» слабее в два с лишним раза минимум по коэффициентам, одной котломашинной установкой не обойтись. Их еще перебронировать надобно. Как хотите, господа, но, по-моему, проще и экономнее новые корабли для линии строить. Не менее чем с восемью крупными орудиями в залпе.

Теперь про тип «Пересвет». У этих броненосцев-крейсеров есть одно крайне яркое преимущество и достоинство на фоне остальных наших, да и не только наших, линейных судов. Это – красота. Знаю, что у его высочества генерал-адмирала они на высоком счету, проект их с его подачи и создан. Но ошибаться ведь и великие люди могут. Броненосцы-крейсеры наши что для боя, что для похода – это корабли, устаревшие еще в прошлом веке. Это никудышные броненосцы и никудышные большие крейсера. В линию их ставить с таким вооружением и бронированием себе дороже. Не будь рядом Вэй-Хая, два бы потонули. Вместе с «Сисоем». На моих глазах «Победа» от броненосцев Того пару двенадцатидюймовых залпов схватила – и отвоевалась. А уж в дальнее рейдерство отправить этих «углепожирателей» – полное безрассудство. Каждому по два-три угольщика с собой надо водить будет. Да и в шторм их валяет – смотреть страшно, сердце кровью обливается…

– Вредно тебе, дорогой Иван Константинович, в койке-то долго валяться, – попытался шуткой перебить поток сознания Григоровича Дубасов. Но не тут-то было.

– Я ведь не один валялся. У меня компания хорошая подобралась. Мы с Небогатовым на соседних койках свои кресты несли. Вылеживали, вернее. Так что обдумать все время было. Николай Иванович, дай Бог здоровья, на случай такого вот обмена мнениями просил передать относительно записки Руднева, что, как и я, все его предложения поддерживает.

– Ну, младший флагман же, как иначе… – подал голос Ломен.

– Да. И в Шантунг повел он именно «Пересветов». И на собственных ребрах, что никак не срастаются до сих пор, это удовольствие прочувствовал отменно-с.

Если позволите, господа, закончу: раз есть шанс за эти корабли выручить серьезные деньги, даже если латиноамериканцам ради этого придется и оба их корабля продать, «Хиггинса» с «Эсмеральдой», и взяток на полброненосца примерно выдать, – ради Бога! А средства от этой сделки в первую очередь на развитие верфей и заводов направить. С тем, что у нас есть, новых линкоров под стать английским нам не построить.

После эмоциональной концовки выступления Григоровича все взоры собравшихся обратились к государю. Если спорящие стороны остаются при своих, то кому, как не императору выступить высшим арбитром в таком случае? Дело-то не шуточное.

Года полтора-два назад быстрого решения от него можно было не ждать. Николай предпочитал поволынить серьезные вопросы, не спеша обсудить их с заинтересованными лицами по одному, и порой окончательное решение зависело от того факта, с кем именно он поговорит последним. Но с некоторых пор он перестал тянуть с принятием решений. Кто-то связывал это с появлением при дворе доктора Банщикова, кто-то списывал все на переживания военного времени или рождение долгожданного наследника…

– Ну что же. Пожалуй, переходим к десерту. Сегодня нам пообещали великолепный штрудель с крымским синапом… Ваше предложение принимается, Всеволод Федорович. Попробуем продать их Чили и Аргентине. Прошу понять меня правильно, господа: в столь серьезном вопросе мы обязаны доверять опыту адмиралов действующего флота. Тем, чьи фуражки пахнут порохом этой войны.

Глава 4

От Ангары до Амурского залива

Великий Сибирский путь, паромо-ледокол «Байкал». Март – апрель 1905 года

– Итак, мой дорогой Август, впереди нас ожидает нечто очень интересное. А именно – великий Байкал и переправа через него на железнодорожном паромо-ледоколе. Лично мне чрезвычайно интересно взглянуть на это британское детище «трепетной дружбы» турецкоподданного грека и российского финансового гения. – Альфред фон Тирпиц тонко улыбнулся, хотя глаза его и продолжали излучать некую холодную озабоченность.

– Вы имеете в виду господ Захарофа и фон Витте, мой адмирал?

– Естественно. Кстати, это первый случай, когда Захароф выступил посредником при работе с верфью Армстронга, причем при заказе не военных судов. Но полагаю, что при заключении контракта расчетливый Сергей Юльевич не обделил ни англичан, ни грека, ни себя, естественно. Что из этого получилось, скоро увидим. Русские, во всяком случае, этим пароходом весьма довольны. Меня же, грешного, пока больше радует то, что из этой ухватистой парочки сегодня при делах остается всего один деятель.

– Согласен. Жаль только, что из игры выбыл лишь герр Витте. Но, как говорят наши радушные хозяева, лиха беда начало. Не так ли? – помешивая ложечкой сахар в стакане с чаем, вопросительно взглянул на него собеседник. – Но, дорогой Альфред, по-моему, вас серьезно заботит что-то иное. Не паромо-ледокол. Меня-то вы не обманете.

– Друг мой, я никогда от вас ничего важного для нашего общего дела не скрывал. И не собираюсь впредь этого делать, поверьте. И да… Пожалуй, есть один примечательный момент. Вы правы, он меня не то что бы расстроил, просто на некоторые наши устоявшиеся догмы заставил посмотреть под иным углом зрения. Не на наши с вами, а определенной части власть предержащих. А еще армейских офицеров, из чьей среды вышли и некоторые из наших дипломатов, включая имперского канцлера.

Контр-адмирал Гёринген, любимый ученик, наперстник и друг Альфреда Тирпица, один из немногих людей, с кем тот позволял себе полную откровенность, почтительно и молча внимал старшему товарищу, чей авторитет был для него непререкаем. И чей острый, наблюдательный ум, мгновенно вычленяющий в проблеме самую ее суть, не раз давал ему пищу для глубоких размышлений над предметами, которые, на первый взгляд, казались даже не стоящими особого внимания.

– Ты сам видишь, Август, как нас провожают и встречают люди на всем нашем пути. Не нас, вернее, а своего императора Николая Александровича. И сравни это с тем, как встречают и провожают экселенца в Германии. На первый взгляд, все очень и очень похоже, правда? Но так только на первый взгляд. А я вот все сравниваю, сравниваю… Нет, не овации и восторги толпы в столицах. Мир столиц – это как государства в государствах. Я говорю о других русских городах, что мы проезжали. Помнишь? Тверь, Тула, Самара, Челябинск, Омск, Красноярск. Теперь вот Иркутск.

– Надо сказать, что у нас это проходит более организованно, чем у местной публики. Но нужно быть снисходительным, просто уровень культуры тут и у нас…

– Август, вы не первый год занимаетесь журнальной аналитикой, а также агитацией и пропагандой, но тут не выводы из аккуратных схемок в справочниках нужно делать и не бюджетные статьи считать. Здесь надо просто смотреть в глаза.

Да, уровень общей культуры важен, конечно. Не спорю. Но вовсе не это различие я тут усмотрел. Вспомни наши шествия или парады. Как рукоплещут кайзеру, его принцам, генералам, министрам, войскам. Как, несмотря на нашу заорганизованность и порядок, уважение, восторги людей и их интерес выплескиваются на них на всех, а не единственно на персону суверена.

Думаешь, просто так экселенц пускается на все эти пламенные экспромты в своих речах и иные «внезапные штучки», как любят дерзить акулы пера, эти твои коллеги по пишущему цеху? Но я уверен, что при всем страстном желании императора и короля, у нас в Германии его величество никогда не сможет насладиться столь полным, направленным исключительно на него, единственного и неповторимого, выражением всенародной любви и обожания, почти до обожествления. Сколь бы яростно он этого ни жаждал.

Уважение, разные шумные восторги, верноподданническая лесть, наконец, – это да, это немцы нашему монарху дают. И даже сверх меры… Но здесь – совсем иное. Ведь здесь встречают только его! Смотрят только на него! Кланяются и даже крестятся только на него. И только его провожают. Своего царя. Богоизбранного главу их ортодоксальной церкви. И им, любезный мой Август, глубоко наплевать, что рядом с ним – героические адмиралы и офицеры, победившие в войне, все эти люди в мундирах и фраках, эти дамы в роскошных туалетах… Им попросту нет до них дела, Август! Как и до нас. Все взгляды – в одну точку. В одно лишь лицо. В одни глаза! Все они смотрят только на Николая. И как смотрят! Нет, это не традиционное обожествление, как у японцев, например, где император для них де-юре живой бог… Вы понимаете, мой друг, что мы наблюдаем здесь?

Это и есть, дорогой мой Август, та самая народная любовь. Необъяснимая, безумная, захлестывающая, словно природная стихия. Та, которой никогда не сможет добиться от немцев Вильгельм. Во всяком случае вот в таком, рафинированном, инстинктивном даже виде… Не спорю, возможно на кого-то в России социал-демократическая агитация и повлияла, кто-то до сих пор вспоминает Ходынку, но в бескрайней массе своей народ, этот «униженный и оскорбленный», за своего царя, «кровопийцу и тирана», готов сейчас пойти не только на любого врага, но и на плаху. Вы же сами все видите…

Когда я слышу от некоторых наших генералов или политиков наивный бред на тему победоносной войны рейха против «славянского варварства», у меня, мой дорогой, мурашки по телу бегут от этой их воинствующей дурости. Сегодня Россия непобедима, поскольку сегодня она «с царем в голове». И мы должны костьми лечь, чтобы вырвать ее из галльских объятий, ибо вместе с ней пока непобедимы и они. Но если нам удастся отодвинуть лягушатников и самим заключить с царем действительный союз, то… То за будущее Германии как империи и немцев как единой нации нам можно особо не волноваться. Имея добрососедские отношения с восточным гигантом, все остальные наши проблемы сугубо тактические. А уж имея полноценный военный союз…

– Всенародная любовь, обожание до фанатизма… Да, Альфред, конечно, это так, но только для темной и невежественной русской простонародной массы. Ведь определенные социальные слои, та же интеллигенция, люди бизнеса, те же флотские и армейские нижние чины, рабочие, евреи с поляками, наконец, ведь в их положении и понимании вещей ничего не изменилось из-за этой победы над азиатами где-то на краю света. Ни сибирская ссылка, ни побивание кнутом никуда не делись. И Николай как сидел, так и продолжает сидеть на краю революционной бочки с порохом.

– На этой бочке танцует любой венценосец в любой стране. Причем всегда. Такова жизнь, друг мой. Тем более если эта страна – практически неограниченная монархия. За все отвечает король, как говорится. Но мои последние наблюдения здесь указывают на то, что эта блестящая, добытая относительно малой кровью победа одним махом перечеркнула все то, чего добивались революционеры разных мастей в предыдущие десятилетия. Народ за ними сейчас не пойдет. А уж в свете реформ, задуманных и уже начатых царем Николаем, тем более… – задумчиво произнес Тирпиц.

– Посмотрим, Альфред, посмотрим… Я все-таки не делал бы столь серьезных и скороспелых выводов из чисто внешней стороны проявления верноподданнических чувств. Конечно, начатая царем реформа земского самоуправления, созыв парламента – это разумные шаги в верном направлении. Чего, кстати, многие рассудительные фигуры от него не ожидали. Но меня лично откровенно пугает качество того человеческого материала на местах, тех чиновников и земских, на которых царь вынужден будет опираться при выполнении задуманного.

А революционеры, что социалисты, что анархисты, что евреи с поляками, они никуда не делись. Тем более что мы с вами можем предполагать, сколь мощные внешние силы озабочены сценариями беспорядков в России, поддерживая радикалов и словом, и кровом, и мошной. Все-таки, на мой взгляд, Николай Александрович излишне мягок и нерешителен, чтобы таким противникам упорно и жестко противостоять. И он слишком консервативен, для него до сих пор слишком многое значат заветы его покойного отца и наставления господина Победоносцева, чтобы пойти на решение еврейской проблемы в том ключе, как это было сделано у нас, например. Так мне представляется при хладнокровном суждении.

– Но Николаю уже есть чем и кем эффективно защищать свой новый курс. Который, кстати, прямо противоположен этим заветам и наставлениям. Как говорится: верь делам, а не словам.

– Да, техническое оформление облика вновь созданной царской тайной политической полиции наводит на определенные размышления. И, возможно, пессимизм мой преувеличен. Однако, мой адмирал, эти общие рассуждения никоим образом не меняют как вашего, так и моего отношения к важности заключения с царем военного союза. А то, что вы уже третий день держите у себя большой материал по приему его величества в Петербурге и Москве, уже выбивает меня из графика. Вечером я получил очередную телеграмму редактора «Наутикса». Провода раскалились докрасна, так что прошу простить за напоминание… – Гёринген хитровато улыбнулся. – Потом ведь сами будете меня распекать за недостаток оперативности. А вчерашняя статья в «Марине рундшау» с утра уже в наборе…

– Значит, завтра в тираж? Это хорошо… А по поводу нашей статьи для «Наутикса», мой дорогой, у меня родилась одна идейка. Если мы ее дадим не как интервью с Тирпицем и принцем Генрихом, а как интервью с кронпринцем? Доработать состав вопросов и текст нужно будет совсем немного, только кое-где акценты переставить… Тебе понадобится от силы пара-тройка часов…

– А кронпринц не будет против?

– Я переговорю с ним сам. Думаю, наследник согласится. И, конечно, что-то от себя скажет. Мы ведь с тобой возражать не будем? – многозначительно подмигнул своему собеседнику Тирпиц. – Венценосные особы, даже столь юные, могут иметь и вполне серьезное мнение. Не так ли?

– Тогда, может быть, не только в «Наутикс»? Давайте дадим этот материал еще кому-нибудь из нашей центральной прессы?

– Логично. В конце концов, пора нам уже отходить от келейной работы только с флотскими и с Лигой. Дела впереди очень интересные, и не только политические, но и по части кораблестроения: резкий рост размеров и боевых возможностей линейных кораблей автоматически повлечет за собой целый паровоз новых проблем для промышленности и денежных затрат. А поскольку это представляется неизбежным, нужно выходить на охват всегерманской читательской аудитории. На долгие уговоры любителей потянуть резину из Рейхстага у нас просто времени не будет. В свете же перспектив для бонз нашего большого бизнеса некоторая наша поспешность окупится сторицей, полагаю.

– Печать этого интервью в нескольких крупных изданиях я организую, мой адмирал. Мнение таких двух персон, бесспорно, будет многим интересно. Только внесу сперва ваши правки по тексту. Что же до системной работы с центральной прессой, то я в ноябре еще направлял по инстанции меморандум, в котором…

– После обеда я все тебе отдам, не волнуйся. А по поводу финансирования твоего департамента можешь успокоиться: со второго полугодия увеличиваем в полтора раза. Для начала. И штат добавим. Плюсом будет еще новая кормушка для журналистов по линии «Атлантического кубка», чтобы вам не светиться постоянно со своими погонами. Как же сказал Всеволод Федорович? «С волками жить, по-волчьи выть»? Будем и мы перенимать передовой опыт коллеги Джека. И то сказать: только навскидку явно видно, что Фишер уже окучил четырнадцать крупных газет и журналов!

– Благодарю за понимание, мой адмирал!.. Но все-таки, какими же интересными мыслями о ваших разговорах с Рудневым и Дубасовым вы вчера обещали поделиться, Альфред? Я ведь весьма заинтригован, честное слово!

– Ну, для начала Федор Васильевич Дубасов подробно рассказал мне об их планах по новой кораблестроительной программе. С разрешения царя, естественно. И более того, показал некоторые документы на этот счет, включая протокол того самого июньского заседания ОСДФ, куда Гинце не был приглашен. А там кроме большой ругани генерал-адмирала с государем был утвержден и принят на будущее системный подход к постройке русского флота. Наш опыт эскадренной закладки они учли при этом в полной мере. Серьезно переосмыслив, кстати. Вот, сам посуди, я специально выписочку сделал:

«…Принят для руководства в действиях Морского министерства и Минфина на будущее предложенный государем императором принцип планового военно-морского строительства. Он предусматривает разделение боевых кораблей на корабли первой линии и второй – резервной – линии (устаревшие морально или физически), а также исключение из состава флота всех кораблей старше двадцати пяти лет с момента ввода в строй, их утилизацию или иное коммерческое использование.

Устанавливается жесткое количественное соотношение между собой числа кораблей различных классов, составляющих первую линию или назначенных к постройке. Далее – принцип “Единицы заказа”… За базу при определении пропорции наполнения кораблями первой линии флота предложено брать ЭБр или большой БрКр (способный сражаться в линии баталии).

В общем виде указанная пропорция составляется так: к одному эскадренному броненосцу или броненосному (линейному) крейсеру в составе флота прилагаются 1 бронепалубный крейсер, 4 истребителя, 4 миноносца, 2 подводных миноносца, 6 кораблей малых типов (сторожевик, минный охотник и т. п.), что и является “Единицей заказа”.

Установлен принцип “Подивизионного строительства”, который будет закреплен Законом о флоте. Дивизия включает в себя 4 линкора/больших крейсера с причитающейся каждому “челядью” (то есть 4 Единицы заказа). Дивизия, по мнению императора, должна состоять из полностью однотипных кораблей. Не допускаются даже небольшие различия, как это имеет место быть на достраивающихся сегодня броненосцах типа “Бородино”, за исключением индивидуальных элементов декора…»

Правда, впечатляет? Я знал, что тебе понравится. Но во всем этом, мой милый Август, кроме стройной логики есть и еще один весьма примечательный момент.

– И какой же?

– Как оказалось, автор всей этой конструкции все тот же адмирал Руднев… Да, именно он. Так что я положительно не представляю себе, что бы под Шпицем делали, окажись артиллеристы покойного Уриу поудачливее в первом бою у Чемульпо… – Тирпиц негромко рассмеялся. – И что бы я делал теперь, если бы судьба не свела меня со столь неординарным человеком? Ты хоть представляешь себе, какой финт он выкинул на днях, из-за которого мой любезный Федор до сих пор на него злой как собака?

Не поверишь! Он на совещании у царя в присутствии Дубасова, Бирилева, Ломена и остальных потребовал ни много ни мало, а продажи части их линейных судов и крейсеров первой линии за границу! Речь идет о «Пересветах», трофейных броненосных крейсерах и даже о двух «Полтавах». В качестве потенциальных покупателей на них Руднев рассматривает латиноамериканцев.

– Что, серьезно? А смысл?

– Смыслов, друг мой, на самом деле не один и даже не два. Когда я обдумал все хорошенько, логику Всеволода понял. И он мне потом все сам подтвердил. Вот посмотри: если фишеровский «Неустрашимый», подобно «Ройял Соверену» Уайта, на ближайшие лет двадцать станет стандартом линейного корабля, все нынешние броненосцы мгновенно превращаются в суда второсортные. Неизбежно подрастут под стать новому линкору и большие крейсера, резко добавив в скорости и в калибре орудий. Против них нынешние броненосные будут смотреться совершенно беспомощными.

Содержать в строю кучу ущербных судов – бессмысленно и глупо. И если можно часть их под шумок победных фанфар кому-то сплавить, это всяко выгоднее, чем просто пустить на иголки. Деньги Санкт-Петербургу критически нужны для задуманных царем реформ, значит, флот сейчас неизбежно будет ужиматься. Да и отплатить кое-кому за появление у японцев в конце войны «эскадры индейцев» ему явно хочется…

Государь, похоже, с такой логикой Руднева вполне согласился. А Дубасов, которому он поручил лично заниматься этим вопросом, скрепя сердце смирился с неизбежностью и даже попросил меня пошевелить наши связи в Южной Америке на предмет возможных сделок. Думаю, что помочь русским в этом вопросе нам обязательно надо. И самим по поводу наших «ветеранов» подумать. Во всяком случае, о «Бранденбургах» и «Зигфридах» однозначно. Может, кому их пристроим?

* * *

Поежившись, он подтянул вязаный шарф под самый нос и поглубже надвинул на глаза треух – волчью шапку-сибирку. Ветер был ледяной. И если бы не овчинный тулуп, наверное, пронизывал бы до самых костей. Лед где-то прямо под ним скрипел, стонал, с грохотом ломался и, уползая под днище, передавал гулкие толчки и судороги своего поражения всему 4-тысячетонному корпусу ледокола.

Петрович, держась за цепной леер, стоял у кнехтов на открытой баковой рабочей палубе «Байкала», а давшее ему имя Царь-озеро, добротно, почти по-зимнему скованное тяжелым ледяным панцирем, дымило мартовской пургой. Но ни снег, ни лед, ни ветер не мешали стальному гиганту (которого неизвестные острословы уже прозвали «озерным “Навариным”» за его четыре высоченных трубы, стоящие, как и у броненосца-ветерана, по углам квадрата) неторопливо, но уверенно прокладывать путь от одного его берега к другому.

Три недели назад их литерный экспресс не стал ожидать на станции Байкал прихода паромо-ледокола, оказавшегося тогда лишь на выходе с Лиственничного, и был пущен по Кругобайкалке. Ехали в тот раз ночью, поэтому полюбоваться тоннелями, мостами и всеми прочими красотами байкальских береговых круч и обрывов Петрович не смог. Сегодня тоже особо смотреть было не на что, кроме разве что погрузки на «Байкал» царского экспресса, который для этого развели на три сцепки. А на самом озере снежная пелена спрятала от глаз почти все.

Однако идти вниз ему не хотелось категорически. Иногда человеку нужно побыть одному…

Он уже битый час пытался понять, что же именно его так выбесило во время шумной верноподданнической кутерьмы-суматохи в Иркутске, а потом нагнало вдруг глухую, липкую как паутина, беспросветную тоску. Лобызания государя с млеющим Алексеевым, закончившиеся фразой: «Я всегда верил в вас, милый Евгений Иванович. Не скромничайте, ведь все вокруг знают, что без ваших упорных трудов не видать бы нам столь блистательной победы»? Или объятия, в которые Николай торжественно заключил Безобразова с Абазой, сияющих лощеными физиономиями, как драгуны начищенными бляхами, вручив перед этим нашим «героям тыла» ордена высшего достоинства в сравнении с теми, что он и Степан Осипович получили за Шантунг? Или же тот подвыпивший псих, щупленький мещанин с торчащими бакенбардами, редкими прокуренными зубками и глазенками навыкате? Что он там орал? «Государь! Мы всех побьем! Веди!» И что-то еще вроде… «Бей немчину, бей жида! Будет Русь от зла чиста!» Дебил! Гнида маргинальная…

Но что это творится со мной сегодня, а? Нарождающаяся ревность царедворца? Обида за публичную девальвацию цены крови? Страх, давно уже исподволь сидящий где-то под ложечкой: кончена будет война, пройдет и время настоящих военных? И вновь, как и всегда, восторжествуют у кормила власти многочисленные паркетные шаркуны-паразиты? А все наши благие намерения и патриотические планы будут брошены в топки огромных зальных каминов, дабы бальные паркеты не остывали? А может быть, как обухом по лбу громыхнувшая догадка, что этот вот полутрезвый придурок с оставшегося позади иркутского вокзала и есть истинное, осредненное лицо «нонешнего, тутошнего» русского народа, среди которого мне теперь предстоит жить?

Боже праведный! До чего же тошно все это. Как погано… Неужели мы все-таки ошиблись? А прав оказался прожженный циник Фридлендер? И мы втроем мечем бисер перед…

А еще там, в стольном Питере, ждет не первой свежести дама, которая считает меня своим мужем и формально имеет на это полное право и… и на это (!) тоже имеет…

– Господи! Я столько не выпью. Как же быть-то теперь со всем этим, а? – Петрович не заметил, как начал говорить свои мысли вслух. – Может, хватит уже мне мучить себя и других? Поигрался, балбес великовозрастный, и довольно? Нашелся тут реформатор флота, мля… Хотя… Буду мешаться под ногами у всей этой камарильи, возьмут за шкирку и вышвырнут в деревню, как моего Федорыча. От разных болячек подыхать без медстраховки и скорой помощи. Надо оно нам? А ей? А детям? Его детям…

Уходить с ринга лучше непобежденным. Разве не так?.. Как там у нас изгалялись некоторые на форуме? «Затухание возмущающего воздействия по мере удаления от точки бифуркации? Сглаживающий эффект расходящихся временных кругов?» Да! Радуйтесь, умники яйцеголовые! Я вижу своими глазами все это сглаживание и затухание. На своей шкуре, черт вас всех подери, ощущаю…

А если, сразу?.. Здесь. И сейчас… Может, Фрид напутал в своих теориях? И после того, как?.. Вдруг я вернусь в свое тело там, а? Господи! Как же тяжко-то мне… Вася, Вася, как же ты далеко. Дал бы хоть разок по морде, может, и полегчало бы…

Рифленый настил под ногами ритмично дрожал. Там, прямо под ним, в двух метрах от поверхности льда, мощные лопасти переднего винта дробят, рубят и гонят под корпус окол, бурлят тугие водяные струи. А еще ниже, еще глубже – Байкал. Бездонное славное море. Его таинственные вечные глубины…

– Я не помешал? – неожиданно раздался из-за плеча спокойный и вежливый голос. Очень знакомый голос.

– Но… ваше величество! Вы же простудитесь на таком ветру!

– Ну, вам, судя по всему, можно. А я чем хуже, позвольте полюбопытствовать? Да и тулупчик у меня не тоньше вашего, пожалуй. Наслаждаетесь великолепием природы? Или мощью человеческой техники, стихию покоряющей? В столь гордом одиночестве… – Николай подошел и встал рядом с Петровичем, ухватившись за обледенелый леер.

– Ну, я так… только продышаться немножко.

– Без четверти час уже как дышите. Я чем-то вас обидел, Всеволод Федорович?

– Ну, что вы, государь, какие могут быть…

– Врать вы, мой дорогой адмирал, не умеете вовсе. И это очень хорошо. – Николай внимательно взглянул Петровичу прямо в глаза. – Что-то случилось? Говорите прямо, как на духу, я жду.

И тут Петровича прорвало. Конечно, желание выплакаться в жилетку не есть свойство сильной натуры, но даже самых железобетонных, самых обструганных жизнью из нас оно иногда посещает на скользких поворотах судьбы. Другое дело, что уважающий себя мужчина должен уметь держать в руках порывы своего эго. Ну или как минимум сознавать, чья перед ним жилетка. К сожалению, у натур возбудимых и вдохновенных это не всегда получается…

Николай ни единым словом не прерывал поток сознания Петровича. Полуприкрыв глаза он просто стоял рядом и слушал, слушал… А когда Руднев наконец закашлялся и иссяк, после недолгой паузы выдал:

– Пожалуй, теперь я понимаю вполне, что, в сущности, вы еще очень молоды. И в своей горячности и максимализме очень напоминаете мне младшего брата, каким он был еще год назад.

– Но…

– Никаких «но». Я вас выслушал, любезный Всеволод Федорович. Теперь же будьте добры уяснить для себя мое обо всем этом мнение. И еще кое-что… «А кому сейчас легко?» Помните? Именно так любит приговаривать Миша Банщиков. По-моему, из вашего времени присказка.

Может, вы полагаете, что мне было просто? После того, как я уяснил, что впереди уготовано России, ее народу и моей семье? Или считаете, что осознать вдруг истину: твой путь ложен, ты ошибался, всеобщий уважительный мир – бредовая утопия, и ты вот-вот заведешь всех, следующих за тобой, в кровавую, страшную топь-трясину, – это легко?

Думаете, мне было в удовольствие понять, что русский народ, народ-богоносец, на деле может оказаться тупым, доверчивым, безжалостным стадом, ни капельки не похожим на толстовские сельские лубки, но пугающе точно ухваченным за грудки Достоевским? Что он будет крушить церкви, ниспровергая в прах свое все: веру в Господа? Что он безропотно даст повести себя на братоубой кучке подлых, властолюбивых авантюристов? Что мои генералы, а за ними целые армии растопчут присягу? Что для многих, а после распропагандирования для абсолютного большинства почти, я могу оказаться не русским царем Божией властью и всенародной волей, а германцем, пришлым чужаком, чуть ли не подпольным врагом своей страны и народа?

Думаете, я возрадовался, узнав, что царствующий Дом, Романовы, могут сцепиться, как кучка ядовитых пауков в банке, и даже близкие ко мне дворянские семьи взрастили не верных слуг трону и отечеству нашему, но алчных, беспринципных предателей и трусов? Что лютый кошмар, каковым закончилось царствование страстотерпца Павла Петровича, запросто может дать рецидив, и это будет лишь меньшим из всех зол?

А на десерт я, конечно, прямо-таки возликовал, осознав, что мне должно растить в качестве будущего государя великой Руси неизлечимо больного, несчастного мальчика? Что на моих бедных дочерях будет стоять клеймо гемофиличек, и моя любимая жена, безвинная страдалица, от всего этого окажется на грани неврастении и помешательства рассудка?

Так кому же из нас двоих действительно тяжко, а, мой дорогой адмирал?.. Вы сделали великое дело. И впереди у вас не менее грандиозная работа. И я лично очень надеюсь и уповаю на вас. Но одно обещаю точно и сразу: легко вам не будет! И если заморозка по рецепту Победоносцева оказалась тупиком, то как же болезненно будет все это… – Николай широким жестом правой руки как бы очертил Россию вокруг них. – Сначала мучительно отходить от ледяного наркоза, а потом выходить на новый, правильный путь?

Сам народ на него не встанет. Я на эту тему уже никаких иллюзий не строю. Его нужно к нему подвести. Где пряником, а где и кнутом. Не всякому сие понравится. И лихой человек запросто может прийти к нам с вами в гости с топором, да с красным петухом, в то самое время, когда мы будем радеть об его образовании и культуре, пока будем изо всех сил строить промышленность, поднимать село, крепить оборону…

Поэтому начинать нужно… с начала. С того, что в головах. Требуется как можно скорее исправить одну из наших самых непростительных ошибок: надо не только на откуп церкви души народные вручать. Государство должно само формировать общественное мнение. И вот здесь я с Мишей согласен полностью, ибо не салонные сплетники и не кабацкая вечевая демократия его определять должны…

Но это уже частности. А ежели в общем, то «солому стелить, чтоб не ушибиться» – будем. А охать и ахать – нет. Поздно уже. Проехали мы с вами, друг мой, эту станцию. Назад пути нет, сожжены мосты! Но и рубить с плеча, чтоб щепки летели, сам не буду и другим не позволю. У нас, при всей народной огромности, слишком мало в России действительно способных людей, чтобы ими разбрасываться сгоряча. И это не только к социал-демократам относится, но и к таким, как – Безобразовы или Абазы. В хорошем хозяйстве всяк гвоздок сгодится…

Знаете, есть такая змея, питон… Ну, или удав «боа констриктор», так еще его называют. Мне показывали гада сего во время плавания на «Азове». Так вот, он душит свою добычу или врага следующим образом: обовьет и при каждом выдохе жертвы сжимает свои кольца… Такой и должна быть наша с вами стратегия на будущее, Всеволод Федорович. Вот так: мягкая, неумолимая сила, минимум резких движений – максимум эффекта. И желательно, все по тщательно продуманному плану. Без торопливости. Импровизаций по обстоятельствам как можно меньше. Слишком высока цена ошибок…

И еще. Я в вас поверил. Поверьте же и вы в меня, в конце-то концов!.. Уже? В самом деле?.. Замечательно! Тогда, чтобы с этим вопросом нам покончить и никогда к нему не возвращаться более, вечером жду вас у себя, Всеволод Федорович. Вам предстоит принести Присягу своему (!) императору. А когда прибудем в Артур, пожалуйста, не забудьте исповедаться у вашего замечательного однофамильца. Не откажите мне в этой маленькой, но настоятельной просьбе, мой дорогой.

Что же до ваших страхов за личную жизнь… Одно лишь могу посоветовать: не спешите. Не знаете, что делать? Ничего не делайте. Время само все по местам расставит. Ведь сына своего когда увидели, сразу признали, разве не так? – Николай лукаво усмехнулся в усы. – Ну а на крайний случай развод я вам разрешаю. Никто обижен не будет, если что, не та это проблема. И пойдемте в салон, пожалуй. Мне очень захотелось кофе с коньяком. Да погорячее.

* * *

Позади остался заснеженный берег Байкала. И в тот же день они проследовали Верхнеудинск с его бросающейся в глаза средневековой, экзотической азиатскостью. Еще и подчеркнутой вдобавок сценами встречи императора с буддистским первосвященником далай-ламой, его наставником и другом Агваном Доржиевым, а также с находившимся при них Петром Бадмаевым. О встрече этой, как оказалось, заранее попросил царя наместник Алексеев.

Итоги полуторачасового разговора Николая II с духовным лидером буддистского мира и формальным – Тибета обещали стать крупнокалиберной информационной бомбой. Во всяком случае, по реакции некоторых германских гостей это можно было с легкостью угадать. Грядущий переезд далай-ламы из Урги в Верхнеудинск – это уже что-то с чем-то! А согласие Николая, пусть пока на негласное, но покровительство Тибету, – это уже ход тяжелой фигурой в Большой игре с англичанами.

Только Петровичу все эти Тибеты, Непалы, ламы, «буддисты, ламаисты и прочие кришнаиты», равно как и проблемы взаимоотношений религиозных конфессий вообще, были, как говорится, до лампочки. Ну вот не интересовало его это, и все! Что там, в нашем времени, что здесь. Поприсутствовав на протокольной части сего мероприятия в качестве мебели в эполетах, он был откровенно счастлив, когда государь милостиво отпустил всех приглашенных, кто не был нужен для конфиденциальной концовки разговора с тибетцами.

Как оказалось, в этом вопросе с Петровичем был абсолютно солидарен и морской министр – Дубасов, который, слегка поостыв после памятного разговора на повышенных тонах за штруделем, смирился с неизбежностью: придется и продажей кораблей заниматься, и впредь работать со взбалмошным сумасбродом Рудневым в качестве ИД начальника МТК. А затем, похоже, и без приставки… Против воли самодержца не попрешь. Воспользовавшись моментом их совпадения хоть в какой-то мелочи, откланиваясь, он попросил Петровича о беседе с глазу на глаз следующим утром.

Столицу Забайкальского края Читу, со всеми ее казаками, путейцами, ухватистыми господами-золотопромышленниками и прочим разночинным людом в количестве 63 тысяч, императорский поезд миновал затемно. Накануне было решено, что лучше уделить читинцам побольше времени на обратном пути, чем начинать карабкаться на Хинган ночью, а еще в дождь со снегом: погода вновь начала портиться…

До входных стрелок станции Хайлар оставалось еще три-четыре часа ходу, когда решительный стук в дверь возвестил о приходе званого гостя. Дубасов был пунктуален. Ровно девять тридцать. Минута в минуту. Уже с порога выяснилось: прибыл гость не пустым, а с бутылкой прекрасного старого гаванского рома, но не в смысле тут же ее и приговорить за тесное знакомство, а в качестве презента и предложения использовать часть ее содержимого для утренних «адвокатов». У старого морского волка были свои устоявшиеся вкусы. Отказывать было неудобно.

– Ну как, любезный Всеволод Федорович? Оценили мое произведение искусства? – улыбнулся седой как лунь Дубасов. – От североамериканцев воспринял. Иногда даже от янки можно нам что-нибуть дельное поиметь. Кстати, чай всенепременно должен быть черный и очень крепкий. И опыт показывает: в идеале – цейлонский. Любую усталость и сон сие как рукой снимает. Да-с…

– Да, любезный Федор Васильевич, рецептик знатный, должен сказать. Спасибо. Возьму на вооружение. Кстати, источник сего дивного кубинского напитка не подсоветуете?

– Мне принес пару бутылок американский агент в Питере. Как-то я невзначай обмолвился про интерес, а он запомнил… – Дубасов негромко рассмеялся. – Понятливый кавторанг оказался.

– Янки, по большей части, народ смекалистый. Иначе вряд ли так быстро поднялись бы. Под тупых сельских дурачков они только косят, когда им выгодно. А за наводочку – спасибо. Учту. Ну а с чем пожаловали, кроме рома? Давайте уж прямо, без экивоков.

– Прямо, так прямо. Да и то верно, что попусту-то время терять?.. Обдумал я, Всеволод Федорович, вашу идею с продажей за границу наших больших пароходов. Тщательно обдумал. И вот что по сему поводу должен сказать. Во-первых, как мне представляется, вы, выходя к государю с таким предложением, несомненно, все перспективы тщательно просчитали и взвесили. Не так ли?

– Конечно.

– И понимали, значит, что, уменьшая сейчас нашу морскую силу, потенциально на ту же самую величину усиливаете наших возможных противников? Ведь пример, как дважды за эту войну нам господа латиноамериканцы подгадили, первый раз – с «гальюнами», а второй раз – с целой эскадрой, перед глазами у всех.

– Учитывал, безусловно, и эту их пикантную особенность, – улыбнулся Руднев.

– Следовательно, предлагая сие, вы были уверены, что в ближайшие годы новая война нам никоим образом не угрожает. В противном случае, простите, мне пришлось бы подумать зело дурно-с о ваших умственных способностях. Что в свете последних событий есть нелепица несусветная. Вот и гложет меня вопрос: так почему вы столь твердокаменно убеждены, что в ближайшие лет десять нам по-крупному ни с кем не воевать? – Пронзительные светлые глаза-буравчики морского министра буквально впились в лицо Руднева.

– В ближайшие лет десять?.. Нет. Никоим образом не убежден-с…

– Да? Но как же тогда, простите, вас понимать прикажете? – Брови Дубасова медленно ползли вверх, а взгляд выражал полное недоумение.

– Федор Васильевич, вы ведь сами сказали: десять лет. Я же уверен за пять-шесть, не более… Нет у нас с вами десяти лет на реформирование флота. А у государя нет их на все им задуманные государственные реформы. Не дадут их нам господа-англосаксы. Поэтому-то эти пять-шесть годков нам с вами, да и не только нам, предстоит пахать как проклятым, если мы хотим успеть заскочить в последний вагон отходящего поезда. Ибо предчувствие, что десятилетие мира и спокойствия нам судьбой не отпущено, в очередной раз, полагаю, вас не подводит. И в этом я с вами полностью солидарен…

Петрович хорошо помнил, каким внезапным откровением для него, с юношеским максимализмом считавшего, что во время Русско-японской войны и непосредственно перед ней все наши адмиралы и генералы кроме Макарова и Кондратенко были сплошь тупыми, серыми посредственностями, стала журнальная статья о деятельности адмирала Дубасова. Статья о том, как бился умудренный сединами моряк-воин в годы, предшествующие схватке с самураями, за правильную подготовку к ней нашего флота, за грамотную расстановку сил.

Будучи начальником Тихоокеанской эскадры в год занятия Россией Порт-Артура, Федор Васильевич писал непосредственно государю: «Мы вступаем на путь, с которого нет поворота. Не хочу быть пророком, но думаю, это неизбежно вовлечет нас в большие затруднения. Во всяком случае, это может связать наши руки именно в ту минуту, когда явится необходимость предпринять решительный шаг в деле решения Корейского вопроса. И это заставляет меня еще раз опасаться, что мы можем совершенно проиграть это дело… Артур и Талиенван нераздельно связаны между собой, и, чтобы сохранить за Артуром его стратегическое значение, необходимо решиться почти удвоить финансовые затраты, широко распространив их и на Талиенван… Как база для морских сил Порт-Артур совершенно не отвечает требованиям…»

Более того, Дубасов предлагал вообще не занимать Ляодунского полуострова. Он считал, что оптимальным пунктом для базы ТОФа может стать Мозампо на юге Кореи. Вот строки из его телеграфного рапорта на высочайшее имя: «Занятие нами архипелага Коргодо с бухтою и портом Мозампо, только что мною подробно осмотренным, вполне разрешает вопрос стратегического упрочения России на берегах Великого океана. Это даст нам базу, господствующую над сообщением Кореи с Северным Китаем и Японией… Могу вполне их занять и удержать, минировав второстепенные проходы и защищая эскадрой главные…»

При этом решительный начальник эскадры вполне готов был к открытию боевых действий как против японцев, чью реакцию на такой ход русских можно было легко предугадать, так и против англичан, которых он вполне резонно рассматривал в качестве главных стратегических соперников нашей страны.

Жизнь подтвердила правоту Дубасова, ведь именно Мозампо стал центральной позицией в схеме дислокации сил адмирала Того на протяжении всей войны с Россией. Именно оттуда вышел японский Соединенный флот под его флагом к Цусиме, навстречу злосчастной «армаде аргонавтов» Рожественского…

– На чем, простите, базируется ваша уверенность, любезный Всеволод Федорович, что хоть эти-то пять-шесть лет у России и у нас с вами точно есть?

– Слагаемых тут несколько, Федор Васильевич. Каждое из них по отдельности, может быть, не определяет окончательный результат. Но все вместе – иное дело. Вот, сами посмотрите.

Первое. Наша нынешняя победа о многом заставила призадуматься немцев и французов. Аллеманы теперь взирают на сближение с Россией как на дело первейшей важности и готовы за это многое дать. А галлы прикидывают, что они могут окончательно потерять, продолжая заигрывать с Лондоном у нас под носом и за наш счет.

Второе. Британский первый морской лорд адмирал Фишер и друг его король Эдуард, форсируя чрезвычайно затратную гонку морских вооружений этим своим новым линкором, уверены были, да и сегодня так считают, что ни немцы, ни мы в данный момент им в этой сфере не конкуренты, а также что психологический эффект и бухгалтерский расчет заставят Тирпица с Вильгельмом отступиться.

Только, думаю, крупно тут ошиблись «счетоводы» с туманного берега Ла-Манша. Но осознают они это лишь тогда, когда Тирпиц выстроит первую серию своих дредноутов. А когда убедятся, что вызов принят, мир продержится недолго. Только лишь на время, потребное британцам для оперативной подготовки к большой драчке, накачки мальчиков для битья на континенте и сговора с янки на предмет участия в деле и послевоенной дележки…

– Думаете, и американцы встрянут в европейские дрязги? А англичане станут искать союза с ними, зная аппетиты своих молодых «кузенов»? Тем более что янки многое им запомнили и не простили.

– Несомненно встрянут. И старые счеты в долгий ящик отложат. До поры. Ибо германская конкуренция тяготит янки, хоть и в меньшей степени пока, чем британцев, но с каждым годом все больше. И в Вашингтоне понимают, что тенденция эта устойчивая. Время полюбовного раздела рынков заканчивается даже в Китае. И наконец, для чего еще Америка строит столь мощный флот? Не из опасений же испанского реванша?

Третье. Англичане тоже никогда слабоумием не страдали. Им сегодня кровь из носу, но необходимо искать союза с нами против немцев. Ибо без русского «парового катка» на суше проблема с «мэйд ин Джерман» не разрешается в принципе, как кости ни мечи. Если не поползти на поклон к Дяде Сэму, конечно… Сегодня парни в красных рейтузах Шлиффену и его бравым парням в фельдграу – на один зуб. Без наших штыков, нацеленных немцам в спины. И при правильной политике мы вполне сможем потянуть волыну несколько лет.

Помните старую присказку «Ласковый телятя двух маток сосет»? Вот ему-то мы и должны постараться уподобиться. Тем более что наше единомоментное, демонстративное сокращение морских сил будет для бриттов очень сладкой конфеткой. Ведь мы этим им, да и не только им, продемонстрируем свой очевидный отказ от соперничества с Англией на море! А про то, что это наш вынужденный, временный шаг, ни им, ни французам знать нет нужды. Ибо имеется еще один щекотливый для нас вопрос.

К сожалению, нам сегодня чрезвычайно нужны внешние заемные деньги, именно французские и английские, а точнее – ротшильдовские. Именно у них они имеются в интересующих Россию количествах. Нам нужны передовые технологии, а от немцев еще и технические специалисты. Иначе задуманную государем революционную реформацию промышленности и села, хотя бы в существенной части, до большой войны не провести. Не успеем физически. У германцев же свободных финансов явно маловато, все в обороте.

Спрашиваете, дадут ли господа парижские и лондонские банкиры столько денег? А почему нет? Если они видят нашу готовность к дружбе с их клиентурой «против гуннов», наше стремление развивать армию и железные дороги, а не флот. И готовность по самые ноздри, навечно влезть к ним в долговую кабалу. А вот то, что государь наш на самом деле думает на этот счет и что он планирует получить в итоге – не их ума дело.

Четвертое. Хоть это и субъективно, но я лично убежден, что король Эдуард воевать не намерен. Ни с Россией, ни с Германией. Он и с бурами-то, думаю, нашел бы решение без кровищи. Слишком умен и хитер старый лис для этого. И по здоровью он несколько лет еще протянуть должен. Дай Бог, пусть бы он правил Британией подольше. Но вот наследничек его, Жоржи Уэльский, – это другое дело…

И наконец, пятое. Если срастается у нас с немцами, то война европейцев меж собой автоматически становится невозможной. Но, увы, только до тех пор, пока к ней не станут вполне готовы Штаты. Их политикам, промышленникам и военным нужно для этого еще несколько лет. Пять-шесть – это самый минимум. На пару с лордами-пэрами именно они и станут главными зачинщиками мировой бойни, надеясь, если что-то в Европе или Азии вдруг пойдет не так, отсидеться за океанами.

Собственно говоря, процесс уже запущен. Переезд мировой финансовой столицы из Лондона в Нью-Йорк идет полным ходом. И тайный дирижер этой пьесы понятен. Вернее, дирижеры: речь о группе лиц, находящихся в родственных и клановых отношениях.

– Вы имеете в виду тех же господ Ротшильдов и их многочисленную родню?

– Естественно, дорогой Федор Васильевич, естественно. Когда один брат спонсирует Россию, а другой брат и его близкий родич – Японию, как это называется?

– Деловой подход, – горько усмехнулся Дубасов. – У этих…

– Вот именно. Ничего личного, только бизнес. Хороший семейный бизнес. Изрядно потертый жизнью Берти видит этих господ ростовщиков насквозь. Но они ему нужны. По вполне понятным причинам. Только он уверен, что железно контролирует ситуацию и всегда может дать им окорот. С Жоржи им будет гораздо проще. Ведь даже «полковнику» Рузвельту не по силам тягаться в изощренности ума с этими пройдохами. Вот помянете мое слово: когда и если концентрация банковского капитала в САСШ приведет к появлению там чего-то вроде частного Центробанка, до великой бойни останутся считаные месяцы. А повод найдется обязательно.

– Глубоко копаете, Всеволод Федорович. Вам бы в академиях лекции читать… – Нахмурившись, Дубасов невесело покачал головой. – Или на Певческом мосту сидеть, а не у меня в МТК.

– По-моему, все это – вполне очевидные моменты… Но вы, получается, опасаетесь, что нам не удастся сработаться? – улыбнулся Руднев.

– Да нет, господь с вами! Просто мне недавно пришлось с Ламсдорфом пообщаться накоротке. Наш глава дипломатии, как я понял, все в гораздо более радужных тонах видит. И то как будто одним глазом… А когда я ему кое-что подобное вашим опасениям высказывать начал, тут он на меня даже ручками замахал: «Довольно с нас алярмов военных, сейчас самый лучший момент для разрешения всех споров с англичанами, для полюбовного размежевания с ними в Азии, на Востоке и вообще…»

– А про проливы какого он мнения?

– Считает, что теперь продавить турок и англичан на нечто сепаратное, в смысле частичного улучшения для нашего Черноморского флота режима их прохода, он сможет.

– Свежо предание. Значит, перевод нашего Русина в МИД очень кстати будет.

– И я тоже думаю, что кстати. Иначе пустое все это. Англичане так и будут доверчивого Ламсдорфа и дружка его, нашего посла в Лондоне, завтраками кормить… Сейчас у нас головная боль – хоть два эскадренных броненосца назад в Черное море вернуть. А про наш свободный modus operandi в Средиземном море лучше пока не фантазировать. Что тори, что виги, лучше все повесятся на одном суку.

– Кстати, Федор Васильевич, о Средиземке. Вы ведь лично вели операции наших крейсеров там?

– Ну, если не формально, то да, я. Жаль только, что не прямо там, на месте.

– У меня к вам просьба. Не расскажете из первых уст о подробностях той атаки японских истребителей, что фактически привела к свертыванию там всей нашей работы? Документов официальных я пока не видел никаких, слухи и россказни достали уже. Конечно, я готов и до Питера потерпеть, но…

– Эх! Знали бы вы только, как же мне неприятно вспоминать эту историю. Но ваше законное любопытство не уважить не могу. Извольте, Всеволод Федорович. Собственно говоря, почти все активные операции крейсеров, наших и черногорских, проходили до оставления нами Бара. Своим уходом оттуда и выкупом «черногорцев» в казну мы расплатились за проход через Суэц эскадр Безобразова и Чухнина. Конечно, оно того стоило, в этом я никогда не сомневался, ни минуты. Скажу вам даже больше: когда Котторский меморандум был подписан, я лично предложил наши крейсерские силы из Средиземного моря тоже вывести на Восток. Да и «улов» к тому моменту резко оскудел.

На Особом совещании прошла довольно живая дискуссия и умственное брожение, так скажем, и я на своем мнении не настоял. До сих пор себя корю за это. Но Воеводского я дважды предупреждал, что почивать на лаврах им нельзя, что успокоение англичан и все эти Котторские наши с ними договоренности нимало не снимают их озлобления. Значит, будут гадить!

Виданное ли дело: три месяца русские наглецы в их великобританской вотчине словно у себя дома хозяйничают? Что хотят, то и делают. В тридцати пяти милях от маяка Валетты на Юнион Джек покуситься себе позволили! Поставьте себя на место Бересфорда, Кастенса, Баттенберга и всех остальных присных. Что же им с того, что мы всю свою крейсерскую работу в рамках международного права делали? Они, бедные, поди, у себя на Мальте да в Александрии с Гибралтаром желчью только что не давились.

Когда появился план Рожественского и Воеводского, предусматривающий тайную станцию на одном из греческих островов, а официальное нахождение «Иртыша» в Пирее, я всем сразу высказал свое отрицательное мнение на сей счет. Агентура у британцев в Афинах знатная. Шило в мешке не утаить. А на очередной крупный скандал налететь – плевое дело, как пьяному матросику в кабаке шулерам проиграться. Столь искомый повод лорду Бересфорду сами дадим. Да еще и грекам головную боль устроим, но главное – Ольгу Константиновну скомпрометируем.

Но на бумаге все у них выходило лихо и ладно. И государю уж больно понравилось. Командиры в рапортах тоже идею эту поддержали. Ну еще бы! Призовые-то нынешние голову кому не вскружат? По себе, поди, знаете, Всеволод Федорович? Короче говоря, мнение сомневающихся, то есть мое и Ламсдорфа, осталось без последствий.

И вот во второе пришествие к Макиносу, к крейсерским на рандеву, пирейской «дойной коровушки» «Иртыша» вся беда и приключилась. Сейчас ясно, что англичане пронюхали об этом нашем коварстве почти сразу. Кто уж у них там это дело планировал, сами ли японцы по наводке бриттов или совместно, не ведаем, но сыграно было как по нотам. Только наше Сасебское дело и смогло их фурор в Архипелаге затмить…

Пока мы не знаем, откуда именно японцы эти появились. Но я уверен, что с Дальнего Востока Того ни одного вымпела бы не снял. Ну не та у него была там ситуация вашими да Степана Осиповича стараниями. Тем более если речь шла о первоклассных минных судах новейшего типа. Я лично убежден, что пришли они прямиком с верфи мистера Торникрофта. В прошлом году, по информации Бострема, Ройял Нэйви должен был получить больше десятка дестроеров. Отследил же наш лондонский агент точно только шесть штук. Вот и делайте выводы о хваленом британском «нейтралитете». Хотя это пустяк на фоне четырех броненосцев, но с того не легче. Прозевали мы этот вариантец.

Уже доподлинно установлено, что японских истребителей было четыре. Не пять и не семь, что у Воеводского штабные со страху насчитали. Всю четверку потом видели проходящими Суэц и Джибути, где их встречал японский вспомогательный крейсер. Атаковали они нашу стоянку парами, с интервалом в несколько минут, на рассвете. А ведь июль на дворе стоял, самые короткие ночи. Расчет штурманский и командирский выше всяких похвал у самураев. А наши только в девять вечера закончили бункеровку. Понятно, что устали все как черти…

Дальше представьте. Вечер. Море бархатное. Греки местные, как обычно, в духе традиций. Это у нас здесь хлеб-соль. А там… сами знаете. Про гречанок так вообще молчу, совершенно отдельный разговор… – Дубасов впервые с начала своего рассказа улыбнулся чему-то своему. – Одно слово, расслабились наши.

Шли японцы умно, вдоль берега, не прямо с моря. Так что дымов на горизонте никто не видел. Часовые на мысу проспали. И суета началась, когда первая пара истребителей уже вошла в залив и лежала на боевом курсе. Ближайшим к выходу из бухты стоял «Иртыш», «Цетине» – у него за кормой, с верпами заведенными оба. А второй наш крейсер, «Бар», – в самой глубине стоянки, у сколоченного наскоро причала. На берегу батарей оборудовать не успели, хотя я им твердить про это не уставал. Ведь четыре телеграммы дал! Вы представьте только, четыре!..

Сказать, что застали они наше сонное царство врасплох, по-ушаковски, – ничего не сказать. Первые выстрелы с «Бара» сделаны были тогда, когда вторая пара дестроеров уже отстрелялась и мины по нему шли в воде. С «Цетине» вообще ни одного снаряда не выпустили до самого взрыва. С «Иртыша» впопыхах по уходящим японцам пальнули несколько раз. Все без толку, конечно.

Самураи же пустили по ним восемь мин. Из них попало пять. Одна не взорвалась. «Иртыш» получил первую пару. Ему взорвало носовой трюм, а вот вторая мина, что точнехонько по миделю ему ударилась, не сработала. Наутро ее выловили из воды с отломанным боевым отделением. Второй истребитель попал только одной, но ее хватило вполне. На «Цетине» рванул кормовой снарядно-минный погреб. Покровского не нашли, похоже, что тут и убило. Из второй японской пары каждый тоже одной миной попал. Для «Бара» – без шансов, лег на борт в пару минут. Баранов сошел чуть не первым…

Самое же неприятное, что на «Иртыше» запаниковали. Почти вся команда кинулась в воду и поперла на берег. Стоял бы на глубине – конец ему, но повезло, носом сел на четыре метра, и в дно. Не опрокинулся, слава богу. К этому моменту как раз объявился господин Воеводский, прямо из объятий Бахуса и местных гетер прибывший лицезреть догорающие останки своего доблестного флота… Вот такие дела, Всеволод Федорович.

– Да, не веселые. Воеводского и Баранова – под суд?

– Надо, конечно, но пока государь просил повременить. Не простил бы, это он на радостях может. Но служить у меня оба этих ухарца точно не будут… – сверкнул глазами Дубасов из-под насупленных бровей. – Будь бы моя воля… Эх, сколько народу из-за этих косоглазых полегло. Давай, Всеволод Федорович, помянем. Всех наших моряков, в этой войне головушки свои буйные сложивших.

– Давай, Федор Васильевич. – Петрович потянулся за стопками. И подумал: «Слава богу, не знаешь ты, сколько в нашей Русско-японской их погибло».

Расставались с Дубасовым на дружеской ноте. Но точку в подзатянувшейся беседе поставил все-таки министр. У самой двери Федор Васильевич, удерживая руку Руднева в своей, то ли попросил, то ли приказал:

– Но в следующий раз, когда что-нибудь этакое придумаешь, ты уж, Всеволод, будь добр сперва меня в известность поставить. Краснеть, как вчера у государя, мне шибко не хочется. Договорились?

Пришлось соглашаться, куда тут денешься.

* * *

Альфред фон Тирпиц слыл по жизни парнем не робкого десятка. Драчун в школе, не раз и не два сеченный педагогами за свой монолитный характер. Дуэлянт в юности, скрывающий ныне под окладистой бородой парочку памятных шрамов. Просоленный морской волк, в бурные годы своего палубного офицерства ни бога, ни черта, ни девятого вала, ни Летучего Голландца не страшившийся. Сегодня, уже в адмиральских галунах, он готовился к противостоянию с самой Владычицей морей. Причем не только в изощренной кабинетной игре умов с высочайшими ставками, но и в жарком морском бою, на открытом всем ветрам, лиддиту и рваной стали верхнем мостике любого из его линкоров…

Но сейчас он уже минут пять безмолвно сидел, тупо уставившись в несколько строк на подрагивающем перед ним газетном листе. А трепетали «Ведомости Читы» оттого, что мелкой дрожью тряслись вцепившиеся в них адмиральские пальцы…

«Вчера в лондонской “Таймс” были опубликованы сведения о страшном бедствии в Британской Индии, случившемся два дня назад. Землетрясение силою 8,7 балла по шкале Рихтера в течение одного с половиною часа практически раскололо город Кангры на части. Он полностью превращен в руины и пыль. В разверстые трещины земной тверди проваливались не только отдельные дома, но и, по свидетельствам выживших очевидцев, даже две улицы целиком! Погибли не менее 20 тысяч жителей, еще более 30 тысяч лишены крова над головой и любых средств к дальнейшему существованию. Власти в Калькутте опасаются возникновения эпидемии. Вице-король лично отбыл в разбитый город для инспекции и принятия на месте решений о помощи пострадавшим…»

Как Тирпиц сам не раз признавал, русский язык он знал посредственно, в первую очередь имея в виду язык устный. Путаясь в наших падежах, склонениях и суффиксах, он предпочитал не переходить на него в разговорах, но многолетняя работа с различными справочниками и периодикой из Петербурга не могла пройти даром: читал он по-русски вполне сносно, даже бегло, и на протяжении всего нынешнего восточного вояжа регулярно просматривал, что пишут на злобу дня в местных газетах, поэтому смысл сей короткой заметки был ему совершенно ясен.

Человек исключительно рационального, трезвого и холодного ума, он хоть и был персоной увлекающейся и даже в чем-то азартной, но чтобы поверить в мистику, тайные знания о будущем или какую-нибудь подобную вздорную ерунду типа голосов из потустороннего мира, вызова душ умерших или тайных путешествий души собственной по разным временам и землям?

«Нет, увольте! Это же просто дьявольщина какая-то? Если Всеволод намекал на это событие в Индии, то как?.. Каким образом он мог узнать об этом? Боже праведный! Кажется, я начинаю сходить с ума… Я знаю, я уверен, что все медиумы, прорицатели и гадалки – это шарлатаны и проходимцы, дурящие головы доверчивым идиотам, у которых хватает пустого времени их слушать. Но… но это?.. Как это (!) прикажете понимать?»

Первой его импульсивной реакцией было бежать почти через весь поезд, немедленно найти Руднева и потребовать у него объяснений. Но Тирпиц не был бы Тирпицем, если бы быстро и решительно не взял себя в руки.

«Стоп, машина! Зачем сгоряча суматоху устраивать? От спешки в серьезных делах вреда больше, чем пользы. А дело тут, похоже, очень серьезное. Сперва нужно хорошенько обдумать это все, времени у нас достаточно. И тогда уж посидеть с русским адмиралом тет-а-тет. Причем так, чтобы это его совершенно не тяготило. Очевидно же, что после того памятного вечера, или ночи, что вернее, Всеволод нашего общества сторонится.

Оно и понятно. Опасается повторения. И риска вновь предстать перед своим императором в непотребном виде. Или же, наоборот, конфузится и считает себя виноватым в приложении десницы к глазу своего собутыльника. Хотя собутыльник, по правде говоря, был сам во всем виноват. Так что, пока он вращается в обществе русского самодержца, лучше его не дергать и не пытаться выводить на откровенность. Вот когда отгремят марши, фанфары и сапоги по брусчаткам, а свежий ветер унесет за горизонт дымы от корабельных салютов, тогда, ближе к завершению этого турне, и придумаем, как его разговорить.

Как любят приговаривать наши радушные хозяева? Утро вечера мудренее? И очень верно говорят, кстати. Пора ложиться спать. Ибо завтра предстоит знаменательный день. Завтра мы вновь встречаемся с Великим океаном».

* * *

В то время как ошарашенный индийской вводной Альфред фон Тирпиц намеревался отойти ко сну в надежде, что отдых освежит голову, человек, ставший причиной его треволнений, о теплой постельке и не помышлял. Петрович был всецело поглощен приватной беседой с парой замечательно интересных собеседников. Причем, что ему было уже вполне понятно, парой они были не только в количественном выражении, но и в смысле человеческом…

Пригласив через посредство верного Чибисова на чашечку вечернего чая инженера Луцкого, Петрович не ожидал, что тот пожалует к нему не один, а в компании с юной улыбчивой девушкой, возможно, чуть крепковатой в кости и взгляде для соответствия эпитету «грациозно-утонченная». В ней не было ни ветреной кокетливости, ни робости, характерных для поры первого цветения. Миловидная, улыбчивая, статная особа с идеально уложенной высокой прической, облаченная в темно-зеленое, подобранное с безупречным вкусом вечернее платье, сидящая напротив него рядом с Луцким, поразила Руднева не своим колье с изумрудами. За цену которого, пожалуй, можно было бы приобрести весь их поезд. Поразила она безупречным тактом манер, совершенно взрослой, сдержанной доброжелательностью и четкой, выверенной глубиной суждений.

«А у Круппов-то подросла весьма достойная наследница. Как там? Спортсменка, комсомолка и просто красавица?»

В плане достойной наследницы, тут Петрович был прав. Хуже с определением «по Гайдаю». С первыми двумя позициями – объективный минус, а вот про «просто красавицу»… Пожалуй, данный вердикт выглядел слабовато. Да и с шебутной Варлей тут не было ничего общего. Вообще.

Берта Фридриховна Крупп была очень (!) умной. В плане остроты ее интеллекта и способности почти мгновенно принимать логически безупречные решения она, скорее, была внучкой своего великого деда Альфреда, чем дочерью авантюрного, увлекающегося папаши. Эта девушка знала себе цену, никому не позволяла собою помыкать и относилась к той породе людей, которые, вне зависимости от их пола, если уж кого решили, то… обязательно. Ну, вы поняли, полагаю, о чем это… Короче, нашему инженерному гению Луцкому повезло… Главное только, чтобы не как тому пуделю-мальчику, на которого положила глаз девочка из породы бультерьеров…

Петрович не был бы Петровичем, если бы удержался и не задал вертевшийся на языке с первого глотка чая вопрос:

– А все-таки, молодые люди, простите меня за нескромность, но очень хочется узнать, а давно ли вы знакомы? Тут разное говорят, но…

– Ну и пусть себе говорят, ваше сиятельство… – Берта, нимало не смущаясь, демонстративно положила ладошку поверх руки Луцкого. – Мы с милым Борисом Григорьевичем знакомы уже больше трех лет. И пусть все встречи наши были мимолетны, а общение очень кратко, здесь, в России, сложилось уже то, чему было суждено случиться ранее.

– Вот даже как? И об этом три года никто светских сплетен не запустил?

– А никто повода и не давал, Всеволод Федорович. Мы лишь трижды виделись. Мельком. Но в сердце я стрелу получил еще при первом знакомстве. В тот день я прибыл в Киль в числе приглашенных на торжественное мероприятие по случаю запуска обновленной верфи, которая отныне должна была носить наименование «Фридрих Крупп Германиаверфь». В кулуарах я предложил покойному отцу милой Берты использовать мои двигатели для нескольких подводных миноносцев, их должен был строить на экспорт инженер Эквилей. Герр Фридрих был заинтересован моими идеями, и позже, в отеле, мы практически ударили по рукам. Тогда-то мне и выпало счастье познакомиться с очаровательной юной дочерью главы концерна. К сожалению, после его скоропостижной кончины господин Эквилей и большинство директората концерна сделали иной выбор в части двигательной установки для своих подводных лодок…

– Чем и предопределили наш от них отказ, – завершил мысль Руднев за Луцкого. – Хотя, по правде сказать, кораблики эти мне лично сразу доверия не внушили. В целом, своей концепцией. Что Лабеф, что Эквилей пока еще не создали надежного подводного корабля. И думаю, что не скоро еще создадут. Но, извините, я отвлекся… Так, и как же ваш сердечный роман?

– Ну, что вы, ваше сиятельство, какой там роман! Борис несколько раз приезжал в Эссен, рассчитывая переубедить наших инженеров и директорат по поводу его двигателей, но все было бесполезно. Хотя, как мне кажется, он понимал, что тот отказ уже окончательный… Не так ли, – милый?

– Конечно, душа моя. Просто я искал возможность хоть разок еще взглянуть в эти прекрасные глаза…

– Так, молодежь! Хватит про любовь, довольно смущать пожилого адмирала, насмотритесь еще друг на друга… И все-таки, милая Берта, как я понимаю, вы пришли ко мне не просто за компанию с Борисом Григорьевичем испить чайку с коньяком и поглазеть на этого «русского Нельсóна», как выражается ваш кайзер?

– О, как вы проницательны, милый Всеволод Федорович! Я ведь действительно хочу кое-что у вас узнать. И еще высказать к вам, если позволите, конечно, одну глубоко личную просьбу.

– Вот даже как? Вы же знаете меня меньше часа, моя дорогая, и уже глубоко личная просьба? И от кого? От наследницы мощнейшей индустриальной империи Старого Света? Я так могу и возгордиться!.. Однако, милая Берта, я весь внимание. Спрашивайте и просите.

– Меня, ваше сиятельство, очень интересует, как во время боевых действий показали себя корабли немецкой постройки? В особенности крейсер «Аскольд».

– Оп-па! Вот это поворот! Какой неожиданный вопрос, особенно для юной девы… Но раз есть спрос, будет ответ. При этом можете не брать поправку на мое широко известное «американофильство». Буду объективен и краток, по возможности.

Итак, «Аскольд» и «Богатырь». Прекрасные корабли. Оба. Это при том, что неоднозначна, на мой взгляд, сама их концепция. Достаточно сравнить идеальный на момент закладки эскадренный броненосный крейсер «Якумо» и его облегченную, но стоящую почти столько же версию, созданную фирмой «Вулкан» по российскому заказу. А ведь броненосный крейсер для эскадренного боя, в том числе с линкорами, и бронепалубный – это принципиально разные весовые категории, используя терминологию английского бокса.

На мой взгляд, шеститысячники для своего крейсерского назначения велики. И дороги. Крейсер широкого профиля – это война по принципу «бей-беги», иными словами, догнал и утопил более слабого, лучше безоружного торгаша, и убежал от сильного, от броненосца или большого крейсера. Но что касается собственно проектов «Богатыря» и «Аскольда», тут есть нюанс. Выстроенный у Круппа «Аскольд» быстроходнее «Богатыря», но у крейсера от «Вулкана» лучше защита артиллерии.

С точки зрения крейсерской доминанты их задач, бесспорно, «Аскольд» мне представляется лучшим инженерным решением по выданному фирме техническому заданию. И, естественно, лучшим, чем дорогой моему сердцу американец «Варяг»… Крейсер не должен стремиться к бою с военными кораблями, его первоочередная цель – транспорты. И броневая защита его орудий тут сугубо вторична. А вот стабильный лишний узел скорости для его задач стоит очень дорого… Но. Есть одно «но». Жизнь вносит свои коррективы в наши красивые планы. И наступил момент, когда в бою у Шантунга нашим бронепалубным крейсерам пришлось драться и с броненосными, и даже с броненосцами. Тут броневые башни и казематы «Богатырей» оказались очень кстати. Так что я не стану утверждать, что решение строить серию по типу «Богатыря» было еще одной ошибкой нашего Адмиралтейства…

Подводя итог: «Аскольд» – прекрасный корабль. Упрекнуть его разработчиков и строителей нам не в чем… Отдельная песня – «Новик». Корабль, предвестник нового класса малых крейсеров, эскадренных разведчиков и лидеров истребителей, для которого превышение его скорости над эскадренной для линкоров в семь, а со временем в десять и даже больше узлов станет нормой. Так мне представляется… Фирма «Шихау» может по праву гордиться своим детищем, как и большими истребителями, оказавшимися лучшими в нашем флоте… Как-то так. Удовлетворил ли я ваш интерес, сударыня?

– Ваше сиятельство, а будь на то ваша воля, заказали бы вы для русского флота крупные боевые корабли нашей верфи?

– А вы не планируете войти в Совет директоров Концерна, сударыня?

– Ну, Всеволод Федорович! Вопросом на вопрос – это не честно! – зарделась Берта.

– Хорошо, скажу. Но это только между нами, договорились?

– Конечно! Мы с Боренькой будем молчать как рыбки об этом нашем разговоре.

– Как новый глава нашего МТК, я, безусловно, буду продвигать сотрудничество с германскими фирмами. С Круппом также, несомненно. Это будет касаться и артвооружения, и энергетики, и кораблестроения. Во что именно это выльется, пока что не могу сказать, не знаю сам. Но вам, милая Берта, со всей определенностью могу пообещать, что уже в ближайшее время Германия начнет постройку серий новых линейных кораблей доселе невиданных размеров и мощи. Строящиеся сегодня у вас броненосцы будут смотреться на их фоне слабенькими колониальными канонерками. Судостроение рейха ожидают расширение мощностей, величайшие технические достижения и громадные прибыли, так что вы можете не волноваться за судьбу верфи, носящей имя вашего великого отца… Ну, так и о чем же теперь будет ваша просьба? Не о заказе линкора, надеюсь? – улыбнулся Петрович.

– При чем тут линкор, – неожиданно грустно потупилась Берта. – Нет. Просто… просто мы с Борисом Григорьевичем хотим… думаем, чтобы нам… – неожиданно совсем засмущалась юная миллиардерша, закрыв лицо руками и став при этом вполне обычной молодой расстроенной девушкой, которой замуж невтерпеж, а разные злые родители, кредиторы, грехи (нужное подчеркнуть) не пускают.

– Пожениться? О свадьбе?..

– Ну да… А мой государь, наш император и король, он, он… Он и слышать об этом не хочет… – И-и-и-и-и!..

– Не реви… Не реви, я сказал!..

– И-и-и-и-и…

– Борис, не сидите истуканом, успокойте же свою невесту… Милая, ну прекратите, не рвите мне душу и мозг, ради бога. Ну, пожалуйста… Я у Шантунга в голову раненый, между прочим… О, Господи… От меня-то что требуется!..

– Если царь Николай Александрович его попросит… А вы ведь с ним часто разговариваете… То, может быть, вы…

– Попрошу Николая Александровича. Что еще?

– Господи!!! Какой вы чудесный, какой славный человек!!! Я вас обожаю, Всеволод Федорович…

– Коньяку хотите?

– Какого?.. – хлюпнула носом Берта, тщательно протирая уголки заплаканных глаз над покрасневшим носиком.

– Хорошего.

– А можно?..

Глава 5

Адмирал Тихого океана

Владивосток, Порт-Артур. 29 марта – 08 апреля 1905 года

Он не был здесь четырнадцать лет. Долгих четырнадцать лет… Без малого полтора десятилетия, которые словно во мгновение ока схлынули зыбкой, пенной волной, когда на выходе из здания вокзала его ноздри уловили свежее, едва не позабытое, чуть горчащее дыхание Великого океана…

И отдалились куда-то, стихли голоса окружавшего множества людей, поблекло, став мутным черно-белым, колышущееся великолепие парадных мундиров, дамских мехов, плюмажей, золотого шитья. И только гортанные клики стремительных, мощных, бело-крапчатых чаек над иссиня-зеленоватой водной гладью, только искрящиеся в солнечных лучах последние зимние льдины. И прямо перед ним черно-бело-желтая стена огромных кораблей на фоне разноцветной весенней мозаики полуоттаявших сопок…

Он вернулся! И возвратился он так, как когда-то, будучи совсем юношей, мечтал с князем Эспером Ухтомским. Сегодня за его спиной лежал Великий Сибирский путь, главная транспортная артерия Российской империи, постройке которой в оптимальном виде, до незамерзающего тихоокеанского порта возле самого порога Циньского Китая, геополитические конкуренты так и не смогли помешать. И теперь перед ним – третья российская столица. Его столица. Столица русской Азии. И она его по праву.

Петр Великий прорубил у холодной Балтики окно в Европу. Ворота к южным морям почти пробила Екатерина Великая и славные «птенцы гнезда ея»: Орлов, Потемкин, Спиридов, Суворов, Ушаков. Лишь одно не успели они, завещав потомкам скинуть турка с черноморских проливов. И отныне это следующая задача его царствования. А сегодня, подводя третью опору под здание мирового величия России, достойно завершив труды и подвиги множества истинных подвижников и патриотов земли Русской, от Ермака и Хабарова до Римского-Корсакова и Муравьева, он может уже во весь голос, а не в мечтах и планах, возвестить: «Вот он, перед нами, прочен и нерушим, новый главный фасад Российской империи!»

Чтобы слышали эти слова Белого Царя все: и друзья, и недруги; и рядом, и на самых дальних берегах. Чтобы знали: Российская империя возвышается у Великого океана не как гостья, но как хозяйка. И пусть все помнят пророческие слова новгородского князя Александра Ярославича: «Если кто из вас, господа иноземцы, с миром да делом торговым в гости к нам пожалует, приезжайте смело: хлеб-соль вам. Милости просим! Но ежели кто с мечом к нам войдет, тот от меча и погибнет! На том стоит и стоять будет наша русская земля…»

Когда Николай вдруг встал как вкопанный, замерев на верхних ступенях лестницы у вокзала, окружавшая его процессия в удивлении сбила шаг. Царь молча, пристально всматривался куда-то в глубь бухты Золотой Рог. Находившийся подле него наместник Алексеев явно опешил: ландо подано, дорожки расстелены, караул и войска построены. Что же медлит государь? И лишь германский кронпринц, видя удивление и растерянность на лицах свитских и сановников, тактично приложил палец к губам, всем своим видом показывая, что сейчас мешать императору грешно. Он один безошибочно понял, что творилось в душе российского самодержца…

Внезапно по площади, по людям, по лошадям и экипажам, по граниту и бархату, по стали и щебню проскользила стремительная тень. Николай, словно очнувшись, поднял глаза к небу. Там, поднимаясь все выше и выше, в бездонной глубине иссиня-голубой бездны, широко раскинув могучие крылья, парила огромная птица. Тяжелый хищный клюв, белый хвост ромбом, такие же белоснежные «эполеты» на плечах, грозные когтистые лапы…

– Боже мой! Орлан… В прошлый раз я его так и не увидел…

– Да, государь, он самый. У нас тут их много сейчас, пока льдины еще не все сошли. Вон, посмотрите, там, на заливе.

– Да, вижу, Всеволод Федорович. Какая же могучая красота! – И ломая церемониал, царь вместе с молодым Вильгельмом решительно направился мимо экипажей и гарцующих казаков конвоя прямиком к берегу. – Подайте кто-нибудь бинокль или подзорную трубу. Желаю взглянуть на этих красавцев поближе…

* * *

Уезжая в Иркутск на встречу с императором, наместник Алексеев взвалил текущую подготовку к Высочайшему визиту во Владивосток, Мукден и Порт-Артур на плечи Макарова, Гриппенберга и их штабов. В Артуре как белка в колесе крутился Витгефт, а подготовка флота и всей дальневосточной столицы по большей части оказалась в руках Моласа: Степана Осиповича доктора от излишних нагрузок оберегали, и вместо личных инспекций и участия ему досталась роль высшей утверждающей инстанции.

Две недели выдались сумасшедшими. Проблем выше крыши, начиная с определения парадной диспозиции нескольких десятков российских и восемнадцати иностранных кораблей к императорскому смотру (из которых ровно половина, девять, были германскими крейсерами эскадры вице-адмирала Притвица) и заканчивая банальной текучкой и вопросами вроде недостачи в порту и на судах фертоинговых скоб, цепных звеньев, сцепок, становых бочек, адмиралтейских якорей и даже краски для наведения должного корабельного лоска и глянца.

С покраской в итоге приняли соломоново решение: уходящие на далекую Балтику корабли, зачисленные в эскадру адмирала Безобразова, перекрашивались в российский стандарт для заграничного плавания: белые борт, надстройки и мачты; желтые стрелы, дефлекторы и дымовые трубы. Последние – с черной каймой наверху, и черные же стеньги. Стандартные «викторианские» ливреи над черными бортами усилиями сотен суетливых китайских и корейских «манз», которых заработок за малярный аврал вполне устраивал, «натягивали» на себя громадные вспомогательные крейсера-лайнеры. Остальные корабли Тихоокеанского флота деятельно подкрашивались и чинились, оставаясь при этом в темно-шаровом, боевом цвете.

На многих из них, не завершивших полного восстановительного ремонта, заделывали деревянными щитами и пробками пробоины; забирали брусом, конопатили и закрашивали «провалы» сбитых броневых плит; срубали исковерканные фальшборты и коечные сетки, торопливо латали посеченные трубы: марафет должно было навести.

Почти все иностранные гости пришли в «белых фраках с иголочки»: как немецкая азиатская крейсерская эскадра, так и североамериканский манильский отряд из трех эскадренных броненосцев и двух крейсеров адмирала Уинфилда Скотта Шлея. Компанию им составляли два больших французских бронепалубных крейсера из Сайгона и австро-венгерский броненосный. Итальянская малышка «Эльба» смотрелась на их фоне миниатюрной «черной Золушкой».

Свободно разместить весь интернациональный флот в Золотом Роге не получалось, и было решено, что две парадные линии больших кораблей встанут способом «Фертоинг» в Босфоре Восточном. Главная линия, российская, вытянулась от бухты Диомид почти до острова Скрыплева, без малого на четыре мили. Вдвое более короткую линию иностранцев поставили уступом, первыми номерами германцев. Их флагманский броненосный крейсер «Фридрих Карл», под флагом принца Генриха Прусского, стоял практически борт в борт с флагманом Макарова «Князем Потемкиным-Таврическим», в кильватер которому вытянулись наши самые мощные, новейшие броненосцы. За немцами расположились американцы, французы, итальянка и, почти у самого Скрыплева, «Кайзерин унд Кёнигин Мария-Терезия».

«Просвещенные мореплаватели» на русский «праздник жизни» демонстративно не явились. Правда, судя по настроениям в кают-компаниях и тостам в береговых кабаках, от их отсутствия здесь никто особо не страдал. Мебель и посуда целее будут. Не пришли во Владивосток и китайцы, хотя имели вполне подходящий для этого случая «эльсвикский» крейсер. О несостоявшихся союзниках наши моряки тоже не грустили. Тем паче что для нынешнего китайского «флота» банальный переход корабля из одного порта в другой был известной проблемой.

Ровно в девять утра, когда на залитых золотым солнечным светом палубах кораблей, торжественно украшенных трепещущими на ветру флагами расцвечивания, их команды в «первом сроке» застыли в парадном строю, громкоговорители и рупоры возвестили приказ государя по флоту. Отныне, в ознаменование Шантунгской победы, гюйс на форменках наших моряков будет украшать четвертая полоска. Родная сестра Гангутской, Чесменской и Синопской!

Под гул могучего троекратного ура, вольно катящегося над бухтами Владивостока, император Николай II и кронпринц Вильгельм поднялись на командирский мостик выбросившего из широких труб дымные шапки «Беспощадного». Отдав кормовые, истребитель отвалил от Адмиральской пристани, неся под клотиком фок-мачты штандарты российского самодержца и германского престолонаследника, лихо развернулся в глубь бухты и, вздымая у форштевня пенный бурун, устремился к «рысакам» Егорьева, стоящим с катерами «Каэлками» на борту в едином строю с лайнерами Гвардейского экспедиционного корпуса.

И вот уже рыкнули первыми клубами сизого порохового дыма салютные пушки на борту «Риона». Императорский смотр Тихоокеанского флота начался.

Конечно, посетить сегодня все стоящие в парадном ордере корабли, как наши, так и иностранные, для августейших особ не было никакой физической возможности, поэтому такой чести среди тех из них, кто стоял на бочках и кормовых якорях в Золотом Роге, были удостоены лишь четыре. «Рион», на котором императора и кронпринца встречали контр-адмирал Егорьев с офицерами штаба и каперанг Плотто с командирами торпедных катеров. Героический «Мономах», командиру которого Николай собственноручно, перед строем вручил кормовой Георгиевский флаг, заслуженный этим крейсером-ветераном у мыса Шантунг. Флагман великого князя Александра Михайловича «Светлана», стоящий под парами почти у самого выхода из Золотого Рога. И, конечно же, самый любимый корабль императора, броненосный крейсер «Память Азова». Двум последним кораблям предстояла сегодня особая роль…

По ходу действа, проходя мимо стоящих в парадном строю крейсеров-лайнеров, истребителей, минных крейсеров и миноносцев, «Амура», «Камчатки» и БЭТСов, царь приветствовал и поздравлял их экипажи через громкоговорители, а в ответ ему неслось с палуб и мачт троекратное раскатистое «Ур-р-ра-а-а…», грохотали салютные залпы, взмывали ввысь ракеты фейерверков.

На сверкающей свежей краской, лаком и надраенной медью «Светлане» собрались почетные «цивильные» гости смотр-парада: российские и немецкие аристократы, предприниматели и банкиры, как наши, так и иностранцы, дипломаты, инженеры, священнослужители, владивостокский городской бомонд. Здесь также находились специально, по требованию государя, приглашенные иноверцы – подданные российской короны, которых царь пожелал видеть и лично вручить заслуженные награды. Среди них были купцы первой гильдии Гинцбург и Тифонтай, известный столичный врачеватель Бадмаев, ряд отметившихся своими активными пророссийскими деяниями бизнесменов инородцев – китайцев и корейцев.

Потратив на общение с гостями и экипажем «горничной» – несмотря на славные боевые дела, данное еще на Балтике Рожественским ироничное, с душком греховной эротики прозвище прилипло к «русской француженке» насмерть – почти на двадцать минут больше, чем было запланировано, государь и кронпринц вместе с сопровождающими их адмиралом Дубасовым, вице-адмиралами Ломеном, Бирилевым и Тирпицем прибыли на крейсер «Память Азова». Там их встречали наместник генерал-адмирал Алексеев, адмирал Безобразов, его однофамилец и дальний родственник статс-секретарь, а также князь Эспер Ухтомский, наши и немецкие высокопоставленные моряки, армейцы и журналисты с кинооператорами.

Едва доставивший именитых гостей истребитель отвалил, а под топы стеньг крейсера взлетели, развернулись, плеснув золотом в солнечных лучах, штандарты высочайших особ, «Азов», а за ним и «Светлана», споро снялись с якорей, чтобы в сопровождении «Беспощадного» выйти из Золотого Рога в пролив Босфор Восточный, туда, где в ближайшие часы предстояло греметь салютами второй части грандиозного международного военно-морского спектакля, подводящего итоги завершившейся дальневосточной войны. Итоги, недвусмысленно намекавшие просвещенным мореплавателям, что пора бы уже им на своих адмиралтейских картах заменить географические названия бухты Мэй и пролива Гамелена на данные им Муравьевым-Амурским русские имена.

* * *

– Мистер Лондон, Джек… – Адмирал Шлей, оторвавшись от беседы с офицерами «Висконсина» и своего штаба, окликнул засмотревшегося на монолитный серо-стальной строй русских броненосцев писателя и журналиста.

– К вашим услугам, адмирал.

– Хотелось бы с вами переговорить накоротке кое о чем. Не возражаете? Только не для бумаги, конечно.

– Без проблем. Можете на меня полностью положиться.

– О’кей. Вижу, человек вы вполне серьезный. Хоть и молоды, но много интересного повидали на веку. Так что давайте без формальностей, хорошо?

– Буду искренне рад этому, уважаемый мистер Уинфилд.

– И можно без «мистеров». – Старый морской волк оскалился обезоруживающей собеседника улыбкой. – После того как племянница окрестила псенка Бэком и заставила прочесть пару ваших последних книг, хотелось бы поговорить с вами по-простому. Даже, не сочтите за фамильярность, по-приятельски.

Только предупреждаю сразу: я не поклонник социалистических идей. Хотя, скорее всего, вы об этом знаете. Но вас я ни от чего отговаривать не буду. В конце концов, это личное дело. Интерес же у меня к вам совсем иного рода…

Скажите, мой любезный Джек, как так удивительно вышло, что, поехав репортером на войну японцев с русскими, вы в итоге печатали и у нас в Штатах, да и в иностранной прессе материалы о войне русских с японцами? И почему сегодня, когда вы могли бы находиться среди петербургских персон первой величины, пожелали вдруг прибыть к нам? – Жилистый и сухой, словно дубовый сук, поседевший, просоленный на мостиках старого и нового флота Америки адмирал нахмурил свой щедро изборожденный глубокими морщинами лоб и, вопросительно приподняв правую бровь, уставился на собеседника.

– Не подозреваете ли вы меня в шпионаже, уважаемый Уинфилд?

– Храни нас Дева Мария! – расхохотался Шлей. – Ну что вы, мой дорогой. Нет конечно же. Разве в таком случае позволил бы я вам подняться на борт? Не говоря уж про мостик… Вы – патриот нашего отечества, в этом я не сомневаюсь.

Просто вы, Джек, не в первый раз находитесь здесь, на северо-западе Великого океана… Нашего океана! – Адмирал Шлей многозначительно поднял указательный палец. – Я тут тоже раньше бывал, еще во время экспедиции Джона Роджерса в Корею. И, откровенно говоря, мне интересно, почему вы от азиатов, которые нам сегодня весьма важны с точки зрения определения дальнейшей политики на его берегах, – еще раз сделав особое ударение на слове «нам», многозначительно прищурился адмирал, – вдруг перебрались к русским? Посчитали, что они сами и их дела для американцев будут более… занятны, что ли?

– Вам интересно мое мнение или мои непосредственные наблюдения?

– И то и другое, естественно.

– Серьезные коррективы в мои рабочие планы внесли сами русские, когда я внезапно очутился у них в плену. И если бы меня продолжали принимать за британца, скорее всего, лучшее, чем я отделался, была бы депортация через Европу. Но каким же откровением было узнать, что мои рассказы и путевые заметки читают не только в Америке, но и здесь, в России! Для японцев я был лишь в меру назойливым военным репортером, а русские офицеры признали меня в первую очередь как писателя. И даже сам их наследник престола! Признаюсь, это было очень неожиданно и чертовски приятно. А после того как мне довелось увидеть их морскую пехоту и казаков в деле, вопрос, про кого писать репортажи, отпал сам собой.

– Приятная неожиданность – это всегда хорошо. Жаль, что неожиданности случаются разные, – по-стариковски пожевав губами, задумчиво проговорил Шлей. – Когда Тедди после всех размолвок неожиданно вытащил меня из пыльного угла, вернул на действительную службу и отправил вести в Манилу три сильнейших наших броненосца с крейсерами, я мог бы подумать о приятной неожиданности. Это было за полгода до Шантунга. Но все главное веселье началось после, когда вместо простого демонстративного усиления филиппинской эскадры и силовой дипломатии на месте, в ситуации, грозящей возникновением реального кризиса, я оказался перед неожиданной для меня перспективой присоединения к англичанам. А вместе с ними – перед перспективой вступления в войну японцев против русских… Вам, полагаю, ясно, на чьей стороне.

– Простите… Разве такая вероятность реально существовала, адмирал?

– Знаете, молодой человек, что такое горячие головы во власти?.. Вижу, вы поняли. Скажу одно: я, разобравшись на месте в том, что тут происходит, вылил на таковые не один ушат холодной воды. И не оттого вовсе, что испугался, как клевещут на меня нынче некоторые ваши мерзейшие коллеги по цеху… Страхи тут ни при чем. Просто, мой дорогой Джек, ответственным людям на вещи нужно смотреть реально.

Без прорытия канала через Никарагуанский перешеек американскому флоту драться с первоклассной морской державой, имеющей базы здесь, на северо-западном побережье Тихого океана, противопоказано. А еще и очевидная позиция Берлина… Хорошо, что это вовремя поняли в Лондоне. Даже отставив в сторону вариант с превращением этой колониальной войны в мировую, на данном театре существовала куча проблем. Ни их Гонконг, ни Вэй Хай, ни наша Манила опорными базами быть не могут. Что уж про Мозампо говорить? Некоторые деятели предлагали сложить яйца в одну корзину – Сасебо. А вы знаете, чем все дела для японцев там закончились… Но я отвлекся. Так как же вам удалось подружиться с великим князем Михаилом?

– Нет, Уинфилд, нет… Здесь вы не правы. Дружбой наши отношения я ни в коем случае не назвал бы… Конечно, Михаил Александрович – человек сердечный, отзывчивый и обаятельный. И по многим его более чем откровенным ответам на мои вопросы, в частности, в последнем большом интервью…

– Это, где «Империя наносит ответный удар»?

– Ну да… Многие, и, как я понимаю, вы тоже, адмирал, сделали по этим его ответам вывод о том, что мы с великим князем сошлись накоротке. Но, к сожалению или же к счастью, это не так. Дистанция в нашем общении всегда чувствовалась и оставалась. Другое дело, что он сам пожелал предельно точно изложить свои взгляды на природу навязанной его стране войны и дать нелицеприятные оценки роли отдельных, конкретных сил, участвовавших в этом конфликте с Россией из-за спины Японии, формально не находясь с Петербургом в состоянии военного противостояния. И выбрал он меня на роль своего рупора в силу объективных обстоятельств, не более того.

Что же до вашего предыдущего вопроса, должен сказать: я абсолютно не сомневаюсь в том, что наши отношения с русскими должны в ближайшие годы быть под пристальным вниманием действительно серьезных и весьма ответственных людей в Вашингтоне. По-моему, взаимные интересы Америки и их страны в потенциале поистине громадны! Тем более что их царь и его правительство не против нормализации отношений. Не зря же Михаил Александрович особо отметил, что их запрет, касающийся деятельности нерезидентов, будет в ближайшее время изменен в положительную для нас сторону.

– Кроме того, из вашего с ним интервью следует, что Романовы и в самом деле считают справедливое решение еврейского вопроса в России делом нескольких ближайших месяцев?

– У меня не было и нет ни малейшего повода усомниться в его честности.

– Хм. Интересно, интересно… – Шлей задумчиво потеребил кончик эспаньолки. – Но посмотрите-ка на створы… Сдается мне, наше подзатянувшееся ожидание заканчивается. «Азов» выходит. Давайте мы условимся: договорим обо всем после окончания парадной суеты… Кстати! Не возражаете, если я представлю вас российскому монарху?

– Благодарю, адмирал! С удовольствием. Отныне я ваш крупный должник.

– Ха! Ведь не расплатитесь, юноша… – Задорно подмигнув удивленному таким расположением заслуженного адмирала к своей скромной персоне Джеку Лондону, Шлей быстрым шагом направился к своим офицерам, прильнувшим к биноклям и монокулярам.

* * *

Во главе растянувшейся почти на весь пролив колонны кораблей русского флота стоял крейсер, на кормовом флагштоке которого гордо реял огромный георгиевский флаг. Крейсер, чье имя было известно всему миру. Крейсер, за кормой у которого осталось больше боевых миль, чем у любого другого русского корабля, участвовавшего в войне с Японией. Крейсер, грот-стеньгу которого украшали 11 боевых георгиевских вымпелов. Стройный четырехтрубный красавец, чей гармоничный, стремительный силуэт не смогла подпортить даже рудневская владивостокская импровизация – баковая и ютовая 35-калиберные восьмидюймовки за массивными щитами, по форме напоминающими те, что прикрывали пушки «Памяти Азова» до его модернизации в Кронштадте.

Корабль, весь облик которого олицетворял сегодняшний триумф военных моряков Российской державы, приковывал к себе взгляды практически всех участников и гостей императорского смотр-парада. Но для одного из них крейсер-герой был также зримым доказательством его личного, персонального триумфа. Человеком этим был вовсе не адмирал Руднев. Больше того, он даже не был русским…

Наблюдая за тем, как среди дымных клочьев отгремевшего салюта царь Николай и его немецкий гость поднимаются по трапу «Варяга», Чарльз Крамп, на чьей верфи и был выстроен крейсер – гордость Российского флота, поднеся к глазам небольшой бинокль, украдкой, чтобы не заметили окружающие, смахнул неожиданно набежавшую слезинку.

Сегодня пришел тот долгожданный день, когда он, семидесятишестилетний, но до сих пор полный сил и азарта правнук некогда с трудом сводившего концы с концами немца-эмигранта, с полным основанием может признаться самому себе, что в многолетней, трудной и рискованной игре он выиграл. И выиграл вчистую! Выиграл, дерзко и авантюрно поставив на «зажиревшую, одряхлевшую кобылу», которую год назад мало кто считал фаворитом развернувшейся морской гонки на Дальнем Востоке. Даже сам принц Генрих Прусский лично убеждал его в бесперспективности работы с русскими.

И вот: «Можете быть уверены, мистер Крамп, что расширение вашего участия в развитии мощностей судостроения и судоремонта на территории Российской империи находит наше полное понимание, сочувствие и согласие. Поэтому нам желательно, чтобы вы приняли посильное участие в сем деле не только здесь, на Дальнем Востоке и на Квантуне. У нас к вам есть первоочередные предложения относительно крупных заводов у Черного моря. С нашей стороны вы получите полную поддержку, государственные гарантии под привлечение заемного капитала, льготы на таможне и налоговые. Наши распоряжения на этот счет уже даны. Прошу вас ознакомиться у господина морского министра подробнее…»

Это было сказано царем при всех! Даже при немцах. При Берте Крупп и всех этих монстриках во фраках из ее окружения. Ну что же. Значит, у мистера Руднева даже в таких вопросах слова не расходятся с делом: «Мы никогда впредь не будем класть все яйца в одну корзину…»

Восемь лет назад многие, даже его собственный сын и будущий наследник дела, отговаривали Чарльза Крампа от борьбы за российский контракт. Слишком холодными были отношения двух стран, слишком серьезными были тогда проблемы его фирмы в Филадельфии. Конкуренты наступали на пятки, а Морское министерство, явно с подачи Теодора Рузвельта и его ближайшего окружения, начинало уделять основное внимание работе с государственными верфями. Или с теми из частников, кто готов был потакать госзаказчику во всем.

Но Крамп уперся: он решительно не желал ни вводить в управление своей компании «пенсионеров» из числа вышедших в тираж, укачавшихся на палубах престарелых выпускников Аннаполиса, ни делить честно заработанную его компанией прибыль с участливо подсказанными ему нужными людьми. В итоге упрямого филадельфийца с лакомыми флотскими заказами стали обходить. Не помогла даже его дружба с Альфредом Мэхеном.

Теперь же все многочисленные страхи и треволнения позади. Как и ужасающая тень извечной российской коррупции, растаявшая как сон, как утренний туман при словах «Государев интерес». Совсем другими красками заиграла огромная, просто титаническая работа, выпавшая ему и тем из его американских соотечественников, кто по его дерзкому предложению рискнул и приехал сюда, во Владивосток, почти год назад.

Многие из них нашли здесь, в России, не только достойный заработок с перспективой, не только новых друзей, но уже и собственный дом, и личное счастье. Да и сам он успел влюбиться в этот красивейший и могучий край, в живущих здесь спокойных и сильных людей, по достоинству оценив безграничный потенциал имперского Дальнего Востока для делового, сноровистого человека. Вполне сносно освоив русский, он и сам раздумывал над тем, чтобы окончательно перебраться в Россию, оставив на сына дела в Филадельфии…

Поудобней облокотившись на широкий поручень, устроившийся на левом крыле командирского мостика «Светланы» пожилой американец мог позволить себе полюбоваться разворачивающимся перед его взором незабываемым зрелищем. Зрелищем, в подготовку которого он внес свой вклад, видимый сейчас всем и каждому невооруженным глазом. Возможно, именно этот его вклад и оказался решающим в наметившемся потеплении отношений между Америкой и Россией, которое сегодня олицетворяет собой прибытие с дружеским визитом отряда кораблей адмирала Шлея…

* * *

После «Варяга» император и кронпринц посетили крейсера «Аскольд», «Громобой» и броненосец «Наварин», где Николай Александрович сделал смотр экипажам и после короткой поздравительной речи, на прощание, прямо перед строем моряков троекратно расцеловался с адмиралами Грамматчиковым, Рудневым и Беклемишевым.

И вот наконец пришла очередь флагмана флота. На верхней площадке парадного трапа «Князя Потемкина-Таврического» государя и германского кронпринца встречали вице-адмирал Молас и генерал-адмирал Макаров, которого император немедля заключил в объятия:

– Степан Осипович, дорогой мой, как же я счастлив видеть вас во здравии!

– Здравия и вам желаю, ваше императорское величество! Полным выздоровлением, правда, пока не похвастаюсь, но потихоньку ползаю. Костлявая не солоно хлебавши убралась, вашим молитвам и докторам благодаря.

– Спасибо вам за все, друг мой. И за этот великолепный смотр-парад тоже спасибо огромное. Самая эффектная точка в минувших делах ваших, что только себе представить возможно. Видел я, как англичане у Уайта позируют, французов в Бресте поглядел, но, на мой взгляд, это все не то. Там – картинка. А здесь у вас настоящая боевая мощь стоит, огнем окрещенная и на прочность проверенная. Пусть же сегодня весь мир полюбуется на наших орлов-моряков!

– Спасибо, государь. Только если бы не разворошили вы в столице нашу прежнюю косность, не заставили всех крутиться, как знать, как бы все дело обернуться могло…

– Косность? Степан Осипович, ты это на кого намекаешь? – не выдержав, встрял в разговор горячный Дубасов.

– Ну уж никак не на тебя, Федор Васильевич. На тебя намекнешь, пожалуй, мигом на дуэльку какую налетишь!

Император и адмиралы немного посмеялись, о чем-то еще накоротке переговорили, после чего Николай и немецкий престолонаследник обошли строй матросов и офицеров флагманского броненосца. Но вместо посещения кают-компании царь неожиданно отозвал в сторону вновь назначенного командира корабля каперанга Семенова.

– Вот что, любезный Владимир Иванович, у меня к вам и к господам офицерам будет предложение. Время нас поджимает. Что скажете, если к столу мы сейчас не пойдем, а я к вам отдельно послезавтра приеду? На ужин? Федор Васильевич и Всеволод Федорович тоже с удовольствием прибудут. Да и не они одни.

– Как вам будет угодно, государь. Мы все на «Светлейшем» будем вас ожидать с нетерпением. Чрезвычайно польщен и благодарен вашему величеству за…

– Вот и договорились. И не нужно нам лишней дипломатии. – Николай тихо рассмеялся. – Но к вам лично у меня есть еще несколько вопросов, если не возражаете?

– Весь внимание, государь.

– Как вы считаете, не пора ли нам обзавестись при Морском министерстве чем-то подобным пресс-офису, что в немецком статс-секретариате организовал адмирал Тирпиц?

– Идея давно витает в воздухе, ваше величество. Только наша общая экономия…

– Значит, вы это начинание поддерживаете?

– Безусловно!

– В таком случае, Владимир Иванович, поздравляю вас контр-адмиралом. Готовьтесь сдавать дела, чтобы через недельку отбыть в столицу. Вам лично я хочу поручить организовать это новое подразделение. Нет принципиальных возражений? Вот и славно, мой дорогой! В том, что справитесь, лично у меня нет ни малейшего сомнения. Сегодня ваши литературные и дипломатические таланты для флота и для меня особо важны. Нужно итоги войны подвести. Нужно наше общество в духе понимания насущной важности для Российской империи флота, морской силы воспитывать. Нужно разъяснительную политическую работу проводить. С Думой, которая будет вскоре созвана, работать, чтоб уяснили там сразу очевидную истину: флот – это самая длинная вооруженная рука государства. Да, не дешевая. Но архиэффективная.

Так что закатывайте рукава. Дел впереди столько, взглядом не окинешь… Надо будет издавать хорошими тиражами популярную маринистскую литературу, журналы, газету. «Морской сборник», увы, не дешев. Да и хорош он лишь как флотское издание. А надо для недорослей и юношества что-то популярное придумать. Поощрять писательство и иную тягу к искусствам среди наших матросов и старшин. Печатать их творчество, если талантливо пишут.

Ну-с, будем считать, что мы договорились… А напоследок еще один маленький вопрос. Вы ведь до последнего времени были здесь старшим офицером, не так ли? Что вы можете сказать о двух нижних чинах «Потемкина»: Матюшенко и Вакуленчуке?

По выражению лица Семенова было ясно, что командир броненосца ожидал сейчас любого вопроса, но только не этого. Однако быстро нашелся и четко доложил:

– Нижнего чина с фамилией Матюшенко в команде корабля не было к моменту принятия мною обязанностей старшего офицера. Возможно, списан ранее. Разрешите поднять табели и отдельно доложить вашему величеству. А вот по поводу Григория Вакуленчука… Да, таковой служит на «Потемкине». Но сегодня к нижним чинам он уже не относится.

– Вот как? Интересно…

– Согласно вашему указанию. «Приказ двухсот», как у нас его называют. Двести отличившихся в войну унтер-офицеров и кондукторов были произведены «за отличие» в прапорщики по специальностям. Григорий Вакуленчук как раз один из них, содержатель нашей носовой башни главного калибра. Тот знаменитый «золотой» снаряд, что взорвал удиравшего «Ясиму» у Шантунга, был выпущен из его орудия, за что Григорий Никитич получил Знак отличия Георгиевского ордена из рук Степана Осиповича… Но позвольте полюбопытствовать, ваше величество, почему у вас возник интерес именно к этим конкретным двум нашим морякам?

– Возможно, когда-нибудь расскажу. А сейчас – время ехать к иноземным гостям. Солнце клонится, немцы и американцы нервничают, полагаю. Неудобно нам их заставлять так долго ждать, особенно брата и сына германского кайзера. У гросс-адмирала принца Генриха на «Фридрихе Карле», наверное, весь лед уже растаял и шампанское согрелось, – усмехнулся Николай. – Дайте-ка сигнал Римскому-Корсакову, пускай становится под трап. И ждите меня к вечерне послезавтра, как договорились.

* * *

Первый апрельский день прошел во Владивостоке под гром оркестров, грохот сапог и цоканье копыт: император принимал парад своей победоносной армии. Душевный подъем как у самих военных, так и у зрителей-горожан был таков, что даже у склонного временами к цинизму Петровича нигде не екнуло связать происходящее с памятной ему по нашему времени «шуточной» датой.

По Светланской, центральной улице города, развернув увенчанные ратной славой знамена, чеканили шаг гвардейские батальоны, гарцевали эскадроны и сотни. В их рядах маршировали воины двух вновь сформированных лейб-гвардейских полков, Квантунского егерского и Маньчжурского казачьего. Перед своим государем отбивали подковками сапог такт по брусчатке пехотинцы и пулеметчики, герои жарких схваток у Циньчжоу, Дальнего, Инкоу и Ляояна. Высекая подковами искры, гарцевали казаки, отважные рубаки Келлера и Мищенко, неукротимые горцы Сухомлинова. Катились маньчжурские «повелители огня», конные, полевые, гаубичные батареи. В едином строю с армейцами гордо пронесли свои Андреевские флаги морпехи и бойцы флотского бронедивизиона.

А вечером возле Триумфальной арки состоялось еще одно торжество, на которое ни о чем не догадывающиеся главные герои прибыли без каких-либо задних мыслей, просто прослушать поздравительную речь государя. И он ее произнес. Хотя сама по себе никаких особенных сенсаций она не содержала. Неожиданность случилась после, когда в присутствии российских и иностранных почетных гостей, а также нескольких тысяч воинов армии и флота, Николай Александрович возвел Гриппенберга, Макарова, Щербачева и Руднева в графское достоинство. Генерал-адмирал Алексеев стал отныне светлейшим князем.

На следующий день меди, барабанов и массовки было уже поменьше: утро государь посвятил общению с германскими и американскими гостями, лучшими людьми города и гвардейскими офицерами. После чего – большая церковная служба. А ближе к вечеру в сопровождении великого князя Александра Михайловича, Алексеева, Макарова, Дубасова, Безобразова и Руднева он отправился на «Потемкин». Там кроме обещанного ужина в кают-компании им и экипажу «шантунгского» флагмана предстояло еще одно торжественное мероприятие: открытие и освящение установленного на фронтальной бронеплите носовой башни броненосца барельефа в честь победы в Желтом море, подарка от Дворянского собрания и купечества Первопрестольной…

Блещут солнечными зайчиками лезвия ножниц. Раз, другой… И вот ленты разрезаны. В безмолвии равнения замер монолитной стеной строй моряков. Изготовились, словно к бою расчеты пулеметчиков, за своими высокими треногами с фотоаппаратами корреспонденты… А порывы ветра нетерпеливо рвут, тянут прочь ткань, укрывающую червонную медь…

И перед императором, перед моряками и священнослужителями предстает он, воин в сияющих доспехах, поражающий карающим копьем прямо в огнедышащую, оскаленную пасть, топчущий копытами своего боевого коня покрытое чешуей змееподобное, извивающееся тело азиатского дракона. Георгий Победоносец…

Грохочут залпы салюта плутонга под баком. Обнажаются головы под звуки гимна. А среди десятков снимков, сохранивших для потомков величие момента, окажется один поистине уникальный. Ибо на нем будет запечатлено братское объятие члена РСДРП и русского царя…

Этим вечером на «Потемкине» было решено, что вместо четырехдневной поездки в Порт-Артур через Мукден и Ляоян по КВЖД, как планировалось первоначально, царь пойдет на Квантун с эскадрами Безобразова и принца Генриха. Утром 4 апреля черно-золотой штандарт российского самодержца взвился под клотик фор-стеньги «Варяга», а на «Аскольде» был поднят флаг наместника.

В итоге неожиданного царского экспромта разношерстная пишуще-снимающая братия журналистов и кинооператоров оказалась за бортом, будучи вынуждена добираться из Владивостока в Порт-Артур самостоятельно. И лишь для нескольких человек, в том числе для одного североамериканца, было сделано исключение: всем им еще ночью вестовые доставили записки и корабельные пропуска за подписью адмирала – Руднева.

* * *

Из Владивостока русская и германская эскадры с августейшими персонами на борту выходили при солнечной погоде с небольшой туманной дымкой по горизонту. В открытом море она практически рассеялась, зато по мере приближения к Цусиме усилился ветер и начало ощутимо покачивать. Хотя силы шторма он формально не достиг, но волну в Корейском проливе развел приличную.

Тяжелее всего приходилось гвардейцам на крейсерах-лайнерах ГЭКа. Огромные высокобортные суда кренило так, что интимные воспоминания об этом коротком переходе не случайно стали позже поводом для множества шуток в столичных салонах и на полковых вечеринках.

Миновав Квельпарт в едином походном ордере из трех кильватерных колонн, обе эскадры легли курсом на мыс Шантунг, к месту с географическими координатами той роковой точки на карте, где менее четырех месяцев назад почти со всем своим экипажем геройски погиб русский броненосный крейсер «Витязь»…

Пронзительный ветер треплет флаги и гюйсы форменок. Тускло поблескивают отточенные вороненые штыки винтовок караула. Виновато плещут у самых ног императора холодные мутные волны Желтого моря, будто прося прощенья, робко захлестывают на нижнюю площадку трапа…

Сотрясает небо рокот сотен орудий. Трепещут приспущенные флаги и штандарты. Замерли на палубах в скорбном строю моряки… И, обнажив голову, преклоняет колено перед этими волнами государь. Бережно принимают они венок живых цветов из его рук как символ вечной, благодарной памяти и скорби русского народа по его осененным ратной славой сынам, навсегда упокоившимся здесь, в темных морских глубинах. Скорби по всем тем, кто, положив жизни за други своя, за веру, за государя и Отечество, отстояли честь великой Родины и нерушимую крепость вновь обретенных ею восточных пределов…

– По местам стоять! С якоря сниматься!

Засвиристели боцманские дудки, загремели цепи и стопора, туго заскрипели принявшие многопудовый вес кат-балки…

– Якорь чист!..

И снова – вперед! Курс вест – норд-вест. Туда, где их с таким нетерпением ждут… И вот уже проступает вдали, на фоне сизой предвечерней мглы, гористый, неприветливо суровый берег. Вот там, впереди, из туманной дымки справа по курсу «Варяга», с высокой, почти отвесной кручи сверкнуло огнем. Полыхнуло один раз, второй, третий. Прокатился над морем рокочущий низкий гул.

– Утес начал, ваше величество!

– Вижу, Степан Осипович. И слышу… – Николай на секунду оторвался от бинокля, приветливо кивнув Макарову. – Да, это потрясающе. Все-таки ни картинки, ни рассказы не способны передать действительной силы сего грозного зрелища. Как жаль, что мне не привелось побывать здесь раньше.

Приняв эстафету у артиллеристов Электрического Утеса, просверкала оранжевыми сполохами, вся окуталась дымным облаком Золотая гора. И за ней почти одновременно, словно единым могучим залпом, от «варяжского» гюйсштока до левого крамбола окрасилась проблесками дульного пламени Тигровка, распустились сизые клубы дымов от прохода на внутренний рейд до бухты Белого Волка.

На фоне могучего, громогласного приветствия береговых канониров жидкие дымки по бортам нескольких канонерок Лощинского, выстроенных под флагами расцвечивания на ближней к проходу линии бочек внешнего рейда, смотрелись весьма скромно. Но… Но флот сказал свое веское слово! И в ответ встречающим, корабль за кораблем, как по метроному, загрохотали подходящие к Порт-Артуру эскадры.

Императорский салют. Тридцать один залп. И прибывшие отвечали крепости вовсе не мелкашками-салютками, а носовыми плутонгами орудий среднего калибра… К концу впечатляющего военно-морского протокольного мероприятия голова у царя гудела, словно вечевой набатный колокол. А в качестве дополнительного бонуса ныл и пульсировал под треуголкой старый шрам от японской катаны.

– Ну, Степан Осипович, впечатление такое, будто сам побывал в морском сражении, – попытался было пошутить Николай, когда артиллерийская кантата наконец стихла.

– Похоже, государь, – печально улыбнулся в ответ флотоводец. – Действительно, похоже. Но только на самое начало боя. Главных-то его звуков сегодня мы с вами не услышим. И – слава богу.

– Это вы о грохоте взрывов и вое летящих в нас снарядов?

– Нет, ваше величество. Это я о криках и стонах умирающих.

* * *

Прибывшие на внешний рейд Порт-Артура корабли с помощью деловито снующих, пыхтящих буксиров и без оной, споро вставали на свежевыкрашенные, нарядные красно-белые бочки. Выстраиваясь, как и положено, строго по ранжиру, в соответствии с диспозицией, которую успел оперативно передать в штаб Макарова вице-адмирал Витгефт еще до того, как русская и германские эскадры покинули Владивосток.

И лишь стройные белоснежные красавцы «Варяг», «Аскольд» и «Фридрих Карл» неторопливо проследовали к проходу у Тигровки. Под громогласное «Ура!» собравшихся там рядовых и офицеров гарнизона, при подстраховке неутомимого «Силача» и паровых баркасов три крейсера втянулись в Восточный бассейн. И там под трубный глас меди оркестров ошвартовались у стенки напротив дворца наместника…

Легкий бриз с моря задиристо треплет ленточки бескозырок и воротники матросских форменок, нетерпеливо теребит офицерские плюмажи, развевает полотнища флагов и штандартов, снося на город дымки салютных пушек… Поданы к бортам, подняты и закреплены трапы. Замерли, словно изваяния, фалрепные на их площадках, коробки рот почетного караула у ковровых дорожек на стенке гавани. Солнечными бликами плещется чешуя начищенных до блеска штыков, обнаженных палашей и сабель, пуская их в стремительный, веселый пляс по ряби воды, по стеклам рубочных окон и иллюминаторов, по зеркалам прожекторов, по меди блях, боцманских дудок, золоту орденов…

«И придет он, тот долгожданный день, когда Белый Царь впервые ступит на землю юго-восточной твердыни империи, тихоокеанской крепости, замкнувшей тяжестью гранитов и вороненой сталью стволов кольцо порубежных форпостов Русского мира…» – Николай улыбнулся, чуть задержавшись на нижней ступени трапа. – «Да, пожалуй, редактор газеты “Владивосток” прав: все так, миг исторический. Только не слишком ли много пафоса?»

* * *

Следующие двое суток пролетели в кутерьме, в общем, подобной владивостокской, но только в миниатюре. И с той лишь видимой разницей, что главный бенефис здесь выпал на долю крепостных артиллеристов и инженеров.

Российский император и германский кронпринц с их свитами побывали на Золотой горе и Электрическом Утесе, на нескольких батареях и фортах морского и сухопутного фронта, осмотрели доки и мастерские порта, сфотографировались вместе с адмиралами и всем прочим многочисленным флотским и крепостным начальством на фоне гавани с тремя белоснежными крейсерами и поднятым из воды кессоном, который использовался для починки подорванного японцами в первую военную ночь «Цесаревича».

И, конечно, особым смыслом было наполнено участие государя в освящении на Перепелиной горе храма Покрова Пресвятой Богородицы Порт-Артурской. Там, возле находящейся в его приделе могилы адмирала Чухнина, русский царь и германский кронпринц преклонили колена в общей молитве. В тот же вечер при их участии на Золотой горе прошла установка памятного камня на месте, где предстояло воздвигнуть мемориал погибшему адмиралу и всем офицерам и матросам Тихоокеанского флота, отдавшим свои жизни в войне с Японией.

Тем временем моряки двух держав ездили в гости друг к другу и вполне весело проводили время на берегу, в компании со служивыми из порт-артурского крепостного гарнизона и с императорскими гвардейцами, для которых почувствовать еще хоть раз под ногами твердую землю перед предстоящим переходом через три океана было счастьем.

При этом все старались держать себя в рамках приличий и уставов, дабы не мешать августейшим особам и окружающему их высокопоставленному начальству в их планах, да и на себя ненароком неприятностей не навлечь. Однако всему на свете приходит конец, а уж приятному времяпрепровождению – скорее всего. Через три дня, пролетевших как в мановение ока, пришедшие в Порт-Артур эскадры начали выбирать якоря. Сначала их путь лежал к Циндао, а оттуда, через Коломбо, Аден и Тулон, – в Киль и Кронштадт.

На борту своего флагмана, броненосного крейсера «Фридрих Карл», принц Генрих и кронпринц Вильгельм простились с царем. Наутро государю со свитой предстояло начать обратное путешествие в Санкт-Петербург. Первыми на его пути будут Мукден и Харбин: победоносная русская армия заждалась своего императора.

Последний день, проведенный в Порт-Артуре, оказался весьма приятным для ряда офицеров и адмиралов германского флота: они получили ордена из рук российского самодержца. Многозначительное, многократное увеличение боевых сил Азиатской крейсерской эскадры вице-адмирала Притвица в критический для России момент перед заключением Токийского мира просто так немцам с рук не сошло. Но и Гогенцоллерны в долгу не остались, хотя это и было домашней заготовкой.

Царю был вручен подарок с особым смыслом. Кайзер поручил своему старшему сыну передать его Николаю Александровичу перед самым расставанием. В этот благословенный день к православным вернулся утраченный несколько веков назад, а отныне – новообретенный, образ Спаса Нерукотворного Новгородской школы иконописи. По мнению ряда историков и церковных иерархов, он находился в одном из храмов древнего Пскова до времени занятия города рыцарями-крестоносцами Ливонского ордена…

Неожиданно перед самым расставанием молодой Вильгельм спустился по трапу к Николаю: кронпринц пожелал лично сопроводить его до артурской пристани. О чем конкретно они говорили, что обсуждали в эти минуты на корме катера с «Варяга», историки спорили долго. И тщетно…

Лишь один человек, посвященный в тайну самим императором, точно знал содержание их разговора. Но в нашумевшей автобиографической книге «Игра теней», вышедшей уже после кончины генерала Василия Балка, он упоминает только об одной фразе, сказанной государю наследником германского престола, будущим императором Вильгельмом III:

– Увидев Россию такой, увидев своими собственными глазами, я наконец-то во всей глубине осознал гениальную прозорливость князя Бисмарка.

Глава 6

Дан приказ ему – на запад…

Императорский поезд в пути от Харбина до Иркутска. 13–14 апреля 1905 года

Сказать, что неудачная попытка убийства русского императора, предпринятая по-самурайски фанатичными офицерами японской армии, не желавшими признавать себя и свою страну побежденными, внесла некоторые коррективы в ход поездки государя по Дальнему Востоку и Маньчжурии, значит, ничего не сказать.

Николай Александрович понимал, что слух об этом злосчастном происшествии, даже несмотря на строжайший запрет оглашения инцидента, дойдет до столицы быстро. Кто и как там все представит, кто и как отреагирует, какие будут последствия? Если доброхоты оперативно распустят слух, что он мертв, устоит ли Мишкин? Удержит ли вместе с Плеве, Дурново и Зубатовым ситуацию? Не дернет ли черт или британский посол, что вообще-то одно и то же, дядюшек на повторную попытку захвата власти в стране? К сожалению, вероятность подобного развития событий не была нулевой. Поэтому график движения царского поезда из Харбина в Питер был скомкан и ужат до предела. Встречи государя с бомондом всех крупных городов на пути следования были обрезаны до получаса – минимального времени, необходимого железнодорожникам для замены паровозов и иных необходимых мероприятий. Но подчиненные князя Хилкова подобный форс-мажорный вариант следования «Пассажира номер один», судя по всему, просчитали заранее. Третьи сутки наблюдавший в калейдоскопе вагонных окон картинки быстро меняющихся пейзажей Петрович даже одобрительно буркнул под нос: «Умеют, когда надо. Одним словом, это Россия. Что там, у нас, что здесь. Запрягаем долго, ездить можем скоро. Или могём. Как кому больше нравится…»

С поездом-дублером разошлись на Байкале. Пока царский состав переправляли через озеро на палубе паромо-ледокола, орлы Спиридовича покатили по Кругобайкалке, прибыв в Иркутск на четыре часа раньше их. Поэтому ко второй за месяц торжественной встрече самодержца, что само по себе было явлением необычайным, все, кому положено из числа городского и краевого начальства, подготовиться успели.

Чего нельзя было сказать о местной сибирской погоде. С юга пришел циклон, а с ним – шквальный ветер и фантастически мощная снежно-дождевая гроза. Весна вступала в свои права решительно и властно. Так же, как сама Россия – в новое будущее, под гром салютов и гулкую медь победных фанфар. Разверстые хляби небесные грозно рокотали в вышине. Покрытая кипящей дождевой рябью могучая Ангара дробила в пене стремнин запоздалые льдины. Талые ручьи сливались в мутные бурлящие потоки, а вековые ели и кедры по склонам распадков стонали, выгибаясь дугой под яростными порывами шелонника.

* * *

Вагнеровский разгул стихии, бушующей за оконами вагона, был вполне созвучен душевному состоянию Петровича. Правда, причин к хмурому взгляду на мир у «русского Нельсона» хватало помимо ливня за стеклом.

Казалось бы, какой смысл полному адмиралу и свежеиспеченному графу с Георгием на шее (вдобавок миллионеру) рефлексировать? Да, предстоит жить и умереть в первой половине ХХ столетия. Но с этим он смирился. Кроме непривычных условностей и определенных бытовых неудобств в новом для него «старом» мире было много хорошего, начиная с жизненной перспективы и заканчивая отсутствием «диктата зомбо-ящика» и незагаженной природой. Проблема жизни с «чужой» женой отошла куда-то на второй план, тем более что детей Всеволода он любил. Это было проверено на практике.

В шкурке Руднева Петрович не просто освоился, но со временем почти сроднился со своим «базовым я», причем не только на уровне обещанных ему перед переносом профом с Фридом рефлексов, памяти и интуитивных предпочтений, но и где-то, как-то гораздо ближе. Процесс пошел с самых первых диалогов с «альтер эго Федоровичем» в состоянии «под сильным шофе». И иногда во сне, с устатку.

Судя по всему, зашуганные Анатомом яйцеголовые лажанулись по-крупному в своих расчетах, ибо реальный Руднев в их с Петровичем общей голове совершенно не собирался присутствовать исключительно в виде набора полезных для Петровича навыков и знаний. Общение их (к счастью, вполне дружелюбное) постепенно перерастало в форму некоей «позитивно-интегральной личности с доминированием смысловых установок реципиента над таковыми у донора».

Именно так удивительное состояние слияния душ и разумов путано-оптимистично нарек Фридлендер. Кстати, сам он, как и троица его товарищей «по попадосу», так же переживал нечто подобное. Позже, в Питере, во время толковища в узком кругу на тему нюансов их душевного самочуствия, даже замечание Балка о том, что «дядюшка Фрид, похоже, не совсем в курсах, что его персональный донор, варяжский стармех, с коим он интегрируется, может в 1907-м загреметь в психушку», нимало его не смутило.

Как водится, представитель ученого сообщества моментально натараторил ворох железобетонных аргументов для обоснования своей очередной гениальной теории. И как обычно, его бурный поток сознания был бесцеремонно прерван балковским «отставить, будя народу мозги компостировать». С добродушным добавлением мантиссы в форме резулятивной части: «Раз с катушек не съедем, остальное не принципиально…»

Возможно, когда-нибудь большая наука дойдет до серьезного выяснения вопроса, а способны ли два человеческих интеллекта ужиться под одной черепушкой и к чему, в конце концов, такое противоестественное сожительство может обоих привести? В этом случае Петрович, он же Всеволод Федорович Руднев, один из четверых, или, вернее, восьмерых участников натурного эксперимента на заданную тему, смог бы порассказать господам ученым много занятного. Сегодня же для него было вполне ясным и важным другое: патологическое психическое расстройство вроде синдрома раздвоения личности ему и его товарищам, похоже, не угрожает. Стойкость их разума за этот год достаточно проверена «на излом и на разрыв». И, как ни крути, это большой позитив.

В самом деле: позади у них остался период жесточайшего морального и физического напряжения. Каждый на своем месте выложился на все сто, даже хитроумного Фрида упрекнуть язык просто не поворачивался. Все, чего от него добивались Петрович, Вадик и Василий, было сделано точно. И в срок. Попытка побега?.. Ну, объективно-то причины бояться у него были, во всяком случае если бы в столичку к нему на стрелку прибыл «чистый» Колядин XXI века. Только вот, как выяснилось, именно Василий Балк подошел к «позитивно-интегральной личности по Фриду» ближе всех из их компании. К счастью для остальных троих…

Если же брать шире, то у Петровича были все основания для гордости и уверенности в завтрашнем дне. Какие? Можно посчитать на пальцах, для интереса. Выиграна вчистую преступно профуканная в их истории война с японцами. Раз. Трое иновремян входят в ближайший круг государя. Причем Николай не тяготится такой ситуацией. Наоборот, он отстроил схему принятия решений с обязательным учетом мнения «волхвов». Это два. Он им доверяет даже в таких вопросах, где можно и должно усомниться, например, в вопросе о роли дяди Алексея, адмиралов Верховского и Рожественского в гибели флота в их истории. Это три.

Вадику удалось даже то, во что ни Петрович, ни Василий поначалу не верили: в круг лиц, полностью доверяющих им, ныне входят императрица и младшая сестра царя, а сам Василий сдружился с его братом. Это четыре. Общими усилиями им удалось сподвигнуть государя на тектонические сдвиги в политике, кардинально отличающие складывающуюся ситуацию в стране от той, что была известна им. В политике внешней взят курс на союз с Германией. В политике внутренней запущен парад реформ, революция сверху. И это пять.

Благодаря Вадиму и Василию предотвращены попытки отстранения царя от власти как со стороны не в меру активных дядюшек, так и со стороны агентов мировой закулисы и их наймитов. Это шесть. Создана ИССП, тайная полиция нового типа во главе с умницей Зубатовым, механизм, чье отсутствие во многом предопределило катастрофу Российской империи в 1917 году. И это семь.

Идет деятельная расстановка царем на ключевые посты достойных профессионалов, рекомендованных гостями из будущего. Это восемь. От руководства родами вооруженных сил постепенно отстраняются великие князья, скомпрометировавшие себя перед царем и обществом. Это девять. Негласно курировать модернизацию и развитие армии Николай поручил Балку, а флота – ему, Рудневу. И это десять…

Пальчики можно позагибать еще, если снять ботинки. Но даже вышеперечисленого с избытком хватает, чтобы кое-чем гордиться в старости. Если удастся до нее дожить.

В общем и целом, смотрелось содеянное неплохо. Но ряд досадных моментов портил идиллическую картину. Портил категорически. Петровича это серьезно волновало. Первой такой «мелочью» стало осознание не столько своей роли и места в будущем строительстве русского флота (а иного жизненного поприща он себе не представлял), сколько пределов полномочий, которыми Николай посчитал возможным его наделить.

Тщательно обдумавая их дорожные разговоры, Петрович с удивлением осознал, что никакого особого веса по сравнению с Вадиком или тем более с Василием персонально он для государя всея Руси не представляет. Но в этом нет его вины, хоть он и постарался менторским тоном во время лекций на военно-морские темы и безобразной пьянкой в компании германского статс-секретаря подпортить свой имидж в августейших глазах.

Не страдавший мелочной щепетильностью царь был искренне благодарен Петровичу за удачное применение на практике мореманских знаний из будущего, что помогло ему, царю, выиграть войну с зарвавшимися азиатами, сохранив жизни тысяч его подданных. В итоге безродный иновременец вышел в графья, был с ног до головы осыпан наградами и утвержден во главе Морского технического комитета.

На первый взгляд, кресло для «Покорителя Токио», «Героя Чемульпо и Шантунга» не шибко высокое и могло показаться проявлением царской немилости: боевой полный адмирал получал вице-адмиральскую должность на берегу. Кто-то успел пустить сплетню про недовольсто императора миром с Японией, заключенным не без деятельного участия Руднева. Дескать, не дожал: Корею надо было забирать под наш протекторат.

Но моряки, которые были в теме, считали, что Руднев покинул мостик ради кораблестроения не случайно. Спрашивается: по чьему почину были затеяны модернизация и перевооружение кучи кораблей прямо в ходе войны? Кто додумался до минных рельсов на крейсерах? Кто настоял на создании торпедных катеров? Кто породил БЭТСы и высадочные понтоны для ГЭКА? Кто предложил поменять пироксилин на тротил, не побоявшись оставить свою эскадру без снарядов в случае очередного набега Камимуры на Владивосток? И наконец, кто, рискуя всем, в первый месяц войны вместо того, чтобы сразу утопить, тащил за собой от Йокосуки 11-узлового американца-контрабандиста со станками, которые оказались на вес золота для судоремонтных мастерских базы? Инициатива наказуема…

На самом деле государь по отношению к нему был не только доброжелателен, но и дальновиден. И не только соизволил закрыть глаза на мелкие художества новоявленного адмирала, но и благосклонно дозволил Петровичу на будущее применять его сверхзнания при определении облика кораблей новейших типов и их вооружения. Причем Николай заверил его, что руководство МТК он рассматривает для Руднева как начальный этап внедрения в центральный аппарат Морведа. А с созданием Главной инспекции кораблестроения ему предстоит возглавить весь кораблестроительный «куст», что не зазорно для полного адмирала. Однако…

Однако на этом и все, собственно. Ни о какой свободе выбирать себе начальство, ни о каком праве ломать сложившиеся ведомственные структуры или определять принципы морской политики державы речи не шло. На самый крайний случай – право секретного личного даклада. А теперь: будьте-ка добры, милостивый государь Всеволод Федорович, служить! В качестве важного, но все же винтика в системе. В системе, настоятельно нуждающейся в реформировании, но существующей и функционирующей. В той самой, которая в нашем времени «пролюбила военно-морским способом» русско-японскую свару. В той, которая, сумела выдать к мировой войне дредноуты с броней, поражаемой всеми линкорами противника на любых мыслимых боевых дистанциях. В той, которая в итоге своей достославной деятельности явила миру товарищей Дыбенко, Железнякова, Ульянцева, Ефимова, Полухина, Раскольникова, Шерстобитова, Маркина, Полупанова, Белышева, Ховрина и прочих «революционных клёшников».

Хотя эти персоны порождены не только Морведом, и их непримиримая классовая ненависть не может рассматриваться единственной характеристикой для этих моряков. За показным революционным щегольством и плотоядной жестокостью стояли и храбость, и талант, и недюженный ум, и здоровое человеческое честолюбие, наконец. Разве их вина в том, что социальные лифты подогнали для них только большевики?

Взявшись за оружие, они прекрасно осознавали, что лифты эти не собирается им предоставить сословно-бюрократическая система царизма. Как понимали они и то, что от буржуазии его тоже не дождаться: Саввы Морозовы, честно радеющие о судьбах своих рабочих, растворились в массе «эффективных собственников» в гомеопатической дозе. Сегодня итоговый вердикт истории известен. Господа власть предержащие и владельцы «заводов-дворцов-пароходов» могут сами писать на себя жалобы…

Возможно ли им, даже убедив в своей правоте царя, отвратить страну от ужасов революционного братоубийства, от дикого, противоестественного истребления друг другом ее собственных граждан? При наличии демагогствующей, зажравшейся, не желающей что-то менять «элите» общества? Гарантий никаких.

Но раз уж решили попереть против течения в одной лодке, значит, решили. Осталось только упереться и грести что есть сил. Каждому на своем месте, своим веслом. Понимая, что если сдаст один, пропадут все. Твое место в команде, и задачи теперь ясны: служить державе, разгребая завалы в Морведе. Значит, полный вперед!

И не на что обижаться, Петрович. Джек Фишер не обижается, хотя его ситуация не сильно проще. Только будь добр без фальстартов. Фильтруй базары и держи свой язык и правдорубствующий характер в узде, хотя бы первое время. Поскольку начинать служить тебе предстоит под Дубасовым, стареющим и оттого зело злющим. А опосредованно – под генерал-адмиралом, царевым дядюшкой Алексеем Александровичем, которому хватило ума не вляпаться в авантюру «Великих» Володьки с Николашей и тихо повиниться перед племянником за индюшиное бурчание и суматошное хлопанье крыльями в начале войны. И это – вторая «досадная мелочь». Которая и не мелочь вовсе.

Теперь ВК АА вновь при делах и намерен лично, в силу своего разумения, рулить процессом «укрепления имперской морской мощи в союзе с дружественной Францией». И еще, надо думать, он имеет вполне определенные резоны для сведения счетов с неким наглецом и вольнодумцем Рудневым, а заодно и с его шпионом в Зимнем, пройдохой Банщиковым. Ведь это из-за крамольных писулек первого и амурной ловкости второго он поругался с Ники и едва не просидел в парижской «ссылке» до победы над Японией, что дало бы повод кое-кому трещать о том, что победа на море досталась флоту не благодаря его многолетним, титаническим усилиям, а вопреки.

Но мало того. Не только его императорское высочество лично, но и основная масса смотрящей ему в десны лампасоносной братии, харчующейся под Шпицем, считает тебя, Петрович, много на себя взявшим выскочкой и везунчиком. Тем паче, что по столице упорно ползут слухи о том, что царь намерен «с пристрастием» выяснить, кто конкретно повинен в первых неудачах нашего флота, из-за которых усмирение самураев затянулось на год с лишним и потребовало немалой крови. По салонам и гостиным шепчутся о том, что подогреваются такие настроения монарха в первую очередь тобой и комфлотом.

Это Макаров тебя ценит и уважает, причем не только за то, что ты доказал свою стойкость в сражениях и здравость в суждениях, но и потому еще, что ЗНАЕТ. Это кое-кто из боевых адмиралов-дальневосточников готов встать под твой флаг по первому зову, поскольку верит в тебя как удачливого флотоводца. Это прошедшие с тобой огонь и воду молодые орлы боготворят своего Руднева-Владивостокского, боевого отца-командира, храбреца, победителя. И они весело, не особо задумываясь, порвут за тебя в хлам любого.

Но скоро там, в сиятельной столице Российской империи, тебя встретят озабоченные лишь собственным величием да гешефтами паркетные шаркуны, стукачи и гении распила, уверенные в своем нерушимом праве повелевать, решать и карать. И будешь ты господам «завсегдатаям» Готского альманаха со всей твоей реформаторской гиперактивностью, как блоха под хвостом и бельмо на глазу в одном флаконе. На каждого царю жалиться не побежишь. И это – третья «досадная мелочь», стоящая первых двух.

А чтобы тебе не думалось, что вся эта «райская» жизнь наступит только дней через десять, уже сегодня, прямо здесь, в Иркутске, тебя с царского поезда передадут на белы руки Безобразова и Вонлярлярского, ярких представителей столичного высшего света и заправил в Особом комитете по делам Дальнего Востока. В их обществе тебе предстоит дожидаться литерного из Артура, на котором едут Тирпиц и его офицеры.

Да-да! В компании с теми самыми отцами-основателями «Безобразовской клики», которые вместе с Плеве подсидели ротшильдовского агента и хитроумного комбинатора Сергея Юльевича Витте. И которых царь (по твоему, кстати, и Вадиковому наущению) в первый же месяц войны упек сюда, в столицу Сибири, наводить порядок с логистикой и снабжением армии и флота на театре боевых действий.

Излишне говорить, что иначе, как вопиющую несправедливость и опалу, они такую царскую волю не расценили. Хорошо хоть, что у Николая был формальный повод: монарх мог себе позволить на ком-то сорвать злость за внезапное японское нападение. И хочется надеяться, что в этой ситуации рука Петровича была не особо видна.

Но в Сибири эти господа, как сие ни удивительно, развернули бурную деятельность и с поставленными перед ними задачами вполне справились. Транссиб катил исправно в обе стороны с июля 1904-го, а интенданты после пары-тройки показательных расстрелов резво перестроились. Какие Безобразов и Ко применяли к ним дополнительные ноу-хау, Петрович не ведал. Однако про то, что сапоги и шинели у наших солдатиков за неделю боев в Маньчжурии в лохмотья не превращались, знал.

Тем не менее вместе с лучезарной улыбкой Николая неожиданно свалившаяся на Петровича перспектива тесного общения с этой парочкой отставных кавалергардов стала крайней «мелочью», вносящей лютый дискомфорт в его мировосприятие.

Оставалось благодарить судьбу за то, что компанию им не составит затребованный к генерал-адмиралу его карманный человек в означеном комитете, новоиспеченный вице-адмирал Абаза. Четыре дня назад он отбыл из Иркутска: Алексею Александровичу срочно потребовались помощники для работы над Программой нового кораблестроения, которую Госсовет потребовал для утверждения Закона о флоте…

Вообще-то причины нетерпежа «дяди Алеши» были объяснимы: впереди светила контрибуция с поверженных самураев, и сам он, то есть его флот, просто обязан первым получить свой заслуженный кусок жирного пирога. Нужно быстренько решать, на каких французских верфях выгоднее, причем во всех отношениях, заказать головные корабли для серий новых броненосцев и крейсеров. Тем паче что как прототипы и «Демократия», и «Реннан», недавно показанные ему галлами, весьма достойно смотрятся…

Рассказ Нилова о том, что его императорское высочество вознамерился самолично курировать процесс верстки Программы с привлечением таких маститых авторитетов, как Авелан, Рожественский, Скрыдлов, Бирилев и Кутейников-старший, вызвал у Петровича жесточайший рвотный рефлекс. Еще бы! Ведь во Владивостоке они со Скворцовым, Шлезингером и Шоттом давно обговорили базовые принципы, которые необходимо положить в основу облика кораблей основных классов будущей программы, а также объемы, сроки и стоимость необходимой для постройки таких судов модернизации верфей. Понятно, что обо этом ни сам Алексей Александрович, ни вся его «могучая кучка» слыхом не слыхивали и видом не видывали. Реакцию этих деятелей на амбициозную инициативу снизу представить было не трудно.

Осознание неизбежности грядущей яростной драчки на высшем министерском уровне оптимизма не добавляло и стало очередной по списку неприятной «мелочью». Но не последней. На фоне медленно переходящего в хронику состояния полного разгрома и запустения на личном фронте…

Нет, не то чтобы женский вопрос, или, вернее, его временное отсутствие, сильно угнетало. Напряжение последнего полугодия войны было таким, что на дела амурные времени практически не оставалось.

Во Владивостоке с этим было попроще. Но и там с наездами в заведение некой мадам Жу-Жу пришлось завязать практически сразу после тонкого намека на толстое обстоятельство, которым удостоил его наместник Алексеев. Евгений Иванович, выходя с церковной службы, как будто между прочим шепнул Рудневу на ушко о том, что «грешки вполне понятные и простительные в отношении невенчанного, бездетного мичмана или лейтенанта в исполнении адмирала, командующего эскадрою, могут быть видимы его подчиненными совсем в ином свете».

Шила в мешке не утаишь, а рисковать осложнением отношений с начальством ему категорически не хотелось, поэтому возникшая на ровном месте проблема разрешилась следующим образом: выбранная им особа, смешливая и непосредственная полтавская дивчина по имени Оксана, была выкуплена у хозяйки и переведена в разряд формально свободных дам «а-ля мадемуазель Шанель». С заселением в отдельный фешенебельный номер той же гостиницы, где между походами обитал сам Руднев. В итоге и политес удавалось лучше блюсти, и душевное напряжение от все туже и туже затягивавшей «спирали войны» по мере необходимости снимать. Да и домашними котлетками себя любимого иногда баловать…

Но всему хорошему в жизни, увы, приходит конец. А то, что у этой романтической истории век долгим быть не может, Петрович понимал. Его владивостокские крейсера готовились к встрече эскадры Чухнина и прорыву в Порт-Артур. О скором возвращении можно было забыть, впереди у Тихоокеанского флота явственно маячило генеральное сражение с вполне возможным летальным исходом лично для него. Да и обременять расцветающую молодую женщину ожиданием его возвращения и надеждой на нечто большее в отношениях он не мог, ибо знал, что секс, любовь и жизнь семейная не есть суть одно и то же. А совпадение всех трех начал в одном отнюдь не непреложное правило человеческого бытия.

Ко всему прочему, еще и разница в возрасте: двадцать пять лет почти, без малого. Вменяемый мужчина в самом расцвете сил должен отдавать себе отчет в том, что это очевидный перебор, грозящий ему в не столь отдаленном будущем массой «веселых» последствий. Для окружающих – без кавычек…

За два дня до ухода владивостокской эскадры в море он посадил Оксану на поезд, одев и обув пассию с иголочки, а также снабдив кругленькой суммой на покупку дома в родной Малороссии. Заботу по доставке VIP-пассажирки в Полтаву он поручил одному из своих доверенных офицеров, с оказией выезжающему в столицу. Получив на прощание и в благодарность за все горячий поцелуй и восхищенный взгляд уже не заплаканных прелестных карих глаз, Петрович понял, что авантюрная бестия Окса дальше пойдет по своей новой жизни бойко и широко. Зря, что ли, целыми днями в его отсутствие штудировала французский и немецкий?..

Когда огни хвостового вагона ее курьерского скрылись за поворотом, Петрович не спеша завершил «дела с берегом» и к ночи, погрузив пару своих чемоданов в ландо, отбыл к ожидавшему его у адмиральской пристани катеру с «Варяга». На сердце тихонько, как мышонок в углу их опустевшей спальни, скреблась грусть.

«Дай-то Бог тебе счастья…»

Обдумывая имеющие место быть проблемы и проблемки, Петрович не заметил, как провалился в сон, из которого его вывел негромкий, но решительный стук в дверь.

– Ваше высокопревосходительство, разрешите побеспокоить?

– Да входи, входи уже, Николай Готлибович. И говорил ведь тебе: без «дительств»…

– Извините, Всеволод Федорович, но в коридоре меня могли услышать.

– Согласен, прости ворчуна, это я спросонок туплю. Ну-с, с чем пожаловал?

– Как вы велели предупредить, докладываю: до Иркутска нам остается часа два ходу. И еще: наш спаситель, казачий сотник, вчера вечером пришел в себя.

– Слава богу! Но почему сразу не доложили, как я просил? И почему сотник?

– Вы уже ко сну отошли, и мы с Гревеницем, подумали, что…

– Подумали они. Ясно… Государь знает?

– Естественно. Он вечером к нему заходил, и наш лихой подхорунжий стал сотником.

– А Руднев проспал, значит? Ну, молодцы. Орелики инициативные! Ругаться на вас – никакого здоровья не хватит. А ведь заставляете…

– Всеволод Федорович, простите Христа ради. Но никуда он от вас не сбежит…

– Николай Готлибович, милый мой, ну сколько раз мне вам и всей банде повторять: приказания должны выполняться, даже если они облечены старшим по званию в форму просьбы. Вы ведь всех моих резонов не знаете, не так ли?

Ладно, утренний фитиль короткий, добрая весть – это хорошо. А теперь пакуйте-ка быстренько чемоданы. Все четверо. Вы, Гревениц, Костенко и Хлодовский остаетесь вместе со мной в Иркутске ожидать германцев. Таково решение государя. Тирпиц прибудет не один, а с весьма интересной компанией, так что мне может понадобиться ваша поддержка на флангах. Вопросов нет? Все понятно, надеюсь?

– Так точно, понятно, Всеволод Федорович!

– Пока все. Через час двадцать всем быть у меня. Будут вам кое-какие инструкции.

– Слушаюсь! Разрешите идти?

– Ступай уже. Мне тоже собраться надо. Вестового пока не зови, сперва я сам со всем разберусь. Или опять носки с очками искать по багажу час буду. Да! Не забудьте, что послезавтра – срок сдачи ваших «записок». – Руднев хитровато прищурился, смерив каперанга Рейна оценивающим взглядом. – По моим прикидкам, наши подопечные немцы в Иркутск прикатить еще не успеют, и время у нас должно быть. Посмотрим, что вы там мне понапридумывали, господа младореформаторы.

* * *

Петрович понимал, что среди молодых, талантливых офицеров подспудно назревает недовольство архаичной системой управления флотом и бессистемным, непродуманным наполнением его корабельным составом в сочетании с «экономией по Верховскому». Их тяготили прелести вооруженного резерва и многомесячное зимнее прозябание команд в береговых казармах экипажей, отучающее матросов от плаваний.

Но острее всего золотопогонную молодежь волновали проблемы комплектования, обучения и продвижения по службе личного состава. И прежде всего офицерского, чей профессиональный и служебный рост был втиснут в прокрустово ложе пресловутого морского ценза.

О глубокой порочности этого печально известного детища адмирала Шестакова он знал еще по книгам из прежней жизни. Пагубными для флота в этой системе были и постоянные перетасовки командного состава, и то, что отбывшие цензовые «морские месяцы» офицеры практически гарантированно получали очередное звание и повышение по службе. «Выплавать ценз», пусть стоя на якорях под манящим соблазнами берегом, а не служить с полной самоотдачей, рвением и азартом, преодолевая шторма и туманы по макаровскому принципу «в море – дома», стало уделом значительной части выпускников Морского корпуса. Выше головы не прыгнешь. Всяк сверчок знай свой шесток…

Буднично, постепенно отравленные формализмом карьерной гарантированности, привыкшие к «каюткомпанейской чехарде» офицеры годами добросовестно убивавали в себе переставшие быть «двигателем служебного роста» инициативу и творчество. И… исправно, в ожидаемый срок получали под командование корабли, отряды и эскадры.

Конечно, даже в таких условиях наш флот взращивал звезды первой величины. Но и адмиралы-подвижники – Лихачев, Макаров, Дубасов, Чухнин – не имели реальных шансов на реформирование системы, в которой все устраивало ее августейшего шефа генерал-адмирала и сплотившийся вокруг него бомонд военно-морской бюрократии.

Горьким апофеозом эпохи ценза, а точнее военно-морского застоя и уравниловки, стал приказ генерал-адъютанта Рожественского перед Цусимским сражением: «Следовать за головным. В случае выхода оного из строя эскадру ведет следующий мателот…»

В этих строчках выплеснулся наружу весь его ужас от осознания флотоводческих качеств большинства подчиненных ему адмиралов и командиров. На случай собственной гибели на флагмане, представлявшейся Зиновию Петровичу неизбежной, единственный шанс для вверенной ему эскадры хоть частью судов пробиться во Владивосток ее далеко не бездарный командующий видел лишь в терпении и упорстве быков, тупо прущих друг за другом под кувалду забойщика на скотобойне. Возможно, в надежде на то, что тот в конце концов просто устанет ею махать?

Но разве не выдержал 28 июля «Цесаревич» во главе эскадры почти весь бой? А ведь первыми номерами в колонне Второй Тихоокеанской шли четыре его практически однотипных младших собрата. Увы! «Грязная» пикринка от доктора Симосе, решимость японцев идти до конца, доведенная до автоматизма выучка их артиллеристов и перегруз наших кораблей, как строительный, так и угольный, поставили роковой крест на надеждах злополучного адмирала. И на жизнях пяти с лишним тысяч наших моряков…

Однако одно дело – читать о вскрытых Цусимской катастрофой пороках морведа или рассуждать о них как о неком отвлеченном предмете, и совсем другое – столкнуться со всем этим воочию, лично испытав на себе и узрев на примерах окружающих.

Безусловно, военное время внесло свои коррективы. Руднев с Балком тоже приняли посильное участие в изменении ситуации к лучшему: при деятельной помощи великого князя Михаила они добились от царя – его брата – своевременных решений, позволивших храбрым и толковым молодым офицерам получать ответственные посты в действующем флоте по их делам, а не по накопленным «цензомесяцам».

Только вот какая штука: война-то уже закончилась. Причем завершилась она вполне счастливо и победоносно для русского флота, как бы подтверждая на практике то, что устоявшиеся к ее началу порядки вполне себя оправдали…

Конечно же, это было не так! И победу удалось вырвать у японцев не благодаря, а вопреки всей постановке нашего морского дела «по Алексею Александровичу». Поэтому отдельные «заплатки» вроде грядущего пересмотра положения о Морском цензе с учетом создания действующего флота, находящегося в круглогодичной кампании, или введения системы боевых готовностей не устранят структурного кризиса архаичного механизма управления ВМФ и морским строительством. Тут нужен уже не косметический ремонт, а капитальная модернизация: грядущая эпоха дредноутов требовала кардинальных перемен. И, слава богу, складывалось впечатление, что Николай понял и прочувствовал это.

Одобренное царем реформирование морведа обещало не стать опереточным. Во всяком случае, идея урезать функции Морского министерства и ГМШ в связи с созданием под Макарова должности командующего действующим флотом и формированием его штаба (ГШДФ) с прямым подчинением Степану Осиповичу командующих флотов и флотилий нашла у императора полное понимание. Как и назревшее переименование должности управляющего министерством в морского министра, чем удалось подсластить пилюлю для Дубасова, дувшегося из-за грядущей потери части полномочий.

С учетом согласия Николая на создание третьей ветви управления военно-морским строительством (прямо не подчиненного ни Дубасову, ни Макарову) МГШ – Морского Генерального штаба, мозга ВМФ, решающего задачи стратегического планирования, можно было считать итоговую триединую конструкцию завершенной. А вдобавок – рациональной, устойчивой и передовой. Подобные к этому времени сумели создать лишь в Германии и Японии, где все три их столпа подчинялись лично императорам. Но…

Но рыба, как известно, гниет с головы. Увы, предложение отправить на покой «дядю Алексея» с поста главноуправляющего флотом и Морским ведомством, ликвидировав эту великокняжескую синекуру в принципе, натолкнулось на решительный отказ: «Таковой шаг представляется несвоевременным. Сейчас нас не поймут. Возможно, позже».

Поэтому что и как там пойдет дальше, после того как генерал-адмирал выскажет Николаю «авторитетное» мнение относительно предлагаемых новаций в его ведомстве, Петрович не знал. Твердых заверений или гарантий самодержца по срокам реформы Морведа он тоже не получил, хотя поначалу и тешил себя надеждами на этот счет.

При нынешнем раскладе его стартовая позиция во главе МТК не давала возможности режиссировать процесс без личного влияния на первое лицо, принимающее решения. Пока де-юре таковым оставался Алексей Александрович. Посвящать его в главную тайну империи царь не собирался. Следовательно, без страха ошибки, «Семь пудов» можно было рассматривать в роли главного тормоза морских реформ. Если не вовсе мертвого якоря. И, значит, Петровичу придется продавливать любой критически важный вопрос через голову генерал-адмирала, то есть подключать – Николая.

Во что это все может вылиться, причем очень и очень скоро, он прекрасно понимал. Перспективка рисовалась кислая, откровенно говоря. Вот она, российская специфика. Но разве кто-то обещал, что будет легко? Взялся за гуж? Так, полезай в короб…

Еще до прибытия с государем и свитскими на Дальний Восток Руднев собрал у себя в купе-салоне четверых офицеров из числа тех молодых орлов, которых прочил в ближайшие помощники: Хлодовского, Гревеница, Рейна и Костенко. И задал мудреную задачку: каждому надлежало написать по рефератику, страниц в десять-двенадцать, на тему «Вероятные причины поражения России в войне с Японией на море».

Внимательно поизучав восемь с удивлением воззрившихся на него глаз, Петрович добродушно осведомился о том, все ли собравшиеся хорошо помнят слова великого князя Михаила о том, что войну эту мы выиграли исключительно благодаря заступничеству Богородицы и Николая-Угодника, сказанные им в марте на общем сборе у Адмиральской пристани во Владике?

Уяснив, что после такого вступления мысли подчиненных завертелись в правильном направлении, он конкретизировал их задачи. Хлодовскому предстояло с пристрастием разобрать организационные аспекты неготовности флота к войне, включая материальное обеспечение и логистику. Рейну – проработать проблемы по части минно-торпедного оружия и тактике его боевого применения. Гревеницу – сделать то же самое, но только по артиллерийской части. Костенко – разобраться с типами кораблей основных классов, их качествами и техническими характеристиками, вооружением, а также с количественным соотношением в действующем флоте на театре войны, учитывая при этом потребные мощности судоремонта и системы базирования, естественно…

Надо сказать, что для вступительного мини-экзамена в задуманный Петровичем кружок по интересам, который он учинил будущим ближайшим помощникам, у него были веские – основания. Подобное неформальное объединение жаждавших реформ на флоте молодых офицеров в известной ему истории возникло стихийно. Тон в нем задавали Римский-Корсаков, Колчак, Щеглов, Кедров, Шрейбер, Подгурский, Пилкин и Беренс. Во многом благодаря их упорству и принципиальности в нашей истории был создан Морской Генеральный штаб, где была отработана тактика и важные технические аспекты минно-артиллерийской обороны столицы, портов Финского и Рижского заливов, был обобщен опыт минувшей войны и предложена концепция русского линкора-дредноута, а также суперэсминца с батареей многотрубных торпедных – аппаратов.

Однако история показала, что далеко не все предложения кружковцев оказались стопроцентными попаданиями, поэтому Петрович и вознамерился эту «коллективную пьянку» возглавить лично. Бьющую через край энергию талантливых представителей молодого офицерства нужно было где-то направить, где-то уберечь от напрасной траты времени на разработку тупиковых идей, а где-то и защитить от неизбежного недовольства инстинктивно страшащихся «сквозняка перемен» старцев из-под Шпица.

Победа принесла с собой для русского флота не только плюсы, но и скрытые до поры до времени или уже вполне очевидные минусы. Вроде «семипудового» генерал-адмирала, оставшегося на хозяйстве вкупе с паноптикумом его блюдолизов из Адмиралтейств-совета. Образно выражаясь, наш флот и Петрович вместе с ним вступали в неизвестные воды, а его память хранила подсказки лишь по постцусимским реалиям.

Но плюсов было гораздо больше. И главный из них, уже нашедший свое отражение в записной книжке Петровича на страничках с перечнем предполагаемых кружковцев, – это сохраненные жизни русских моряков. Ведь среди сотен офицеров, не переживших реальную Русско-японскую войну или умерших от ран вскоре после ее окончания, были светлейшие умы, великие таланты и подлинные подвижники военно-морского дела.

Кто знает, если бы в нашей истории при взрыве «Петропавловска» уцелел Мякишев, то, возможно, и вся линия развития русского линкора пошла бы совсем иным путем? Если бы пережил Цусиму Политовский, то наш флот мог бы получить достаточные мощности по судоремонту. Не погибни на «Бородино» Александр Густавович Витте, то не пришлось бы целых семь лет мучиться над реорганизацией управления флотом. Не потеряй Россия Моласа, Бухвостова, Бэра, Трусова, Гирса, Егорьева, Игнациуса, Лебедева, Македонского, Васильева, Семенова, насколько длиннее была бы «скамейка запасных» у Адмиралтейства к мировой войне! Даже не говоря про титаническую фигуру Макарова…

Причем кадровые потери флота были не только прямыми. Ведь никто не подбивал статистику по разуверившимся и душевно надломленным, по отчаявшимся и спившимся, по потерявшим перспективу, бросившим все ушедшим и уехавшим. По тем, кто покинул службу, не выдержав позорных упреков и насмешек. По оставшимся, но опустившимся или озлобившимся, тем, кто прямо или косвенно давал поводы к ропоту в матросской среде, к тому бунтарскому брожению, которое привело в итоге не только к чудовищной, омерзительной резне офицеров в Кронштадте и Гельсингфорсе, но и к краху государства. Памятуя об этом, Петрович вознамерился задействовать лучшие молодые умы флота не только на ниве «тротило-заклепочного прогресса».

В нашей истории Порт-Артурская страда и Цусимский разгром, сократив почти на две трети корабельный состав флота, позволили тем самым сохранить узкокастовую среду офицерского корпуса. Нескольких десятков юных мичманов в год вполне хватало для поддержания его дееспособности и сословной чистоты: все они были стопроцентными дворянами, и при этом три четверти из них являлись сыновьями морских офицеров.

Даже вынужденное введение в кают-компанию инженер-механиков не особо размыло мирок кастовых традиций палубного офицерства. А традиции эти, ставившие господ-офицеров, белую кость, несоизмеримо выше в их собственном миропонимании над кубричными «митюхами», граничили с понятиями крепостничества.

Конечно, грядущая эпоха дредноутов, плавучих фабрик с тысячными экипажами, с их челядью из десятков крейсеров и сотен эсминцев естественным образом приведет к дефициту урожденных «благородий» и силой неизбежности размоет сословный состав кают-компаний. Вот только драгоценное время для установления взаимоуважительных отношений между ютом и баком может быть фатально упущено. Если многотысячная матросская масса силой инерции коллективной памяти, подкрепляемой отдельными неизбежными эксцессами, будет воспринимать офицеров как кровопийц или драконов, до катастрофы рукой подать.

Спасение Петрович видел, во-первых, в допуске в Морской корпус выходцев из недворянских сословий. Конечно, при соблюдении определенных условий, (например, детей погибших в боях унтер-офицеров и даже нижних чинов при достаточно серьезных вступительных испытаниях, главным из которых должно было стать собеседование).

Во-вторых, в системной практике экзаменации на классный чин для унтер-офицеров и кондукторов, прошедших войну, награжденных Знаком отличия Георгиевского ордена и имеющих соответствующие аттестации от их непосредственного командования и ИССП.

В-третьих, в значительном увеличении процента офицеров, закончивших Академию или классы для специалистов. Таковых должно было быть не меньше половины от общего числа, а не один из десяти, как имело место в данный момент. И во время этой учебы всем им необходимо прочитать курсы политэкономии и обществоведения.

Кроме того, Петрович упорно думал мысль о введении на кораблях 1-го и 2-го рангов должности помощника командира по учебно-воспитательной работе. Как ни крути, но «пастырь Божий и комиссар – это сила»! Да и подходит для дела борьбы за матросские сердца и души такая спарка лучше, чем один только пастырь, особенно если вспомнить американскую аналогию про доброе слово и револьвер…

А так как «один в поле – не шибко воин», он хотел в лице членов его молодежной банды получить деятельных сторонников этих, кое для кого пока крамольных, идей.

* * *

Удивляясь самому себе, Семен с каким-то отрешенным спокойствием воспринимал суету вокруг его скромной персоны, которую почувствовал, окончательно придя в себя во время перевязки. Возможно, причиной тому была страшная слабость, сковавшая все тело, и тупая, ноющая боль, будто тяжестью конского копыта вдавившая в матрац правую половину груди? Или же последняя, будто подводящая черту перед провалом в темноту мысль, что, молнией сверкнув, взорвавлась в мозгу в тот момент, когда откуда-то справа затарахтел, хлестанул как нагайкой второй «гочкис»: «Не успел ты, Сема. Конец…»

Строгая, но миловидная дама, врач или сестра милосердия, назвавшаяся Екатериной Борисовной, кратко поведала ему о том, что случилось дальше. Конечно, про японскую засаду она подробностей не знала. Не сказала ничего и о том, что сталось с его друзьями. Однако в том, что врагами их были именно самураи, а не хунхузы, как и в том, что схватка завершилась не в пользу азиатов, она не сомневалась.

А дальше… Дальше можно было удивляться и переспрашивать. Или принять, что на то была воля Божья. Оказалось, что японцы те оказались не простыми дезертирами, что готовили подлецы взрыв царского поезда и убийство государя. А они, казаки, решившие остаться в Маньчжурии и служить в новом казачьем войске, которое будет создано на этих землях, случайно на самураев наехали. И не окажись неподалеку охранного разъезда, да не подоспей моряки с бронепоезда, что перед царским составом шел, то…

Одним словом, выжил он чудом. Но благодаря их отчаянному бою чудом остались в живых и сам государь, и его спутники. Ведь взрывчатки у япошек было две повозки. А сейчас, по соизволению царя, Семен, как тяжелораненый, едет в императорском поезде в столицу для излечения в самой лучшей клинике. Получается, что судьба его второй раз за три месяца сделала резкий поворот. Но о том, насколько резким он окажется, Семен пока не догадывался. Верстание в казаки-уссурийцы на Войсковом кругу под покоренным Токио и чин подхорунжего им, отпрыском пришлого на земли Войска Донского крестьянина, воспринимались как ее главный подарок на сегодняшний день. Да еще второй Георгий, что повесил ему на грудь сам великий князь Михаил Александрович… Но чтобы в Петербург, да еще по указу самого государя? Воистину, неисповедимы промыслы Господни…

Однако главный сюрприз ожидал его впереди. Когда чистка ран и перевязка были окончены, бульон выпит, и порядком измученный Семен готов был снова провалиться в забытье, в его купе-палате неожиданно началось какое-то оживленное движение. Доктора, почтительно откланявшись кому-то, исчезли, а на стуле рядом с ним возник человек в белом халате, словно бурка наброшенном поверх черкески. И человек этот внимательно и грустно смотрел на него, Семена. Очень знакомый человек…

Наконец сознание прояснилось окончательно. Изумление и сомнения прошли на удивление быстро: перед ним сам государь!..

– Семен Михайлович, прошу вас: лежите! Лежите спокойно и ничего не говорите. Врачи пока не велят вам этого. Легкое пробито, а с этим шутить нельзя-с. Кивните, если вы меня узнали, вполне слышите и понимаете… Замечательно. Тогда выслушайте, после чего спокойно отдыхайте, слушайтесь во всем докторов и скорее поправляйтесь. Вы нам нужны живым и здоровым. Договорились?

Теперь коротко, поскольку мне разрешено пробыть с вами только несколько минут. Поздравляю вас сотником моего нового лейб-гвардейского казачьего Маньчжурского полка. Служба и проживание на Дальнем Востоке для вас отменяются. Ваше награждение Георгиевским оружием за славное дело под Мукденом состоится перед полковым строем.

О супруге своей не волнуйтесь, все будет устроено лучшим образом, встретитесь с нею в столице, как и с вашими однополчанами, уцелевшими в том бою. Все они будут служить с вами под новым знаменем. Семьям же погибших установлен особый пенсион, нуждаться они ни в чем не будут. И на этом пока все. До свидания. Выздоравливайте!

* * *

То, что император правильно отреагировал на краткий пересказ Петровичем фактов, которые он смог вспомнить из биографии Семена Михайловича Буденного в нашем мире, его определенно радовало. Как и то, что храбрый из храбрых начинает идти на поправку. Жаль только, что познакомиться пока не получилось: раненый спал.

Договариваясь с бароном Фредериксом о том, чтобы по прибытии в столицу тот сразу телеграфировал Рудневу адрес госпиталя, где будут лечить их спасителя, Петрович неожиданно очутился в поле зрения самодержца, выглянувшего из своего салона на их голоса.

– Всеволод Федорович, скоро Иркутск. Вы уже собрались, полагаю?

– Так точно, ваше величество. И мои офицеры тоже.

– Прекрасно. Значит, будет кому за вами присмотреть, когда вновь Тирпицу в когти попадете… – Николай улыбнулся слегка сконфуженному адмиралу и, поманив пальчиком, пригласил: – Ну-ка, загляните на минуточку. Мне ночью кое-какие мысли пришли, хочу с вами на этот счет перетолковать. А заодно и чайку попьете, как раз только что подали.

Уютно расположившись в кресле подле углового столика и усадив Руднева напротив себя, – Николай немного помолчал, прислушиваясь к низкому гулу смешанного со снегом проливного дождя, падающего стеной на крышу вагона и туманящего оконные стекла своими потоками. После чего, задумчиво покрутив кончик уса, негромко заговорил:

– Родилась тут одна интересная идея, Всеволод Федорович. Она не моя. И более того, первоначально я ее не одобрил, поскольку, с моей точки зрения, такое представляется не вполне благородным. Но, положа руку на сердце, признаюсь: очень искусительная идея. Предложил это дельце Миша Банщиков.

Глядя на итоги его операций с ценными бумагами, а по утверждению Коковцова они сократили нам войну на несколько месяцев, сомневаться в перспективности задуманного им не приходится. Вдобавок некоторые недавние политические моменты и сведения об очередных происках наших противников в мире заставляли меня не раз возвращаться к обдумыванию вариантов предложенного Мишей плана.

Пока про него, кроме самого Банщикова, знаем только мы с министром финансов. Еше я намерен поставить в известность Василия Александровича, поскольку кроме веса его профессионального суждения все это может строиться с учетом некой информации, которую он мне ранее передал. Также хочу ввести в курс дела и вас. Мне представляется очень важным ваше мнение. Даже не с точки зрения принципиальной осуществимости самого мероприятия, а скорее в плане его моральной допустимости.

– Вы говорите загадками, ваше величество.

– Просто тема достаточно щекотливая. Сейчас все поймете, Всеволод Федорович… Полагаю, что вы должны знать о том, что в свое время англичане создали несколько колониальных торговых компаний. Да и не одни только англичане.

– Типа Ост-Индской монополии?

– Да. Именно. Только не о ней конкретно будет речь, а о так называемой Компании Южных морей. Вы можете мне напомнить, чем знаменита история этого предприятия?

– Э… Что-то там у лаймиз по-крупному прогорело, нет?

– Ясно. Судя по всему, подробностей вы не знаете. А ведь именно благодаря этой компании Англия избавилась от своего громадного государственного долга…

– А! Вот в чем дело. Теперь я, кажется, припоминаю. Это не о крупнейшей ли афере всех времен и народов речь?

– Ну, может, и не о крупнейшей, но об одной из знаменитых – это уж точно… Так вот. Ваш молодой спутник, поразмыслив о сложившихся после победы России в войне обстоятельствах, предложил, так сказать, свободную вариацию на тему. Причем, как он уверен, практически беспро-игрышную. И что примечательно, господин Коковцов, весьма осторожный в первоначальных оценках человек, сразу признал перспективность замысла Банщикова, поспорив с ним лишь о тактических деталях, продолжительности и форме механизма его реализации.

Больше того, Владимир Николаевич считает, что таковой механизм сегодня даже нет нужды выдумывать, поскольку он у нас уже имеется. Интересный оборот, не правда, ли? – Отхлебнув чаю, Николай отодвинул стакан и, сделав многозначительную паузу, скрестил руки на груди. – И причина нашего нынешнего разговора в том, что вам, Всеволод Федорович, предстоит вскоре весьма тесно пообщаться с людьми, приложившими все свои силы и энергию для его создания. Вы понимаете, о ком и о чем я?

– О господах Безобразове, Вонлярлярском и об Особом комитете по делам Дальнего Востока?

– По персоналиям – именно так. А Комитет… Комитет этот был созван по моему решению. Ну а саму идею предложил граф Воронцов-Дашков, который принципиально разошелся с Ламсдорфом, Витте и князем Ухтомским во взглядах на нашу восточную политику. Кстати, с Илларионом Ивановичем я вас непременно познакомлю, как только такая возможность представится. Умнейший государственный человек…

Нет, речь вовсе не о Комитете. Но прежде, чем я продолжу вводить вас в курс дела, расскажите-ка мне кратенько, любезный Всеволод Федорович, в чем причины вашего явно негативного отношения к означенным господам? Надеюсь, это не обычная морская солидарность против гвардейских кавалеристов? А то Евгений Иванович Алексеев тоже вот сумел поругаться с Безобразовым незадолго до войны…

Не вздумайте только отнекиваться. Я хорошо помню мрачное выражение вашего лица во время нашей первой остановки в Иркутске по дороге во Владивосток на церемонии награждения статс-секретаря и его коллег вполне заслуженными орденами. Неужели, мой дорогой адмирал, вы не согласны, что этими людьми была проделана огромная работа по наведению порядка как на самой магистрали, так и в дальних тылах Маньчжурской армии?

– Как изволите, государь. Кратко, так кратко. Алексеев – ни при чем. В моем времени историки пришли к выводу, что эти деятели с их бутафорской лесозаготовительной концессией на реке Ялу и пренебрежительным, если не сказать хамским, отношением к интересам Японии в Корее являются одними из первых виновников возникновения войны с Токио.

– Да? Но главный-то виновник, с точки зрения ваших историков, лично я, полагаю?

– Конечно. Как же иначе…

– А главное, даже обижаться не на что. Проигранная война есть проигранная война. И поделом нам, грешным, – печально вздохнул Николай. – Но сейчас-то вы поняли, что я должен был сделать все, что было в моих силах, для того, чтобы не выпустить эту желтомазую хищную саранчу на материк? В то время, как политика Витте и Ламсдорфа привела бы только к безвольной сдаче наших позиций, за которые мы заплатили кровью во время средневекового, дикого бунта боксеров?

Признаю, что мы в России не успели как должно подготовиться к вероломному японскому нападению, что лично я попросту не ожидал подобной запредельной наглости микадо и его самураев, что многое видел в неверном свете. Как и то, что кому-то излишне доверял, а в чем-то сам катастрофически, пагубно ошибался… За гордыню мою, по грехам, я должен был быть наказан. И если бы не ваше явление по Божьему промыслу…

Осознать такое – это как преступнику, приговоренному к заслуженному им наказанию, получить помилование на эшафоте. На самом деле дай Бог никому никогда не прочувствовать того, что я испытал, узнав от Вадима о будущем, нас всех ожидавшем… Но, простите, пожалуйста, что-то я отвлекся на личные переживания.

Японские интересы, вы говорите? Ну, нет! – Николай слегка пристукнул ладонью по полировке столешницы. – Знаю только российские, Всеволод Федорович. Хотения же всех прочих можно уважать и учитывать только при очевидном соблюдении интересов Российской державы. И если следовать лишь зову души и сердца, то я вышвырнул бы японцев из Кореи сразу, окончательно и навсегда. Но, к огромному моему сожалению, большая мировая политика потребовала в данный момент мягкого решения. Согласившись на такой мир, я учел и ваше с Банщиковым и Балком мнение, как вы понимаете. Только, помяните мое слово, это решение не станет окончательным. Не может им стать. Инцидент под Мукденом сам за себя говорит. Самураи одержимы жаждой реванша. Мешать им в этом стремлении мы не будем. Главное, когда час пробьет, быть во всеоружии…

Но вернемся к теме. Господа Безобразов, Вонлярлярский, Абаза, Матюнин и несколько лиц, которых Илларион Иванович подобрал для реализации Восточного курса, конечно же, имели и имеют свое понимание идущих в Китае и Корее процессов. Изначально они видели для себя работу с этими территориями по-английски, как с туземными, колониальными землями, которые надо быстренько и эффективно… пограбить. А попутно добиться славы, положения при Дворе и в обществе. Лавры барона Клайва и Сесиля Родса, знаете ли, покоя многим не дают. Увы, пример «цивилизованного белого человека» заразителен. Пришлось мне их поправить, хотя и не уверен я, что от этого жажда наживы в них умерла. – Николай добродушно усмехнулся. – Зато азарта и готовности преодолевать на пути к своим целям любые препятствия у них хоть отбавляй. Тем более теперь, когда открываются такие перспективы. И не качайте головой, дорогой Всеволод Федорович, мне приходится работать с теми людьми, которые у меня есть…

Повторюсь, на их первоначальных хищнических химерах мной поставлен жирный крест. Россия – это не Англия. Мараться примитивным, неприкрытым грабежом туземцев мы не станем. Не джентльмены же… Наш интерес в рациональном, хозяйском освоении этих территорий с перспективой принятия их народов под державный скипетр. Империя наша должна прирастать сознательными верноподданными, а не униженными и ограбленными ею же людьми. Иначе получим своих сипаев. Я такой глупости никогда не допущу.

По отношению к Корее, например, мне видится вариант с личной унией. Только пока это дело даже не завтрашнего дня. Впереди других, более насущных, поле непаханое. Когда же я говорил про уже имеющийся у нас в наличии механизм, то имел в виду Восточно-Азиатскую компанию, и лесозаготовительная концессия, выкупленная у купца Бринера, лишь один из ее проектов. Вы что-нибудь слышали об этой компании?

– Только вскользь, государь. От адмирала Алексеева.

– Понятно. Не сомневаюсь, что дифирамбов Евгений Иванович Безобразову и его людям не пел. Значит, не вдаваясь в излишние подробности, поясню, о чем идет речь. По замыслу Иллариона Илларионовича, ВАК – компания-монополист по разведке недр и прочих природных ресурсов, а также их эксплуатации в Корее, Маньчжурии, на нашем Дальнем Востоке и прилегающих островах. Она должна была явиться главным орудием «прорастания» России на этих обширных землях. Причем в первую очередь даже не экономического, а политического и хозяйственного. Стать механизмом насаждения там действенной администрации, лишенной большинства бюрократических недостатков, в силу необходимости обеспечивать экономический результат. Как любит говорить граф: «Следом за русскими геологом, инженером и управляющим естественным образом идут русский язык и русская идея».

Именно поэтому ВАК была задумана Воронцовым-Дашковым и его товарищами как государственно-частное товарищество, ибо на начальном этапе никакой крупный частный капитал не рискнул бы войти в проекты, сулящие реальную прибыль через пять-семь лет.

Когда дело двинулось, а это было шесть лет назад, Сергей Юльевич увидел в ВАК конкурента для своих собственных планов «экономической выкачки Маньчжурии и Северного Китая», для чего им якобы задумывались КВЖД и ЮМЖД. Его активность в железнодорожных проектах до поры до времени шла в колее нашей Восточной политики. Но когда он начал целенаправленно мешать экономическим планам ВАК, стало понятно, что лишь дороги и порты представляют для него главную и самодостаточную ценность. Но что будет при их наличии и отсутствии быстрого экономического подъема на этих землях? Правильно: откроются ворота для колониальных товаров уже закрепившихся в Китае французов, немцев и англичан, а также для фабрикатов из Америки. И волна их быстро захлестнет восток России, убивая там ростки нашего промышленного роста.

Я долго пытался его настроить на необходимость поддержки идей Воронцова-Дашкова, Вонлярлярского и Безобразова. Непростительно долго. Были потеряны четыре года! Возможно, именно это промедление привело нас к войне. Во всяком случае, если бы первоначальные планы соблюдались, полтора года назад только в Корее у нас было бы двадцать тысяч штыков вооруженной силы, а в Маньчжурии не менее тридцати тысяч дополнительных охранных войск.

Но тогда, к сожалению, к Витте и Ламсдорфу примкнул также генерал Куропаткин, уверенный в том, что семьдесят тысяч солдат и офицеров нашей регулярной армии – это избыточно для всего театра по нормам мирного времени. И в этом военный министр и два его союзника смогли меня убедить. Но отношения с Токио накалялись. Дабы рассечь гордиев узел, я и решил ввести наместничество на Дальнем Востоке. Увы, было, по большому счету, уже поздно. Времени на наведение там должного порядка у Евгения Ивановича не хватило. Японцы отпустили ему меньше пяти месяцев…

Сегодня, с Божьей помощью и при вашем участии, коллизия разрешилась. России пока нечего опасаться на Дальнем Востоке, мы можем действовать вполне открыто, через государственные структуры. Циньцы будут вынуждены пойти на двусторонний договор по Маньчжурии, уважая и принимая наши интересы в Корее. Так что, на первый взгляд, в создании ВАК отпадает острая надобность. Безобразов сильно опасается такого развития событий и прислал мне три пространных письма. В одной из бесед с Банщиковым я – вскользь затронул этот момент. Тут-то у него и возникла идея неофициального использования компании.

В общих чертах Миша предлагает следующий порядок действий: для начала надо показать всему миру разработку грандиозных природных богатств Кореи и Маньчжурии в рамках монопольных проектов ВАК. Это золото, алмазы, металлы, лес и много чего еще. Включая уголь и нефть Сахалина. С соответствующим заоблачным дивидендом, конечно. Причем показать – не значит реально добыть в заявленных количествах.

Параллельно поднять шумиху в прессе на тему: «Вот за что на самом деле боролись русские, провоцируя Токио на войну!» Затем постепенно перевести компанию в ранг частного общества с биржевыми бумагами, но при этом ограничив возможность их покупки для нерезидентов. Мол, прибыли высоки, а грядут просто несметные, и Минфин требует оставить эти деньги в стране.

После чего «по просьбам трудящихся», как Миша выразился, приоткрыть лазейку для иностранцев, дав возможность компании обменивать свои акции на долгосрочные обязательства России. Там – четыре-пять процентов годовых дохода, здесь – те же цифры, только с дополнительным нуликом справа. С одной стороны, это облегчит для России привлечение новых внешних займов, с другой, когда господа парижские рантье увидят реальные, живые прибыли наших держателей акций, помчатся на биржу вприпрыжку, пихая друг друга локотками.

А когда устраивающий Минфин объем долговых бумаг ЦБ будет вложен в капитал компании, – завершение операции. Скрытый вывод производственных активов, после чего – обвал, банкротство, крах. Делянки, копи и заводы уже у новых владельцев. Госдолг сгорел наполовину, если не более того… Что вы мне можете сказать по поводу всего этого, Всеволод Федорович?

– Вообще? Об аферисте Вадике? Или о том, подходят ли два бывших кавалергарда на управление подобным проектом?

– И вообще, и в частности.

– Вообще: прокатить может. Простите мне жаргонизм из двадцать первого века. Человеческая жадность не пуглива и меры не знает. На такую жирную приманку многие клюнут, даже имея исторические примеры перед глазами… О Вадике? Увижу – выпорю. Совсем оборзел комбинатор недоделанный, чтобы царю такие мерзости предлагать! Об этих же господах… пока ничего не скажу. Сперва пообщаюсь с ними, если вы не возражаете, государь…

Но коль уж браться за такое, то лучше, чтобы на самом деле возглавлял все действо Зубатов с его конторой. Понадежней будет. А публичные марионетки, натурализованные на первых ролях в ВАК, за возможность изрядно обогатиться, без тени сомнения, примут на себя все проклятия после грохота от лопнувшего мыльного пузыря.

Что же до морали и этики, то разве речь идет о принуждении иностранных рантье к продаже их ценных бумаг? Кто-то им руки будет выкручивать, силой гнать, или они сами захотят сыграть в предложенную им азартную игру? Если сами, то должны свои риски оценивать. Особенно после того, как наше правительство позволит себя уговорить на продажу пакета акций Госбанка в ВАК частным инвесторам.

Нет, не зря Даннинг подметил, что за десять процентов прибыли капитал согласен на всякое применение, при двадцати становится лихорадочно оживленным, а за пятидесят готов аж голову себе сломать. Англичанин знал, о чем (вернее, о ком) говорил. Короче: хотят в чеченскую рулетку поиграть? Пусть играют. Дуду им в зубы, барабан на пояс. А наша задача – не замараться. На момент краха компании государство ничем не должно быть связано с этой частной лавочкой.

– Чеченская рулетка – что это такое, Всеволод Федорович? В казино игорную знаю. Русскую знаю, которая «системы Нагана». А чеченская?..

– Почти как русская, государь, но вместо одного патрона из семи в револьверный барабан забивается шесть… А чтобы окончательно обозначить мою позицию, скажу: отвечать противнику его же оружием не зазорно. Зуб за зуб, глаз за глаз. Афера на аферу!

Они проводят своего ставленника вашему отцу в министры. Освоившись в верхах, троянский конь учиняет «золотой стандарт» – насос для ускоренной накачки страны западными кредитами. Отдать их практически невозможно, почти треть госбюджета идет на погашение процентов, пирамида перекредитования растет все выше и выше. Страна все явственнее оказывается в положении зависимой полуколонии. Ее элита уже вполне готова воевать не за исконные интересы России, а за интересы ее кредиторов. Шаг вправо или влево несогласного с этим безумием самодержца карается госпереворотом… И что это, как не суперафера, призванная обескровить русский народ и разрушить Российскую державу?

– Вы тоже считаете, что нас обманули? И золотой стандарт был капканом?

– То, как набирались кредиты сначала под него, а потом с его помощью, причем одним и тем же человеком, само за себя говорит. При всех внешне очевидных плюсах это была ловушка, приведшая страну в долговую трясину, из которой мы или вырвемся в ближайшие годы, или погибнем. Возможно, что по-человечески честнее с холодной головой, цинично срежиссировать войну, чтобы просто не платить по векселям… И давайте прямо взглянем друг другу в глаза: по большому счету, именно этим мы сейчас и занимаемся, пестуя тайный союз с Германией.

Подло? Низко? Бесчестно? Ответ утвердительный. Но большую политику в чистых перчатках не сделаешь, особенно если приходится разгребать авгиевы, вернее Виттеевы конюшни, доставшиеся вам в наследство. Пусть история сама рассудит, что честнее: спаивать жертву огненной водой, притравливать опиумом, накидывать на нее финансовую удавку или сбрасывать карты под стол, выкладывая на сукно револьвер в качестве последнего аргумента.

И тут внезапно, словно из ниоткуда… Только из ниоткуда ли? Появляется вариант: авантюрная, беспринципная афера, предложенная Вадимом, которая может помочь и кредитный ошейник с нашей глотки сорвать, и сохранить мир! Спасти сотни тысяч, может быть, миллионы человеческих жизней. По-моему, такая цена за угрызения совести не слишком тяжела, государь…

– Но ведь и вы, и Банщиков, и Балк не раз говорили, что надежды избежать мировой схватки у нас практически нет?

– Если возникает шанс скинуть долговое ярмо с России не по-военному, тем самым внезапно порушив сокровенные планы кукловодов-кредиторов по стравливанию ее с немцами, то появляется и вероятность сохранения мира. Воспользоваться этим шансом или нет, вам решать, ваше величество. Наш же девиз остается прежним: Si vis pacem, para bellum…[2]

Глава 7

Крючок № 10

Иркутск. 14 апреля 1905 года

На заливаемой потоками ливня платформе иркутского вокзала компактной группой теснились изрядно продрогшие на ледяном ветру встречающие государя персоны и офицеры-адъютанты, отчаянно пытающиеся уберечь парадные шинели краевого и городского начальства от весеннего буйства небес. Делалось это посредством огромных черных зонтов. Выходило, правда, не очень, поскольку сплошной зонтиковой крыши не получалось из-за разницы общества и зонтодержателей в росте. В более выигрышном положении были обладательницы шляпок, на усах же и бородах их кавалеров водяных капель от брызг, отраженных краями дамских зонтиков, было вдосталь.

Как только императорский поезд встал, предупрежденные заранее телеграммой лица были препровождены министром двора в вагон-столовую, где был накрыт завтрак. Все же остальные удостоились монаршьей улыбки и приветливого махания руки сквозь вагонное стекло. В связи с погодной аномалией «к народу» самодержец не выходил.

Поскольку время стоянки поезда № 1 было ограничено одним-единственным часом, всех гостей немедленно пригласили к столу, с одной стороны которого расположилась принимающая сторона: в центре – сам Николай, по правую руку от него – барон Фредерикс и прочие высокие армейские чины, а по левую – моряки: Дубасов, Руднев, Ломен и Нилов. Самые почетные места, прямо напротив царя, были отведены для генерал-губернатора Восточной Сибири графа Кутайсова с супругой.

Павел Ипполитович Кутайсов был натурой цельной и фигурой весьма колоритной, как из-за орденского иконостаса, так и вообще на физиономию. С буйною шевелюрой, густой, черной с проседью бородой и бравыми усами, обликом своим граф напоминал слегка постаревшего и погрузневшего Дениса Давыдова из известного художественного фильма советской эпохи и, возможно, именно поэтому сразу вызвал у Петровича некую внутреннюю симпатию. Был он краснолиц, что глаголило скорее о трепетной дружбе с Бахусом, чем о реакции на ветер и холод, кареглаз, орлобров, остер на язык и боек даже в столь примечательной компании. Что, собственно говоря, не удивительно для человека с такой родословной и биографией.

Правнук турчонка, полоненного при взятии генерал-аншефом Паниным крепости Бендеры и ставшего знаменитым фаворитом императора Павла I, внучатный племянник героя Бородинского поля, в молодости поучаствовавший в Крымской войне и почти пять лет проведший в яростных сшибках с горцами, граф был личностью неробкого десятка, да и за словом в карман не лез.

Слово это, как правило, свидетельствовало как о недюжинном уме и эрудиции своего хозяина, так и об органически неотделимом от них крепком армейском юморе. Но разве можно было ждать иного от человека, с шашкой и револьвером прошедшего «кавказские университеты», а после с похвальным усердием исполнявшего обязанности военного агента в Лондоне, шефа жандармов в Русской Польше и нижегородского губернатора?

Кроме Кутайсова и его благоверной Ольги Васильевны, урожденной Дашковой, в юности фрелины императрицы Марии Александровны, к царскому застолью были званы члены Особого комитета по делам Дальнего Востока статс-секретарь Александр Михайлович Безобразов и Владимир Михайлович Вонлярлярский, а также представители городского бомонда. В число последних входили иркутский губернатор Моллериус, вице-губернатор Мишин, полицмейстер Никольский, начальник губернского жандармского управления полковник Левицкий и городской голова Гаряев. С женами.

Поскольку адмиралу Рудневу, повинуясь монаршьей воле, приходилось уже третий раз за месяц проезжать Иркутск, в большинстве своем совсем незнакомыми для него эти господа и дамы не были. Чего нельзя было сказать о двух колоритных личностях, мужчинах средних лет, сразу привлекших к себе внимание и которых он видел впервые.

По поводу одного из них память подсказку дала, но вот относительно второго, оказавшегося на дальнем от Руднева краю стола, статного, круглолицего и розовощекого, рассматривавшего царя и свитских с каким-то по-детски наивным и добрым взглядом светло-голубых глаз, ничего вразумительного на своем «харде» он не обнаружил. Однако тот момент, что присутствие этого господина явно не было приятным для генерал-губернатора, а в особенности для полицмейстера и жандарма, от Петровича не укрылся.

«С первым незнакомцем, даю девяносто девять против одного, все понятно: Дмитрий Иванович Менделеев. Но кто же его спутник, несомненно, приглашенный сюда самим Николаем? И почему от него корежит наших мундирных хозяев? Особенно косой взгляд полицмейстера красноречив… Ну, очень интересно. Тем более человек-то неординарный, раз уж прибыл вместе с самим главным ученым империи…»

Между тем после взаимных приветствий, поклонов-реверансов и провозглашенной Кутайсовым ритуальной здравицы государю императору, давшей гостям желанный шанс согреться, означенный император без промедления взял ведение застолья в свои руки. Прежде всего Николай с обворожительной улыбкой поблагодарил присутствующих дам за всемерную поддержку мужьям, в трудную для державы годину всецело отдающим себя многотрудной государевой службе. А также за их благотворительные дела в Иркутске и крае, пообещав свое финансовое участие в некоторых таких начинаниях, в первую очередь касающихся дела широкодоступного образования и просвещения.

Затем, извинившись за вынужденно короткое общение, вызванное имевшим место в Маньчжурии происшествием, царь особо остановился на важности соблюдения порядка и законности во время предстоящей демобилизационной кампании в армии и на флоте. Генерал-губернатору им была обещана действенная помощь армейского командования, которому поручено разместить в крупных городах по дистанции Великого Сибирского пути гвардейские гарнизоны.

Выслушав прочувствованные слова благодарности местного начальства, Николай поднял новую тему, обратившись к Кутайсову и Безобразову персонально. Им было объявлено, что адмирал Руднев с несколькими офицерами должен остаться в Иркутске, дабы встретить и сопроводить до Санкт-Петербурга статс-секретаря германского Морведа и его спутников, которые прибудут в столицу Восточной Сибири через два дня проездом из Циндао. Но остающееся до этого время Всеволоду Федоровичу и его подчиненным предстоит провести не праздно, им надлежит пообщаться с самыми успешными представителями краевых и городских деловых кругов: с купцами, заводчиками, золотопромышленниками, с владельцами и организаторами пароходных перевозок по сибирским рекам и Байкалу.

Интерес к ним у моряков сугубо деловой, поскольку адмирал Дубасов рассматривает Иркутск как индустриальный тыл Тихоокеанского флота и предполагает размещать здесь некоторые заказы Морского министерства. Причем не только по линии снабжения, но и по фабричному изготовлению узлов и машин, вплоть до маломерных судов.

В связи с этим важным обстоятельством самодержец попросил генерал-губернатора и чиновников ОКДВ не просто считать на это время Всеволода Федоровича и его сослуживцев своими дорогими гостями, но и оказывать им всяческое содействие в выполнении возложенного на них морским министром поручения.

– Ваше величество! Это огромная честь и радость для нас! Не извольте сомневаться: наши славные моряки исполнят наказ многоуважаемого Федора Васильевича в самом наилучшем виде! Но и на наше хлебосольное сибирское гостеприимство граф Руднев и его офицеры в обиде не останутся. – Кутайсов азартно воззрился на Петровича, после чего, браво встопорщив роскошные усы и вскинув правую бровь, заговорщически подмигнул Безобразову: – Не дадите соврать, а, любезный Александр Михайлович?

«Как-то уж очень по-ноздревски радостно он на меня зыркнул. Не было бы нам зело худо при тех конкретных формах гостеприимства, на которые явно намекает душка Павел Ипполитович и через все круги которого двоим господам экс-кавалергардам, без сомнения, пришлось в свое время пройти. Вон как глазенки-то зажглись у него! Боец с Ивашкою Хмельницким бывалый, по всему судя, причем не в гвардейско-кавалерийском шампанском стиле, а в самом что ни на есть ассамблейном, от Петра Алексеевича, что навсегда запомнился нижегородцам по ярмарочным чудачествам Кутайсова в бытность графа тамошним губернатором. Ох, бедная ты бедная, разнесчастная моя печень…»

Облаченный в безупречный светло-коричневый фрак с накрахмаленной манишкой и Владимирским крестиком в петлице, Безобразов, в чей адрес прозвучал вопрос Кутайсова, с бакалом шампанского в руке и таинственной улыбкой Джоконды, блуждающей на губах, энергично поднялся со своего места.

Одарив бархатно-шальным взглядом окружающих и с полупоклоном испросив у государя дозволения, статс-секретарь громко и пафосно провозгласил многословную здравицу. Краткий пересказ ее сводился к следующему: «Так, поднимем же бокалы за наших героев! За наших красавцев-моряков, чья стойкость и мужество отныне легендарны для всех не только на море, но и на суше. Не только в российских столицах, да во всяких европейских и американских заграницах, но и в нашей азиатской медвежьей глухомани!..»

Чем дольше, внутренне распаляясь, Александр Михайлович говорил, а говорил он звонким и прекрасно поставленным голосом, эмоционально, с яркой жестикуляцией, чуть покачиваясь на носках в такт своей речи, тем вернее Петрович приближался к ответу на навязчивый вопрос: «Кого же, черт возьми, этот велеречивый франт, наглый авантюрист и, несомненно, проходимец самой высшей пробы так мне напоминает? Кого же?.. Кого?..»

И вдруг, как молния, озарила мысль: «Блин!!! Дык вылитый же Олег Даль. “Земля Санникова”, Крестовский! Ну, да!.. “Евгений Крестовский не нуждается в отдыхе, если Крестовский запел, то запел на две недели, в крайнем случае – на три!.. А когда Крестовский, господа, попал в плен к туркам, для них наступили черные дни. Он им закатил концерт на константинопольской мечети и спел иноверцам «Боже, царя храни»! Тысячи неверных добровольно приняли православие, и Осман-паша относил меня на руках, чтобы сдать под расписку на русскую эскадру. Мусульманские женщины, рыдая в экстазе, срывали с себя чадру и махали мне вслед. Но когда я вступил на палубу родного броненосца, я впервые не смог петь, я обнял мачту, как любимую женщину…” Ну, и все такое прочее. Вот такие типажи здесь подобрались…

Ну-с, граф Петрович, а ты, похоже, попал… – Вымученно улыбнувшись и поднимая в ответ фужер, он поймал себя на мысли: – Как бы не пришлось завтра поутру с кем-нибудь стреляться…»

Ответный тост Руднева, обещавший стать скучной, серой банальностью в сравнении с удостоившимся явного одобрения собравшихся высокопарным спичем Безобразова, так и не состоялся. В дверях внезапно возник дежурный флигель-адъютант, передавший государю бланк только что полученной телеграммы. Прочитав ее, Николай на мгновение задумался, после чего с улыбкой обвел взглядом притихшее, заинтригованное общество:

– Господа и дамы, у меня есть для всех нас две новости. И что радует, обе они хорошие! Во-первых, доктора сочли здоровье Степана Осиповича Макарова достаточно восстановившимся, чтобы разрешить ему возвращение в Санкт-Петербург. Так что все наши треволнения по поводу его выздоровления наконец-то позади. А во-вторых, он прибудет сюда, в Иркутск, уже завтра, во второй половине дня. Так что у вас, дорогие мои сибиряки, появляется уникальная возможность одновременно воздать должное как триумфатору Шантунга, так и герою Токио!

Все складывается как нельзя лучше еще и благодаря присутствию здесь нашего дорогого Дмитрия Ивановича, – царь с полупоклоном и многозначительной улыбкой обратился к Менделееву. – Надеюсь, местное общество по моей просьбе проследит за окончательным примирением наших самых выдающихся адмирала и ученого…

Кстати, господа и дамы, я искренне рад приветствовать многоуважаемых Дмитрия Ивановича и Александра Михайловича Сибирякова как членов Томского университета!

«А! Так вот это кто! Сам Сибиряков… Выдающийся меценат, исследователь, фанат Сибири и наших Северов. Почетный житель Иркутска, а с недавних пор здешняя персона нон грата. Человек, не только потративший личные миллионы на благоустройство своей Родины, но и дерзнувший несколько лет назад публично высказаться за введение начал самоуправления в сибирских губерниях, за что и был подвергнут местечковому остракизму. Понятна тогда реакция генерал-губернатора с его цепными псами на явление опального купца. Но посмотрим, какой сюрприз подготовил нам государь. Просто так, что ли, он вытащил сюда Сибирякова на пару с самим Менделеевым!»

Выслушав слова благодарности, Николай с улыбкой заметил:

– Ну, это томичи, господа, выразили вам свою признательность и уважение в меру их возможностей. Мне же надо поблагодарить вас за доклад по перспективам хозяйственного развития Сибири, Дальнего Востока и Златороссии. Я дочитал и обдумал его уже в пути. Замечу, что сам подход – принцип комплексного развития – одобряю полностью. Это ваше путешествие по городам Сибири подтверждает выводы представленного доклада? Может быть, что-то считаете нужным в нем подправить?

– Нет, государь. Наоборот, мы получили дополнительные подтверждения верности предложенных вашему величеству идей и путей их реализации, о чем в ближайшее время подготовим отдельную обстоятельную записку.

– Прекрасно. А сегодня, по совокупности ваших праведных трудов, позвольте мне поздравить вас, Дмитрий Иванович, и вас, Александр Михайлович, кавалерами ордена Святой Анны второй степени. Кроме того, перед вами, Александр Михайлович, я должен извиниться за то, что хотя некоторые ваши идеи пятилетней давности вызвали не вполне справедливую реакцию в столице и губернских управлениях, правда-то была ваша.

Теперь ясно: вы опередили свое время. Тем важнее для меня, для нас, загладить в отношении вас общественную несправедливость. Скажите, Александр Михайлович, если я попрошу вас подготовить положение о деятельности институтов земского самоуправления во всем нашем Зауралье, вы не откажете? МВД и местному начальству я поручу оказать вам полное содействие.

– С радостью и глубокой благодарностью за доверие, ваше величество! Конечно же возьмусь!

– Вот и чудесно. Значит, договорились. Да, кстати… Мне на днях доложили, что у вашего брата возникли проблемы со здоровьем жены и дочери. Серьезные. Это правда?

– К сожалению, ваше величество. Поэтому он переехал с семьей в Батум. Чахотка…

– Ясно. Я немедленно телеграфирую господину Банщикову в Институт крови. Вы же завтра прямо с утра свяжитесь с ним, пожалуйста. Надеюсь, Михаил Лаврентьевич и его коллеги смогут кое-что предпринять, чтобы избежать беды.

А сегодня, Дмитрий Иванович и Александр Михайлович, помогите, пожалуйста, Всеволоду Федоровичу в определении приоритетов индустриального развития Иркутска. И, по мере возможности, Красноярска. Это дело для нас важное и приоритетное. Время медвежьей глухомани для крупнейших городов на Ангаре и Енисее закончилось. Пора нашей Сибири перестать быть только кладовой России, она должна стать ее кузницей!

Вам надо в самое ближайшее время определиться с промышленными площадками и совладельцами-дольщиками будущих порохового, снарядного и инструментально-станочного заводов. Участие в этих государственно-частных предприятиях, ориентированных на выпуск оборонной продукции, – дело весьма ответственное. Я лично рассмотрю каждую кандидатуру, а не только морской министр и председатель правительства.

Эти заводы получат стабильные заказы от Морского ведомства на долгие годы, поэтому оборудование для них мы готовы закупить заграничное, на две трети за счет казны. Время не терпит. От местных участников дела: в первую очередь – земля, здания, котельные, электросиловые. И люди. А главное: готовность к долгой, трудной, зато почетной работе. На откуп же все целиком никто не получит. Скоренько нажиться и сбежать не выйдет. Даже думать об этом не советую. Курочка по зернышку клюет, так в Сибири говорят?

На первую пору часть инженеров и мастеров, конечно, нам придется прислать сюда с действующих предприятий. Значит, нужно готовить жилье для них. И, конечно, должны быть созданы все условия для обучения местных работников. Имейте в виду, что ваши новые заводы сами лет через пять должны стать донорами производственного персонала для будущих предприятий в Чите, Верхнеудинске, Хабаровске, Харбине, Дальнем.

Причем, прошу вас учесть особенно, господа, – теперь император обращался ко всем собравшимся сибирякам, – никаких национальных предпочтений при приеме на работу и в обучении не надо допускать. Все: и русские, и буряты, и евреи, и поляки, и даже китайцы, живущие в городе Иркутске и окрестностях, старожилы и люди вновь приехавшие, – все они равноправные подданные империи. Прошу, не забывайте об этом. Единственное преимущество – для демобилизованных. С аттестацией их полкового или экипажного командования об участии в боевых действиях во время китайского похода или японской кампании.

В конечном итоге Владивосток, Дальний и, возможно, еще один порт в Корее – это наш российский тихоокеанский фасад. Города-порты, парадные ворота. Но именно здесь, в Восточной Сибири, должен быть выстроен экономический становой хребет большой азиатской политики Российской империи. Победоносное выяснение отношений с зарвавшимися самураями мы должны воспринять не только как старт переселенческой программы с задачей освоения обширных целинных земель в сельскохозяйственном плане, но и как сигнал к началу индустриализации всего этого огромного края. Индустриализации! Запомните это слово!

Чтобы всем избежать разных толкований наших планов, я распоряжусь отпечатать отдельной книгой программу освоения Сибири и Дальнего Востока на ближайшие двадцать лет, которую тщательно продумали и подготовили для нас господа Менделеев с Сибиряковым. Для всеобщего понимания и руководства к действию. С моим личным к ней напутственным предисловием.

* * *

– Ну-с, дорогие господа флотские, милости просим на нашу иркутскую землю! Хлеб да соль будут ожидать вас сегодня у нас с Ольгой Васильевной. Господа комитетские, уважаемые Дмитрий Иванович и Александр Михайлович, вас также непременно просим. Но сперва поспешим к обедне в собор. Как говаривал наш доброй памяти Ермолов: доброе дело русскому человеку надобно всегда начинать с молитвы. – Генерал-губернатор Кутайсов взял бразды правления в свои руки в тот же миг, как поворот пути скрыл от провожающих вагонное окно и стоящего за ним государя. – По поводу вещичек своих не беспокойтесь. Вас разместят в «Гранд-отеле». Сейчас их туда отвезут, все будет в лучшем виде, не подмочат… Ну что, по тарантасам?

«Что прозвучало словно команда “По коням!”. Таки красава ты, господин главный начальник края. А, кстати, интересно, почему, прослужив свои лучшие годы в кавалерии, эполеты полного генерала Кутайсов получил от инфантерии, пехотные? Надо бы разузнать…»

– Любезный граф Всеволод Федорович, вас я попрошу сюда! Вы ведь не откажетесь составить компанию нам с супругой? – тоном, исключающим возражения, бодро топая по присыпанным снежной кашей роскошным лужам к ожидающим их крытым экипажам, спросил Кутайсов. – Моя дорогая Ольга Васильевна очень хочет поближе познакомиться с героем Чемульпинского дела, прямо извелась вся и меня уже порядком задергала.

– Опять у вас, мой милый Павел Ипполитович, чуть что, так женщина виновата? – с обворожительной улыбкой бывалой светской львицы и лукавой хитринкой в глазах изучая Руднева, ответствовала супругу генерал-губернаторша.

– На правду обижаться не должно, да и грешно-с. Не так ли, душа моя?

– Ой, так вся правда мужская, она только в одном: чтобы на своем настоять. Или вы не согласны со мной, любезный Всеволод Федорович? Простите мне мою нескромность, что без представления супруга к вам дерзаю обратиться, но вдруг в вашем лице найду хоть какую-то защиту от домашнего диктаторства и тирании?..

Так, за легкой пикировкой и шутками, они добрались до кареты. А когда дверца ее наконец захлопнулась, оставив потоки дождя, снежную шугу и пронизывающий ветер за бортом, Петрович поймал себя на мысли, что категорически не испытывает никакого дискомфорта в обществе Кутайсова и его жены. Практически никогда не обманывавшее его первое впечатление уверяло, что перед ним сейчас сидят хорошие, душевные люди, вдобавок давно и искренне привязанные друг к другу…

* * *

Вместе с дробным перестуком копыт по трехдюймовому дощатому настилу остался за спиной поскрипывающий напряженными цепями мертвых якорей Николаевский понтонный мост, установленный на штатное летнее место четыре дня назад. Позади, рассерженная искусственной преградой, шумит и несет вниз по течению мелкий ледяной окол своенравная, бурная Ангара. Сверху тянется из непроглядных туч мрачный креп дождя, а справа, за туманами, едва видны покрытые редколесьем острова, спасшие тысячи жизней во время огненного шторма четверть века назад…

Наконец цокот подков сменяется красноречивым хлюпающим чавканьем. И вот он перед ним, Иркутск 1905 года. Губернский город. Здесь все как обычно, как везде в России: в сырость – грязь, в сушь – пыль… Двухэтажный, каменно-деревянный. Мощным клином вдающийся в крутой речной изгиб. С возвышающейся над всем и вся величественной русско-византийской громадой собора во имя Казанской иконы Богоматери. С недотаявшими сугробами по углам дворов и канавами. С широченными улицами – опыт Великого пожара не забыт, – из-за проливного дождя представляющими собой грязную, взбитую колесами и копытами бурую жижу. Дерево и камень под ногами – только иногда, на тротуарах вдоль стен домов побогаче, учреждений, магазинов или церквей. На брусчатые мостовые, как в Москвах-Петербургах да в Варшавах-Одессах, он пока не заработал, как и на рельсовую конку, не то что на электрический трамвай…

«Так, значит, дадим столице Восточной Сибири такую возможность? Дадим!..»

* * *

Комитетчики, вполне ожидаемо, приступили к окучиванию Руднева перед самым окончанием обеда у генерал-губернатора. Причем сделано это было, судя по всему, не без одобрения самого Кутайсова, который с многозначительно-сахарной улыбкой предложил желающим пройти «покурить и поближе познакомиться» в свой малый кабинет.

«Нет, не гоголевский персонаж, конечно. На пяток левелов повыше. Но то, что любезный Павел Ипполитович однозначно в доле, можно не сомневаться. Только чему удивляться? Пусть мундирец и пехотный, но, как я только что узнал, полного генерала он за службу в Варшаве получил, будучи там главным жандармом. Зато душа и образ мыслей у него пожизненно кавалерийские. Тут корпорация-с: шпороносец шпороносца видит издалека и глаз не выклюет. Ладно, посмотрим, как и на чем нас шляхта покупать будет…»

Шутки шуточками, но на сколько конкретно правит бал в высших сферах империи гвардейское кавалерийское офицерство, служащее ныне и уже отставное, Петрович начал понимать только сегодня, во многом благодаря человеку, чьи цинизм, самоуверенность и кастовый снобизм причудливым образом органично сочетались с ловким, дерзким умом и деловой хваткой. Человеку, о самом существовании которого он попросту не знал до «залета» в прошлое на сто двенадцать лет. Вернее, с подачи историков-беллетристов он проходил в памяти по статье «Безобразовская шайка», в некой безлико-хищной массовке.

Почему Петровичу сразу показалось, что первым номером в связке «Безобразов – Вонлярлярский» идет именно потомок знатного «смоленского полонянина», перешедшего на цареву службу после возвращения многострадального города под русский скипетр Алексеем Михайловичем, он так и не понял: не раз выручавшая интуиция не подвела и сегодня. Однако факт: реальным мозгом и главным генератором идей этой парочки в плане бизнеса оказался вовсе не Безобразов, а Владимир Михайлович Вонлярлярский…

* * *

Прежде чем продолжить рассказ «Об удивительных приключениях и встречах графа Р. в губернском городе И.», нам стоит сделать небольшое отступление и повнимательнее рассмотреть группирующуюся вокруг царской семьи верхушку госэлиты Российской империи. «Свиты, высшие светы и сферы», чье более современное определение «ближний круг первого лица», в принципе, не меняет сути явления, это относительно узкая группа особо приближенных, доверенных персон, тактильно связанная с сюзереном, исполняющая его личные указания и обслуживающая его человеческие интересы. А также, в той или иной мере, способная влиять на принимаемые им решения.

Во времена двух последних царствований этот обособленный мирок состоял из нескольких укрупненных страт, но прежде всего нужно дать краткую характеристику двум ее важнейшим составляющим, широкими мазками, для общего понимания типов личностей, с которыми Рудневу предстоит иметь дело. При этом высшее гражданское чиновничество по самих господ министров включительно можно оставить в стороне, поскольку при всей кажущейся всесильности даже таких знаковых фигур, как, например, Витте, Коковцов, Плеве, Столыпин и Победоносцев, «шпаки», по большому счету, были всего лишь исполнителями высшей воли государя. А через него и вышеозначенного ближнего круга, прежде всего многочисленной царствующей фамилии и «дружины ея», касты гвардейского офицерства, выходцы из которого стабильно заполняли большинство высших постов государственных и территориальных администраторов.

Что, на самом деле, не удивительно: фактически, Россия была военной империей. Строительство ее именно как военной державы было неизбежным следствием стратегии выживания единого государства в географических и геополитических реалиях, от которых наша страна объективно не могла уйти ни тогда, ни ныне. Но, в отличие от сегодняшнего дня, в начале ХХ века поле выбора персоналий для высших госпостов ограничивалось сословным, средневековым механизмом, в критический момент истории искусственно тормозившим эффективность и конкурентоспособность государственной машины.

От «дружины» ближе всего стояли к царю представители кавалергардов, кирасир и конногвардейцев. Используя аналоги из феодальной эпохи, офицеры тяжелой рыцарской конницы. «Кавалеры», «латные кавалеристы», избранные в «царский полк» сливки поместного дворянства. Чтобы уяснить это, достаточно знать, что министрами Двора, а это де-факто главный пост в министерской иерархии, в последние три десятилетия существования империи были граф Воронцов-Дашков и барон Фредерикс, чьи цветущие годы прошли на службе в гвардейской тяжелой кавалерии.

Пара ярких штрихов к портрету, или о том, почему именно сливки и избранные. Юному корнету для выхода в полк гвардейских кавалергардов, конногвардейцев или кирасир из славного своим цуком Николаевского училища необходимо было: во-первых, получить одобрение своей кандидатуры полковым Офицерским собранием, а во-вторых, за личный счет представить двух строевых коней, соответствующих общему полковому экстерьеру. По аналогии для дня сегодняшнего – подогнать новые «мерс» и «бэху» топовых моделей. Кроме того, ему предстояло потратиться на шесть комплектов формы для самого офицера, включая шлемы и кирасы, отделку которых можно смело отнести к области ювелирного искусства, и четыре – конской сбруи с седлами. Отсюда понятно, что такие юноши были не просто золотой молодежью своей эпохи, а золотой молодежью в квадрате – отпрысками знатнейших и богатейших дворянско-помещичьих фамилий.

С учетом того, что последнее столетие правления династии Романовых царями становились люди западноевропейских, преимущественно германских кровей, их приверженности к рыцарской кавалерии удивляться не приходится. Это же генетическое! Латная конница для них – высшая форма государственного служения, главная защита и главный военный аргумент. Нет, вовсе не всесокрушающая артиллерия, не грозная и стойкая русская пехота, не лихие легкие кавалеристы – рубаки-казаки или скопированные с поляков и венгерцев уланы и гусары, не новомодное детище Петра – флот, наконец, а именно тяжелая латная конница – наше все! Но почему? Ведь время уже иное!.. А вот потому что… Так исторически сложилось, короче. Самое место поставить веселый смайлик…

В итоге получалось, что даже офицеры-дворяне, выходцы из всех прочих частей вооруженных сил, в карьерном отношении оказывались в проигрышной позиции перед своими визави, чей жизненный путь начинался под знаменами гвардейских полков тяжелой кавалерии. Ведь именно они пользовались особым доверием и благоволением своих августейших шефов, прекрасно знавших каждого из них лично. Если к этому добавить еще корпоративную круговую поруку, то доминирование в верхах бывалых усачей-шпороносцев вполне объяснимо. Но в конечном счете оно сыграло крайне деструктивную роль в судьбе страны…

Справедливости ради стоит заметить, что ярлык дикого барства ко многим этим офицерам был уже неприменим. Среди них было много людей образованных, талантливых, одаренных, имеющих патриотичный, государственнический взгляд. Но их умственно-психологическая зашоренность и высокомерный снобизм касты избранных, накладывающиеся на постепенную моральную деградацию сфер, как и любого иного закрытого, элитарного сообщества с течением времени, были налицо. Гибель Российской империи – это не столько результат роковых ошибок последнего самодержца, сколько неспособность всей нашей правящей верхушки найти себя в стремительно меняющемся мире и перед лицом грозной необходимости царя поправить. Поэтому Ульянов-Ленин, начертав знаменитое «верхи не могут управлять по-старому», был абсолютно прав…

Ну а правили бал в высшем свете царской России представители многочисленной императорской фамилии. Но при этом необходимо четко разделять семью самого государя и почти весь остальной сонм Романовых, за исключением, пожалуй, брата и сестер царя, великих князей Сергея Александровича и Александра Михайловича, а также Эллы, старшей сестры Аликс, великой княгини Елисаветы Федоровны.

Для такого взгляда на представителей правящего Дома достаточно веских причин. Первая из них связана с подкатившей к моменту восшествия на престол Николая II «Великокняжеской эпидемией». Попросту говоря, к концу XIX века имеющих право на трон великих князей и княжон расплодилось столько, что постоянно сдерживать в узде страсти и амбиции своих фрондирующих родичей неконфликтному и по натуре мягкому царю было едва ли возможно.

Часто там, где его отцу, решительному и суровому по отношению к строптивости родственников, обычно хватало одного грубого окрика или удара по столу кулаком, своими тактичными увещеваниями Николай только загонял вспыхивающие семейные конфликты под спуд. Но для того только, чтобы со временем столкнуться с очередными жестокими рецидивами. При этом нужно заметить, что первый пример открытого неповиновения Николаю подала перед всеми остальными Романовыми его же собственная мать! А как еще можно расценивать ее демонстративный отказ принести присягу сыну как новому императору-самодержцу? И он это публичное унижение проглотил. Дальше пошло-поехало…

Каждому третьему молодому великому князю хотелось жениться по любви. Что, естественно, грозило неравнородным браком, великосветским скандалом в масштабах всей венценосной европейской знати и позором русского царствующего Дома. Каждой второй великокняжеской ветви Романовых, особенно Владимировичам и Николаевичам, по мере рождения у Николая II и Александры очередных дочерей представлялось, что «Аликс не способна дать России наследника» и «надо неправильную семью поменять на правильную». На семью кого-то из сыновей Николая Николаевича-старшего или Владимира Александровича. Их-то жены «мальчика непременно родят».

Все эти мерзкие шушуканья и перешептывания по углам великосветских салонов, попритихшие было с появлением на свет цесаревича, тотчас же превратились в злобное змеиное шипение, как только в узких кругах прозвучало страшное слово «гемофилия». Наименее кровожадной была идея подкинуть Николаю всемирный перечень государей и их жен, коих мужья по разным поводам в свое время упекли в монастыри…

Так стоит ли удивляться тому, что в нашей истории Александра Федоровна, задолго до возникновения «распутинщины», уже на дух не переносила большинство романовской семейки? Трусость, обман и предательство родни окружили их с Николаем не в 1917 году, а намного раньше.

Один лишь пример Николая Николаевича-младшего, будущего творца катастрофы русской армии в первые месяцы Великой войны, человека, в чью воинскую доблесть и личную храбрость царь наивно верил, чего стоит! Вместо принятия в 1905 году высших полномочий военного диктатора-усмирителя Николаша с револьвером в руке заставил своего растерянного племянника отречься от основ самодержавия: принять диктат бунтовщиков и согласиться на созыв законотворческой Думы без внятного избирательного ценза при выборах ее депутатов.

И пусть историки пишут, что его склонный к неврастеническим истерикам дядюшка, дескать, лишь угрожал самоубийством. Кто знает, что могло бы случиться, прояви Ники непреклонную волю, которой так ждала от него в критические моменты жена, а вместе с ней, урожденной немецкой принцессой, и вся вменяемая, более чем стомиллионная Россия? На кого в таком случае мог быть направлен ствол великокняжеского нагана?..

При всем при этом каждому первому из глав четырех великокняжеских ветвей представлялось, что содержание его семейства от казны маловато, а посему тот род войск, шефом которого он по праву рождения состоит на высшей, но безответственной по существующему законодательству должности генерала-инспектора, есть его персональное поле для кормления. Так же по-хозяйски вел себя по отношению к флоту и формально бездетный, но любвеобильный генерал-адмирал Алексей Александрович. Возможно, лишь чуть более вызывающе и эпатажно.

Демонстративное, наглое крысятничанье из казны посредством заказов кораблей и гаубиц «системы Кшесинской» у узкого круга инофирм, удовлетворяющих стандартам великокняжеского финансового сервиса, или нормальной логикой не объяснимая, десятками лет тянувшаяся зависимость всей русской кавалерии от монополизма частных задонских коннозаводчиков вызывали презрительную ухмылку западных журналистов. И форменно бесили русское офицерство, как и все прочее образованное сообщество, критически роняя в его глазах как престиж власти в целом, так и самого царя в частности. А ведь известно, что в России от неуважения к самодержцу наиболее активных слоев народа до цареубийства дорожка не очень и длинная…

Вот такими жизненными установками и повадками, в самом первом приближении, обладало то высшее общество, государственная элита, среди которой Рудневу предстояло вращаться как генерал-адъютанту государя императора, герою минувшей войны и лицу, облеченному ответственностью за строительство современного флота. И как, с некоторых пор, графу и просто весьма состоятельному человеку.

И все бы ничего – ведь наивным и доверчивым простачком Петрович не был, – вот только с какими восхитительными типажами ему предстоит иметь дело, он до недавнего времени еще до конца не осознал. Как было сказано, товарищ был мореманом, посему хитросплетения интриг и интересов камарильи, перманентно дерущейся за влияние на царя, а точнее, за собственный кусок затронной власти, его не интересовали в принципе. А страсти там кипели порой нешуточные, взять, к примеру, «дружеское соперничество» богатейших помещичьих семейств – Юсуповых и Воронцовых-Дашковых…

Увы, до недавних пор его познания на эту тему исчерпывались воспоминаниями о фильме «Агония» по мотивам романа Пикуля, где кто-то из князей Юсуповых, то ли по жизни слегка чокнутый, то ли чуточку голубой, участвовал в убийстве Распутина. И, положа руку на сердце, он сам себе признавался, что к вступительным экзаменам в такой «университет» не готов совершенно. – Однако время тянуть первый билет неумолимо приближалось…

* * *

Когда все трое устроились в покрытых натуральными мехами кожаных креслах вокруг курительного столика, двумя ножками стоявшего на краю огромной медвежьей шкуры с оскалившейся огромной головой – шедевром таксидермии, – дорабатывавшей свой век прикаминным ковриком, на несколько мгновений установилась тишина. Визави графа Руднева со знанием дела выбирали себе сигары, а он их обоих внимательно рассматривал, готовясь к неизбежной интеллектуальной схватке. Как говорится, «Ave, Caesar, morituri te salutant!»[3]

Увы, куча его знаний из будущего была сейчас абсолютно бесполезна, ибо про жизнь и повадки рядовых членов русского высшего света Петрович на самом-то деле не знал ни черта! Они его попросту никогда не интересовали. Поэтому единственной играющей стратегией в данной ситуации для него было как можно меньше говорить и побольше слушать. А еще периодически таинственно и многозначительно улыбаться. Трехорловые эполеты и ореол воинской славы должны, по идее, помочь сойти за умного. Но сначала хорошо бы врезать им по больному месту, конечно, если повод дадут…

– Вы разве не курите, ваше сиятельство?

– Бросил во время войны. Было чем взбодрится и без сигар, Александр Михайлович. И, пожалуйста, господа, прошу вас, давайте без чинов и титулов. Мы уже вполне знакомы, так что будьте проще, и люди к вам потянутся, как говорится… – Руднев улыбнулся самой обворожительной своей улыбкой, примерно такой, на какую однажды купился кэптен Белли, командир «Тэлбота». – Договорились?

– Примите искреннюю благодарность за столь великодушное и дружеское расположение к нашим скромным персонам…

– Хм… Да, полноте, любезный Александр Михайлович, про скромность-то мне говорить… – В только что доброжелательном, теплом взгляде адмирала внезапно блеснула хищная искорка, мгновенно полыхнувшая огнем холодной ярости. – Тут воюешь-воюешь, полтора года почти людей в парусину шьешь да за борт с баластиной на ногах спускаешь, а почему? За что? И кому благодаря, спрашивается? Чьей такой персональной… скромности?.. Не угодно ли вам, господа, будет узнать скромное мнение русского флота по сим… малозначительным вопросам, а?

Эта кровь – итог «виртуозности» нашей дальневосточной политики и ангельской «умеренности» коммерческих интересов в корейско-маньчжурских делах. Или думаете, господа, что на флоте и в армии не идут разговоры о том, что некие скромные персоны в неком Особом комитете, убедив в своей правоте государя, неуемной рьяностью своею и торопливостью всю эту бойню спровоцировали? Причем в тот именно момент, когда ни флот, ни армия наши к войне не были готовы…

Да-с, именно так… Что же не испугались, Александр Михайлович, самураи «одной мимики» нашей, о чем вы государю вещали? Когда бы удалось изловчиться, да протянуть без драки еще год-другой, достроили бы мы свои новые броненосцы, а англичане с германцами в клинч вошли из-за Новеллы к кайзеровскому Закону о флоте. И все!.. Тут и сказочке конец! Хотелось япошкам повоевать, да расхотелось. И боязно, и Лондон не велит-с…

Только не надо так на меня смотреть, господа. Ежели не я, то кто вам, ввязавшимся в большие политические игры, всю правду в глаза выскажет? А это вам не скачки в манеже. Ошибки политиков пострашнее выходят, чем ошибки врачей или офицеров. Врач не доглядит – и одна жизнь загублена. Офицер спасует или даст врагу себя обмануть – сотни, тысячи погибнут, может быть, десятки тысяч. Но если ошибется крупный политик, могут запросто умереть сотни тысяч и даже миллионы…

Я знаю, что победителей не судят. Тем более сам в судьи не набиваюсь. И все это говорю вам вовсе не из моего личного желания. Как я выяснил из недавнего разговора с государем, в котором он прямо спросил, почему во время нашей прежней встречи я был холоден по отношению к вам лично и к вице-адмиралу Абазе, кто-то из вас поинтересовался у него об этом. Поэтому сейчас, как и его величеству, высказываю свое мнение вам прямо в глаза, без околичностей. Ежели сказанное сочтете за несправедливую обиду, не обессудьте, господа, можем не продолжать. Но если вы меня услышали и поняли, сделав верные выводы на будущее, давайте уж перейдемте к делу. Я ведь догадываюсь, что интерес у вас к моей персоне не праздный. Не так ли?

– Вот так знакомство у нас получается… Сначала обвинили во всех смертных грехах, а после сразу да быка за рога? Дайте хоть дух-то перевести, Всеволод Федорович, – вымученно улыбнулся Вонлярлярский, потрепав по колену все еще сидящего истуканом, потерявшего все свое красноречие Безобразова. – Неужели вы думаете, граф, что легко осознавать, как эти желтомазые макаки нас тогда переиграли, словно каких-то безусых корнетов?

И согласитесь, ведь не только одного нашего комитета в случившемся несчастии вина! Разве Министерство финансов не тратило деньги на Дальний вместо укрепления Артура? А господа с Певческого моста, прозевав англо-японский пакт, подсуетились ли с галлами и германцами, дабы поиметь нечто подобное? И не они ли прохлопали франко-британское «Сердечное согласие» год назад? Не наш ли военный министр, побывав в Японии, заверял императора в том, что Япония напасть не готова и не желает войны с нами, посему наша армия на Дальнем Востоке и в Маньчжурии дальнейшего увеличения не требует? Наконец, не адмирал ли Алексеев своим демонстративным выходом к мысу Шантунг уже в боевой окраске и с миноносцами добавил последнюю каплю?.. И разве здесь, в Сибири, на том самом месте, которое нам указал государь, мы с Александром Михайловичем не сделали всего, что было в человеческих силах, дабы хоть как-то искупить нашу вину перед ним и Отечеством?

«Так, удар поддых прошел. Оскорбленного достоинства из себя господа хорошие не собираются корчить. Оправдываются. Это хорошо. А теперь, когда мы разобрались кто сверху, а кто в партере, можно их и послушать…»

– Допустим. За бесперебойную работу железной дороги и окорот нерадивых интендантов и подрядчиков примите мой поклон. И от флота, и от армейцев. Однако времени у нас не так много. Через час должно местное купечество нагрянуть, мне с этими господами необходимо очень важные вопросы обсудить. Как вы знаете, готовится строительство в Иркутске, а затем и в Красноярске, ряда новых заводов по профилю Морского ведомства. Сегодня это мое главное мероприятие…

– Конечно, конечно! Мы все понимаем.

– Что же еще до ранее сказанного… Награды, вами от государя полученные, сами за себя глаголят, только вот погибших друзей и товарищей они нам не вернут. И камня этого с души никогда не снимут… Да, кстати, а кто тут у нас бык?

– Боже упаси, не подумайте! Просто к слову пришлось…

– Ну, ладно. Будем считать, присказка закончилась… Я слушаю вас, господа.

– Всеволод Федорович, позвольте один вопрос? Он очень важен для нас, для общего понимания вашего видения будущего всего нашего Восточного края.

– Пожалуйста. Хоть два.

– Как вы оцениваете деятельность нашего Министерства финансов с точки зрения перспектив освоения этих земель?

– Говорите прямо: как вы, Всеволод Федорович, относитесь к господину Витте и всему, им здесь содеянному? Я правильно понял ваш интерес?

– Ну, можно сказать, что и так…

– Хорошо. Отношусь я резко отрицательно к большинству из того, что лежало вне сферы усиленного железнодорожного строительства. А в особенности – к французскому участию в Русско-китайском банке. Что же до персоны самого Сергея Юльевича, то полагаю, наш государь может найти его талантам достойное применение, если фон Витте перестанет столь трепетно дорожить теплыми отношениями с парижским домом Ротшильдов… Вы удовлетворены моим ответом? – Петрович не мог не заметить те многозначительные взгляды, которыми обменялись Вонлярлярский с Безобразовым.

– Вполне. Спасибо за откровенность. – С этими словами Безобразов, напустив на себя вид важности момента, не торопясь извлек из внутреннего кармана небольшой конверт. – Поскольку ваш ответ, глубокоуважаемый граф, толковать двояко нельзя, прошу вас прочесть эту телеграмму. Она адресована лично вам, мы лишь имеем поручение ее вручить.

«Упс… Как-то интересно все начинает закручиваться. Новая вводная. От кого еще весточка по нашу душу прилетела? От Николая? Вряд ли, он сам мог мне сказать все, что хотел. Посмотрим-посмотрим…»

Развернув переданный ему листок, Петрович демонстративно не торопясь, дабы было время на подумать, углубился в чтение заинтриговавшей его нежданной депеши:

«Милостивый государь, граф Всеволод Федорович!

Настоящим приношу свои глубочайшие извинения в том, что лично не имел пока возможности высказать вам безмерную благодарность за все, совершенное вами на благо державы в истекшие военные месяцы.

Вы, вместе с прочими нашими доблестными моряками и армейскими, собственною кровью и потом искупили, исправили допущенные в определенных сферах грехи и ошибки. В том числе, признаю, и мои собственные. Осознавая этот факт, прошу вашего, любезный Всеволод Федорович, благоволения считать меня своим должником. В связи с чем прошу вас выслушать некоторые идеи, кои будут высказаны на ваш суд подателями сего послания.

За сим остаюсь вашим искренним почитателем и покорнейшим слугою. В надежде на скорейшую личную встречу, граф Воронцов-Дашков И. И.»8

По мере осмысления прочитанного перед Петровичем во всей остроте нарисовался вопрос: «Кто же он такой, этот граф Воронцов-Дашков И. И.», недвусмысленно намекающий на свою заинтересованность в установлении близких отношений с «героем Чемульпо и Токио»? Не про этого ли матерого царедворца несколько раз упоминал Николай в связи с историей созыва Особого комитета по делам Дальнего Востока? Тем более что и сами господа комитетчики своим торжественным вручением «малявы» дают понять, что эта, безусловно, тяжеловесная фигура стоит в тени за их спинами?

Взятая Петровичем пауза затягивалась. В проштудированной им в свое время вдоль и поперек шиплаверской литературе эта фамилия не встречалась. Судя по всему, к флоту граф был никаким боком. А ведь надо как-то реагировать, делая умное лицо. Господа в креслах напротив явно ждут от него правильной реакции. Но какой? Слава богу, в критический момент на выручку пришла память Руднева:

«Воронцов-Дашков?.. Илларион Иванович. Генерал-адъютант. Богатейший помещик, коннозаводчик от Бога, но крейсер от броненосца в упор не отличит. Опальный бывший министр Двора, ушедший со всех постов после Ходынки. Говорят, что после трагедии он разругался вдребезги с великим князем Сергеем Александровичем: выясняли, кто же из них первый виновник “Кровавого миропомазания”. Долго был в ссоре с Юсуповыми за то, что те поддержали генерал-губернатора Первопрестольной.

В итоге государь принял сторону дяди и мужа сестры молодой императрицы, а не лепшего друга своего почившего отца. Что именно и как там было, не возьмусь судить, всяких кривотолков много ходило, однако покойный император, скорее всего, поступил бы в столь щекотливой ситуации не так, как его сын. Тем не менее, по слухам, достойным доверия, своего влияния при дворе граф окончательно не потерял, император с ним по многим важнейшим вопросам до сих пор негласно советуется, в том числе и по дальневосточным делам».

«Сенкс, Федорович. Я тебя понял. Выходит, что нами интересуется сам серый кардинал империи, так что ли?»

«Нет. Этот ярлык Иллариону Ивановичу не подходит. Жажды повластвовать из-за спинки трона, в отличие от тех же Победоносцева или Витте, он совершенно чужд. Его конек – порядок и спокойствие во имя процветания державы. В интриганстве особом граф тоже не замечен. Ему проще, пожалуй, противнику публично перчатку в лицо швырнуть».

«Получается, наш человек?»

Однако на этом подсказки закончились. Альтер эго Федорович право делать выводы и принимать решения представлял Петровичу…

«Ладно. Начнем. Но без истовости…»

– Благодарствую вам, господа! Весьма польщен и тронут. Знак внимания со стороны столь уважаемого человека, не скрою, чрезвычайно приятен и дорог мне. И накладывает определенные обязательства. Непременно, сразу по прибытии моем в столицу я нанесу визит глубокоуважаемому Иллариону Ивановичу. Как я понимаю, в некотором смысле вы представляете и его интересы, не так ли?

– Именно, Всеволод Федорович. Вы, полагаю, несомненно, в курсе того, что как сама идея создания Особого комитета по дальневосточным делам, так и оформление Восточно-Азиатской компании родились при самом непосредственном, самом деятельном участии графа Иллариона Ивановича? – осведомился Вонлярлярский.

– Возможно, вы мне не поверите, господа, но только о делах в столь высоких сферах я не осведомлен совершенно. Перед началом войны у меня хватало иных забот, чтобы еще поспевать активно следить за политическими и экономическими веяниями в верхах. Было не до газет-с и досужих салонных разговоров, знаете ли. На мои руки вдруг упал новейший красавец-крейсер заграничной постройки с напрочь убитой котломашинной установкой, раздерганным экипажем и на две трети обновленной кают-компанией. После же открытия боевых действий сфера моих обязанностей была отдалена от всей политики и экономики тем более. Надобно было самураев бить.

– О, и это у вас получалось просто великолепно! В наилучших традициях Ушакова и Нахимова, за что вам восторженно рукоплещет вся страна… Однако, при всем восхищении вашими талантами и героизмом как военного моряка, интерес наш, глубокоуважаемый Всеволод Федорович, лежит в несколько иной плоскости.

Простите за откровенность, но, выполняя распоряжения государя и графа Воронцова-Дашкова, мы, находясь здесь, в Сибири, а также и на театре военных действий, кроме наших непосредственных обязанностей занимались еще, если так уместно выразиться, подбором кадров для будущего хозяйственного подъема всего этого обширного и богатого края, от Прибайкалья до Сахалина и Порт-Артура. Выбором персон, которые, будучи направляемы ОКДВ, обеспечат ускоренное развитие крупнейших индустриальных прожектов на Дальнем Востоке и в Маньчжурии…

– И?..

– И в списке этих людей, Всеволод Федорович, вы стояли на одном из первых мест. Точнее, на самом первом.

«Оп-па!.. Без меня меня женили. Так, что ли? Лихие вы, господа кавалеристы…»

– Ну, очень интересно… – Петрович даже не пытался скрыть искреннего удивления от такой неожиданной вводной. – И чем же вы обоснуете такой свой выбор, господа. И почему он в прошедшем времени, кстати?

– Все очевидно, по-моему. Разве не вы совершили во Владивостоке индустриальное чудо, сумев во время начавшейся войны, не прекращая командовать эскадрой, не только организовать и оснастить там великолепные судоремонтные мастерские, но и предложить единственно выполнимый план обеспечения их квалифицированными специалистами? А чего стоило наведение шороха на проворовавшееся чиновничество, о котором судачила вся Россия, от дворницких и прачечных до великосветских салонов?..

И при всем этом вы еще умудрились подать государю массу ценнейших советов как по перспективному кораблестроению, так и по делам текущим. Реализация прожектов по катерам типа «КЛ» и «разборке-сборке» миноносцев типа «Сокол» в учебники войдут-с, глубокоуважаемый Всеволод Федорович. И это, очевидно, только верхушка айсберга. Ведь, в конце концов, именно вас господин министр озадачил вопросами выбора мест и пайщиков под будущие заводы! А адмирал Дубасов хорошо разбирается в способностях своих людей…

– По-моему, вы беспардонно льстите мне, господа, – улыбнулся Руднев. – В подобной критической ситуации сама жизнь кого угодно заставит вертеться. Тем более многое из того, о чем вами сказано, инициировано не мной лично, а Степаном Осиповичем. Разве вы этого не знаете?

– Само собой. Конечно, знаем. Только вот подробнейшие записки по этим вопросам вышли из-под вашего пера. Государь обсуждал некоторые из ваших предложений с графом Илларионом Ивановичем с точки зрения их принципиальной исполнимости… Кстати, на начальном этапе осуществления некоторых из них граф для ускорения процесса даже использовал свои личные средства.

– Вот даже как… Что ж, допустим… И, конечно, я весьма благодарен его сиятельству за государственный подход к нашим флотским проблемам. Но что из всего этого следует?

– Следует то, что по ряду объективных причин у нас до определенного момента были на вас некоторые виды, Всеволод Федорович, – печально вздохнул Вонлярлярский. – Вы пользуетесь доверием и благоволением государя. Вы прекрасно осведомлены обо всех дальневосточных и маньчжурских делах. При этом вы еще состоите в самых добрых отношениях с наместником Алексеевым, чего, к сожалению, нельзя сказать о нас с Александром Михайловичем. Вы также имеете серьезный дипломатический опыт, кстати, о вас прекрасно отзываются наши мидовские. Наконец, вы знакомы с маркизом Ито, премьером Японии, который в печати прямо назвал вас выдающимся человеком…

Одним словом, ваш авторитет именно здесь, на Дальнем Востоке, непререкаем, в отличие от столиц, где кое-кто вполне искренне считает, что в Токио вы не додавили, дав самураям излишне мягкий и почетный мир. Конечно, мы имеем иное мнение на сей счет. Только, к сожалению… – Вонлярлярский немного замялся, подбирая слова.

– Что «к сожалению»?

– Дело в том, что государь категорически воспротивился идее Иллариона Ивановича о вашем скором отходе от флотских дел. Мы же, откровенно говоря, очень рассчитывали, что именно вы возглавите Полномочное представительство ОКДВ здесь, с краевой штаб-квартирой в Мукдене или во Владивостоке.

– И слава богу и государю! Поскольку мне не придется огорчать вас своим неизбежным отказом, господа. Признаюсь откровенно, опыт современной морской войны привел меня, как и большинство адмиралов и офицеров действующего флота, к мыслям о необходимости реформирования как самой структуры Морведа, так и корабельного состава. Впереди у нас огромная работа над новой программой военного кораблестроения, над определением облика и качеств новых типов боевых судов. А вы, оказывается, коварно задумали лишить меня возможности в сем великом деле поучаствовать.

– Всеволод Федорович, простите, возможно, я скажу банальность, но в России у нас адмиралов и генералов всегда хватало, а вот хороших администраторов раз-два и обчелся. Да, и в ближайшие лет двадцать-тридцать после такого-то триумфа нам воевать вряд ли придется, а вот осваивать богатства огромных восточных земель надо уже завтра, потому мы и предл…

– Что?! Лет двадцать-тридцать мира? Да вы, Александр Михайлович, весельчак, как я погляжу. Редкостный… С вашим оптимизмом можно в шапито без страховки на трапеции крутиться. Под самым куполом… – Петрович бесцеремонно оборвал Безобразова буквально на полуслове. – Англо-германской войной Европа беременна. Да, что там Европа? Мир. Когда это начнется, ни одной из держав в сторонке не отсидеться, и для реформ армии и флота времени кот наплакал. Хорошо, если года три-четыре… Хотите пари на сто тысяч? Через десять лет встретимся, кто ошибся, тот и платит за весь банкет.

– Вы так уверены, что нам снова грозит война? Причем достаточно скоро?

– Не сомневаюсь ни минуты. Если мы получим лет десять мира, это уже будет чудом.

– Но, допустим, если такое все-таки произойдет? – хитровато усмехнулся Вонлярлярский. – И вам десять лет никакого нового крейсерочка призом не взять? Тогда чем расплачиваться с Александром Михайловичем за свой проигрыш станете?

«Вот ведь шельма! Красиво поймал на слове. Надо будет сотку отложить. На черный день. Но к чему это он?»

– Да хоть у вас в долг возьму, Владимир Михайлович.

– Вы великолепны, Всеволод Федорович… Честно-честно! – расхохотался отставной полковник кавалергардов. – Но зачем брать у кого-то в долг, если уже по итогам нашего сегодняшнего разговора для вас, даже продолжающего служить в Питере по любимому вашему Морскому ведомству, чистый доход в четверть миллиона годовых будет минимальной гарантированной суммой от того, сколько вы реально сможете получать?

«Тык-с. Блесенка по нашу душу закинута красивая, но и крючок под ней, похоже, десяточка. И если мы… То что таки нам скажет наш много-уважаемый Василий?»

Глава 8

Роза на броне

Иркутск. 14–16 апреля 1905 года

К вечеру, как и обещал генерал-губернатор, было созвано совещание с участием ряда здешних деловых тузов. Но, как выяснилось, отнюдь не только местных. Банкирскую составляющую олицетворял собой старший отпрыск, наследник империи барона Горация Гинцбурга, Альфред, накануне прикативший из столицы якобы по дороге на Ленские прииски. Явление персоны такого калибра свидетельствовало о том, что шила в мешке утаить не удалось: о планах государя по ускоренной индустриализации земли Сибирской «те, кому надо» уже осведомлены.

От иркутских купцов и фабрикантов на раут прибыли Александр Александрович Второв, Борис Григорьевич Патушинский, Федор Константинович Трапезников, Василий Васильевич Жарников, братья Андрей и Василий Белоголовые, Владимир Платонович Сукачев, Николай Егорович Глотов и Владимир Александрович Рассушин.

Судя по их взаимным приветствиям, не все находились в ровных отношениях, что для конкурентной среды вполне естественно, эмоции же свои в начале прошлого века на Руси не шибко скрывали. Даже в деловых кругах. Однако приглашение к самому генерал-губернатору, а главное, назначенная тема предстоящего разговора у графа с полномочным представителем морского министра и его нукерами заставили бизнесменов оставить свои цеховые склоки за дверями каминного зала, ведь на столе Кутайсова кроме разных явств, горячительного и прохладительного в качестве десерта лежал и «пирог» в десяток-другой миллионов рублей. А может статься, много больше…

К полуночи вопрос с соинвесторами для трех заводов-новостроек был вчерне решен. Сибирский промышленный банк Гинцбургов обеспечивал под них Белоголовых, Сукачева и Патушинского кредитами на вполне подъемных условиях. Глотов уехал готовить пакет документов по передаче в казну обанкротившегося Николаевского завода (движки тоже где-то надо делать). После чего, несмотря на красноречивые взгляды Кутайсова, флотские во главе со своим адмиралом, задержавшись лишь на полтора часа, вежливо откланялись. Впереди был сумасшедший денек, надо было выспаться и иметь свежую голову. Конечно, по совокупности употребленного сегодня, относительно свежую. Но генерал-губернатор скрепя сердце согласился, что это меньшее из зол.

Завтра Петровичу предстояло осмотреть мастерские и пароходную верфь Сукачева, а его офицерам – тщательно законспектировать все: географию, геодезию, квадратные метры, подъездные пути, погрузо-разгрузочный фронт, энергетику, машино-станочный парк, численность и квалификацию персонала. Раскрутку будущего авиастроительного куста в Иркутске Руднев планировал не с рояльно-велосипедной фабрички, а с постройки катеров рейдовой охраны, пограничников и таможенников, причем серийной. На основе вполне отработаных Крейтоном технологий постройки «каэлок-русфанерок», естественно.

* * *

В жизни случаются дни, которые не только навсегда остаются в нашей памяти, но и саму эту жизнь меняют решительно и бесповоротно, порой до неузнаваемости. Петрович пока знал таковых два. Первый был днем его «попадоса» и чемульпинской прелюдии, естественно. Второй… Э, нет! Это вовсе не день Шантунга. А тот, на паромо-ледоколе «Байкал», посреди льдов царь-озера, когда на фоне накопившейся страшной усталости ему безумно захотелось бежать прочь от этого архаичного, первобытного мира, полного дурацких и нудных условностей. От забитой темноты и грязи простого русского люда. От унылой мещанской тупости «по Сологубу». От пошлости и чванливого апломба самопровозгласившей себя «совестью и разумом нации» интеллигенции. От мира, где прямо за лакированной дверцей кареты вас в бесстыдстве своей ленивой наготы поджидает гоголевская лужа с валяющимся в ней упитым в хлам лапотником в драных, вонючих шобоньях. От задолбавшего «Не могу знать ваше высоко-дительст-во!..» И доставшего до печенок «Чего изволитесЪ?..» От дебильного дуэльного кодекса с его опереточной трагичностью. Такой она была, «Россия, которую мы потеряли». Во всей красе образца начала ХХ века…

В тот момент, измотанный и перегоревший, он видел в самых мрачных красках и настоящее, и будущее. Год войны, масштаб ответственности, пугающая неопределенность впереди, гнетущее ожидание встречи с чужой женой с неясными перспективами выжали его без остатка, до донца. Даже блистательные победы и личный триумф на этом фоне стыдливо блекли. И ни одной родственной души рядом, в чью жилетку можно уронить скупую мужскую слезу под рюмку Шустова. Василий? Этот начнет строить. Вадик? Не много ли чести? Альфред? Может, мужик он и не плохой. И весьма симпатичен ему. Только к гостайне не допущен…

Петрович просто выдохся, сложил крылья. Батарейка села. И ему представилось, что бороться со всей этой беременной революцией безнадегой не хватит никаких человеческих сил, а примиряться нет ни малейшего желания.

Однако ангел-хранитель не спасовал, послав ему в критический момент опору, дружеское плечо, оказавшееся плечом царя. Благодаря сеансу августейшей психотерапии (хоть и не списанной с боцманского рецепта лечения от морской болезни первогодков, но не менее эффективной) Петрович кое-как сумел взять себя в руки и со стыдом убедился в том, что второе дыхание – это не только спортивный термин.

С тех пор «день позора» вспоминался ему регулярно, будоража злостью на себя за ту, самостоятельно не подавленную слабость. После всего пережитого и передуманного он практически убедил себя, что теперь сможет обуздать эмоции в критический момент. Увы, тест на излишний оптимизм был предложен Петровичу довольно скоро. Вчера нежданно-негаданно случился его третий персональный Der großer Tag. Грянул внезапно, залпом двенадцатидюймовок по ходу стволиковых учений. Словно чем-то тяжеленным приложили по голове. Аж до неба в алмазах…

Конечно, если быть пунктуальным, не день, а сутки. Что сути не меняло. Ибо в эти двадцать четыре часа уместились два события, потрясших душевный мир Петровича до самого основания, до смещения оси и схода с орбиты.

Во-первых, он разругался с Макаровым. Неожиданно, прилюдно, вдрызг… А во-вторых, он влюбился. По уши, без ума, с первого взгляда. Впервые в жизни. По-юношески пылко и по-взрослому решительно, бесповоротно, отчаянно… Да, именно впервые, поскольку все амурные чувства, ранее им испытанные, с этим не было смысла сравнивать. Сопоставлять послегрозовой водопад в придорожной ливневке с Ниагарой глупо. И пускай чисто теоретически физика процесса в обоих случаях была одинакова, но вот масштабы…

Однако обо всем по порядку.

* * *

Первое утро Петровича в Иркутске выдалось блекло-сереньким, хорошо хоть ливень, заливший город по колено, с рассветом прекратился. Для нашего едва продравшего глаза графа оно начиналось с тупой и нудной, акцентированной где-то под теменем головной боли. Но разве могло быть иначе? Гостеприимство генерал-губернатора с его супругой и сливок сибирского купечества, как и следовало ожидать, стало испытанием не из легких. Однако адмирал Руднев выдержал его с честью и достоинством, по завершении застолья и проводов всех гостей удалившись в отведенные ему покои на своих двоих.

По гамбургскому счету, все прошло на пять с плюсом. После затянувшихся деловых разговоров, не отметить положительные итоги которых просто грешно, всех пригласили к столу. И компания, и закуска, и выпивка оказались выше всех похвал.

Сначала Кутайсов, не обращая внимания на выразительные взгляды жены, смешил народ байками из его кавказской походной жизни. Затем изобретатель русской водки стоически доказывал упертым сибирским купцам, что сорок градусов по массе причин лучше, чем пятьдесят, а все, что больше шестидесяти, уже голимое, дремучее варварство и форменное издевательство не только над органической химией, но и над человеческой физиологией. Петровичу пришлось повспоминать разные смешные разности из военно-морского житья-бытья, после чего все дружно обсуждали, кто же из их родни, знакомых или работников мог оказаться японским шпионом…

Короче, вечер накануне удался вполне. В таких обстоятельствах утреннее амбре и легкая ломота в затылке – ситуация естественная. К тому же забота хозяев о здоровье их гостя оказалась поистине восхитительной: оторвав голову от громадных пуховых подушек и выбравшись из прямо-таки царского алькова с бархатным балдахином, Петрович узрел возле себя на столике серебряный поднос с двумя стаканами и возвышающееся над ними, кокетливо укрытое белоснежной, накрахмаленной салфеткой, нечто… При ближайшем рассмотрении нечто оказалось двумя хрустальными графинчиками. Первый, тот, что побольше, был наполнен холодной водой, что естественно. А вот второй, с тщательно притертой крышкой, некой таинственной субстанцией мутно-белесоватого оттенка, при первом взгляде на которую Петрович рефлекторно сглотнул слюну.

«Так-так… Ну-ка, а что тут у нас?.. Да неужели?.. Он!»

Только не подумайте, что наш герой надеялся на встречу с сотней-другой граммов самогона. Нет, конечно. Кем-кем, но страдальцем-алкоголиком, регулярно мечтающим об утренней опохмелке, Петрович не был. Тем приятнее, что предчувствие не подвело.

Ах, это дивное, волшебное блаженство бочкового огуречного рассола! Переведя дух и запив студеной водичкой реанимационную микстуру, Петрович неторопливо собирался с мыслями.

«Итак, что мы имеем после вчерашнего? Голова гудит конкретно, но, хвала опыту и предусмотрительности нашего дражайшего хозяина, приходит в норму. И это хорошо. Мы практически определились по новостройкам и познакомились с людьми, готовыми в дело впрячься. И это совсем хорошо. А еще… Вчера мы во второй раз послали куда подальше кураторские распоряжения Василия. Что, безусловно, плохо. Но зато проснулись сегодня без пяти минут крупным землевладельцем, а до комплекта – членом ОКДВ и нормальным российским коррупционером-гешефтмейкером.

Господи, какая гадость… Какая гадость эта ваша заливная рыба. Как же низко пал ночной кошмар владивостокских мздоимцев!.. Ужас… Ну, хоть не ужас-ужас-ужас, в конце-то концов. Признайтесь: залив Америка и кое-что еще стоят свеч, а? Ёлы-палы…»

О том, что сторона баррикад адмиралом Рудневым отныне определенно выбрана, в узких кругах скоро будет широко известно, но главное – правильно ли она им определена – покажет будущее. Во всяком случае, первая задача – примирить людей графа Воронцова-Дашкова с наместником Алексеевым на основе вполне понятных взаимных интересов – на первый взгляд неразрешимым ребусом не выглядела.

Накануне, по ходу представления для одного зрителя, Безобразов с Вонлярлярским старательно разыгрывали номер про доброго и злого следователя, причем не бесталанно, надо сказать, что Петрович и не преминул про себя отметить. Но окончательное решение связаться с «Безобразовской шайкой», он принял все-таки не из-за их разнообразных увещеваний и веских доводов в стиле главного героя произведений Ильфа и Петрова.

Было три куда более важных обстоятельства, чем гарантированный дополнительный доход, которыми пренебрегать не стоило. Во-первых, сложив два и два, Петрович понял, что его вхождение в этот «клуб» желательно самому Николаю. Почему прямо надавить на Руднева царь не захотел? Пока не понятно. И это отдельный вопрос.

Во-вторых, сия маститая компания, к которой можно смело отнести таких сильных мира сего, как граф Воронцов-Дашков, министр внутренних дел фон Плеве или князь Мещерский, объективно противостояла интересам Сергея Юльевича Витте и таящейся за ним мощной, преследующей цели недопущения возвышения России внешней силы.

Само собой, сами господа-концессионеры действовали не столько из патриотических побуждений, сколько ради того, чтобы себя любимых не обделить. Но многие их шаги объективно стали палками, вставленными в катящееся на империю колесо враждебной финансовой мощи мирового масштаба, а как говорится, враг моего врага – мне друг.

В-третьих, регулярное вращение Петровича в ближнем круге императора, причем неформальном, давало очевидные преимущества для проведения реформ на флоте, плюс возможность держать руку на пульсе при принятии в верхах важнейших решений. Надо же противопоставить «дяде Алеше» сопоставимый ресурс в деле влияния на самодержца. И пусть Василий только попробует с этим поспорить…

С другой стороны, а куда Петровичу было деваться, если утонченно-коварная милая бестия, наш государь император, поручил не своему косному Министерству Двора, а ушлым деятелям из ОКДВ присмотреть для его сиятельства графа Руднева-Владивостокского подобающий титулу надельчик на землях, попадающих в сферу деятельности означенного Особого комитета?

Конечно, можно было гордо послать всех по вектору, получив впоследствии бумагу на счастье полного личного обладания куском тундро-степи с плантациями ягеля или квадратом девственной тайги, куда без вертолетной заброски лет двадцать даже сам Дерсу Узала не заберется. Тут-то рогатый и дернул Петровича припомнить про пару выдающихся достижений советской эпохи, названных в нашей истории Комсомольском-на-Амуре и Находкой. В конце концов, при открывшихся перспективах кое-что для будущего России можно было сделать и сугубо частным порядком, без унизительного доказывания своей правоты перед Минфином и растраты на все это времени и здоровья. К тому же умнице Сибирякову, если тот даст согласие на роль директора-распорядителя, будет где развернуться и таланты свои недюжинные приложить…

Поразмыслив минуту-другую над услужливо развернутой Безобразовым перед его носом картой, Руднев не спеша, дабы излишней суетливостью не выдать клокотавшую в нем бурю чувств, ткнул пальцем в кусок побережья, заехав ненароком и на Сучанский уголек. На сем окончательный консенсус был достигнут, а участие Петровича в общем деле обрело под собой первое документально-материальное выражение. Но ведь не токмо ж для себя любимого!

Жаль только, лукавый рогатый не шепнул Петровичу главного. Того, что и Воронцов-Дашков, и Мещерский, и Плеве – видные деятели «Священной дружины», а сам Илларион Иванович в этом элитарном междусобойчике, призванном не столько бороться с террористами и защищать персону государя, сколько гарантировать контроль за ним со стороны старших из братьев Александра III, Владимира и Алексея Александровичей, был после них персоной наиглавнейшей. На это Рудневу позже прозрачно намекнул Кутайсов, когда поинтересовался тем, как прошли переговоры с комитетскими. Но паровоз уже ушел, и что выросло, то выросло.

Теперь о делах сегодняшних. До обеда им надо было успеть сгонять посмотреть на заводик Сукачева, затем заскочить на хозяйство к братьям Белоголовым, глянуть на затоны. Потом – на обед в Дворянском собрании. Увы, откосить от этой славословной нудятины не удастся, слава богу, еле отбились от идеи вечернего банкета. Поэтому в пять пополудни – домашний концерт у графа Кутайсова.

«Он чем-то, или кем-то, обещал нас всех удивить. Ага, типа Стинга, Бутусова или ослепительной Уитни…»

Вспомнив о невозвратном, Петрович горестно вздохнул. Увы, музыкальная культура начала XX столетия вызывала у него дичайшую скуку, до зевоты.

В отличие от Балка, он здесь ни разу гитару в руки не брал, хотя по молодости, той, московско-студенческой, баловался. Но все эти хроноаборигенные балеты, оперы, водевили, романсы – что русские, что цыганские – его душу, взращенную на диско, техно, «Скорпах», Высоцком, великом ностальгологе Митяеве и прочем бардовском КСП, не трогали совершенно.

«А что дальше? Там видно будет. По прикидкам, поезд Макарова прибудет не ранее десяти, и отбиться до двух ночи опять не удастся. А назавтра уже немцев встречать…»

В общем, денек обещал быть насыщенным, даже без внеплановых приключений.

* * *

Во всей этой круговерти Петровича радовало то, что граф Кутайсов был весьма доволен решительным вторжением моряков в иркутскую действительность. И, судя по всему, никакой показушности в его радушии и деятельной готовности помочь не было. Как и единственно желания банально кутнуть в кругу новых орденоносных знакомых.

Если Павел Ипполитович и старался всеми силами угодить Рудневу и его офицерам, интерес за этим просматривался в первую очередь государственный. Генерал-губернатора заботило, как в наступающей мирной действительности не дать схлынуть, сойти на нет тому промышленно-хозяйственному подъему, который переживала столица Восточной Сибири в истекшие год-полтора. Поэтому явление флотских с их далеко идущими, наполеоновскими планами оказалось для него просто манной небесной.

Иркутск, став опорным тыловым городом отгремевшей Русско-японской войны, за это время пережил резкий скачок в развитии, причем как в промышленном, так и в культурном, общественном. Словно грибы росли мастерские, склады, пристанционные пакгаузы, технические железнодорожные ветки. Были открыты три госпиталя, комплекс карантинных бараков с медлабораторией по борьбе с заразными болезнями, два сиротских дома, четыре фешенебельные гостиницы, несколько ресторанов, три офицерских клуба, десятки постоялых дворов, харчевен, трактиров и чайных.

Разношерстного приезжего люда в городе, от офицеров, солдат, врачей, инженеров, мастеровых и коммивояжеров до прачек, извозчиков, обладательниц «желтых билетов» и побирушек, как временно оседающих в самом Иркутске, так и транзитных, по скромным оценкам полицмейстера и губернатора Моллериуса, оказалось больше трети довоенного населения. И забот у городских властей хватало.

Не обходилось, к сожалению, и без проявлений обычной российской бардачности. Несправедливость и алчность, жажда легкой наживы на войне, на чужом горе никуда не делись. Но расцвесть всей этой гнили махровым цветом Кутайсов с прибывшими к нему на усиление членами ОКДВ не дали. При раздаче слонов исключений не делалось и для персон в чинах. Получали на орехи все: от ушлых, вороватых армейских интендантов до беспардонно крышевавших жриц любви и бандитские притоны городовых.

К чести генерал-губернатора и его подчиненных, руки у них доходили не только до обеспечения этого деятельного человеческого муравейника хлебом насущным, кровом, снабжением и поддержания необходимого порядка, но и до организации досуга. В первой половине 1904 года – заметьте, идет война – в городе открываются две общественные библиотеки и несколько читален, три синематографа, театр-шале и два летних – театра…

* * *

Уместно отметить, что сам Кутайсов в светских салонах прослыл не только бравым записным балагуром, любителем выпить, от души повеселиться и заодно позабавить всех в хорошей компании, но и личностью яркого музыкального дарования. Когда в его руках оказывалась гитара, овации и восторги слушателей становились достойным воздаянием таланту. Особо хороши были в исполнении графа романсы на стихи – Дениса Давыдова, Лермонтова, Тургенева и Кольцова.

В кругах профессиональных деятелей музыкального искусства он имел репутацию самую добрую еще и потому, что если когда-нибудь кто-то из его знакомых исполнителей или импресарио обращался к Павлу Ипполитовичу за протекцией или срочной помощью, граф всегда старался принять посильное участие в решении поверенных ему проблем. Собинов, Шаляпин, Вяльцева числили его сиятельство в списке своих друзей и сановных покровителей. О его бескорыстной щедрости к труженикам большой сцены ходили легенды…

Театрально-музыкальная жизнь Иркутска в годы генерал-губернаторства Кутайсова била ключом. И хотя столица Восточной Сибири слыла городом высоких музыкальных стандартов с начала последнего десятилетия XIX века, не стоит считать банальным подхалимажем то, что в начале прошлого года Павел Ипполитович был избран иркутским отделением Императорского русского музыкального общества почетным членом. Скорее, это стало логичным актом признания реальных заслуг графа на ниве общественного служения высокому искусству.

Во время войны, когда забот и проблем у Кутайсова без того было выше крыши, он успевал лично решать вопросы размещения и обеспечения приезжавших на гастроли звезд сцены из обеих столиц, Киева и Варшавы. С ним согласовывались планы гастролей, концертной деятельности, выступлений в госпиталях, выездов в действующую армию, на флот. Доброжелательная опека со стороны генерал-губернатора вызывала у исполнителей закономерную ответную реакцию. До слегка фамильярного шаляпинского: «Отец родной! Позови, с краю земли примчусь!»

Поэтому не удивительно, что на скоропалительно собранный домашний концерт к графу Кутайсову прибыли лучший тенор России Леонид Собинов и находящаяся в зените своей славы, несравненная Анастасия Вяльцева. А в компании с ними – три очаровательные грации, чьим голосам и талантам рукоплескали зрители от Варшавы до Владивостока: Наталия Тамара, Аврелия Добровольская и Лидия Викшемская. Поцеловать ручку этим дамам не считали ниже своего достоинства даже графы и светлейшие князья^9.

В зале Малой сцены генерал-губернаторского Сибиряковского дворца за то время, пока Петрович с его «молодыми орлами» были заняты деловыми поездками, убрали ряды тяжелых зрительских кресел, заменив их четырьмя овальными столами со стульями, так, чтобы сидевшие за ними гости могли с удобством наблюдать за всем, что происходит на сцене, где обосновался знаменитый вяльцевский рояль, срочно доставленный из личного салон-вагона дивы, в котором она путешествовала по России. А также стулья и нотные пюпитры для струнного квартета Александра Зилотти, прибывшего на днях из столицы с друзьями, исполнителями-виртуозами: Вержбиловичем, Ауэром, Вольф-Израэлем, Козолуповым…

И вечер удался. Благодарные зрители, от генерал-губернаторши до каперанга Рейна, сохранили воспоминания об этом празднике высокого искусства на долгие годы, столь тепла и непринужденна была атмосфера в зале, так проникновенно и душевно лились со сцены божественные звуки, порожденные гармонией семи нот; так искренне и так чисто звучали лучшие голоса России. Но… Петровичу на всю жизнь осталась не память о трех часах торжества великой музыки. Он не запомнил практически ничего из того, что пелось и игралось тогда, причем пелось и игралось для него в первую очередь! Нет, не подумайте! Черствым, бесчувственным сухарем он никогда не был, что в той жизни, что в этой. Просто все высокие чувства адмирала Руднева одномоментно слились воедино и ухнули, как в водопад, в какой-то радужно-калейдоскопический тоннель между измерениями в тот миг, когда стоящая на сцене невысокая, но дивно сложенная женщина в темно-синем платье с весьма умеренным декольте, закончив романс на низкой грудной ноте, спокойно, уверенно и чуточку игриво взглянула ему прямо в глаза…

* * *

У шустрой босоногой девчушки было две радости в жизни. Цветы и песни. Но не те сорванные цветы, что вплетены в венок или стоят в крынке на оконце, а живые, растущие, манящие к себе нежным запахом и лепесточками, покрытыми блестками утренней росы. И песни – звонкие, многоголосые, с подружками в хороводах. Только, ох, не часты они, эти хороводы. Ручонки сызмальства в мозолях. Ладошки привычны и к серпу, и к хворостине погонной, и к скребку, и к половой тряпке… Да, красивы цветочки! Не то что ее неброская одежка. Куда ей тягаться с нарядами барских деток.

– Рылом мы в господа не вышли, доня… – сказал как-то папенька, растирая разбитое на войне с турком колено…

А потом был Чернигов. Услужение у дальней родственницы отца. Унижения, побои и вечно пьяный ее сынок с сально-приторными белесыми глазками… Побег. Приютивший ее заезжий цирк. Добрый акробат Валерий Феоктистович…

Киев. Хор при кафешантане. Разбитная, дерзкая подружка Нюта из местных дивчин. Пение в шумном, прокуренном ресторане. Первый ее успех у публики. Первые серьезные деньги. Первые шикарные платья. Первые поклонники и воздыхатели в лаковых туфлях и при манишках. Первый букет из полста роз! Несчастных, срезанных, убитых…

Поручик Константин Алексеевич Буйницкий. Поляк. Любовь… Любовь? Игрок…

«Развод? А смысл? Ты и так вполне свободна…»

Ресторан «Континенталь». Светлейший князь… Петр Александрович Грузинский. Действительный статский советник, чиновник для особых поручений при наместнике Кавказа. Камергер…

– Ты моя царица Тамара!

– Ох, и надолго ли мое царствование?

– Навсегда!..

Содержанка. Любовь? Нет, конечно… Но… Петербург. Богема… Дом. Прислуга. Выезд…

Цветы! Сбылась мечта: свой зимний сад! Туалеты от Апресьянс. Бриллианты от Гау и Гана…

Любовь? Нет… Театр-сад «Буфф», театр «Пассаж», сольные выступления в великосветских салонах. Оглушительный успех. Газеты…

Любовь? А есть ли она? Есть только грусть по так и не пришедшему чувству в ее романсах…

Война. Приглашение Собинова. Иркутск. Любезнейший граф Кутайсов. Пощечина Вонлярлярскому, слава богу, не при свидетелях… Просьба приехать на домашний концерт к Павлу Ипполитовичу.

Среди гостей генерал-губернатора моряк. Адмирал. Средних лет. Седеющая бородка. Слегка лысоват-с. На шее – Большой «Георгий». В петлице – «Владимир» с мечами. Неужели это и есть тот самый Руднев?.. Какой все-таки удивительный взгляд у нашего Нельсона. По-юношески наивный, чистый. Только безмерно уставший и безысходный, отрешенный…

И это – прославленный командующий крейсеров авангарда, которому самое время купаться в лучах славы и народной любви?.. Любви?… Но… Но, Господи, почему? Почему мне так безумно, так неистово хочется петь только для него?..

* * *

Поезд Макарова опаздывал на бесконечно долгие пятнадцать минут. Но вот, наконец, сырой, пронизывающе-ледяной ветер с Ангары заволок платформу горьковатым дымом от его разгоряченного паровоза. Однако даже этой четверти часа Петровичу вполне хватило, чтобы изрядно продрогнуть после атмосферы тепла и радушия генерал-губернаторского дома. Его «молодые орлы», также с нетерпением ожидающие явления комфлота, переносили эту сибирскую холодрыгу гораздо лучше, вполголоса обмениваясь впечатлениями и невинными – шутками.

Замерз? И это после стольких-то часов на продуваемом холодным дыханием Великого океана мостике крейсера, спросите вы? Да. Ну а что тут особенного? Тем паче если учесть, что, одеваясь в спешке, он позабыл кашне. Или так сказались последствия только что пережитого грандиозного эмоционального всплеска, потрясшего все его существо до глубины души. Причем в тот момент, когда он меньше всего этого ожидал…

– Всеволод Федорович! Где же ваш багаж?!

Знакомый зычный голос с недовольно-удивленными нотками грубо вернул медленно замерзающего по ходу сеанса самокопания графа Владивостокского в действительность. Нетерпеливо подвинув в сторону проводника, Макаров с тросточкой в руке неожиданно бодро материализовался возле Петровича и его офицеров, даже не дождавшись полной остановки вагона.

– Здравствуйте! Здравствуйте, мои дорогие. Не нужно лишних приветствий. Время не терпит. Да и по чайку на дорожку! Продрогли, наверное, на таком ветру. Давайте все в вагон, скорее. Серж вас проводит, покажет, кому какие апартаменты отведены.

– Но, Степан Осипович, прошу извинить, я планирую наш отъезд в столицу на завтра, о чем вас должны были уведомить телеграммой.

– На что я вам тотчас и ответил, что никакие немцы сейчас не стоят для нас и нескольких часов промедления.

– Но… я ее не получал, иначе рапортовал бы вам, что должен сопроводить принца Адальберта, адмирала Тирпица и их офицеров до Петербурга по личному повелению государя. Поэтому сейчас с вами ехать я никак не могу. Наоборот, я должен от имени генерал-губернатора графа Кутайсова предложить вам переночевать здесь, в Иркутске, и завтра утром мы вместе с нашими германскими…

– Не получали? Ну, о-очень интересно… Явно чье-то головотяпство. И что, значит, не сможете поехать? Причем здесь немцы? Ничего не понимаю…

Но если вдруг вы не знаете: под Шпицем у нас революция-с! Там его высочество и присные на подпись императору готовят циркуляр о порядке принятия Программы военного кораблестроения. Откуда черным по белому проистекает нужда-с в заказе шести броненосцев и шести броненосных крейсеров «нового французского типа, с постройкою первых двух пар в Тулоне, Сент-Назере или Лорьяне».

Может быть, вас специально из этого расклада исключают? Или вам что, нет до этого никакого дела? Ну те-с, потрудитесь объясниться, любезный Всеволод Федорович, что за благая муха в Иркутске вас покусала?.. И что смешного я сказал, господа!..

Смущенный таким неожиданным напором Макарова Петрович начал было путано разъяснять ему свои резоны. И его, макаровские, так, как он их понимал. И немедленно огреб! Без пяти минут по полной.

– Всеволод Федорович, милостивый государь… Мне. Наплевать. На герра Тирпица. На весь его Маринеамт. И на жалкие пруссаческие потуги стать первым флотом на Балтике! Будут германцы особенно усердствовать, получат, как господа японцы, розгой по заголенным местам… И мне совершенно недосуг лясы точить с кайзеровскими родственниками.

А вы, значит, желаете, чтобы я тут с вами сегодня остался еще и для мирных переговоров? На полном серьезе? Угу… Государь просил, значит? И господин Менделеев уже тут как тут? Похвальная прыткость! Но вы у меня спросили, ищу ли я такого примирения? После всего, что было сказано и сделано этим вашим светочем науки?

«Ермак»-де у меня, у дилетанта-с, не получился! Не оправдал-с… Ага! Думает, мне неведомо, как свой прожектик он хотел через Витте и присных протолкнуть? И не знаю, кто из моряков пособил ему к государю подкатиться с предложением строить линейные ледоколы по «научному» чертежу?.. – Взгляд Макарова обжег внезапно и яростно. И только сейчас до Петровича дошло, что это именно его предложение, поддержанное царем, нанесло Степану Осиповичу столь тяжкую обиду. И пусть проект Менделеева объективно был прогрессивнее «Ермака», доказывать Макарову что-либо здесь и сейчас не имело смысла.

Зазвенел колокол, сливаясь с протяжным гудком паровоза… И… на! Получи, на прощание:

– Я могу сейчас просто приказать вам немедленно сесть в вагон. Но, уважая мнение государя, я не стану этого делать. Ваше личное дело. Можете хоть месяц тут обниматься с вашими немцами и творцом виттеевской водочной монополии. Понимаю, может, кому-то сие без интереса, но только мне и моим офицерам флот наш в порядок приводить надобно. Нельзя-с про войну забывать. Иначе она сама о себе быстро напомнит.

Любезничать же с господами из комитета ее с улыбочкой елейной подкузьмившими нам с вами увольте-с! Мне в письме государь задачу ясную поставил: «Не все ладно у нас с морским делом. Надобно ваш кронштадтский и тихоокеанский опыт в полной мере на благо флота нашего скорее применить…» А для этого никакие проходимцы мне не нужны-с…

Не смею задерживать вас долее, граф. Извинитесь за меня и всех господ офицеров перед глубокоуважаемым генерал-губернатором: польщены, весьма признательны за радушие. Но только – увы! У нас служба-с… Честь имею!

* * *

Отпустив четыре уже никому не нужных экипажа, Петрович с адъютантом Кутайсова неспешно катили в сторону Сибиряковского дворца. Наблюдавший эпик фэйл Руднева от начала до конца подполковник тактично помалкивал. Опрокинув сто грамм для сугреву – хорошо, когда карета укомплектована, – молчал и Петрович. А о чем было говорить? Все вполне очевидно: наш генерал-губернатор с супругой и гостями напрасно ждут прибытия Макарова с его славными адмиралами и офицерами-тихоокеанцами. Вечер безнадежно испорчен. Предстояло оправдываться…

Но, черт подери, Петрович не испытывал ровно никаких угрызений совести! Нет, конечно, неприятно, что любезный граф Кутайсов и его ближние огорчатся отсутствием ожидавшегося продолжения банкета. Но обтекать на перроне, причем как в прямом, так и переносном смысле, досталось ему, Рудневу. Однако афронт Макарова под обалдевшие взгляды окружающих Петрович перенес стоически. Не сейчас, так в самом ближайшем будущем серьезный клинч со Степаном Осиповичем он предвидел. Причин тому было несколько. А время, место и сопутствующие обстоятельства никакой роли не играли.

Во-первых, первые признаки ревности к его скромной персоне со стороны нашего новоиспеченного генерал-адмирала он уже почувствовал. Как ни крути, однако погоняло «русский Нельсон» прилипло к нему, а не к Макарову. И не без оснований, кстати.

Во-вторых, рудневские экивоки в сторону немцев как наших вероятных союзников Степан Осипович упрямо не желал воспринимать всерьез. Он считал, что именно позиция Берлина лишила Россию основной части ее победного приза в войне с турками 1877 года. Он с искренней симпатией относился к французам и нашему союзу с Парижем. Он считал германскую школу кораблестроения фикцией, а лучшую продукцию верфей рейха – второсортной недорослью в сравнении с изделиями британских кораблестроителей. К которым, кстати, он относился с определенной симпатией, имея в их среде немало товарищей и почитателей его талантов и новаторских идей. Одна «Гекла» – улучшенный английский вариант его «Великого князя Константина» – чего стоит, не говоря уже про специальной постройки «Вулкан» или построенный у Армстронга «Ермак». Возможно, в связи с этим никакого рефлекторного предубеждения к англичанам, британскому политикуму и гипотетической возможности в будущем внешнеполитического союза Санкт-Петербурга с Лондоном он не испытывал. В отличие от Петровича.

В-третьих, ознакомив Руднева со своими идеями в области нового кораблестроения, Макаров внезапно натолкнулся на глухую стену не просто недопонимания, а осознанного неприятия! Петрович, с учетом знаний о будущем, категорически не велся на идею мощно вооруженных, быстроходных, но относительно мелких и слабо бронированных кораблей, способных за счет общей численности и мобильности создавать критический перевес над силами неприятеля в любой точке Мирового океана. Гипотетически способных…

К тому же Руднев упорно противился желанию Макарова немедленно приступить к созданию многочисленного подводного флота, аргументируя свою позицию технической неготовностью промышленной и конструкторской базы. Чем буквально выводил Степана Осиповича из себя: ведь под лежачий камень и вода не течет! А к сегодняшней их встрече подкатила новая неприятность: похоже, новоиспеченному генерал-адмиралу доложили господа-доброхоты, что император согласился строить новые ледоколы по менделеевскому проекту не без подсказки некоего Руднева. Увы, шила в мешке утаить не удалось.

Но! Позволить Макарову рулить процессом создания русской морской силы к часу «Ч» Петрович не мог. Категорически. Поскольку хорошо знал про жилку технического авантюризма, которая подспудно билась в этом великом новаторе нашего флота. Достаточно вспомнить годы его сотрудничества с адмиралом Поповым, приведшие к появлению на свет не только «круглых» ББО, но также императорской яхты, что уже было мимо кассы. А затем уже и к полному абсурду круглой шлюпки. Многие его предложения, сперва казавшиеся верхом технической прозорливости, не прошли проверку временем и практикой, приводя порой к печальным результатам. Тут вам и магистральная водоотливная труба, и облегченный бронебойный снаряд, пожалуй, роковая для нашего флота времен реальной Русско-японской войны ошибка Макарова…

Знал также Петрович и про пагубную страстишку Степана Осиповича лично влезать во все аспекты флотской жизни и военно-морского строительства. Как не вспомнить про его инструкцию как главного начальника Кронштадтского порта «О приготовлении матросских щей», например?.. Мировая история вообще крайне скупа на жизнеописания успешных «затычек в каждой дырке». Любой, пусть даже самый талантливый и трудоспособный человек рано или поздно наделает грубых ошибок в своей главной работе, если будет разбрасываться по мелочам, регулярно подменяя собой подчиненных там, где в этом нет никакой необходимости.

В наших реалиях гибель Макарова вместе с «Петропавловском» и сотнями моряков, во многом предопределившая трагичный для России исход войны на море, стала прямым следствием его переутомления. Лично наблюдая с «Дианы» в бинокль за копошением японцев, набрасывающих гадость на внешнем рейде Порт-Артура, он банально забыл тотчас приказать с рассветом протралить опасный район акватории… Отсюда вывод: неуемную энергию Степана Осиповича требовалось перенаправить в созидательное русло оттачивания высокого искусства морской тактики и повседневного натаскивания сил флота, от сдачи рутинных боевых задач до организации больших маневров. Именно здесь таланты Макарова были бы поистине на вес золота.

Вот только, похоже, сам генерал-адмирал приоритеты расставил несколько иначе, что становилось проблемой. Хотя Петрович и ощутил ее много раньше, рассудком понимая неизбежность их конфликта. Не личностного, а делового, конечно. Но даже переживая в душе по этому поводу, он был абсолютно уверен в том, что при помощи государя сможет обуздать норов беспокойного адмирала. Рулить процессом создания новых типов боевых судов и наполнением ими строк Программы военного кораблестроения, равно как и курировать разработки вооружения для них, Петрович намеревался лично, близко никого из первых фигур не подпуская к своей кухне. Даже глубокоуважаемого Степана Осиповича.

Другой вопрос, не слишком ли оптимистично и самоуверенно это было с его стороны? Будущее покажет. Пока же он не сомневался в успехе своего безнадежного дела. Даже с учетом фактора «дяди Алеши». Ведь свободу рук гарантировал ему не кто-нибудь, а сам самодержец. Только со всем этим он будет разбираться в Питере. А сегодня, сейчас…

И вдруг прострелила шальная мысль, как когда-то в студенческие времена…

«Или?.. Или что? Седина в бороду, бес в ребро?! Да, да, да! Елы-палы! Ее карточка здесь, во внутреннем кармане. И что с того, что на ней ее столичный адрес? Но разве это было сказано не мне: “Когда будете свободны от служебных дел, непременно заезжайте. Я буду вам рада…” И что с того, что я даже не знаю, где в этом затопленном всеми дождями мира Иркутске она остановилась? И что с того, что в одиннадцать вечера здесь вряд ли сыщешь какой-нибудь приличный букетик? Но… Не посоветоваться ли сперва с альтер-эго?»

«Э-эй, Всеволод Федорович? Ты не против?» – нараспев подумал Петрович.

«Грешить, так грешить…»

«Ах, так ты только за!..»

* * *

Когда графу Кутайсову передали записку с просьбой его адъютанта выйти в малую приемную, он несколько опешил. Все давно было готово к встрече генерал-адмирала и его блистательной свиты. Неужели поезд застрял в пути? Или Степан Осипович неважно себя почувствовал, не дай бог? О худшем даже думать не хотелось.

К счастью, все оказалось не так страшно, но от того не менее печально с точки зрения графских планов на этот вечер. В гостиной на первом этаже его ожидал Руднев с физиономией нашкодившего школьника и потупленными глазками, в которых скакали лукавые бесенята.

Оставшись с Кутайсовым один на один, он в лицах изложил ему весь компот-водевиль на перроне, в результате которого он опозорен на весь флот, генерал-губернатор с его гостями остались без морского общества, а завтра немцев нашему адмиралу предстоит встречать в одиночестве, поскольку всех его офицеров взбеленившийся ни с того ни с сего Макаров увез с собой. Но в конце концов это не катастрофа, не поезд с генерал-адмиралом, улетевший под откос.

«Ну, допустим… Только что-то не договаривает наш “Нельсóн”. Уж больно хитрая физиономия у него…»

– Так как, Всеволод Федорович… Что ж, ежели не захотел наш Степан Осипович отогреть косточки в здешнем обществе, то Бог ему судья. Мы в обиде не останемся. Нам всего больше и достанется, – совсем по-ноздревски зыркнул на Петровича Кутайсов. – Пойдемте же скорей наверх. Вы продрогли поди? Не мудрено по такой-то погодке…

Что?! Не понял… Вот те на! Но позвольте полюбопытствовать, и куда это вас несет на полночь-то глядя?.. К кому?.. С ума сойти! Ах ты ж шельма? И когда успели-с? А я-то, старый болван, ничего не заметил… – Кутайсов согнулся в приступе еле сдерживаемого хохота. – Всеволод Федорович, я ваш должник на веки вечные. Жизнелюбием своим вы в меня мешок молодости впихнули. Но как красиво: «В пятьдесят лет жизнь только начинается…» Вам бы рóманы пописывать в перерывах между морскими баталиями.

Адрес? Адрес-то простой. «Гранд-отель», подъезд справа от Серебряковского магазина… Цветы? Какие еще цветы? Сейчас? По-быстрому?.. Хм, да… Вопросец знатный. Даже для генерал-губернатора. Хотя… Стоп! Да гори оно синим пламенем! Ступайте за мной, только тихо. Тут, на половине у супруги, есть две кадки с живыми розами. Рвите, какие хотите! Хотя нет. Обколетесь в кровь. Знаете что, а давайте-ка мы всю кадку вам в коляску впихнем, а там уж она пусть сама с этим шипастым дендрарием и разбирается…

Кстати, только не сочтите за обиду, Всеволод Федорович, но должен, однако же, вас предупредить: давним и главным почитателем талантов несравненной нашей Наталии Ивановны является некто светлейший князь Багратион-Грузинский. Премного темпераментная натура, должен вам – заметить.

– Да хоть бы и сам Нельсон-Трафальгарский…

* * *

Разглядев в адмирале Рудневе не только табельного героя-спасителя Отечества, но и спрятанную под спудом усталости и забот родственную душу безбашенного жизнелюба и авантюриста, Павел Ипполитович за эти двое суток успел привязаться к Петровичу во всю мощь своего широкого сердца. Очень редко случается, когда внезапно находишь нового друга, разменяв шестой десяток. К тому же дружба – это вам не любовь с первого взгляда, но тут был как раз такой случай. Первая взаимная симпатия их не обманула.

Вчерашним же вечером Кутайсов и вовсе был приведен Петровичем в абсолютный восторг. Вы, верно, подумали, что речь пойдет о посвящении генерал-губернатора в некие личные замыслы графа Владивостокского? Не угадали! Все случилось тремя часами ранее…

В завершении вышеупомянутого домашнего концерта у генерал-губернатора, после «Лебединой песни», романса в исполнении певицы Тамары, хозяин, заметив состояние общего остолбенения адмирала Руднева, решил его расшевелить, а заодно себя показать и гостей позабавить. Когда аплодисменты и комплименты прелестной исполнительнице подутихли, граф решительно поднялся на сцену с любимой гитарой и выдал подряд, на одном дыхании, три романса на стихи Давыдова. Публика была в восторге. И Руднев… Руднев расшевелился. Да еще как!

Неожиданно для собравшихся Петрович легко вспорхнул на сцену к Кутайсову. И тихо, вкрадчиво спросил:

– Любезный граф Павел Ипполитович, а ведь инструмент ваш не цыганского строя, не семиструнного?

– Нет. Знакомьтесь, адмирал: перед вами моя любимая испаночка, «донна Леонсия», – рассмеялся Кутайсов. – Родом из солнечной Валенсии. Но вы, как я вижу, хотели бы с нею поближе познакомиться?

– Если позволите…

– Ха! Какая прелесть. Дорогие мои, согласитесь: наш вечер дивно хорош! И он продолжается, несмотря на то что моряки рискуют опоздать на встречу к своему генерал-адмиралу.

– Я только одну вещицу… Коротенькую.

Во взгляде Петровича Кутайсов разглядел нечто такое, что без лишних слов отдал инструмент и ретировался к своему столику.

Так… Парочка пробных аккордов. Перебор… Строй привычный… Игра на гитаре, как езда на велосипеде: ей учатся лишь единожды. И что с того, что мозолей на подушечках у этих пальцев отродясь не бывало? Бегают же. И даже барре держат…

Ради бога, трубку дай!

Ставь бутылки перед нами,

Всех наездников сзывай

С закрученными усами!

Чтобы хором здесь гремел

Эскадрон гусар летучих,

Чтоб до неба возлетел

Я на их руках могучих;

Чтобы стены от ура

И тряслись, и трепетали!

Чтоб про наши вечера

Деды внукам наказали!

Жизнь в боях: качай, валяй!

В мирных днях не осрамися!

Не хандри, не унывай,

Пей, люби да веселися!

Это было неожиданно. Это было внезапно. И это было сокрушительно… Ведь этой мелодии тут не слышал никто! Стихи же Давыдова Петрович самолично подрихтовал еще там, в юношеские годы.

«Вот так вот, вуаля, Васечка. Не тебе одному народ здешний за душу цеплять. Так-то!..»

Насладиться своим успехом в полной мере ему не довелось. Нужно было мчаться на встречу с Макаровым. Да и не до восторгов слушателей было. Сердце рвалось на части! Ведь он не знал и даже не представлял себе, как, где и когда вновь сможет увидеть эти волшебные глаза, сподвигшие нарушить воздвигнутое перед самим собой табу, которое не сумел разрушить даже коварный искуситель Балк со своим утонченным насилием над струнно-щипковыми инструментами.

А чтобы просто так, внаглую подойти и познакомиться с понравившейся тебе женщиной? Здесь это не прокатывает! Не те нравы. Не то воспитание. Не тот уровень общества. Здесь вас кто-то должен познакомить, и никак иначе. Только никого не попросишь, в этом кругу у него доверительных знакомых нет… Как вдруг…

– Милостивый государь, любезный граф Всеволод Федорович, позвольте мне представить вас очаровательной Наталии Ивановне Тамаре. Нашу милую, дорогую гостью заинтересовало авторство той музыки, которой вы нас всех так тронули. И удивили…

* * *

– Ракета, адмирал!

– Вижу, Коля. Последние данные от разведчиков погоды получены?

– Так точно. Над целью «миллион на миллион».

– «Маленькие» все в воздухе?

– Да.

– Ну, с богом! Взлетаем.

– Пристегнитесь, Всеволод Федорович…

– Очки надень, товарищ капитан первого ранга…

Рычаги управления силовой попарно сдвинуты вперед, до упора. Двигатели, набрав максимальные обороты, взвыли яростно и надсадно. Отягощенный смертоносным грузом корабль, влекомый вперед без малого шестью тысячами огненных жеребцов, все быстрее и быстрее катится по тщательно выровненной и утрамбованной взлетной полосе шириной с футбольное поле.

Справа, прямо за стеклами кабины, вспарывают воздух три могучих пропеллера, в тугих потоках которых, едва заметно подрагивая, вибрирует обшивка исполинского, выпуклого крыла, украшенного почти во всю ширину белой цифрой «22». А дальше, за законцовкой консоли, теснясь «нос в хвост», словно утята за матерью, катятся навстречу по укатанной вдоль взлетки рулежке четырехмоторные, тщательно закамуфлированные «юнкерсы». Третья германская эскадра. Им, самым быстроходным, подниматься в воздух позже всех, догонять наших на маршруте и замыкать общий боевой порядок. Последние темно-синие «муромцы» Второй Крымской эскадры еще видны слева, им взлетать сразу за нами…

Семьдесят восемь «крепостей». Три девятки пойдут на цель не полными: у кого-то случились отказы по технике, но это неизбежно и не критично на общем фоне. По три тонны бомб на корабль у нас. По две – у немцев. Итого мы имеем почти 170 тонн разрушительного груза. До Питтсбурга чуть больше восьмисот километров, даже с учетом запланированного солидного крюка через Спрингфилд. Почти пять часов лета в один конец…

Впереди, прямо за спаренной турелью штурмана, пылающим кроваво-оранжевым шаром, величественно и неторопливо поднимается над подернутым дымкой горизонтом солнце. Новый день вступает в свои права… Девятьсот сорок третий день Великой войны. Пока, к сожалению, не последний. Судный день «ЮЭс Стилл»…

– Оповещение американцам передадим, когда пройдем озеро Уолленпоппак. Двух с лишним часов для эвакуации всего персонала им должно хватить. Надеюсь, что урок верфей Бруклина янки вызубрили назубок и в этот раз лишний раз переспрашивать не будут…

Тряска и вибрации прекратились, словно по мановению волшебной палочки: машина в воздухе. Неторопливо отдаляется, проваливаясь куда-то вниз, земля. Горизонт скользит, плавно склоняясь влево: «Летающие крепости» встают на круг, набирая высоту…

В прозрачной бездне под массивными тележками шасси рваной белой полосой тянется вдаль, пенится прибой побережья. Почти на горизонте, на иссиня-седой водной глади пролива видны едва различимые белые черточки – кильватерные следы маневрирующих кораблей минных дивизий. А совсем рядом, почти под крылом, громоздятся массивные броневые башни и опутанные снастями «марсианские» боевые треножники – мачты могучих дредноутов «Хохзеефлотте». Вот на одном из них распустились флаги сигнала и замигал ратьер с верхнего мостика: «Фридрих Великий» желает «орлам» доброй охоты…

Справа и слева, чуть покачиваясь в восходящих потоках, подходят и пристраиваются «крыло в крыло» ведомые. За ними подтягиваются «пристяжные»: фланговые звенья. Формация «тройной клин девяток». Гигантский, величественный пазл неторопливо собирается над островом Мартас-Винъярд, поднимаясь все выше и выше…

– «Подцеп» выпустили? Я «маленьких» не вижу. Куда запропастился наш Красный барон?

– Не туда смотрите, Всеволод Федорович. Слева внизу.

– Так-так… Ага! Теперь рассмотрел. Спасибо… Но что-то не шибко они спешат к «мамочкам».

– Пока рано. Мы еще лежим в повороте…

Маленький красный биплан со стойкой причального захвата, черными крестами и жирной цифрой «22» на верхнем крыле медленно и аккуратно подходит под огромную тень бомбардировщика. Пара экономных маневров, уравнивание скоростей, плавная, как будто в замедленном кино, «глиссада вверх».

Корабль слегка качнуло, а на приборных панелях командира и бортинженера вместо прерывисто мерцавшей желтой ровным светом загорелась зеленая лампочка.

– Бортовой истребитель принят. Зацеп штатный!

– Дайте связь с летчиком.

– Есть!.. Готово. Можете говорить, товарищ адмирал.

– Манфред, приветствую на борту! Почему так долго на этот раз?

– Здравия желаю, герр адмирал! Сильный, порывистый боковой ветер внизу и вихри за кораблем довольно неприятные сегодня.

– К цеппелинам проще, наверное, «пристегиваться»? Турбулентности никакой…

– Везде свои нюансы, герр адмирал. Хотите, как-нибудь покажу вам на спарке?

– Дерзить изволите, господин капитан цур зее?

– И в мыслях не было, ваше высокопревосходительство!

– Сколько истребителей в воздухе?

– Мы подняли ровно пятьдесят четыре машины, согласно плану. Но две на задание не пойдут, не взлетели «муромцы», их носители.

– Бомбы подвесили?

– Только на «лебедях» у Петренко по паре фугасных двухпудовок. Для зенитчиков. Если таковые там вдруг объявятся, этого должно хватить с избытком. Мои же «фоккеры» летят налегке на случай внезапного появления перехватчиков по маршруту. Хотя мы этих «лафайетов» и пощипали от души в прошлый раз над Бруклином, не думаю, что янки балансом «девять-два» в нашу пользу окончательно удовлетворятся. Во всяком случае, на обратном пути шансы на встречу с ними весьма высокие.

– Ясно. Но не думайте, что они всегда будут опаздывать. То, что они четыре раза не смогли встретить наши эскадры на подходе к цели, еще не гарантия, что так будет всегда.

– Мы упредим их при любом варианте, адмирал. Видимость – миллион на миллион.

– Ну-ну… Кстати, появилась ли новая информация о ваших сбитых? Ведь парашюты в воздухе видели…

– Нет. Пока ничего вразумительного. Янки молчат. Если бы парни попали в плен, их журналюги уже растрезвонили бы об этом на весь свет.

– Тем не менее будем надеяться на лучшее.

– А что нам еще остается? Только не позволять этим ковбоям заходить себе в хвост.

– Манфред, я давно хотел вас спросить: а почему вы, столь блестящий командир и ас, решили вдруг бросить «охоту на бургундских фазанов» и перейти в морскую авиацию? Да еще и с лучшими своими летчиками? Ведь возможны кампании в Африке, на Ближнем Востоке…

– На моего «Макса» я честно настрелял еще над Галлией. А вопросы с лаймиз и янки разве могли бы разрешиться без моего участия? Да и дать дорогу бойкому молодняку надо было, а то нас уже начали величать «стариками». Но главное, на флоте есть летающие адмиралы, а летающих генералов пока нет, и даже не предвидятся. В германской армии, во всяком случае.

– Хм… Вот оно что! От скромности точно не умрете, мой дорогой. Но раз так, значит, далеко пойдете…

– Рад стараться, герр адмирал! Хотя для меня самое главное – небо…

– Сколько топлива примете, барон?

– Шестьдесят литров.

– Причальный захват держит нормально? Не трясет?

– Все в порядке. Обороты сбросил. Еду, как в пульмане.

– Добро. Глушите вашу кофемолку…

В монотонный гул моторов внезапно ворвалась частая звонкая дробь. Резкие удары, звон бьющегося стекла. Тугой поток ледяного воздуха рвет с лица очки, перехватывает дыхание. Тряска, скрипы. Новые удары…

– Со стороны солнца спикировал, ублюдок! Миша, к верхней турели, быстре… А-ах!..

Еще очередь… Штурман тряпичной куклой – уткнулся в замолчавшие пулеметы. Дырявое остекление впереди в розовых брызгах…

«Занятное совпадение. Я ведь сижу на том же месте в кабине, как и Исороку-сан тогда, над Бугенвилем!.. Правый внешний встает. И ближний дымит, уже еле тянет, похоже. Эх барон, барон. “Миллион на миллион!” Вот вам классическая недооценка противника! Прошляпили-таки…»

* * *

– Mon dieu… Всеволод, что с вами! Réveillez-vous, mon amiral!

– Ох, простите, простите, друг мой Наташенька… Я вас испугал?

– Немножко…

– Умоляю, извините…

– Приснилось что-то плохое, да? Война?..

– Как вы догадливы, радость моя.

– Это было вовсе не трудно, поверьте. Пока я вас будила, вы приказывали прыгать некоему Николаю, а потом всему экипажу тотчас покинуть борт, иначе застрелите лично всех оставшихся.

– Не знал, что могу говорить во сне. Старею, видимо…

– О, mon amiral, вы излишне пессимистичны, должна вас заверить.

– Правда?

– Если бы было иначе, возможно, вы проснулись бы в гордом одиночестве.

– Звучит жестоко.

– Зато честно. Разве это плохо?

– Я сморозил глупость, да?

– Ну, мой милый, после вчерашних разговоров одной глупостью больше, одной глупостью меньше…

Рождение очередной его «нешибкоумности», уже вертевшейся на языке, было нежно и решительно предотвращено негой долгого, чувственного поцелуя…

– Дорогая… А который сейчас час?..

* * *

Генерал-губернатор Восточной Сибири приказал прицепить к литерному поезду Тирпица и принца Адальберта Прусского свой личный салон-вагон. Предназначен он был для единственного VIP-пассажира адмирала Руднева и его верного ординарца, шустрого и хваткого унтера Чибисова, чьим парадным усищам мог бы позавидовать не только граф Кутайсов, но и сам кайзер Вильгельм Гогенцоллерн.

Встреча транзитных германских гостей была, как и положено, организована им по высшему разряду, с гвардейским караулом, духовым оркестром и подачей прямо на перроне шампанского, коньяка, мороженого и закусок.

Успеху организационного мероприятия в немалой степени поспособствовала погода. С утра над Иркутском синело бездонное небо с редкими прочерками облачков. Весеннее солнышко припекало ласково и щедро, а вчера еще пронизывавший до костей ветер со стороны стремительной Ангары стих. Как будто и не было этой недели с разверстыми над городом хлябями небесными, с ее затянувшимся половодьем, дважды едва не унесшим куда-то к Енисею понтонный мост; с ее смытыми дождевыми потоками лиственничными тротуарами да грязной жижей во всю ширь улиц.

И все бы было прекрасно. Если бы не одно малюсенькое «но». Означенный адмирал Руднев в определенном для него вагоне отсутствовал. А поскольку ехать дальше без графа Владивостокского немцам было никак нельзя-с, графу Кутайсову приходилось развлекать гостей анекдотами и байками из его прежней армейской жизни вперемежку с тостами, время от времени бросая красноречивые взгляды в сторону переулка, откуда должна была выкатиться коляска с этим… с этим…

Ну, вы сами догадаетесь, надеюсь, какие возвышенные эпитеты вертелись на языке у медленно, но верно сатанеющего Павла Ипполитовича.

Эпилог

Адриатическое море. HMY Victoria and Albert, 11 июля 1905 года

Лето выдалось жарким не только в Санкт-Петербурге. Дипломатические выяснения отношений великих держав неотвратимо вступали в фазу маневренной войны. Победа России на Дальнем Востоке послужила катализатором внешнеполитической активности Берлина, Парижа, Лондона, Вены и Мадрида, к началу июля доведшей градус напряженности вокруг так называемого Марокканского кризиса до точки кипения.

При этом надо обязательно держать в уме, что все это нешуточное бурление страстей происходило на фоне подготовки «мирного» Конгресса по итогам Русско-японской войны, на который Петербург дал согласие лишь под прессингом дипломатии американцев, а также последовавшего вскоре за этим приглашения русского премьера в Вашингтон и нашумевшего «кругосветного турне» Столыпина, показавшего, что для прагматичных янки своя рубаха ближе к телу. Рузвельт, как и существенная часть политикума, а также крупного бизнеса Штатов, предпочли ситуативное сближение с победившей Россией пунктуальному исполнению направленных против нее тайных договоренностей с Лондоном, достигнутых при президенте Мак-Кинли.

Германский кайзер с канцлером Бюловым, по чьей инициативе разгорелся марокканский сыр-бор, отступать от своих планов не собирались, даже столкнувшись с виртуозной контригрой британцев и явным недовольством венценосных обитателей Паласио эль Ориенте.

Ободренный успехами своей новой Восточной политики и знающий подлинное состояние русской армии, Вильгельм мог в любой момент дать отмашку фон Шлиффену на повторную экзекуцию лягушатников: в том, что царь Николай решится активно противодействовать этому, в Потсдаме сомневались. И вполне справедливо. Кроме того, что война с Токио более чем на три четверти «подъела» запас снарядов и патронов, определенный для царской армии по росписям мирного времени, она еще выявила тот факт, что и сами их нормативные количества требуется увеличивать в разы! Германия частично помогала штопать прорехи по ходу боевых действий, однако с их окончанием остановились также и немецкие поставки, причем по обоюдному согласию. Русским надо было экономить, а немцам – думать о том, как решить французский вопрос, в случае чего не опасаясь русской мобилизации у себя за спиной.

Но какая мобилизация в ближайшие месяцы, если две трети лучших полков Николай благополучно угнал на другой край континента? И в случае чего две-три диверсии на Транссибе смогут отсрочить возникновение реальной угрозы для Восточной Пруссии до того момента, когда немецкая армия не только парадом промарширует по Парижу, но и дотопает до Тулона. Причем без излишней суеты и спешки. А оттуда и до Гибралтара не далеко, пусть даже через Мадрид.

Вдобавок, хоть русские и одержали итоговую победу, кампания эта не стала для них легкой прогулкой. Потери были серьезны и всем очевидны. Правда, внутреннее недовольство в народе удалось притушить, но надежно ли и надолго? Неспроста царь объявил о целом букете реформ, походя отменив дискриминацию иудеев. Значит, страх перед бунтом в петербургских сферах пока еще силен. Так о каких новых войнах по собственному почину России можно говорить? Тем более с таким противником, как Германия. А с ней, для комплекта, с Австро-Венгрией. Это как минимум.

И главное. Именно кайзер Вильгельм решительно поддержал царя в схватке с Японией. От Германии Россия получала финансовую и материальную помощь в критические моменты кампании. В отличие от формально союзной ей Франции. Вдобавок ветреная Марианна под шумок, пока ее избранник воевал далеко на востоке, кинулась в объятия Джона Буля. И российский император запомнит это до конца дней, благо память у него феноменальная…

Но, увы. Даже при русском нейтралитете осуществлению далеко идущих замыслов кайзера мешала одна загвоздочка. Англия… Точнее, две. Если добавить сюда его дядюшку, гиперактивного в дипломатических игрищах короля Эдуарда, который с некоторых пор предпочитал сублимироваться в этой сфере, поскольку последние годы дела на полях столь любимых им постельных сражений у британского монарха шли откровенно уныло. Возраст, простата, подсевшее сердце, хронический бронхит и все такое, сами понимаете.

Хотя, если быть математически точным, то к списку камешков в сапоге у Вильгельма можно смело добавлять и третий пункт. Джона Арбетнота Фишера. Бешеный малаец с первого дня его пришествия в Риппли-билдинг был одержим единственной идеей фикс: он прямо-таки жаждал истребить нарождающийся германский флот!

Маньяк намеревался поломать, сжечь и утопить любимые игрушки императора и короля. Причем готов был ради этого даже провернуть второй «Копенгаген», наплевав на обычаи войны и рыцарственность, а заодно и на такую чушь, как международное право. Его философия, рожденная бурной юностью на баке, была проста и доходчива, как его любимый хук справа: «Если вы решили драться, бейте первым! Бейте изо всех сил. Бейте в висок! Бейте по яйцам! Лупите до тех пор, пока враг будет неспособен даже ползать…»

То, что за поддержкой кайзером интересов немецкого бизнеса на территории пока независимого султаната Марокко и экивоками в адрес американской политики открытых дверей стоят некие замыслы неуправляемого племянника и его Амиральштаба по поводу портов Могадор или Агадир, Эдуард раскусил сразу. России, увязшей на Дальнем Востоке, пока не до галлов. Два фронта – игра не для Николая. И… И родилась англо-французская Антанта…

Между прочим, интрижка Джона Буля с влюбчивой Марианной со стороны этого матерого повесы была, естественно, с интересом. Ни о какой давней и пылкой страсти речи не шло, конечно, как бы ни старался Эдуард убедить французов в обратном во время первого посещения их столицы в качестве британского монарха. Правда, его лукавство предпочли дипломатично не заметить, ведь для парижанок он до сих пор оставался милым, щедрым и любвеобильным наследным принцем, изрядно покуролесившим тут в беззаботные годы.

Но, признавая французское доминирование в Марокко, их лордства не позволили себе и капли альтруизма. Они всего лишь в привычном для британской внешней политики ключе выставили своего союзника, в данном случае галлов, на защиту английских интересов. Еще чего не хватало: германская военно-морская база в каких-нибудь четырех сотнях миль от брекватеров Гибралтара! Возможно ли помыслить подобное безобразие?

Однако ловкая пересдача карт, превратившая Францию из противника со стажем в союзника, готового вытаскивать для британцев каштаны из раскаленных углей, требовала быстрого высвобождения русского парового катка, завязшего в маньчжурских сопках. В Балморале знали, что их сговор с месье Делькассе неизбежно обострит франко-германские отношения до крайнего предела. Следовательно, русское пушечное мясо в шаговой доступности, обещанное Парижу за кредиты «имени господина Витте» Александром III еще в 1892 году, будет необходимо галлам как воздух. Возможно, очень скоро. Причем во всеоружии…

Но прямо вменять русско-французскую Конвенцию в вину почившему императору не стоит. Ведь, с другой стороны, это был зубодробительный ответ на все антироссийские выходки канцлера Каприви и только усваивавшего азы внешней политики Вильгельма II. До понимания того, что важнее, сделать все «не по Бисмарку» или сделать все на пользу своей державе и ее народу, «кузен Вилли» дойдет не скоро. И даже сознав всю значимость России для будущего рейха, в нашем мире кайзер с Бюловым банально пожадничали: навязали ей невыгодный, унизительный торговый договор в ходе Русско-японской войны. Это была их ошибка. Роковая. Здесь же пути истории уже пролегли иначе.

Однако мы несколько отдалились от темы повествования… Понимая, что главный противник Британии уже не Россия, а Германия, Эдуард в последний момент попытался отговорить японцев от войны с царем. А когда упрямые азиаты решили поступить по-своему, с мая 1904-го английская, а с ее подачи и французская дипломатия буквально из кожи вон лезли для скорейшего завершения конфликта. Но его участники вошли в клинч, закусив удила. Итог противостояния известен: даже британская задача-минимум (истребление существенной части русского флота, под которую верфи Англии выстроили почти весь Рэнго Кантай) оказалась самураям не по плечу…

И известен этот итог всем был настолько хорошо, что маркиз Лэнсдаун в ходе заседания Имперского комитета обороны признал союзный договор с Токио, заключенный три года назад, своей самой крупной дипломатической ошибкой. На что, остановив самобичевание министра, Эдуард VII печально заметил:

– Нашей крупнейшей ошибкой последних лет, моей в первую очередь, стала заторможенная реакция на второй германский Закон о флоте. Но, во-первых, я слишком долго надеялся образумить племянника по-родственному, а во-вторых, вся эта нервотрепка из-за буров и смерти моей матушки, вкупе с проклятым аппендиксом, отняли у вашего короля слишком много моральных и физических сил.

В ответ на их «удваивающий Закон» сразу нужно было предъявлять ультиматум. Но пять лет назад не воротишь. При нынешнем раскладе мы воевать не готовы. Ники не просто обижен на французов, как он надулся на нас после продажи японцам броненосцев, из-за чего, как вы помните, расстроился мой визит в Санкт-Петербург. Он форменно зол на них. И Вильгельм этим обстоятельством ловко воспользовался. Понятно, что позволить Парижу скатиться к нему в ладошки, как спелому яблоку, мы не имеем права. И царю это понятно…

Вдобавок янки сдали назад. Что не удивительно: еврейскую карту Ники разыграл просто блестяще. Интересно, что привез Рузвельту Столыпин в потайном кармане?

Однако не все так паршиво, господа. Да, японская карта бита. Зато теперь галлы с нами. И римляне с нами. А также Вена, что для кое-кого должно оставаться тайной как можно дольше. Поэтому, пока Джек строит новые дредноуты, а милый Вилли приходит в себя от «подарка» и осознания того факта, что его флотские игрища нужно начинать сначала, только канючить у Рейхстага придется совсем другие деньги, мы с французами должны вернуть московитов на путь истинный. Любой ценой. Но разумной. Иного не дано…

* * *

Штиль. Полноватый человек в светло-бежевом костюме, расслабленно облокотившись на широкий планширь, безмолвно любовался игрой голубых, синих и розовых тонов, щедро расплесканных по неподвижной, зеркальной водной глади, незаметно перетекающей вдали в сияющий за оранжевым диском восходящего светила небосвод, чья бездонная бирюзово-синяя чаша служила фоном этому великолепию живых красок…

Адриатика. Июль. Час тридцать после рассвета. Гениальная картина самого великого художника. Творца нашего мира…

– Сир, вы поднялись так рано?

– А, Джек, дружище… Вижу, и тебя выдернули из постели. Из-за меня? Напрасно…

– Но это нечестно, наслаждаться такими потрясающими красотами в одиночку.

– Тебе нравится безветрие, когда море спокойно, как пруд? В самом деле?

– Да. А чему вы удивляетесь, ваше величество?

– Я не о том… Как ты думаешь, не слишком ли тихо и гладко прошло у нас позавчера с нашим милым нумизматом и его черногорской красавицей? Не почувствовал подвоха?

– Честно говоря, нет. Да, итальянцы мелочны. Но в этот раз назначенная покупателем цена, несомненно, удовлетворила держателя векселя. Тем более что подтверждение от Парижа по ливийскому вопросу они уже получили. Думаю, римляне заглотили наживку.

– Надеюсь. И уповаю на помощь Всевышнего сегодня ночью, когда мы с Францем-Иосифом сможем переговорить наедине в поезде. Если нам с тобой удастся перетащить на свою сторону Вену на случай возникновения реального кризиса, надеюсь, зарвавшегося безобразника Вилли удастся образумить и без крайних мер. Хотя как знать, как знать… Турецкую карту, полагаю, мы вполне сумеем разыграть в случае чего.

Не спалось же мне от того, друг мой, что я вздумал вечерком перечитать «Калигулу» Квайда. Я впервые пролистал сей памфлет десять лет назад. Тогда намеки знающих людей на некие параллели между цезарем-безумцем и племянником виделись мне слишком натянутыми. Даже грубыми. Но вчера таковыми почему-то не показались… Пожалуй, сейчас в нем проявляется даже что-то от Нерона. Очень мне тяжко наблюдать, мой дорогой, как власть и лесть уродуют несчастных, одержимых гордыней. А ведь в сущности он добрый малый… Сколько нам осталось до Полы?

– Три часа самое большее. Побережье Истрии показалось: вон та полоска по правому борту, сир. Видите?

– Это славно… – Эдуард неторопливо оглянулся назад. – И все-таки, Джек, уголь так портит красоту нашего мира. Хорошо, что нефтяные котлы не дают такой копоти.

На левой раковине «Виктории и Альфреда», смазав восхитительные краски утра дымными шлейфами из двенадцати труб, безмятежное спокойствие теплой как парное молоко воды размалывала таранными форштевнями четверка закованных в броню серо-голубых гигантов. «Дрейк», «Левиафан», «Коммонуэлт» и «Кинг Эдуард VII»… Английский король прибывал на встречу с австро-венгерским императором в двух ипостасях. И как человек, и как пароход.

* * *

Штиль. Столетиями проклинали его моряки-парусники. Для них полное безветрие над водной гладью – в лучшем случае расстройство всех планов и долгое, изнуряющее безделье. А в худшем – весла и тяжкий труд, если надо добраться до берега, а иссякающие запасы съестного и пресной воды в трюме не позволяют ждать у моря погоды. Под скрип уключин вас не потянет любоваться красотами задремавшего в неге солнечного блеска царства Нептуна. Но пар и гребной винт многое поменяли на земном шарике.

Поколения марсофлотцев уходили в историю вместе с гулом громады парусов над головой, скрипом обтянутых вант под порывами норд-веста, со всеми этими бушпритами, утлегарями, лиселями, а также со своими вековечными понятиями и взглядами на мироздание. Со всем тем, без чего, по их мнению, и корабль – не корабль вовсе, а коптящая небо грязная лоханка. И команда – не команда, если вместо лихих марсовых – знатоков морского узла, кудесников гитовых – в строй встают чумазые увальни из кочегарок. Благо, что не с лопатами.

Однако время вспять не повернешь. На смену упорствующим ортодоксам парусного флота азартно спешили иные мореходы. Отпрыски века машин. Пик морального противостояния эпох пришелся на середину семидесятых – начало восьмидесятых годов XIX столетия, когда адмирал Фишер, начавший флотскую службу юным тринадцатилетним кадетом на «Калькутте», классическом парусном трехдечнике, уже командовал «Инфлексиблом», сильнейшим броненосцем Ройял Нэйви. И мира. В те же годы принц Уэльский, будущий король Эдуард, совершил свое большое путешествие в Индию. Стрелять пантер и тигров он отплыл не только со свитскими, но и с группой сослуживцев по гусарскому полку на борту типового войскового транспорта «Серапис», подмарафеченного для ответственной роли яхты наследника престола.

И «Инфлексибл», и «Серапис», при всей мощи модерновой начинки их машинных отделений и кочегарок, так, на всякий случай, несли еще и полное парусное вооружение. Первый – брига, второй – фрегата. Но что примечательно: и занятый постоянными хлопотами «первого после Бога» кептэн Фишер, и беззаботный отпрыск королевы Виктории, лишь изредка поднимавшийся на палубу в перерывах между обыденными занятиями никуда не спешащей офицерской компании, позже отзывались о великолепии парусной оснастки их кораблей одним-единственным словом: антиквариат.

Общий враг, если вспомнить про лорда Бересфорда, с этим все ясно. Но, может быть, именно сходные взгляды на прогресс вообще и на прогресс технический применимо к морскому делу в частности оказались главными кирпичиками, уложенными в фундамент сперва взаимной симпатии, а затем крепкой дружбы британского короля с его адмиралом? Как знать…

Но согласитесь, только людям незаурядным дано Богом право находить верные пути в эпоху больших перемен. Хотя здесь мы имеем перед собой психологический парадокс. Фишер готов был со всем своим азартом и убежденностью воевать с Россией на море, как и с любой прочей державой, по первому кивку сюзерена. В то же время сам король Эдуард не раз и не два высказывал мысль о том, что, пока он жив, никому не позволит столкнуть Британию и Россию на поле брани, поскольку им, по большому счету, нечего делить: «Кашалот не охотится в лесу, а гризли – в океане…»

Красиво сказано. Только показное миролюбие британского монарха тут ни при чем. Как и родственные симпатии к Романовым. Просто комбинатору Эдуарду позарез нужны были русские штыки для спасения его обожаемых парижан (а главное – парижанок) от варварских полчищ «померанских гренадеров», готовых по приказу неуправляемого племянничка доделать то, на что не решились его дед и Бисмарк в 1871-м.

В наших реалиях он их получил. И до самой смерти стремился сохранять мир. То же, как его наследник с подельниками распорядились этим активом и во что это вылилось для России, Германии и всей Европы, общеизвестно…

Примечания

1 Филипп Фредерик Александр, князь цу Эйленбург и Хертефельд, граф фон Зандельс, родился 12 февраля 1847 года в Кенигсберге (Восточная Пруссия). В браке с А. Зандельс имел 8 детей. Бисексуал.

После 6 лет военной службы он изучал юриспруденцию, но в итоге стал карьерным дипломатом, влиятельным сановником и личным другом кайзера Вильгельма II. С 1893-го по 1902 год занимал пост посла Германской империи в Вене, один из важнейших в служебной иерархии МИДа. Когда в конце 1902 года разразился скандал вокруг гомосексуализма Ф. Круппа, в поле зрения следствия попал один из братьев Ф. Эйленбурга. Под подозрением был и он сам, но ценой увольнения с госслужбы ему удалось избежать изобличения.

Всю первую половину царствования Вильгельма II Эйленбург был его советчиком, конкурируя по влиянию на курс германской внешней политики с Фридрихом фон Гольштейном. Их сближала лишь русофобия. При этом корни ее были различны: Гольштейн искал равноправного сотрудничества с Англией, а Эйленбург тяготел к Австро-Венгрии. В итоге равно страдали истинные государственные интересы Германии. Кстати, Бернгард фон Бюлов был назначен канцлером по протекции Ф. Эйленбурга.

Гром над головой фаворита грянул, когда не без его «дружеского» участия кайзер уволил из МИДа Фрица Гольштейна. Мстительный барон, заручившись поддержкой группы влиятельных противников Эйленбурга в придворной камарилье, в число которых входил кронпринц, подбросил компромат на князя газетчику М. Гардену, раскрутившему в своем журнале так называемый «Либенбергский гомосексуальный скандал».

В имении Эйленбурга в Либенберге регулярно собирался кружок друзей хозяина, кроме светского досуга практиковавший и гомосексуальные утехи, что являлось в Германской империи, с одной стороны, уголовно-наказуемым деянием, с другой – традиционным и давним казарменным пороком части офицерства прусской гвардии.

В нашей истории публичный скандал в окружении кайзера, бросавший тень на репутацию некоторых родственников Вильгельма, да и на его собственную, разразился в 1907 году. Итогом его стал разрыв отношений императора с Эйленбургом. Рисковать короной во имя дружбы Вильгельм не осмелился.

2 «Возлюбивший войну», роман Джона Херси. Книга, вполне достойная стоять в одном ряду с лучшей западной военной классикой Э. М. Ремарка, А. де Сент-Экзюпери, Э. Хемингуэя, Д. Нол-ля или И. Шоу.

3 Дорогой друг (нем.).

4Ушедшее время не вернешь (фр.).

5 Мой адмирал (фр.) – обращение штаб- и обер-офицеров к адмиралам на французском флоте. Часто использовалось и в наших кают-компаниях, особенно после тулонского визита 1892 года русской эскадры, как элемент морского офицерского сленга.

6  26 июня 1904 года полуподводный миноносец «Уж» (бывшая ПЛ «Губэ-2», тайно купленная во Франции и доставленная в Порт-Артур на борту ЭБр «Цесаревич») с экипажем в составе лейтенанта Б. Т. Дудорова и мичмана С. Н. Власьева, оснащенный ДВС от моторного катера с крейсера «Баян» (вместо испорченного родного электромотора), ранним утром у бухты Тахэ атаковал минами Шварцкопфа два японских миноносца. Обе торпеды в цель не попали. Противник эту историческую для РИФ атаку даже не заметил.

7  Князь Владимир Петрович Мещерский, родился 14 января 1839 года. Он был весьма родовит, находясь в родстве с блестящими аристократическими фамилиями России: Карамзиными, Вяземскими, Голицыными, Чернышевыми, Клейнмихелями. Знаменитый «историограф России» Н. М. Карамзин – его родной дед. По-видимому, от него Владимир Петрович и унаследовал интерес к изучению истории, познанию «многообразных общественных явлений и движений», а также тягу к анализу информации и вынесению собственных суждений по важнейшим общественно-политическим вопросам, блестящий талант публициста и «легкое, звонкое» перо. В семье Мещерских царил культ Карамзина, «карамзинской любви к царю». Сам Владимир Петрович не уставал подчеркивать, что, являясь внуком Карамзина, он «пребывает в полной уверенности, что харизма великого деда обрела пристанище именно в нем».

История «необычайного влияния князя М. на высочайшие помыслы» началась с его юношеской дружбы с цесаревичем Николаем Александровичем, безвременно почившим старшим братом будущего императора Александра III. После его внезапной кончины 26-летний князь Мещерский поспешил завязать тесные дружеские отношения с новым наследником престола.

Это ему удалось тем легче, что едва перешагнувший порог взрослой жизни Александр Александрович первые недели после крутого поворота в своей судьбе пребывал в известной растерянности: он, вполне самокритично оценивая собственные способности и образование, чувствовал неготовность к легшим отныне на его плечи обязанностям и испытывал гнетущий страх перед будущим.

«Ах, Владимир Петрович, – жаловался он своему старшему товарищу, – я одно только знаю, что я ничего не знаю и ничего не понимаю… Прожил я себе до двадцати лет спокойным и беззаботным, и вдруг сваливается на плечи такая ноша… Придется командовать, учиться надо, читать надо, людей видеть надо, а где же на все это время?»

Мещерский охотно вызвался помочь наследнику в его трудах и заботах. Весь 1865/1866 учебный год к занятиям с профессорами Ф. Г. Тёрнером (политэкономия), К. П. Победоносцевым (государственное право), С. М. Соловьевым (русская история) цесаревич готовился под руководством князя и знакомился с их лекциями по его (!) конспектам. Так чиновник по особым поручениям МВД стал де-факто репетитором при будущем самодержце Российской империи.

Годом позже предприимчивый князь, как сам он пишет в своих воспоминаниях, «…предложил цесаревичу устраивать в его честь маленькие беседы за чашкою чая с такими людьми, которые были ему симпатичны и между которыми живая беседа о вопросах русской жизни могла быть для него занимательна. Цесаревич с удовольствием принял предложение и аккуратно удостаивал эти скромные собрания своим присутствием… Собеседниками бывали: К. П. Победоносцев, князь С. Н. Урусов, князь Д. А. Оболенский, князь В. А. Черкасский, граф А. К. Толстой, Н. А. Качалов, Г. П. Галаган, М. Н. Катков и И. С. Аксаков, когда они бывали в Петербурге…» Продолжаясь в течение нескольких сезонов, эти собрания особенно часты, многолюдны и оживленны были в 1869–1870 годах. Тематика бесед была разнообразна: обсуждались идеологические и политические вопросы, положение в тех или иных регионах страны, тенденции мировой политики или новинки литературы, обратившие на себя внимание общества.

Из этого уже можно сделать вывод: обладай Мещерский жаждой явной, демонстративной власти а-ля Витте или Плеве, дорога к креслу за троном, месту фаворита или первого министра была бы для него открыта. Но князя вполне устраивала роль друга и советчика, роль человека, который мог наслаждаться властью тайно, не неся при этом какой-либо реальной ответственности. И если вспомнить о некоем его аналоге в лице принца Филиппа фон Эйленбурга при персоне кайзера Вильгельма II, создается впечатление, что такой стиль «любви с властью» и «игр во власть» нередко присущ натурам гомосексуального толка.

При этом Владимир Петрович, будучи убежденным монархистом, приложил действительно немало сил для поиска путей решения в России крестьянского вопроса, реформы земского самоуправления и даже видел резоны во введении в стране законосовещательного представительства. Однако его явное влияние на императора, прежде всего в вопросах кадровых назначений и персональных государевых милостей, не могло остаться «общественно безнаказанным». Репутация князя, одиозная среди либералов и левых, была не лучшей и в кругах консерваторов. Это было связано не только с деятельностью Мещерского как серого кардинала при царе, но и со скандальными историями, которые возникали в связи с его активным гомосексуализмом и протежированием как нынешним, так и прошлым любовникам.

Вот характеристика, данная ему современным историком Н. А. Троицким: «Одиозной была репутация трубадура реакции 1880–1890-х годов князя Мещерского. Сей господин, славивший национальную потребность в розгах (“как нужна соль русскому человеку, так ему нужны розги”), “презренный представитель заднего крыльца”, “негодяй, наглец, человек без совести”, к тому же еще “трижды обличенный в мужеложстве”, был личным другом Александра III. Его журнал “Гражданин” субсидировался царем и считался поэтому в осведомленных кругах “царским органом”, “настольной книгой царей”». И. С. Тургенев писал о нем: «Это, без сомнения, самый зловонный журналец из всех ныне на Руси выходящих…»

Однако представляется, что «гражданский консерватизм и государственную дальновидность князя Мещерского (он ясно видел как пагубность для России войны с Японией в 1904-м, к которой страна была не готова, так и самоубийственное безумие военного противостояния с Германией в 1908, 1912 и 1914 годах) нам стоит занести в актив этого неординарного деятеля. Человека, который не десять, не двадцать, не тридцать лет, а целые полвека имел своеобразную смелость стоять одиноко, имея против себя всю Россию», – именно так будет гласить один из некрологов по нему в либеральной прессе.

Увы, келейное кумовство, протежирование и покровительство сомнительным фигурам на высшем государственном уровне не оставляют шансов для его итоговой положительной оценки в истории страны.

8  Граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков являлся одной из крупнейших фигур в высшем свете Российской империи в период двух последних царствований, и, несомненно, по праву. В этом человеке гармонично сочетались воинская доблесть и аристократическая честь с разумным консерватизмом, тягой к здравым реформам, идущим на пользу государственному организму, и с талантом администратора.

Получив прекрасное домашнее образование, в 1855 году юный граф поступил в Московский университет, но Крымская война вызвала у него естественный поступок – проучившись несколько месяцев, он поступил вольноопределяющимся в л. – гв. Конногвардейский полк. Однако марш гвардии в Крым не состоялся, война закончилась, и Воронцову-Дашкову понюхать пороха не привелось. Тем не менее в армии он остался.

В 1858 году, уже корнетом, он отправился на Кавказ, где принял активное участие в завершающих операциях Кавказской войны, закончившейся пленением Шамиля. За храбрость в боях он был произведен в ротмистры, получил свои первые ордена и золотую саблю. Отличившегося офицера перевели в адъютанты цесаревича Александра Александровича (будущего Александра III). Так начались тесное сотрудничество и искренняя дружба графа Воронцова-Дашкова со своим будущим монархом.

В 1865 году Илларион Иванович вновь принял участие в боевых действиях. Он отличился в бою под Мурзарабатом, командуя штурмовой колонной, взял крепости Ура-Тюбе (за что получил орден Св. Георгия IV степени) и Джизак. За победы над войсками среднеазиатских ханств Воронцов-Дашков был награжден многими орденами, произведен в генерал-майоры (29 лет от роду!) и назначен помощником губернатора Туркестана. На этом посту молодой генерал продемонстрировал качества прекрасного администратора и хозяйственника, способность легко находить общий язык с туземной элитой.

Год спустя Воронцов-Дашков возвратился в Санкт-Петербург командиром л. – гв. Гусарского полка с зачислением в Свиту Е.И.В., а затем стал начальником штаба Гвардейского корпуса, которым командовал цесаревич. Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов граф командовал кавалерией Рущукского отряда (начальником которого, опять же, был цесаревич). Отличившись в ряде сражений, Воронцов-Дашков под Плевной серьезно простудился. Болезнь оказалась тяжелой, и несколько лет он провел в своем имении, числясь в отпуске.

Вынужденное безделье совпало с острейшим политическим кризисом рубежа 1870–1880-х годов Воронцов-Дашков не одобрял поспешные и непродуманные либеральные шаги Александра II, имея свою программу действий. Цареубийство 1 марта 1881 года изменило положение генерала. Александр III, для которого Воронцов-Дашков был не только подданным, но и другом, назначил его начальником своей личной охраны.

Впрочем, он не только охранял персону государя, но и внес определенный вклад в разгром терроризма. Вместе со своим давним кавказским товарищем Р. А. Фадеевым граф Воронцов-Дашков стоял у истоков создания небезызвестной «Священной дружины», которую и возглавил, имея конспиративный псевдоним «Нáбольший» и конспиративные номера 6 и 106. (В «Священной дружине» двузначный номер обозначал руководителя определенного уровня, а один-единственный трехзначный – высшего начальника.) Правда, публичная роль в разгроме народовольчества досталась Охранному отделению Департамента полиции, но сам факт создания «Дружины» свидетельствовал о том, что Воронцов-Дашков и его единомышленники были готовы в борьбе с крамолой и террором использовать любые методы.

1 июня 1881 года граф был назначен главно-управляющим государственным коннозаводством, к чему он был подготовлен своей деятельностью в качестве вице-президента Императорского Царскосельского скакового общества, президента Императорского Санкт-Петербургского рысистого общества и трепетной, с юных лет любовью к лошадям. Им было открыто восемь новых заводских конюшен, все госзаводы улучшены; приобретено много новых производителей, вывод русских лошадей за границу удвоился (в 1881 году было выведено 23 642, а в 1889 году – уже свыше 43 000); расширена деятельность рысистых и скаковых обществ, положено начало предохранительной прививке вакцин от болезней домашним животным.

После победы над народовольцами в августе 1881 года Воронцов-Дашков был назначен министром Двора и уделов, а также канцлером капитула Российских царских и императорских орденов. Понятно, что на эти посты император мог назначить лишь человека, которому всецело доверял и который должен был отличаться честностью, административными и хозяйственными способностями. И граф вполне оправдал возложенные на него надежды самодержца, став одним из главных проводников политики Александра III.

Илларион Иванович ушел в отставку со всех постов в 1896 году после Ходынской трагедии. Собственно, виновниками этой катастрофы были подчиненные московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича, но Воронцов-Дашков предпочел, как положено верноподданному, взять всю вину на себя.

После отставки, оставаясь членом Госсовета, он активно занимался благотворительностью, щедро расходуя на это свое немалое состояние, однако говорить об удалении графа от политической кухни эпохи Николая II было бы ошибкой. Во всяком случае, его влияние на развитие восточной политики России бесспорно: именно он стоял за созданием Особого комитета по делам Дальнего Востока.

В нашей истории, когда разразилась смута 1905 года, генерал вновь оказался в строю. В феврале граф Воронцов-Дашков был назначен наместником Кавказа (должность, восстановленная специально для него). Революция там принимала крайние формы: как и всегда, при малейшем ослаблении русской власти среди горцев начиналась всеобщая резня. В этих условиях 68-летний наместник оказался на высоте положения и, демонстрируя полное бесстрашие, железной рукой пресек беспорядки, но при этом граф провел ряд реформ, умиротворивших край. В частности, он отменил секвестр на собственность армяно-григорианской церкви, ликвидировал остатки крепостнической зависимости, снял ряд коррумпированных и неблагонадежных чиновников, чем купировал проявления дашнакского бунтарства. В годы его наместничества на Кавказе шло широкое железнодорожное строительство. Баку, Тифлис и Батум превращались из грязных восточных трущоб в благоустроенные города со всеми атрибутами цивилизации.

Командуя войсками Кавказского округа, граф методично готовил личный состав и инфраструктуру к вероятной войне. То, насколько эффективно он подготовил свои войска, показали кампании 1914–1917 годов на Кавказском фронте, где русская армия одерживала непрерывные, блистательные победы. В сентябре 1915 года 78-летний наместник вышел в отставку, оставив стране умиротворенный край и победоносную армию, второй год бьющую турок в глубине неприятельской территории. Прожив всю жизнь в походах и трудах, граф Воронцов-Дашков скончался в январе 1916 года, не увидев краха его России.

9 При этом происхождение звезд первой величины российской сцены было отнюдь не высокородное. Вяльцева, Викшемская и Тамара из крестьян, Добровольская – дитя мезальянса обедневшего польского дворянина и малороссийской еврейки, Собинов – из мещан. Талант и в те времена был ключом от высшего общества. Но обычно в том случае, если этот ключик направляли опытные спонсорские или попечительские руки.

Примечания

1

См. примечания в конце книги.

2

Хочешь мира, готовься к войне.

3

Славься, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!

Content

Александр Чернов
Порт-Артур – Иркутск – Тверь: туда и обратно

Пролог

Глава 1 Два адмирала

Глава 2 Поезд идет на восток

Глава 3 Дорожные споры – последнее дело?

Глава 4 От Ангары до Амурского залива

Глава 5 Адмирал Тихого океана

Глава 6 Дан приказ ему – на запад…

Глава 7 Крючок № 10

Глава 8 Роза на броне

Эпилог

Примечания

Примечания