Андрей Готлибович Шопперт

Красавчик. Две столицы

© Андрей Шопперт, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Глава 1

Событие первое

Белый цвет олицетворяет радость. На свадьбах женщины одеты в белое, мужчины – в черное.

Волки позорные! Или волк? Да хоть какая сущность, все одно – позорные.

Эти гады, гад и прочие нехорошие сущности засунули душонку, или сознание Брехта, в тело графа фон Витгенштейна с помощью синего кристалла, даже не поинтересовавшись, а как оный граф переносит морскую болезнь. А ведь Брехт даже подумывал бросить всё и с Крузенштерном отплыть в кругосветку. Уж больно много всего полезного сулило это путешествие, если на корабле с кучей золота и серебра будет граф Витгенштейн. Но теперь шиш. Оказалось, что вестибулярный аппарат графа проклятого настолько чувствительный, что морские прогулки даже по практически спокойному морю превращают его гигантский богатырский организмус в жалкую стонущую и вечно блюющую тушку, над которой, что особенно обидно, в том числе и такие же блюющие смеются. Они денек помучились, исторгли из себя все, что можно, а когда море успокоилось и даже зыби-то не видно, граф фон Витгенштейн один продолжает караулить позывы, валяясь у фальшборта.

А ведь план был хорош. Да просто умнейший был план. Если из Дербента до Астрахани можно доплыть морем и даже готовый корабль есть, то какого черта плестись по жаре на потных вонючих лошадях вдоль моря, если можно не утруждаясь сидеть в шезлонге на палубе, попивать гранатовый сок, подставлять физиономию соленому бризу и смотреть, как персиянская рабыня танец живота исполняет. По-французски неплохо звучит: «danse du ventre». А как там его Мехти обозвал? Пакс, нет, Ракс Шарки. Вот откуда у Шукшина «шаркнем по душе». Любитель был этого дела, не иначе. А чего – душевно.

Отвлекся. А, про вонючих лошадей вдоль моря и про хлопающий белыми крыльями-парусами корабль, прямо по морю. «Прямо» – в прямом смысле.

Есть разница? Еще какая. Потому, когда Мехти II Тарковский предложил отправить хана Петера морем, то хан этот дуболомный с радостью согласился. Еще бы, от Дербента до Астрахани шестьсот с большим гаком километров по очень непростым дорогам. Один раз граф фон Витгенштейн по ним уже несся в столицу с ключами от Дербента. Так себе удовольствие. Так это с тремя всего гусарами, его сопровождающими, а сейчас с ним несколько сотен человек и куча всякого шмотья и прочих подарков императору Александру. А еще в Кизляре его должны нагнать грузины. Даже если царицу Мариам и не удастся генералу Цицианову спровадить, то часть знати и часть царевичей с царевнами точно на коронацию поедут. Где их и надо будет захомутать.

С радостью Брехт согласился плыть из Дербента на кораблях. Целых три буса есть в его распоряжении, и они – эти гигантские корабли, вполне и горцев всех заберут, и их коней, и подарки все. Согласился. А тут такой пассаж. В первый день море чуть играло, и морская болезнь началась буквально через пять минут, как отошли от пристани. И вот уже больше суток в море. Ветер стих, солнышко светит, легким соленым бризом графа обдувает, но радости ему это не приносит. Лежит на кошме у фальшборта и страдает. Раз в десяток минут вскакивает и пугает увязавшихся за кораблями чаек, пытаясь чего извергнуть из совершенно пустого желудка. Даже желчи уже нет. Одно мычание наружу выходит.

Корабли эти – бусы, большие и медленные. Миль восемь в час, больше не дают. Благо ветер почти попутный. Нужно южный, а он юго-западный, капитанам все время приходится чуть лавировать, чтобы их к берегу не сносило. Только ведь восемь миль – это для пешехода и даже всадника вполне себе скорость, а если учесть, что и ночью и в обед корабль продолжает плыть, то и совсем хорошо. Двести миль за сутки прошли, капитан сказал, что сейчас ветер стих, и – пошли еще медленнее – миль шесть в час, но из пятисот километров уже триста пятьдесят прошли. Утром капитан обещал их высадить уже в Астрахани. Дожить бы до этого утра.

В Дербенте Брехту не только удалось мастеров из селения Кубачи залучить в свой удел, целых трех, одного совсем аксакала и двух молодых да ранних – учеников и сыновей этого аксакала, но еще и кучу всего ценного прикупить и просто забрать. А получилось вот что.

Мехти давно зарился на Дербент. Процветающее ханство, хоть и небольшое. Полно мастеров, и самое главное – это хаб. Через его порт осуществляется связь России с более южными ханствами и Персией. Солидная часть богатств Кавказа и Закавказья стекается в этот город, и в виде всяких пошлин и налогов много чего в Дербенте остается. Как не мечтать этот богатый город к рукам прибрать, но война – это война. Это деньги, это армия, умеющая брать города, и самое главное – это артиллерия, причем крупнокалиберная. А всего этого не было у Мехти. И тут такой шанс подвернулся.

Ну, это шамхал так думал. А оказалось, что не все так просто. Оказалось, что присутствующие в Дербенте вельможи из соседнего ханства Куба, как только представилась возможность, дернули к себе и уже через день под городской стеной, обращенной на юг, выстроилось целое войско Шейх-Али-хана – правителя Кубинского ханства, а в прошлом правителя Дербента.

– Я знаю, что нужно делать, – отозвал Мехти в сторонку Петра Христиановича, когда они налюбовались на стоящее под стенами Дербента войско.

Вообще, Брехт не сильно впечатлился. Там гарцевало около тысячи всадников, половина вообще без огнестрельного оружия и у них нет пушек. А у него пять десятков снайперов с длинноствольным и у многих нарезным оружием. И пушки есть, хоть и не шуваловские единороги, но каменной картечью пальнуть можно, и самое главное, Брехт, когда узнал, то огромную зарубку себе в памяти сделал, у них в Дербенте есть порох, и этот порох изготавливают здесь. Серу привозят с селитрой вайнахи. Нужно будет узнать, где они это берут, ладно сера – не дефицит, Брехт точно знает, что она есть в Самаре, может, еще и не открыли, а может и открыли, но есть. В России сера – не дефицит, а вот селитра!.. Минеральные источники? Но там фосфаты! Селитру внутрь принимать не рекомендуется. Этот вопрос нужно как можно быстрее провентилировать.

Так вот, Петр Христианович гарцующей под стенами Дербента толпы не опасался, в отличие от Мехти. Ну, может, он чего знает, что Брехту неведомо. Может, там все альпинисты! Мазохисты!

– Говори, ваше превосходительство, – осмотрел заговорщицки склонившегося к нему шамхала граф.

– Тебе надо принять титул хана Дербента. А для этого взять в жены Пери-Джахан-Ханум, которая является сестрой Шейх-Али-хана и наследницей ханства.

– Чё? Чё? – Брехт отстранился от спятившего правителя.

– Ничё! Нужно жениться! – построжел, выпрямившись, шамхал и царственную рожу сотворил из своей, немного на крамаровскую похожей, только еще и монголоидную.

– Мехти. Я женат. У меня двое детей.

– Да?! А чего не говорил?! Ладно. Тогда ты должен пообещать на ней жениться.

– Да ты с дуба рухнул. Меня отлучат от церкви в России.

А ведь ни в одной церкви с первого января так и не был. Даже к какому приходу приписан, не знает. А, может, не приписан? Как это у протестантов выглядит. Стоп. А протестант ли он? Жена полька. Там католики, а никак не протестанты. Снова стоп. Она с Белоруссии, ну, с Литвы, там и православных хватает. Блин блинский. Вот осел, даже не удосужился такие важные вещи в девятнадцатом веке выяснить. Ну, это ладно. Приедет, спросит жену. Типа, тут помню, тут не помню, или «Молилась ли ты на ночь, Антуанетта?». Начнет молиться, и все выяснится. Русский от немецкого и латинского отличит. Вот интересно будет, если он католик. Брехт попытался в памяти графа Витгенштейна нужную информацию раздобыть. Ничего определенного, церковь помнит – или собор, или костел, хрен поймешь, но скамейки. Значит, не православный точно. Плохо, что нет воспоминаний детства и юности. Там бы точно была подсказка, кто он по вероисповеданию. Но сейчас это не важно. Будь он хоть адвентистом седьмого дня, ни в одной христианской религии не допускается многоженства. Ха! А кто по религиозным канонам мормоны? Христиане же? А еще папа римский какой-то разрешил после одной из европейских войн, кажется, после тридцатилетней, многоженство, потому что все мужчины почти погибли.

– Ты не понимаешь, Петер! У нас есть замечательная возможность получить это ханство в состав Российской империи без войны с лояльным, как у меня, населением. И не сделать врагом Кубинское ханство, а наоборот – сделать союзником. Ну, пообещай, что женишься на Пери-Джахан-Ханум. Только тебе для такого брака потребуется разрешение самого императора Александра, а для этого нужно, чтобы тебя объявили ханом Дербентского ханства. А с женитьбой… Ну, либо ишак, либо падишах сдохнет. Решайся, мой друг, судьба всего восточного Кавказа в твоих руках. Если Кубинское ханство станет нашим союзником, то втроем мы легко присоединим к себе и Бакинское ханство, да и Ширванское, а следом никуда не денется и Шекинское. И не будет большой войны, – вознес к небу руки Мехти.

– Твою же налево! – Брехт отстранился от этого искусителя. Как красиво все расписал. И ведь зная, как легко в реальной истории Россия через несколько лет приберет к рукам эти мелкие ханства – можно поверить в то, что говорит генерал-лейтенант Мехти II Тарковский.

– Петер?! – дернул за рукав доломана задумавшегося графа шамхал.

– Хорошо. Попробуй договориться. Только имей в виду: у меня дней пять осталось, не больше. Иначе я не успею на коронацию, и все старания почти обесценятся, не прахом, конечно, пойдут, но сам ведь знаешь, что дорога ложка к обеду. И после этого обеда ложку примут, но другой эффект. Степень благодарности совсем другая будет.

– Успеем. Я позабочусь. Да и ускорим немного твою дорогу, дней на пять сократим, я тебя и всех твоих и своих людей, что с тобой пошлю, отправлю на кораблях в Астрахань. Пять дней точно выиграем. Всё, готовься. Сейчас за послами отправлю людей. Переговорщиков. Орденов побольше надень.

– Так нет у меня, вот все, что есть.

– А!!! Что ты за генерал без орденов?! Хорошо, я тебя своим еще орденом награжу, и не спорь. Как говорит ваша пословица: «встречают по орденам на одежде».

– У вас есть свои ордена?

– Конечно. Вот держи. Считай, что я тебе его вручил. Это мой, но я прикажу сделать себе другой. Отличившиеся в боях мои подданные награждаются серебряными орденами круглой, овальной или треугольной формы. Сам понимаешь, что «европейская» форма креста исключается. Эти знаки украшены растительным орнаментом, выполненным в технике черни. Гравировка надписей на арабском. Вот на этом написано: «Храбр и мужествен», – Мехти скрутил со своей черкески довольно большой круглый орден, похожий на огромную пуговицу. Ну, или на щит викинга игрушечный. – Привинти. Я пойду, распоряжусь, чтобы выслали переговорщиков.

Событие второе

Наперед всегда выходит задом. Из-за вечной спешки жить вечно мы как раз и не успеваем.

– Мехти, ты же разбираешься, скажи мне, как к хану обращаются? Ну, в смысле к графу – ваше сиятельство, к князю – ваша светлость, к принцу – ваше высочество. А как к хану? Это кто по иерархии? К тебе как обращаются придворные?

– Машалла! Какая ерунда тебя заботит, Петер. Ты думай о том, согласится Шейх-Али-хан выдать за тебя свою сестру и признать тебя ханом Дербента или нет, – вознес руки к небесам шамхал.

– Да, и вовремя ты со своей «машалой». Во-первых, что это значит? А во-вторых, еще таких пару красивых слов скажи, когда можно на небеса смотреть.

Мехти Тарковский покачал красиво седеющей головой и тяжко вздохнул, дескать, и с этим человеком мне Кавказ завоевывать. О, боги! А, нет. О, Аллах!

– Машалла – знак изумления, радости, хвалы и благодарности Богу и смиренного признания, что все происходит по воле Аллаха. По-русски должно быть: «Слава Богу!»

– Машшала! – так же картинно вознес руки вверх граф Витгенштейн. Не, не получилось, как у Мехти. Тут годы тренировок нужны. У Брехта получилось, словно он приличную такую задницу в руках держит. Вот, если взбирается жена по стремянке, чтобы лампочку вкрутить, а он ее снизу поддерживает.

– Иншалла! Ты тупой совсем, Петер. Аллах. Две «л», а не две «ш». Чего ты шипишь на Аллаха? – погрозил ему пальцем правитель шамхальства. – Иншалла. Научишься.

– Помедленнее, я записываю. «Иншалла» – это что?

– Если Бог пожелает, если есть на то Божья воля. Сопровождает высказывание о планах или событиях. Выражает надежду на исполнение задуманного. «Бог даст!», «С Божьей помощью!». «Иншалла, все у нас получится!».

– Иншалла! Нормально. Мехти, я тебя спросил, как обращаются к хану?

Шамхал потер переносицу. Глянул вниз. Переговорщик уже добрался до стоящей отдельно группы всадников и там они ругались, махали руками. Брехт оценил расстояние. Метров триста, он из своего карамультука точно попадет не в человека, так в коня, а если с ним одновременно дадут залп все горцы с длинностволом, то всю верхушку Кубинского ханства сразу в раю будут встречать, и жениться не надо.

– Тут не все просто. Есть тюркские названия, есть персидские, есть вообще чисто монгольские. Если тебя монгольские интересуют, то «Таксыр» или «Алдияр».

– Тебя как называют или, вот, хана Дербента? – начал злиться граф. Не на Мехти злился. На себя. В такую авантюру влезает. А еще на проблему эту языковую. Тут на Кавказе сотня языков, и даже если один выучишь, то это тебе никак не поможет. Ну, может, для общения с имамами всякими арабский подойдет.

– Так бы и сказал. У нас в ходу тюркские обращения. Тебя будут называть «Хазретлери» – ваше высочество.

– Как турецкого султана. Круто, – смотрел Брехт сериалы турецкие, там это слово через дубляж часто проскакивало.

Переговоры меж тем закончились, и посланные шамхалом люди потянулись к воротам. Всадники же остались на месте. Можно все же пальнуть. Ладно, подождем переводчика, послушаем, чего эти батыры наговорили, – решил Петр Христианович и вспомнил про еще одно слово непонятное из фильмов.

– Эфенди – это что значит?

– Хм. Эфенди, просто вежливое обращение. Хотя нет, это все же вежливое обращение к знати. Наверное, «господин».

– Эфенди хазретлери – это господин принц?

– Петер, прекрати, давай послушаем, что сказал Шейх-Али-хан.

Переводчик, которого Мехти посылал разговаривать с правителем Кубы, долго кланялся, потом долго говорил. Невежливо же при посторонних говорить на другом языке. Оба же русский знают. Но вмешиваться не стал Петр Христианович. О себе думал. А нужно ему это? Восток дело тонкое. Тут специалисты нужны. Ну, да сюда таких пошлют, что пятьдесят лет мир будут налаживать. Но если его отправят сюда, то кто будет готовить армию к нашествию Наполеона? Кто будет прогрессорствовать? Хм. А ведь здесь прогрессорствовать, подальше от Европы, проще. Тут английских, немецких и французских шпионов меньше и их легко вообще на ноль помножить. Подумать надо.

– Эфенди хазретлери Мехти, ты переводить собираешься?

– В целом хан согласен. Правда, требует всяких уступок. Ну и Пери-Джахан-Ханум останется здесь правительницей, пока ты не вернешься с разрешением императора на женитьбу, – кисло так вышло у шамхала, причина понятна: правителем-то как раз он хотел остаться. А ведь Брехт эту Пери знает. Вернее видел. Она и в прошлый раз осталась правительницей, и даже Екатерина похвалила Валериана Зубова, что он именно ее тут оставил. Вот Павел, идиот, из-за склок с матерью профукал половину Кавказа. Правильно его грузин придушил.

– Что сказать Шейх-Али-хану? – дернул Брехта за рукав шамхал.

– Объясни им про коронацию. Через пять дней я уплываю, пусть пошлют со мной делегацию и дары. А Пери пусть срочно сюда едет. Срочно, Мехти, мне ее еще инструктировать.

– Машалла!

Глава 2

Событие третье

Я никогда не проигрываю. Я либо выигрываю, либо учусь.

Нельсон Мандела

Коротка кольчужка. Петр Христианович с наступлением ночи не ушел в каюту, для него приготовленную. Ни на граммульку ему не полегчало. Приказал принести кусок войлока и, свернувшись клубочком, ах да, в позе эмбриона, так и остался лежать у борта, покачивающегося на легких волнах огромного буса. Сверху епанчой прикрылся. Вечером. Днем-то жара. Август наступил. Прикрылся и сейчас мерз. Ветерок прохладный, а шелковая рубаха не спасает от него вообще. А еще босой. Тяжко в сапогах на жаре. И без сапог тяжко, а в сапогах совсем невмоготу. И вот теперь позывы стали чуть реже. Смирился организмус, что ничего внутри уже нет, лежал просто у борта и мерз. На плечи натянет плащик этот, пяткам холодно, на пятки попробует натянуть – ветер сразу под рубашку тоненькую лезет. И ведь ни одной души рядом нет. Шах, блин, называется, мат один. Сам разогнал, чего уж. Негоже подданным над господином втихаря издеваться. Не все издевались, многие сами страдали. Но вечером ушли страдать в каюты или трюм, а он решил остаться. Теперь к внутренним страданиям добавились еще и наружные. Пяточные. Ох, и тяжела она жизнь хазретлерийская.

Наконец, вышла выпустить очередную струю за борт та самая танцовщица животом, и граф порычал на нее, показывая на епанчу. Сразу поняла. Сдернула с любимого хана ее и убежала в каюту. С-сука. И даже сил не хватило проорать чего ласкового вслед. А тут и его позвали опять рыб кормить.

– Джаным! – Это так местные к молодым девушкам обращаются. А значит это – «душа моя».

Брехт доковылял до каюты заботливой танцовщицы и всмотрелся в темноту. Луна-то была на небе, не совсем темно. Джаныма эта лежала в гамаке, укрытая его епанчой, и мычала. Тоже девушке несладко. Ладно, пусть подавится, решил хан Петер и пошел в свою каюту. Там был доломан и ментик. Натянул все это хан на себя и опять к своей кошме вернулся. Уснуть бы.

Нет. Взбудораженный организм не хотел спать, пришлось прокрутить в памяти пять дней последних, что они провели в Дербенте. Более суматошных дней у Брехта, а уж тем более у графа фон Витгенштейна, точно не было.

Начать стоит с танцовщиц. Они никакие не танцовщицы. Хотя танцуют ведь. У младшего сына прошлого кубинского хана правителя Фатали-хана – Гасан-хана, которого Брехт ранил и тот, упав с ворот, разбился, как и у всякого хана был гарем. Положено ханам гаремствовать. Всех жен и почти всех наложниц новый избранный хан Дербента Петер-хан раздал своим друзьям генерал-лейтенанту шамхалу Тарковскому Мехти и хану Кубинскому Шейх-Али-хану и только этих вот трех девушек, которые только попали в гарем в качестве наложниц и танцовщиц, забрал с собой. Будет чем императора удивить. Хазретлери он или рядом стоял?!

Еще Брехт выгреб из закромов ханских весь запас сушеных корней марены красильной. Кроме корней там и сам уже приготовленный пигмент был. Брехт не поленился, нашел специалиста и попросил ему процесс показать и все с граммами записать. Даже вникать не стал в единицы веса у горцев. Записал все в пропорциях. Высушенные корни марены сначала перемалывают, потом заливают уксусом. Пойди, узнай концентрацию, но из вина же делают. Пусть будет десять процентов. Потом нагревают до температуры, когда рука начинает чувствовать тепло, а иначе краска получится коричневой, а не пурпурной. Процеживают и ставят в теплое место на несколько дней. И нейтрализуют поташом. И тут опять главное лишнего не кинуть, опять цвет другой будет. Затем в воде растворяют квасцы и смешивают в большой емкости с раствором марены. Отфильтровывают. И сушат на солнце, вот, полученные чешуйки и есть дорогущая краска. Подумал, подумал Петр Христианович и решил, что не надо ему в будущем вывозить отсюда коренья. Нужно сразу пигмент. Гораздо дешевле здесь его получать. Все ингредиенты есть и тепло есть. Но пока забрал и коренья, и краситель. Там и других цветов немного было, и тот самый коричневый, когда перегрели, и сиреневый, и оранжевый, так и не понял граф, как там их получили. Нет, ему говорили, но что добавляли мастера, по-русски объяснить не смогли, и из чего тот порошок сделан, в смысле химическую формулу, назвать не могли. Ну и ладно, если решил производство здесь наладить, то не все ли равно. Местные-то умеют.

Кроме марены выгреб из своих теперь закромов и весь шафран. Больше ничего трогать не стал, дал команду… Хм. Попросил… Уговорил… Договорился с Пери-Джахан-Ханум – будущей женой, которую оставил за себя править ханством, что она продает всякую разную хрень и скупает у своих в Дербенте и во всей округе марену и шафран. И не сидит на попе ровно, а увеличивает мощности по переработке марены красильной и уговаривает народ в ханстве у себя и у брата в Кубинском ханстве о том, чтобы максимально возможные площади в следующем году отвели под марену и шафран. Понятно, что на второй год урожай собирают, но если в этом году не посадить, то на второй год ничего не появится. Последнее, что еще приказал скупать – это селитру. Пусть бросит почтенная ханум клич по всем кавказским весям, что скупаем, везите. Купим столько, сколько привезете. Нужно же понять, откуда ее местные берут, и о каких объемах вообще идет речь, может, и не стоит заморачиваться. Лучше подумать о Чили, пока дотуда не добрались наглы.

Событие четвертое

Дисциплина – душа армии. Она превращает немногочисленное войско в могучую силу, приносит успех слабым и уважение всем.

Джордж Вашингтон

Нет, шамхал Мехти Тарковский хороший парень. Только вот Брехт смутно помнил, что то ли сам Мехти, то ли его сын начнет в этих местах войну, ничем не хуже, чем Шамиль, устроив восстание против русских поработителей. Поубивает кучу русских солдат, а когда придут войска настоящие, то им придется со всем населением Дагестана будущего воевать. Ни времени, ни конкретики, даже сам Мехти или сын его накуролесит – не помнил, но подстраховаться Петр Христианович решил, а потому всех до единого мариупольских гусар оставил в Дербенте. Старшим над гарнизоном поставил майора Парадовского Феликса Осиповича. Пообещал тому полковничий чин и орден, и, главное, что как только доберется до Москвы, так сразу замену вышлет. Переговорит с императором. Тут и ежу понятно, что гусары, это не тот род войск, что нужен для защиты крепости. Нужны артиллеристы и пехотинцы.

Майор, мечтавший появиться во всем блеске побед перед Александром, скис. Подполковника и так бы получил, как и орден, в чем цимес? Так и спросил. Кто их дисциплине учил? Ох, рано Павла задушили.

– Император во всеуслышание заявил, что раздавать деревеньки и крепостных больше не будет, но про деньги не говорил, попытаюсь для вас добиться монаршей милости, – насупился и Брехт. Сталина на них нету с Ежовым. – Только, Феликс Осипович, вы уж тут аккуратней, с местными ни в коем случае в конфронтации не вступать и за дисциплиной в полуэскадроне смотрите. Если гусары будут девок сильничать или грабить местных, то вернусь, объявлю войну кому-нибудь и по законам военного времени всех расстреляю. Главное – ни грамма спиртного, пока здесь находитесь. И вообще, постарайтесь, чтобы люди в город не выходили по одному. Только группой и только с офицером.

– Хм.

– Вот и договорились. Да, поручика Манкошева Ивана Николаевича с пятью, скажем, опытными воинами нужно отправить через несколько дней в Кизляр, чтобы он там встретил грузинскую делегацию и проводил их до Астрахани. Там, возможно, будет сама грузинская царица. Очень важно, чтобы грузинская знать оказалась в Москве. Я Пери-Джахан-Ханум скажу и Мехти, чтобы они тоже выделили человек по пять воинов, в том числе и проводников. Проводит их поручик до Астрахани и пусть возвращается.

– Слушаюсь, ваше превосходительство.

Интересная история получилась с приобретением мастеров кубачинских. Брехт помнил, что в Дербент ехал не за тем, чтобы ханом стать, а именно за этими мастерами. Которые выпускаемые на его заводе часы превратят в произведение искусства. Фаберже яйцами прославился, а граф Витгенштейн часами.

Только дела чудные завертелись, и времени для поездки в это селение, что находится в сорока километрах к западу от Дербента, все не было, то одно, то другое. Помог случай. Разбирал Брехт на второй день воцарения дела в городе и пригласил кади Дербента. Кади – это судья по законам шариата или в более широком смысле. Раз город, то должны быть преступники, должна быть тюрьма. Хотелось узнать, а кого там содержат, и заодно полюбопытствовать, а нет ли в городе русских рабов.

Кади был в белом бурнусе, высокий и тощий. По-русски не говорил, и вообще не говорил. Не немой был. Важный был.

– Думаю, что нужно в городе построить такую большую и красивую мечеть, чтобы в нее помолиться приезжали со всего Кавказа. Добыть бы священную реликвию…

– А деньги? – Точно не немой.

– Заработаем, если вы поможете.

– Слушаю тебя, хан Петер. – Это не панибратство, здесь нет обращения на «вы», можно добавить только слово для уважения, «эфенди», например, но это все равно будет на «ты».

– Сколько человек сидит в тюрьме? Есть ли русские рабы в городе, и что надо сделать, если они есть, чтобы их освободить?

– В зиндане восемнадцать преступников, троих завтра должны казнить. Им отрубят головы.

– За что? – начинать правление нужно ведь с амнистии.

– Богохульствовали и оскорбляли хана Гасана. Это пришлые. Они из селения Кубачи, их изгнали из родного села, и они решили обосноваться в Дербенте. И на базаре стали ругаться со стражниками и оскорблять Гасан-хана и сквернословить, даже произнесли имя пророка Мухаммеда.

– С чего бы это нормальным людям делать? – Кубачи – это интересно.

– Не все ли равно. Главное не причины, а действие. Нельзя хулить власть и пророка.

– Пусть их сюда приведут. Хочу расспросить их лично.

Кади пожал плечами и перешел на рабов. Никто не отделяет русских рабов от не русских, но северные белокожие рабы есть.

– Их можно выкупить? – не начинать же правление с передела собственности, так и до бунта недалеко.

– Наверное, – тощий пожал тощими же плечами. Плечиками.

– А можно объявить в Дербенте, чтобы хозяева белых рабов привели их к… Ну, найдите место и… Как это делается? Торги какие-то? – Да, не специалист был Брехт по торговле рабами.

– Это всё, эфенди?

– Всё.

– Хорошо, всё будет сделано.

– Что всё?

– Казна выкупит белых рабов и доставит их вам. – Вот это дисциплина, а не то, что майор там куксился гусарский. Сказал хан – так сделают даже больше.

Трое кубачинцев были как раз мастерами. Сбежали из-за кровной мести. Они работали поздно вечером в мастерской вчетвером, нужно было исполнить срочный заказ и тут на них напали вайнахи. А они кинжалы делали, завязалась потасовка и одного нападающего прирезали мастера. Тогда родичи убитого чеченца или ингуша и начали им мстить. Одного убили и эти трое решили не дожидаться, пока и их прирежут, и сбежали в Дербент. А на базаре у мастера украли кошелек, он обратился к стражнику, а тот его послал далеко. Вот нервы у кубачинца и не выдержали. Наговорил лишнего.

– Поедете со мной в Санкт-Петербург? Я там строю часовой завод, – Брехт показал им часы фирмы Мозер, – хочу красивые корпуса делать. Чтобы каждые часы произведение искусства были.

– А семьи?

– Сегодня же за ними пошлю. Много народу? – Один черт уже за две сотни человек набирается, плюс-минус десяток, не столь важно.

– С детьми и стариками одиннадцать, – позагибал пальцы старший кубачинец.

– Говорите имена, сейчас пошлю за ними. Сами тоже езжайте, с отрядом из местных стражников никто вам ничего не сделает. Один день вам на дорогу туда и обратно и на сборы. Да, прихватите свои инструменты, может, даже у других мастеров купите. Дам вам сто рублей золотом.

– Благодарствую, хазретлери. Век будем Бога за вас молить.

– Бога? А кто вы по вероисповеданию?

– Христиане.

Ну, теперь понятно, чего кади их решил укоротить на голову. Христиане оскорбили пророка. Чтобы другим неповадно было.

Событие пятое

Положено нам всегда больше, чем накладывают.

Самый жадный бывает самым бедным.

Луций Анней Сенека

Жмот. Кубинский хан – самый обычный жмот. Или трус. Не, не. Кубинский хан – трусливый жмот. Брехт ему непрозрачно намекнул, что рвется на коронацию Александра и долго здесь задерживаться не может, а потому…

– Подумай, брат мой хан, не хочешь ли ты отправить императору немного дорогих подарков и посла с поздравлениями. Опять же тогда мне и о Пери нашей общей легче будет разговаривать.

– Я, я, натюрлих, – начал кивать Шейх-Али-хан и уехал собирать подарки, оставив с Пери-Джахан-Ханум пятьдесят воинов.

– А наши подарки? – Кадир-бей, который, если на русский перевести, то был начальником сил самообороны Дербента, а теперь стал правой рукой нового хана Петера, присутствующий при спроваживании южного соседа, задал правильный вопрос.

– Салим-эфенди, – повернулся Петер-хан к казначею, толстенькому мужичку с вислыми длиннющими усами, одетому в золотую парчу. – И это, мне такую же черкеску надо. Срочно. Вот из такого материала. Хан я или нет?

– Что же вы изволите, эфенди хазлетрели, в качестве подарка?

– А веди-ка ты меня, Салим-эфенди, в закрома родины.

Думал, что в подвал поведут. Нет. Круто все. Как Форт Нокс. Отдельно стоящее здание с охраной из толстеньких стражников в кольчугах. Прямо сюр. Последние в мире кольчуги. Но смотрится здорово.

– Этих двоих я с собой заберу. Они будут императору дары вручать.

В закромах негусто. Все время войны. Но две вещи вполне подходили для подарков. Нельзя. Нужно три. Нужно что-то и для Марии Федоровны присмотреть. Для жены Александра и любовницы бывшей Адама Чарторыйского – Елизаветы Алексеевны или Луизы Марии Августы – дочери баденского маркграфа Карла Людвига прямо просилась в подарок диадема. Притягивала взгляд. Даже не красотой. Так себе красота. Старинностью вещица брала. Диадема была отлита из золота и довольно посредственно обработана, не было шлифованных плоскостей, которые и придают золоту шарм. И вставки из зеленых камней были обработаны в виде кабошонов. То есть не умели еще делать грани на драгоценных камнях, когда изготавливали шедевр сей. Диадема могла принадлежать даже скифам. Веяло от нее древностью. Но никого скифами не удивить. Нужны римские императрицы. Кто там на слуху? Какая-то Феодора была? Стоять, бояться. А как ту тетку звали, которая христианство насаждала? Которая святые реликвии нашла? Святая Елена. Всё! Пусть это будет диадема святой Елены – матери императора Константина. Кто сможет опровергнуть, она же из Азии родом?! На какой-то иконе Брехт ее видел в такой же трехзубой диадеме.

– Вот взгляните, хазретлери, – ткнул пальцем в кубок Салим-эфенди, – у нас говорят, что это кубок самого царя Дария.

– Ну, н-да! – А вообще, смотрится эта вещь еще древней, чем диадема. Видно, что литье хреновенькое, с раковинами, от шлака оставшимися, которые обработка до конца удалить не смогла. Дорого опять не смотрится, нет шлифованных плоскостей. И камни какие-то тусклые, даже не все драгоценные, бирюза в основном. Но если объявить, что это кубок самого царя Дария, то просто название перевешивает любую красоту. Ни у одного европейского монарха ничего такого нет. Не терновый венец и не Крест Господень, но не менее круто.

– Еще матери Александра нужно что-то подобрать.

Салим Эфенди почесал репу.

– Драгоценности есть, но они мелкие. Кольца, серьги, броши. А, вот, эфенди хазретлери, вот кубок с острова Мурано в золотой окантовке.

– Вот! То, что нужно, – Брехт бережно поднял кубок из красного стекла в обрамлении красноватого-червонного золота со вставками из рубинов. Тоже обработанных в виде кабошонов. Пафосная вещь.

– Хазретлери доволен? – склонился казначей.

– Если в Дербенте есть ордена, то тебе нужно самый большой выдать.

– Есть. В Дербенте все есть.

В маленьком Дербенте нашли подарки императору, и эти подарки не стыдно подарить. Такие себе ни один король позволить не может. Вещь! А этот трусливый жмот – хан кубинский, прислал четыре свертка материи. Два разных шелка, ну, да один в пурпур крашен, скорее всего, в настоящий пурпур, из ракушек который делают, второй голубой. Тоже яркий. И два куска парчи, одна почти вся из золота, вторая золото с серебром. Смотрится неплохо, но ведь он не тетке какой подарок на день ангела делает, а императору всероссийскому на коронацию. Скупердяй. Ладно, вернемся, посчитаемся.

– Вашество, вставайте, подплываем, – тряс его Ивашка.

– Отставить, кадет. Не вашество сейчас я никакое. Обращайся, как положено: «Ваше высочество»!

Глава 3

Событие шестое

Не застегнуть ширинку – это забывчивость.

Склероз – это не расстегнуть!

Дельта Волги – это сплошные заросли тростника, тысячи гектаров тростника. Как-то давно читал Брехт про фабрику картона, что построили в СССР где-то на Волге в расчете на дешевое сырье – огромные плантации тростника. Тростник выпилили и вскоре он кончился. Пример неправильного понимания природных процессов. Наверное, тростнику нужно осеменяться, а если все вырубить, то что будет семена давать?

Вот сейчас по одному из рукавов дельты корабль подходил к астраханской крепости среди просто моря этого тростника. Сейчас смысл крепости здесь непонятен. Теперь сюда с моря, да и с суши никто не полезет, отодвинули границы, а значит, и содержание здесь гарнизона – это просто пустая трата денег. Другое дело, если здесь организовать учебный центр для будущих моряков. Нужно будет потом с Чичаговым-младшим переговорить, – отметил себе Петр Христианович. И про картон тоже подумать. Точнее, про бумагу. Сейчас совсем не секрет, как делать бумагу, и в России ее делают, нужно побывать на одной из фабрик поновее, найти там специалиста хорошего и построить здесь свою, только не вырубать весь тростник бездумно, пусть возобновляется себе спокойно. Не нужна гигантомания СССР.

Их встречать вышел весь город, не частое явление, когда три огромных буса приплывают в Астрахань. Есть рыбаки, есть купцы, но это все мелкие лодчонки, а тут такие громадины, да еще три сразу. Из крепости прискакал целый генерал-майор разобраться, что происходит.

Про этого генерала ему Мария Федоровна рассказала, когда обсуждали устройство Суворовских училищ, сказала, что в Астрахани обязательно одно делать надо и что там есть замечательный генерал Павел Семенович Попов, которого Сашенька недавно произвел в генерал-майоры за усмирение и выведение из-за реки Урал и приведение в подданство России 7000 кибиток киргиз-кайсаков, и пожаловал кавалером ордена святого Иоанна Иерусалимского.

Смотрелся Попов дико. В этом времени не редкость, Брехт уже десяток видел людей с подобными шрамами. Толстый сабельный шрам у Попова начинался со лба и шел через все лицо. Даже кончик носа был обрублен. Как только люди после таких ранений выживают при современной медицине? Сейчас Попов представился командиром Астраханского казачьего полка.

– Не помните вы меня, Петр Христианович, так вы при штабе всегда были, а я в пехоте, – попенял ему генерал, слезая с лошади.

Блин, опять. Вот какого хрена оба раза ему не удалось все кристаллики проглотить.

– Сейчас к другому вашему знакомцу поедем, губернатором-то гражданским у нас сейчас тайный советник Повалишин Андрей Васильевич, что с персиянами тоже в том походе воевал. Он тогда, помните, еще был переведен в третий Кавказский егерский батальон, с которым и участвовал в Персии в экспедиции против Сурхай-хана Кизыкутыкского.

– Я же тогда после Дербента…

– Эх, старость, и забыл совсем, что Валериан Зубов вас тогда с ключами от Дербента к матушке государыне послал. Эх, Павел Петрович, царствие ему небесное, подарил бусурманам назад всю землицу, что мы кровью полили своей, сколько солдатиков русских полегло. А Дербент! Эх, жалко.

– Наш снова Дербент, взял я его на копье. Теперь сам хан Дербентский, – успокоил ветерана Брехт.

– Хан! Дербент? Так нет же войны на Кавказе? – отстранился генерал и даже шрам свой стал поглаживать. Жутко все-таки смотрится.

– Так уж получилось. Павел Семенович, со мной на коронацию приплыли почти три сотни горцев, там князья есть и прочие знатные господа, их бы на денек приютить, накормить. Коням корма добыть. И еще со мной около сорока русских, которых я из плена выкупил в Дербенте, их бы тоже принять.

– Ох, и чудеса вы, ваше сиятельство, рассказываете…

– Выше высочество я теперь. Эфенди хазретлери хан Дербентский Петер.

– Ох, чего деется. Поехали быстрее к Андрею Васильевичу, все подробно расскажете, а насчет людишек не беспокойтесь. Сейчас же команду дам накормить и обустроить абреков ваших и пленных освобожденных.

– Михаил Семенович, отдай их высочеству коня и дай команду казакам всем сюда. Три сотни горцев диких нужно на глазах держать, – подозвал Попов поручика, что с ним приехал.

– Ну, это правильно. Народ голодный и злой в основном. Многие очень плохо морской круиз перенесли. Не моряки, сам страдал неимоверно. Ох, стойте. Там девушки. Как бы чего не вышло. Их нужно с собой забрать. Нет у вас брички или кареты?

– Как и положено хану, гарем сразу завели, Петр Христианович?! – забулькал Попов. Шрам налился кровью и дергаться стал. Ужас ужасный.

– Почти. Танцовщиц решил Александру показать.

– Ох и выдумщик вы, как там – хазретбули!

– Хазретлери.

– Поручик, пошли кого из казаков срочно в город за бричкой. Показывайте ваш гарем пока, ваше хазретлибийство.

– Ваньша, давай гони девок с корабля сюда.

– Ох ти, мать честна!!! Свят, свят! Чего ж они в прозрачном во всем! Н-да, не стоит их тут одних оставлять. Не миновать беды. Сам броситься готов.

Событие седьмое

Кому хорошо, тот забывчив, кому плохо – памятлив.

Цицерон

Интересно, в Астрахани все почти дома оплетены виноградом, и к тому же через настоящие виноградники ехали от порта до города. А еще люди все почти в странной одежде на улице. Халаты восточные, только короткие, и меховые шапки, на папахи похожие, на голове, даже сейчас в жару.

– Кто это? – поинтересовался у Попова Петр Христианович.

– Заметили, господин хан. Ха-ха! Так почти половина города у нас армяне. Виноград выращивают, вино делают, соляные прииски за ними. Горчицу делают. Мыло варят из рыбьих остатков, саму рыбку солят. Красильни у них есть. Кожу выделывают. Да много чем занимаются, трудолюбивый народ. Но больше всего купцов, конечно, это у них в крови. В Дербент теперь ваш ходят караванами, да на суденышках малых, в Тарки. До Баку добираются. Нефть там покупают.

– А что делают из нефти? – осматривая кланяющихся им людей, спросил Брехт у генерала.

– Да много чего. В лампах используют, а еще асфальт делают.

– Асфальт? – Опять все украдено до нас.

– «Асфалос» по-гречески означает «вечный». Есть у него и латинское имя – «битумен» – смола. Это армянцев греки местные научили делать. Смешивают песок и мелкий камень с нефтью и дорожки у себя в домах мостят. Да вот смотрите, тут у аптеки и улицы часть асфальтом покрыта.

Брехт спешился, даже пальцем пыльный асфальт потрогал.

– А не плавится в жару?

– Знамо, плавится. Так научились. Известняк дробят и добавляют, тогда лучше жару держит, – охотно пояснил генерал Попов.

– Павел Семенович, а у вас откуда эти познания? – Брехт снова взобрался на своего орловского рысака. Карему запах асфальта не нравился, прядал ушами и дергал за уздечку, приглашая свалить отсюда побыстрее.

– Так у нас в полку церкву строили в этом годе, вот и решили вокруг асфальтом облагородить. Подсмотрели, как вокруг армянской церкви все в городе сделано. Армяне и уложили асфальт, выберем время, покажу.

– Вряд ли у меня времени много будет. Я же должен горцев привезти к пятнадцатому сентября к коронации Александра в Москву. А сегодня уже седьмое августа. Чуть больше месяца осталось.

– Жаль, хотелось бы вас про жизнь в столице порасспросить, да про овладение Дербентом. Всё, приехали. Андрей Васильевич приболел, дома уже неделю. Простыл. Кхекает. Вот тут губернатор и проживает с семейством.

– Неплохо.

На самом деле это почти дворец настоящий: колонны ионические даже со всякими завитушками есть.

Губернатор был лишь чуть старше Брехта, не больше сорока точно. Только одновременно с этим видно было, что немощен человек, как бы не чахотка, в смысле туберкулез, у него. Нужно подальше держаться. Еще заразит. Да, даже если просто грипп какой, то и в этом случае не хотелось бы в дороге заболеть.

– Добрый день, ваше превосходительство.

– Петр Христианович! – Точно знает. Охо-хо. Сейчас начнется: «А помнишь?» Нет. Не помнит ничего этого Брехт. – Так это вы шуму понаделали. На трех бусах приплыли, сказывают. В купцы подались. А что это за наряд на вас странный. Как хан какой Нахичеванский, – поднялся с большого кресла Повалишин.

– Так и есть, Андрей Васильевич, – вместо Брехта встрял неугомонный Попов. – Сказывает Петр Христианович, что взял на штык Дербент и его там ханом объявили. Дела какие творятся, а мы тут сидим в своей Тмутаракани и не знаем новостей важных.

– Петр Христианович, давайте присаживайтесь и рассказывайте о подвигах своих. Эх, скинуть бы лет десять, да вернуть моих егерей, а то кисну тут. Дела хочется настоящего. Зря Павел Петрович егерские батальоны приказал расформировать. Не понимал, какая сила в них при правильном использовании. Сейчас третий Кавказский егерский батальон мой по кускам растащен, а егерские полки – это дурость. Одно название. Там винтовальных пищалей меньше, чем у меня в батальоне было. Дурость. Ох, и начудил Павел Петрович, царствие ему небесное. Вы-то, я слышал, вообще в ссылке были в имении, Петр Христианович.

– В ссылке. Не долго. Несколько месяцев. Андрей Васильевич, там у меня в бричке три жены и Ванька-казачок. Их бы накормить и помыть, а то тяжко девкам пришлось в море, и я бы помылся и поел, всю дорогу рыб кормил, болезнь морская привязалась, и не ведал, что у меня она есть.

– Три жены? – губернатор плюхнулся назад в кресло с открытым ртом.

– Всё расскажу. Так как насчет помыться? Ужасно себя чувствую, и девки мои страшны после морской прогулки.

– Непременно всё расскажите. Иона! – Повалишин прикрикнул, но тут же сорвался, закашлялся.

Слуга услышал, прибежал.

– Готовь обед на… ну, сам посчитай, и дай его превосходительству умыться и женам евонным. Его. Тьфу. Жены во множественном числе. Точно хан Нахичеванский. Дербентский. И Ксению Андреевну предупреди, что гости у нас высокие.

Обедали чинно за большущим длинным столом. Гарем этот кутался в кисею свою, явно в шоке находясь, что их на обозрение нескольких незнакомых мужчин вывели. Брехт, за ними наблюдая, сделал вывод, что он осел. Круглый. Сферический. Эти девки не будут танцевать на публике. Не то воспитание. Это они перед одним ханом – мужем – господином могут танцевать, а перед публикой дудки. И что теперь с ними делать? Антуанетте отдать в помощницы. Ну уж нет. Чего жену расстраивать. Еще инсульт хватит. Надо попробовать раскрепостить девушек, впереди месяц дороги.

Мысли сами в голове роились. А между тем язык делал свое дело, рассказывая про польскую террористическую организацию, что шлепнула английского посла, и двух высокопоставленных поляков – предателей. Про поручение императора Александра привезти ему конвой из абреков, про свое путешествие по Кавказу и, наконец, про событие в Дербенте и избрание его ханом этого города. Только про обещанную женитьбу на Пери-Джахан-Ханум не стал говорить. Гости губернатора, члены его семьи слушали раскрыв рты. Жюль Верн отдыхает.

– Это же уму непостижимо, Петр Христианович, а это жены бывшего хана, которые, как вы сказали, танцуют «танец живота»? – губернатор Астраханской губернии даже про свою простуду забыл.

– Да, хочу, чтобы они поздравили царскую чету после коронации.

– Эфенди хазретлери хан Дербентский Петер! Твою мать! Ой, простите, дамы!

Событие восьмое

Воспоминание о былых страданиях, когда находишься в безопасности, доставляет удовольствие.

Цицерон

Под палящими лучами южного солнца огромный караван двигался на север. Брехт был с десятком выделенных ему Поповым казаков в арьергарде. Сам Попов тоже с десятком своих казаков возглавлял колонну. Караван был большой. И ехал медленно. Когда граф Витгенштейн со своими гусарами совершал бросок на Кавказ, то в среднем за день проезжали по семьдесят километров. Так это привычные к коню гусары и плюс имелась полевая кухня, которая минимум на пару часов сокращала перерывы на обед и ужин. Лишних два часа в дороге. Полевая кухня есть и сейчас. Только толку от нее почти нет. Ее Брехт даже вперед не высылает, бесполезно. В отряде сейчас больше трех сотен человек. Всех не накормить. Шесть таких кухонь надо. Ну и, кроме того, это раньше купили в деревне кабанчика, зарезали, разрубили на четыре части и два дня каша с мясом свежим получается, а сейчас большая часть отряда это мусульмане, не купишь теперь свинью у крестьян. Да и крестьян пока нет. Едет отряд вдоль Волги в сторону Царицына по совершенно безлюдной степи. Как сказал Попов, до ближайшего поселения русских почти двести верст. Там будет большое село Никольское. Потом будет еще несколько небольших сел, а в семи верстах от Царицына будет село Отрадное, где располагается поместье генерал-майора. Большое село – сотни крепостных, не бедный человек Павел Семенович.

Теперь за два дня, если верить имеющейся у Брехта карте, проехали меньше ста верст. А до Москвы полторы тысячи. Можно и не успеть. Петр Христианович на такой случай даже уже план «Б» выработал. Если будут опаздывать, то отделиться с отрядом в пятьдесят горцев и мчать на всех парах к старой столице. Но пока несколько дней в запасе есть, да и нужно время, чтобы отряд его стал хоть немного одним коллективом. Пока – так себе успехи в этом направлении, тем более что в Астрахани интернациональность еще увеличилась. Добавились двое армян на повозке и десяток казахов: двое на верблюдах и восемь человек на лошадках монгольских, мелких и лохматых. Ну и два десятка казаков с генералом Поповым плюсом, но Павел Семенович их только до Царицына проводит.

С армянами получилось так. После завтрака у губернатора Брехт попросил проводить его в ту самую армянскую церковь, где дорожки и вся площадь перед ней заасфальтированы. Девчуль с Ванькой оставил отсыпаться в доме Повалишина, тоже ведь настрадались от морской болезни. Брехт, кстати, знал, как с этой болезнью бороться. У его родной тушки та же самая беда была. Даже в автобусе укачивало. Как-то водитель автобуса его и надоумил. Ехал куда-то, точно уже и не вспомнить, и совсем ему поплохело, сейчас вырвет на пассажиров, он в стекло, что водителя отделяет от салона, забарабанил и попросил остановить, мол, вырвет сейчас. Шофер сразу остановил, понятно, ему ведь потом в автобусе прибираться. Брехт выбежал из двери и вовремя. Прополоскало. Водитель вышел следом, дал платок носовой и спросил вдруг:

– А ты спортом занимаешься?

– Да, лыжами, – Ванька Брехт ему назад грязный платок протянул.

– Себе оставь. Ты бросай свои лыжи и переходи в самбо. Там кувыркаются все время. Это закаляет вестибулярный аппарат. И вообще, где можно кувыркайся. Раз по сто в день, и не один раз кувыркнулся, а сразу несколько кувырков делай.

Так Брехт и сделал, записался в самбо, и дома еще на полу в коридоре длинном кувыркался, так и вылечился. Знал бы, что у графской тушки те же проблемы, давно бы начал кувыркаться. Кстати, нужно будет младшему Чичагову посоветовать с моряками этим заниматься.

Про армян. Поехал в церковь и нашел там священника. По-армянски называется – каханна. С ним еще один товарищ, как его представил священник – саркаваг (дьякон). Брехт вручил каханне Афанасию золотой пятирублевик и попросил помочь ему.

– Мне нужен компаньон. Хочу построить в Астрахани фабрику, которая будет бумагу из местного тростника вырабатывать. Я дам денег и закажу из Европы оборудование. Ну, а все остальное забота моего будущего компаньона.

– А при чем тут я? Церковь…

– Я хочу, чтобы мой компаньон был армянином, и чтобы на фабрике работали армяне, которых мы с вами, отец Афанасий, переселим из Турции, – пояснил Петр Христианович. По-русски каханна говорил совсем плохо, приходилось по два раза все повторять.

– Почему из Порты?

– На Кавказе скоро будет большая война. И армян будут турки и персы уничтожать. Пусть здесь мирно живут и работают.

– Благое начинание. И что же тебе сейчас надо от меня?

– Мне нужно, чтобы вы послали срочно человека к моему будущему компаньону. Найдите его. Кто захочет с этим связаться. Очень прибыльная будет фабрика, большие деньги в виде десятины потекут вам от этого человека и новых рабочих нашей бумажной фабрики, – поманил Петр Христианович сладкой конфеткой священника.

– А в чем срочность? – какой настырный попался. Старый совсем дедушка. Весь седой и шрам тоже на лице, хоть и не такой ужасный, как у Попова.

– Я завтра уезжаю на коронацию Александра. Решать нужно сегодня, и этот человек должен поехать со мной, я постараюсь договориться, и ему покажут, на каком оборудовании и как делают бумагу.

– Я понял тебя, генерал. Хорошо, пройди, вон, в сад, посиди в тени винограда, через полчаса к тебе придут два человека. Одного из них сам выберешь.

– Виноград. Послушайте, отец Афанасий. А еще мне нужен человек, купец, или несколько купцов, которые здесь выкопают несколько сотен виноградных лоз и доставят их в Крым в селение Судак. Там у меня земля куплена, хочу виноградники разбить. Нужны в основном винные сорта.

– Не близкий путь, – опять завис дедушка седобородый.

– Я оплачу все расходы. И еще я теперь хан Дербента и там много армян, могу помочь им там церковь построить большую красивую, а могу и не помогать.

– Я понял тебя, генерал-хан. Будет тебе и купец.

Сейчас с Брехтом в этом караване двое, отец с сыном, будущие его компаньоны в производстве бумаги ехали. А еще двое собирались осенью выкопать молодые кусты винограда и перевезти их в Судак дворянам Иннокентию Смоктуновскому, Леониду Брежневу и Семену Многоухому на их виноградники.

С казахами получилось интересно. Вечером Брехт опять ужинал у губернатора и там опять был Попов. Там и договорились, что Павел Семенович с двумя десятками казаков на всякий случай, мало ли, проводит Брехта с его двунадесятьюязыковым караваном до Царицына и там, за символические деньги, снабдит провизией на следующую неделю, за которую надеялись добраться до Саратова. Договорились, а потом зашел разговор про самого Попова, как он огромное количество киргиз-кайсаков во главе с ханом Букеем, который отделился от Младшего жуза, перевел через реку Урал и выделил им места для пастбища между реками Волга и Урал.

– Это ведь был последний указ императора Павла. 11 марта 1801 года император Павел I издал указ, а двенадцатого скончался скоропостижно. Вот он, – губернатор показал, достав из бюро, Брехту бумагу.

Петр Христианович прочитал: «Председательствующего в ханском совете киргиз-кайсацкой Малой орды Букея султана, сына Нурали-хана, принимаю к себе охотно, позволяю кочевать там, где пожелает и, в знак моего благоволения, назначаю медаль золотую с моим портретом, которую носить на шее на черной (мальтийской) ленте».

– А летом того же года Букей с преданными ему султанами перешел в эти степи, отделившись навсегда от Малой орды, и с того времени возникла здесь новая орда. По головам не считали, но тысяч тридцать народа. Не меньше, чем в твоем Дербенте, только ханом меня не обозвали, да и не надо мне, – попивая вино, усмехнулся Попов.

– Так я могу какого представителя их хана с собой взять, пусть присягнет новому императору, – осенило Петра Христиановича.

– Тебе ворожит кто, хан, как там – хазрат?

– Хазретлери.

– Точно. Ворожит тебе кто, хазретлери? Сейчас хан Букей со своим братом Шигаем здесь с небольшим отрядом, договариваемся о продаже им соли и покупке у них шерсти и шкур. Я завтра переговорю…

– Сегодня, Павел Семенович. Завтра в путь трогаться.

– Эх, вечер испортил. Но дело нужное, поскакал я тогда.

Так и появилось в отряде Брехта десять киргиз-кайсацков во главе с султаном Шигаем. Причем двое воинов ехало на верблюдах. Экзотика. А еще их потом можно у Брехта и в имении оставить на радость детворе. Тем более что один был верблюд, а вторая, почти белая – верблюдиха.

Глава 4

Событие девятое

Если бы в ямы, образовавшиеся на дорогах, закапывали тех, кто делал и руководил их постройкой, то у нас были бы самые лучшие дороги в мире.

Москва встречала колокольным звоном. Совпало? Или на самом деле обрадовались, что хан Петер приехал? Как узнать? Еще друг Брехта, американский писатель Эрнест Хемингуэй, спросил его: «По ком звонит колокол?» Колокола звонили заполошно, не в унисон. Какофония. Но громко. Со всех сторон. Большой город Москва. Церквей, храмов, соборов много. И все звонят.

Они доехали. И даже успели на коронацию. Успеют. Сегодня только тринадцатое сентября. Завтра еще целый день, чтобы помыться. Одежду постирать, сапоги почистить. Жену привезти в Москву. Нечестно будет, если Антуанетта будет в деревне на печи сидеть, а он – весь в золоте щеголять на коронации. Да и показать злопыхателям надо, что у него самая красивая жена в империи. Опять же, возможные слухи пресечь. Вот он хазретлери со своей ханум.

Поход получился тяжелым. И это ведь всего триста человек… Вот как Наполеон сумел полумиллионную армию, если верить историкам, в Россию притащить и до Москвы довести? Насколько легче и проще был бросок Витгенштейна с пятьюдесятью гусарами на Кавказ. Все одвуконь, полевая кухня и какая-никакая дисциплина. Здесь ничего этого не было. Потеряла лошадь подкову и нужно обязательно к кузнецу заезжать, и часто ждать, пока он работу начнет: то подков нет, то гвоздей, то нож, которым копыто зачищают-подрезают, тупой. Двоих горцев пришлось оставить на излечение в Пензе и троих в Рязани. В Пензе подрались черкесы с послами от Кубинского хана. И что удивительно, дрались не толпа на толпу, а двое на двое. На кинжалах. Если на современные понятия перевести, то азербайджанцы подрались с черкесами. Дрались на кинжалах и, пока Брехт подбежал и смог это остановить, порезали обоих черкесов, не толстопузов, каких хан Кубы послал, а лучших воинов. Петр Христианович сам обработал раны и перевязал аскерчи. Порычал на них. Раны не смертельные, но отправляться с ними в дорогу, в пыль, грязь и прочую антисанитарию не нужно. Договорился с губернатором, который их встречать вышел, что абреки у него в доме поболеют недельку. Все же ворки, то есть дворяне, да еще будущие телохранители самого государя.

После этого обошел всех старших из многонационального своего воинства и предупредил, что следующих раненых сам добьет. Не поверили, один ржать начал. И Брехт ему хук правой выдал. Народ схватился за кинжалы и давай орать. И не бросился никто, даже кинжалы не вытащили. Петр Христианович потом в голове промотал по новой ситуацию. Почему не бросились? А нет единства. Все друг другу враги. Ну, и он все же хан. И он доказал в поединках, что почти самый сильный на Кавказе. Не зря боролся и стрелял. С этого дня ругани между кланами стало меньше, а если и ругались, то до поножовщины дело не доходило.

В Рязани оставили троих не из-за ранений. У них началась дизентерия или холера, а может, и просто съели чего несвежего. Пришлось определить чеченцев, а это были они, в больницу и даже провести пару дней в нескольких верстах от города: Петр Христианович боялся эпидемию в Москву притащить. Ждали, не заболеет ли еще кто-нибудь. Но бог миловал, и тронулись на третий день дальше. Может, следовало устроить сей отдых. Народ от этой гонки ежедневной и неустроенности, когда спать приходилось на земле и даже под дождем, устал. Остановились на излучине Оки, травка зеленая, погода наладилась, и хоть уже сентябрь начался, но вода терпимая, все помылись и постирались, поели заказанной Брехтом в трактире горячей стряпни. Пирогов разных, с рыбой, с курятиной, с зайчатиной.

Перед самой Москвой, в селе Софьино, на последней ночевке, Петр Христианович отправил Ваньку в Студенцы, чтобы он панику там навел и передал графине, что в парадном виде ей, без детей, естественно, нужно срочно выдвигаться в Москву.

– Ты же помнишь дом купца немецкого, что я купил. Вот туда и выезжайте. Да, вот еще что: всех коней и кобыл, что на племя отобраны, берите с собой, и обоих конюхов. Коронация пятнадцатого, значит, четырнадцатого должны быть в Москве. Пусть не мешкают. Не успеют – запорю. Всё, езжай. Сам поспеши. Отсюда верст сорок до Студенцов. Вот, карту посмотри, через какие села проезжать будешь. В Подольск не заезжай. Еще остановит какой полицейский. Время потеряешь.

Ванька ускакал на его Кареме, а Брехт стоял, смотрел вслед и думу думал. Ладно он, для себя и жены, место, где остановиться, имеет, а вот те триста человек, что за ним сюда притащились, где они будут проживать? Коронация – это не один день. Это месяц, а то и больше. И половина дворян богатых приехали, там даже в конюшнях сейчас графини и баронессы, должно быть, живут. А тут три сотни не сильно адекватных и бедных, как церковные мыши, горцев и казахов, многие себя князьями считают при этом и почти все – дворянами. Послы, опять-таки, от четырех ханств. Где их всех размещать и кто это будет делать? Он просто не потянет. Тем более Москвы толком не знает.

Событие десятое

Тайны и друзьям поверять нельзя,

Ибо у друзей тоже есть друзья.

Старательно тайны свои береги,

Сболтнешь – и тебя одолеют враги.

Саади

– Куда прешь, орясина басурманская! – Навстречу отряду хана Петера, от рогаток, перегораживающих дорогу, выехал всадник в шитом золотом мундире, но не военном, за ним с примкнутыми штыками потянулись солдатики в зеленой форме.

Как там потом господин Пушкин напишет в «Евгении Онегине»? «К Таlon помчался: он уверен, что там уж ждет его Каверин».

– Павел Никитич! Что ж вы так дорогих гостей встречаете? – Строки поэта не про этого господина – про сына его, Петра, написаны. Петр Христианович мальчика мельком видел, блондинчик такой кучерявый, ангелочек. Как, впрочем, и гарцующий сейчас на кауром жеребце его батянька – обер-полицмейстер Москвы Павел Никитич Каверин. – Рад видеть вас на своем посту вновь!

Действительный статский советник Каверин сощурился, выказывая предрасположенность к дальнозоркости, и шагом подъехал к огромному бородатому горбоносому горцу в золотой парчовой черкеске со странными орденами на груди. Хотя имелся среди двух круглых золоченых орденов и один европейский. Назвать его российским определенно нельзя было. Это был орден Святой Анны, но врученный явно до того, как был причислен к наградам Российской империи и разделен императором Павлом на три степени. Этот же был с бриллиантами и степеней еще не имел. Голштинский орден, врученный еще цесаревичем Павлом.

– Не узнаете, Павел Никитич? – Брехт тоже ногами заставил выделенного ему горцами аргамака сделать пару шагов навстречу.

Граф фон Витгенштейн, будучи еще командиром Ахтырского гусарского полка, с обер-полицмейстером Москвы был знаком. Даже утешал того, когда Каверин неожиданно впал в немилость у Павла и был отстранен от должности. Этот кусочек памяти графа Брехту достался. Интересный фортель тогда судьба выкинула с обер-полицмейстером. Павел сам его и назначил на должность, и чинами новыми, с наградами, каждый год баловал, – и сам же после вдруг резко изменил свое мнение. А виной тому какой-то француз. У обер-полицмейстера возник конфликт с французским подданным (фамилия не запомнилась Витгенштейну), который оскорбил Каверина. Император Павел I, толком не разобравшись, обвинил начальника полиции в жестокости, в декабре 1798 года освободил его от должности и причислил к Департаменту герольдии. И именно в это время у Павла Никитича умирает жена Анна Петровна. Тогда-то граф и приехал его утешить.

Вообще, Павел был непредсказуем. Всех своих любимчиков поснимал и в ссылку из-за ерунды отправил, хорошо хоть смертной казни на Руси не было в этом времени. Брехт тогда такую версию от Каверина услышал, мол, все дело в национальности. Павел тогда воевал руками Суворова с Наполеоном и посчитал, что дуэль с французом ущемляет его честь, будто мстит он Буонопартию таким образом. Вот Каверину и досталось.

Александр одним из первых своих указов обер-полицмейстера Москвы вернул на свое место. Как и одиннадцать тысяч других разогнанных отцом чиновников и военных. В том числе и графа фон Витгенштейна снова сделал шефом Мариупольского гусарского полка. А всего вернул из ссылки триста тридцать три генерала. А ведь на всех этих местах уже служили другие люди. Чехарда первые месяцы правления Александра творилась страшная.

– Петр Христианович? Да вы ли это? Борода? Одежка басурманская? Что это за машкерад неуместный такой? А это тоже все ваши мариупольцы ряженые? Вроде всего полуэскадрон с вами отправлялся. А тут смотрю сотни, да верблюды. Объясните, ваше сиятельство!

– Я теперь не сиятельство, – спрыгнул с каурого аргамака Брехт.

Каверин тоже спешился и, как положено, полез обниматься и целоваться. Хорошо хоть не взасос, как Леонид Ильич.

– Не слыхал я таких новостей. Тут слухи ходили про вас, Петр Христианович…

– Что за слухи? – Брехт поправил папаху на голове.

– Кхм, слухи. Не следует их повторять…

– И не надо. Все врут календари, дорогой Павел Никитич. Прямо с Кавказа я. Мне бы с этими абреками к императору. Где он в Москве остановился?

– Государь остановился в Слободском дворце, где сейчас и пребывает. Только боюсь я вас с эдакой ордой дикарей туда отправлять, может, они тут подождут? А вас…

– Не думаю, Павел Никитич. Тут послы от четырех государств и горцы – все в основном князья и дворяне, что я по приказу государя собрал для организации его конвоя. Уверен, император зело обрадуется этим людям и тем вестям, что я ему привез, – Брехт оглянулся. Н-да. Та еще картинка, и зевак уже несколько сотен собралось.

– А ну, ребята, разгоните зевак! – проследил за его взглядом обер-полицмейстер.

– Не, не. Не надо. Пропустите нас, Павел Никитич, устали люди. Больше месяца в дороге. Я за их хорошее поведение отвечаю. Без сомнения, провожатых надо, чтобы зевак отгонять, а то бросаться же будут под копыта. Верблюды опять же нервные, покусают кого.

– Под вашу ответственность, Петр Христианович, поедем, сам сопровожу, первый и новости узнаю, почему это вы теперь не сиятельство. Любопытно самому, – Каверин повернулся к солдатикам. – Капрал, два десятка человек перед нами по Тверской пусть вперед бегут и зевак разгоняют. Выполнять!

Событие одиннадцатое

Мы рождаемся с криком, умираем со стоном. Остается только жить со смехом.

Невозможно злиться на того, кто заставляет вас смеяться.

Виктор Гюго

В саду Слободского дворца[1] прогуливалось все императорское семейство. Под ручку вышагивали Александр с женой Елизаветой Алексеевной, а чуть поодаль, о чем-то оживленно разговаривая, шел цесаревич Константин с матерью вдовствующей императрицей Марией Федоровной. Константин говорил на повышенных тонах и размахивал руками, но явно не на мать голос повышал, так как Мария Федоровна шла, улыбаясь и покачивая головой, очевидно соглашаясь с сыном. Повдоль дорожки, по которой шли помазанники, стояли рядами гайдуки гигантского роста в мантиях и киверах. За монархами шли, с мамками и дядьками, молодые и маленькие великие князья и княжны.

Брехт, смотрящий на эту картину, поразился: в саду было полно москвичей и, как говорится, гостей столицы, которые находились практически рядом с монархами, и никто даже нормального оцепления не организовал. Он с обер-полицмейстером еле пробился сквозь толпу любопытствующих, да и то с помощью тех самых преображенцев, что их и сквозь толпы на улицах провели.

На центральную эту тропинку Петр Христианович с Кавериным выскочили из толпы в десяти метрах позади Марии Федоровны с Константином Павловичем и быстрым шагом стали их догонять. При этом, увидев золотого бородатого горца огромного роста, толпа зевак заволновалась, послышались крики, и все четверо прогуливающихся повернулись. Обер-полицмейстера Москвы Каверина царственные особы узнали и подались вперед, образовав своеобразный полукруг.

– Павел Никитич, что-то случилось? – выступил вперед Константин.

– Петр… Петр Христианович! Вы ли это? – чуть сбилась Мария Федоровна.

– Граф? – государь был без шляпы, взъерошил себе чуб. Детская привычка: при волнении чуб себе лохматить.

– Ваше императорское величество, разрешите доложить! Ваше приказание выполнено – восемьдесят горцев для вашего конвоя мною доставлены! – проорал «командным» голосом Брехт, задрав голову к верхушкам деревьев.

– Отлично, Петр Христианович, прямо порадовали меня, – Александр отцепился от руки жены и, подойдя к Витгенштейну, осмотрел его внимательно. – Странный у вас вид, граф.

– Выше императорское величество, разрешите доложить!

– Говорите, Петр Христианович.

– Во время выполнения поручения вашего императорского величества мною бы захвачен город Дербент, жители города вынесли мне ключи и провозгласили меня ханом Дербента. Кроме того, я привез с собой трех послов от шамхала Тарковского, от хана Кубинского и от хана Младшего жуза Букея, которые клянутся вам в верности. Я, как хан Дербента, тоже хочу принести вам присягу.

Александр отступил на шаг, оглушенный известиями и командным голосом. Постоял, мотая головой, вытряхивая из ушей необычные громкие известия, а потом заржал. Весело так, по-детски. Сбитые с толку члены семьи тоже захихикали.

– Хан, значит. Ох и повеселили, Петр Христианович. Стойте, а как к вам теперь обращаться нужно? – и опять заржал.

– Хазретлери хан Петер!

Александр схватился за живот.

– Ой, не могу. Хватит уже… хазтерлири…

– Хазретлери, ваше императорское величество. Можно по-простому – ваше высочество.

– Да, хватит уже, ваше высочество, сейчас упаду. Ой, хорошо-то как, с детства так не смеялся. Вас, Петр Христианович, нужно с посольством в Париж послать. Вернетесь оттуда императором. Ой, не могу.

– Ну, насчет Парижу не знаю, а вот все ханства до Баку могу попробовать.

– Н-да, ваше высочество, пойдемте же во дворец, все подробно расскажете. А где же горцы?

– В ста метрах отсюда, там же послы от ханов и шамхала Тарковского…

– Константин, Павел Никитич, озаботьтесь нашими новыми подданными, нужно разместить и накормить. Послов уж после коронации примем. Пойдемте же быстрее, Петр Христианович, поведаете о ваших приключениях. Как? Хазретлери хан Петер? Замечательно!!!

Мария, Екатерина, Ольга и Николай Палкин сидели рядком на оттоманке и с открытыми ртами слушали повествования графа фон Витгенштейна. Когда же он дошел до ранения Ваньки-младшего, то прямо руками закрыли лица, и только самая старшая тринадцатилетняя Екатерина осмелилась спросить, перебив рассказчика:

– И что же с мальчиком? С Ванечкой?

– С Ивашкой? – выбитый из возвышенного штиля не сразу переключился Брехт. – У меня в деревне… – Он оглядел открывших вновь рты детей, да и взрослых, всяких императоров с императрицами, снизил голос до шипящего шепота: – У меня в деревне есть ведьма.

– Ох, Петр Христианович! – всплеснула руками Мария Федоровна.

– Самая настоящая Баба-яга с бородавками и избушкой на курьих ножках.

– В самом деле? – Александр насупил брови.

– Конечно, государь. Разве я могу врать императору? Так вот, она мне дала с собой много всяких мазей и настоек. Вылечили Ивашке ногу, а мне плечо, зажило всё.

– Необычный вы человек, граф… Ах да-а, ваше высочество, – хохотнул из другого угла вернувшийся Константин. – Давайте же дальше, на самом интересном остановились.

– …И генерал-майор Попов проводил нас до Царицына, – закончил почти через час свои дозволенные речи Петр Христианович.

– А вы знаете, Петр Христианович, я согласен с вашим титулом, владейте. Только «хан» – как-то коробит немного. Давайте-ка я, после коронации, одним из первых указов пожалую вам титул – «князь Дербентский». Заслужили. Ну, а сейчас напишу указ о награждении вас орденом Святого апостола Андрея Первозванного. Это заодно делает вас генерал-лейтенантом и кавалером орденов Анны первой степени и Святого Александра Невского. Поздравляю вас, князь.

– Сашенька, а я награжу жену нашего героя орденом Екатерины. Малым крестом. Будет отныне ваша Антуанетта Станиславовна «кавалерственной дамой». Натерпелась, вечно вас на подвиги благословляя. И Ванечку чтобы завтра взяли на коронацию.

– А Ванечку?! Наградить? – пискнула Екатерина.

Глава 5

Событие двенадцатое

Главным изобретением человечества до сих пор остается палка, из-под которой оно работает.

Стас Янковский

Уезжая весной из Студенцов на Кавказ, Петр Христианович управляющего своего нового, немца Иоганна Бауэра, ну, который племянник Карла Генриховича Бауэра, что рулил хозяйством соседа секунд-майора Курдюмова, настропалил, чтобы тот в купленном им в Москве сельхозмагазине «Шмидт и сын» порядок навел. Магазин находился в самом конце Пречистенского бульвара. Почти на набережной. Брехт точно это помнил. И, как магазин выглядел, помнил. Здание двухэтажное с цокольным каменным этажом и деревянным верхним под деревянной крышей. Сейчас проехал весь Пречистенский бульвар и не нашел своего дома.

Брехт доехал до самой набережной и остановил коня. Хрень. Что-то пошло не так. Этот Шмидт вместе с семьей в Баварию и дом перетащил? Нет, немцы, конечно, народ рачительный и даже скупердяйский, но проданный дом утараканить в Фатерлянд не могли. Ну, и не волшебник же герр Шмидт. Потому Петр Христианович развернул аргамака, выданного ему Махмудом Мударом в аренду, и порысил в обратном направлении, вглядываясь внимательно в дома. Нашел пропажу. Что можно сказать? А сказать можно, что Иоганн Бауэр перевыполнил его поручение. Целый особняк у него получился. Дом побелили. Нет, не так. Второй этаж обшили поверх черных бревен доской, присобачили поверх мезонин и все это побелили. Густо так, что досок и не видно почти. Чуть ли не трехэтажный дом стоит. Рядом, за забором из штакетника, притулилась новая, сверкающая еще желтыми свежими бревнами, баня с трубой, а, значит, топится не по-черному, и в дыму задыхаться не надо. Еще чуть дальше, во дворе, просматривался собранный из досок сарай с большими воротами, каретник, должно быть.

В доме кто-то обитал. Топилась печь, из новой наращённой кирпичной трубы, под кованным красивым колпаком, вился сизый дымок.

Ворота во двор Брехту, при первом проезде мимо дома, взгляд и отвели. Раньше забора и ворот не было. Ворота были высокие, окованные железом со всякими завитушками. Красиво. Так еще и покрашены были красной краской. Это и не позволило признать свою недвижимость. Петр Христианович слез с аргамака со смешным именем Жьыбгъэ, которого Махмуд называл просто Жы. Переводится как «ветер». Прошелся вдоль забора, разглядывая дом через промежутки в штакетинах. Чистенько.

– Эй, хозяева, открывайте, – постучал он в калитку.

Не сразу, пару минут тарабанил, но дверь в доме открылась и на пороге показался высокий худой мужик с седой бородой и одним глазом; поверх второго, как у Кутузова, была кожаная черная повязка.

– Чего изволи… Иди, басурманин, отсюда, пока жив. Еще стукнешь – пальну. – И точно пистоль в руке. Однако!

– Сам ты басурманин, инвалид. Я граф фон Витгенштейн.

– Что я, барина не знаю? Он немец, а не басурманин, – но пистоль опустил.

– Тебя Иоганн Бауэр нанял? Открывай, старинушка, я правда граф Витгенштейн.

– А как звать тебя, если ты граф? – вот ведь нашел какого хорошего сторожа управляющий.

– Зовут меня Петр Христианович…

– Не, барина по-другому зовут. – Да что же это такое?!

– Людвиг Адольф Петер цу Зайн-Витгенштейн-Берлебург-Людвигсбург.

– Верно. А как жену его зовут?

Брехт заржал. Как можно на этого Кутузова сердиться? Блюдет его добро.

– Какого его? Мою жену зовут Антуанетта. А, ну да, тебе же опять, лингвист ты хренов, полное имя нужно. Мою жену зовут Антония-Сесилия Снарская.

– Понятно. А как…

– Брат, ты бросай мне тут загадки рассказывать, а то я добрый так-то, но выпороть – выпорю.

– Понятно. А как сынка старшего зовут? – Не свернешь с пути истинного.

– Охо-хо. Лев зовут. Открывай. Голоден я, и баню топи срочно. Завтра коронация, мне рядом с государем быть, а от меня потом конским и своим за версту шибает. Морщились сегодня княжны великие и специально от меня отсели.

– Понял, вашество. Мне немец Баер вас как гусара голубого расписывал, а вы вон в басурманина вырядились. Баньку-то мигом спроворим. Лучший печник Москвы печь делал. Наш, со Студенцов, – принялся отодвигать засовы «Кутузов».

– Со Студенцов? Что-то я тебя не помню. Как тебя звать-то, вратарь?

– Кириллом записан. Так вы и не могете меня знать. Меня прежний барин в рекруты забрил, вот, отмаял двадцать пять годочков и домой вернулся, а дома-то и нет, и вся родня померла от холеры. Ну, Баер меня сюда и определил, сначала за стройкой присматривать, а потом и вас, вашество, дожидаться. Баньку мигом спроворим. Я там чаевничаю… Может, чайку с дороги? Коня-то давайте, сведу на конюшню. Ой, знатный жеребец. Аргамак, видел таких у грузинцев, когда воевал на Кавказе. Проходьте, вашество.

Н-да, соскучился ветеран по человеческому общению. Фиг этот фонтан заткнешь.

Кирилл отвел Петра Христиановича в дом. Внутри тоже все было перестроено. Вместо магазина со складом сейчас было большое помещение людской и рядом кухня, из коридорчика вела витая лестница на второй этаж. Не хоромы, конечно, дом от силы десять метров на десять, ну, на двенадцать. На столе в кухне, куда и отвел Брехта сторож, стояли кружки глиняные и лежали в большой миске вареные яйца, которые и поглощал ветеран. Весь стол был в скорлупе, словно проводили соревнование, кто, почистив яйцо, больше мусора сотворит.

Дедок хмыкнул и сгреб со стола белые скорлупки. Брехт отметил в голове, что это готовый мел, но мысль не задержалась. Затрещало что-то на печи, и котелок, стоящий на чугунной плите, запрыгал – вскипел.

– О, сей момент и запарю чаек. Матрена знатный выдала. Духмяный, – Кирилл снял с полки берестяной туесок и, взяв оттуда жменю зеленых листиков и веточек, сыпанул не скаредничая в котелок. – Вы, вашество, сидайте, я мигом. Пока запаривается, так я и затоплю баньку, там печь шустрая, и часа не пройдет, как готово все сдеется. Сидайте, – и словоохотливый сторож, смахнув второй рукой, не занятой яичной скорлупой, с лавки невидимые пылинки, унесся из помещения.

Котелок Кирилл с печи не снял, и вода в нем продолжала бурлить, время от времени крышку приподнимая. Ароматный пар начал наполнять помещение. Явные нотки смородины присутствовали.

Стоять. Бояться. А ведь на дворе осень 1801 года. Через год Гей-Люссак опубликует свои опыты и выведет закон, что при постоянном давлении объем постоянной массы газа пропорционален абсолютной температуре. А еще через десяток лет появится закон Авогадро. Хрен им, этим лягушатникам и макаронникам. Он десятки лет эти законы школьникам вбивал, и понимает их лучше и гея этого, и авагадры итальянской. Или это сейчас Австрийская империя? Да без разницы. Нужно срочно описать свои мнимые опыты, сформулировать законы и вывести константу. Гей-Люссак, кстати, не очень точно ее определил. Написать и срочно отправить человека во Францию, чтобы он это опубликовал. Параллельно отправить письма, с этими же выкладками, во Французскую академию наук (Académie des sciences). Да и в Великую Британию стоит послать. В Лондонское королевское общество. (Royal Society of London for Improving Natural Knowledge – Лондонское королевское общество по развитию знаний о природе). Чтобы точно эти два открытия за Россией застолбить. Вся химия вышла из закона Авогадро. Пусть вся химия выйдет из закона Витгенштейна. Двинем вперед российскую науку, тут никакого ущерба России нанести нельзя – это не пулемет, и не цельнометаллический патрон, и даже не бессемеровский метод получения стали. Промышленность эти два закона вперед не двинут.

А еще нужно и про йод вспомнить. Тоже ведь Гей-Люссак откроет, кажется. Хрен ему, нужно отправить человека в Архангельск за водорослями. Стоп. А еще вроде формулу воды тоже Гей этот открыл. Эх, раззудись, плечо! Размахнись, рука! Ты пахни в лицо, ветер с полудня!

– Все, вашество, запалил, – в кухню, пропахший дымком ароматным, вломился сторож. – О, и тут чаек запарился. Сейчас почаевничаем и мыться айда, уж обработаю вас веничком. Насушил за лето. Знатно обработаю.

– Кирилл, а тут рядом есть магазин, где бумагу, чернила и перья купить можно?

– Так рядом совсем. Там и Баер покупает, бывал с ним, – разливая в кружки глиняные коричневый отвар ароматный, покивал ветеран.

– Держи золотую пятирублевку. Мельче нет, и дуй туда, купи лучшей бумаги и чернил тоже лучших, перьев прихвати и пресс-папье, и назад бегом. После бани письма нужно мне написать. Важные.

– А чаек?

«После споем с тобой, Лизавета», – про себя.

Событие тринадцатое

Имена необходимы для утверждения, что эта вещь обладает тем-то свойством.

Людвиг Витгенштейн

Эх, хорошо… Брехт, напаренный, разомлевший и даже отдохнувший, уселся напротив печи в деревянное кресло, покрытое медвежьей шкурой, и, вытянув ноги, прикрыл глаза. Надо было идти спать, но понимал, что только уснет – и сразу разбудят. Должны были приехать на коронацию: жена Антуанетта, Ванька и Стеша Котковская – ключница у убиенных безвинно Чарторыйских, ну и два конюха еще. Завтра чуть свет выезжать в Слободской дворец ему, и в Кремль: Ваньке, Стеше и Антуанетте, а их до сих пор нет. А ведь еще, сто процентов, наряды после перевозки пару часов развешивать и поправлять будут.

С Ванькой уже не успеть. В смысле ему теперь тоже положен мундир гвардии Преображенского полка. Александр, под умильные взгляды сестер, произвел его своим указом в сержанты этого полка и, за проявленное мужество, наградил орденом Анны четвертой степени, той самой «клюквой», что на шпагу крепится. За вечер мундир не построить и по нему шпагу не просто найти. Одиннадцать лет только в походе этом исполнилось.

Все же вырубило, потому как очнулся от того, что Кирилл тряс его за плечо.

– Вашество, гости прибыли. Это… Хозяева. Тьфу. Хозяйка прибыла. Графинюшка.

Брехт поспешил во двор. Мать же твою же ж. Ну понятно, почему уже по темноте прибыли. В огромный английский дормез бывшего посланника английского его же четыре шайра и были запряжены. Да, кони здоровущие, но рысью не побегут. Эти тридцать километров тащились со скоростью чуть больше, чем у пешехода. Антуанетта ему на шею кинулась, Ванька тоже обниматься полез, даже Стеша повисла на плече. Воссоединение, блин, семейства в прямом смысле этого слова. Обнял их всех Брехт огромными генеральскими ручищами и покружил немного во дворе.

Поставил назад и критически осмотрел жену. Ну чего уж. Красавица, конечно, только тяжко ей придется при дворе. Она обычная деревенская простушка, а там интриги, сплетни, борьба за место возле кормушки. Нет. Пусть сидит в деревне. Свежий воздух. Дети. Продукты натуральные. Он же, один черт, все время будет воевать. Защитить от интриг не сможет. В деревню, к ведьмам, в глушь, в Студенцы. Или в Крым перевезти? Там солнце, море. Хорошая мысль. Виноградникам опять же пригляд нужен хозяйский. Сейчас уже где-то подъезжают к Судаку те армяне, с которыми он при посредничестве священников договорился. Должны привезти, посадить и месяц ухаживать за пятьюстами саженцами винограда. Сорта разные. В том числе и те самые знаменитые «дамские пальчики» с длиной виноградины в вершок. Очевидно, сорт вскоре исчезнет, так как ни о чем подобном в будущем Брехт даже и не слышал. Армянин Акоп (вроде переводится – держащийся за пятку) сказал название на нескольких языках, только ни одним граф Витгенштейн не владел. Перевод потребовал.

– Черный сапфир.

Ну, если Брехт правильно понял значение слова «йакунд». Яхонт. Так же на Руси сапфиры называли.

По договоренности, на следующую осень армяне привезут еще столько же укорененных молодых лоз. Деньги за все это удовольствие Брехт главе их диаспоры в Санкт-Петербурге отдаст и, вообще, возьмет над ними шефство. Еще двое армян сейчас среди тех, кого должны были устроить в числе приехавших с графом Витгенштейном инородцев.

Эти должны через своих родичей договориться о поставке из Европы оборудования для фабрики по выделыванию бумаги из тростника и сманить из той же Европы несколько специалистов, понимающих в этом деле и способных наладить производство.

– Пойдемте в дом, прохладно на улице, – Брехт подхватил жену на руки и перешагнул через огромную кучу, что уже шайр один успел наделать.

Может, это и экологически чистый транспорт, но грязи от него хватает. Чего там в Америке потом наладят – биодизель из навоза? Нужно будет подумать. В Москве этого добра полно. Или биогаз? Эх, химиков нужно парочку хороших выписать из Франции. Блин! А ведь Гей этот Люссак откроет кучу металлов, в том числе натрий с калием. Нужно поговорить с кем-то из академии нашей и пригласить этого подвижника в… А еще ведь даже нет Петербургского университета. Нужно в ближайшее время уговорить Александра быстрее начинать ту реформу образования, которую он собрался проводить. Сейчас в Петербурге только какая-то Учительская семинария, даже не Педагогический институт. А еще нужно срочно из малюсенького горного училища в Петербурге сделать Горный университет.

– Петер, ты, может, поставишь меня на пол? – по-французски чирикнула ему в ухо Антуанетта.

– Ох, радость моя, всю жизнь бы тебя на руках носил. – Вот блин, вырубило с очередными прожектами.

Где на них на всех деньги брать? Тем более что скоро начнется вся эта свистопляска с блокадой Великобритании, и экономика России, полностью ориентированная на вывоз сырья в Англию и получение оттуда предметов обихода и роскоши, просто рухнет. В эти несколько лет в основном и начнется гиперинфляция. Правительство Александра, нуждающегося в деньгах для содержания огромной армии, не найдет другого способа кроме печатания бумажных денег. Франция в этом смысле – не заменитель. Ее экономика почти самодостаточная, ничего из России ей не надо, ни зерна, ни леса, ни пеньки.

Блин, опять отвлекся.

Пока дамы на втором этаже обживали комнаты, Петр Христианович критически и Ваньку осмотрел. Н-да, не смотрится он на бравого преображенца. Да еще сержанта. А это ведь гвардия, в егерский какой полк перевести и офицером станет. Но одежду новую уже не сшить. Сейчас Ванька щеголял в чем-то отдаленно напоминающем форму-афганку. И такую же вылинявшую. Бледно-желто-зеленую. Хотя, может, и плюс. Показать на днях императору и получить разрешение на экипировку небольшого разведывательного подразделения в рамках Мариупольского гусарского полка.

А вообще, если его пошлют на Кавказ, да еще в нагрузку войско дадут, то гусары там не нужны. Это не равнинная Европа. Там нужны именно егеря. А что если попросить сформировать отдельный егерский полк из ветеранов кавказских и суворовских войн, и чтобы у каждого был штуцер? Визг, конечно, командиры полков поднимут, но Александр, если примет решение, то его уже тяжело переубедить – как он ответил про мир с Наполеоном: до Камчатки будет отступать, но мира не подпишет. И додавит ведь гадину в Париже, хотя все советчики будут уговаривать вышвырнуть Буонопартия из России и в Европу не лезть. Надо только время подобрать подходящее, когда будет в правильном настроении.

Дамы спустились ужинать. Твою же! А чем их кормить? Что-то зевнул Брехт. Само не сдеялось. Пришлось импровизировать, заставил конюхов и Кирилла срочно чистить картошку и морковку. Поджарит сейчас на сальце, что есть у сторожа, с дороги и голодухи срубают за милую душу, чай не графья. Ах, да теперь даже князья.

– Стеша, слушай меня внимательно, – пока Антуанетта ушла мыться с дороги, остановил девушку Петр Христианович, – ты теперь будешь графиней Сайн-Витгенштейн-Берлебург, дочерью моего двоюродного дяди графа Кристиана Генриха. Он умер лет восемь назад. Жену его и твою мать звали Шарлотта Фредерика Франциска. Она тоже уже умерла. Да, и она была дочерью графа Кристиана Йохан цу Ляйнинген-Вестервург. Он тоже уже умер. Ты только что приехала ко мне из Гессена, где обучалась при монастыре.

– Монашка?! – фыркнула полька.

– Нет, это учеба просто. Ну, учат, как домашнее хозяйство вести, как варенье варить, ну и слово Божие с кучей разных языков. Ты какие языки знаешь?

– Польский, русский, немецкий, французский, латынь.

– Всё, хватит, – Брехт на нее руками замахал. Вот что за век: все вокруг знают кучу языков? Один он недоучка. – Я тебе вот на немецком написал все эти имена. Выучи их, чтобы от зубов отскакивало. Потом я тебе что смогу про Герма… Про наше княжество расскажу. – Блин, нет ведь еще никакой Германии.

Брехт про этого дядю вспомнил, когда на корабле на коврике валялся. Сначала вспомнил про Стешу Котковскую и про то, что хотел ее выдать за дворянина. Копался в памяти Витгенштейна, но ничего хорошего не находилось там. Как были заблокированы участки памяти из детства, так и остались. А вот когда совсем плохо стало, вспомнил один из немногих разговоров с отцом графа Витгенштейна. Как раз про этого дядю разговор зашел, что он бездетный умер и можно бы съездить в родные развалины и побороться за наследство, хотя бы за часть. Так и не решились тогда, весна была, и отец на Украине будущей чего-то там в их имении перестроить решил. Лучше синица в руках.

– А звать-то меня как? – прочитав бумажку, уставилась на него голубыми глазами сестренка троюродная.

– Засада! Пусть будет Стефания Августа София.

– Как матушку Екатерину?

– Как матушку.

Глава 6

Событие четырнадцатое

– Я думаю остаться здесь на время.

– Вы объявляете или просите?

– Возражений быть не может, жалобы могут быть.

– Вашество! – В дверь тарабанили.

Брехт только заснул. Сначала супружеский долг исполнял. Потом воды попил, потом супружеский долг исполнял. Потом пятка зачесалась. Потом супружеский долг исполнял. Потом…

Потом заснул, и вот только сон приснился, как он не супружеский долг выполняет с…

– Вашество!

– Что там? – толкнула его локтем Антуанетта.

Пришлось вставать. Неугомонный Кирилл заговорщицки поманил его за собой, свечкой толстой-претолстой лестницу освещая. Так-то положено ноне в спальных рубашках и мужчинам и женщинам спать, но Брехт эту моду отринул, спал в пижаме, что специально себе заказал у швей, еще в Студенцах, в ссылке прозябая. Пижама была из материала, на фланель похожего, а может, ею и являлась. Купил в Москве в магазине красного цвета, красно-коричневого. Теперь чуть полиняла от стирок и просто коричневой была. Считай – форма ахтырских гусар.

– Вашество, там опять басурмане.

– Что значит опять? – Петр Христианович отобрал у ветерана свечу.

– Едрить. Точно ведь.

Брехт спустился с крыльца. Ветрено на улице, свечу сразу задуло. Н-да, пора керосиновую лампу изобрести.

– Кто там?

За воротами было полно всадников. Ржали кони, стучали копытами, звенели уздечки.

– Говорю же – басурмане. Горцы, я их язык слышал, – подсказал сзади сторож кутузовообразный.

– Открывай граф. Это Марат Карамурзин. – Ну, точно, его голос. Блин, а ведь он пригласил, по существу, правителя Кабарды на коронацию. Не совсем правителя, скорее, военного вождя – высший совет князей и дворян выбирает верховного князя Кабарды – пщышхуэ.

Брехт кивнул Кириллу, и тот, гремя засовами, распахнул ворота, и на просторном дворе бывшего немецкого магазина сразу стало тесно. Целый полуэскадрон верхами вломился, оттеснив Петра Христиановича на крыльцо. С одного из коней спрыгнул горец, в черкеске и папахе с серебряными газырями, и легко взбежал по ступеням.

– Здравствуй, аскерчи, еле нашел тебя! – обниматься полез.

– И тебе, Марат, ас-саляму алейкум. – А чего, Брехт, что есть силы, сжал князя в объятиях своих медвежьих.

– Эй, да ты ослаб, граф. Хотя ты же хан сейчас… Ты совсем ослаб, хан. Когда боролись, был сильнее. – Но кости-то трещали.

– Слушай, Марат, а как ты меня нашел? В Москве ни одна собака не знает, где меня найти. – Правда, интересно. Никому же адреса не называл. Император спросил, есть ли где ему остановиться, граф кивнул, но ведь адреса не называл.

– Чего проще… Велел полицейскому вести нас к главному полицейскому, тот дал провожатого. Принимай гостей. Аскерчи нужно коней обиходить, напоить, накормить. Самим поесть. Принимай гостей, хан.

Твою же налево. Как он такую банду разместит в своем маленьком домишке? Их человек тридцать, да лошадей шестьдесят. Он жену-то еле накормил вечером, а сейчас, среди ночи, чем кормить тридцать человек? Ну, хорошо хоть на заднем дворе колодец есть.

– Кирилл, где можно купить сейчас куриц или баранов? – Подумал о колбасе, но отбросил сразу эту мысль. Там, сто процентов, свинина.

– Нигде. И завтра нигде.

Точно и завтра нигде, все ломанутся через пару часов на коронацию. Весь город.

Стоять, бояться! А еще ведь где-то сегодня-завтра грузинская делегация пожалует. Чего доброго еще и с царицей Мариам. Стоп.

– И что обер-полицмейстер Каверин вас сюда направил?

– Кавери не кавери, дал солдата в синей форме, тот довел, – Марат погладил по шее жеребца. – Воды надо.

Брехт проводил несколько черкесов на задний двор, показал, как пользоваться колодцем с журавлем. А сам соображал сначала, откуда Каверин знает, где он живет. Однозначно послал кого из полицейских, проследить за князем Дербентским. Плохо. Ну, хотя вот пригодилось. Но тайной квартиры теперь нет. Потом бросил эту думу думать. Кормить людей надо.

– Кирилл, а тут поблизости трактира нет? Хотя не надо. Есть булочная?

– Есть, через два дома на другой стороне улицы, там и пирожки вкусные жарят.

– Беги туда, пусть пекут срочно хлеб и пироги, только не из свинины. Лучше курица. Да хоть с чем, только быстрее. Да и нашу печь раскоче… Нет. Беги к пекарю, любые деньги обещай. А тут Тихон займется. Или Прохор.

Дальше была беготня и суета. И только она закончилась, как в ворота опять затарабанили, на этот раз прикладами. Петр Христианович протолкался через спящих стоя лошадей и приоткрыл створку, на улице уже начинало светать, день пасмурный, солнца не видно, да и не взошло еще, сумерки. За воротами стояли трое преображенцев в темно-зеленых новых фрачных мундирах.

– Ваша светлость, их императорское высочество Константин Павлович приказал передать вам, что вы конно будете сопровождать их императорское величество до Успенского собора от Слободского дворца. Нужно выехать немедленно. Мы сопроводим. Да, чуть не забыл, их императорское высочество приказал вам быть в горском наряде.

– Вона чё! Понравилось. Сейчас, поручик, пять минут, – Брехт закрыл створку и гаркнул: – Прохор! Седлай Слона! Быстро.

А что? Экзотики Александру хочется? Так потрафим ребенку. Брехт решил поехать на коронацию на жеребце шайре. Этот мохноногий монстр два метра в холке, не слон, конечно, но при суммарном росте Слона и князя Витгенштейна-Дербентского он будет на метр над остальными всадниками возвышаться. Чем не экзотика, да весь в золотой парче и орденах экзотических. А еще с голубой лентой Андрея Первозванного. Ордена самого еще нет. За него нужно выплатить в казну пятьсот рублей и заказать у ювелиров придворных. Но ленту ему Мария Федоровна вчера вручила.

– Марат! – увидел выходящего из дома князя Карамурзина Брехт. – Буди аскеров. Через пять минут выезжаем к императору. Только не одвуконь. На парад поедем.

Событие пятнадцатое

Жизнь бесцветна и постыла, если нету в попе шила.

Антуанетта фон Витгенштейн проснулась вместе с мужем, в то время как застучали в ворота второй раз. Она уже позвала Стешу из соседней комнаты, когда Петер приоткрыл дверь и почему-то шепотом, хотя уже никто не спал, сказал:

– Любимая, меня император вызвал в кортеж. Придется вам одним справляться. Вон на комоде лежат четыре билета на трибуны, что сколочены в Кремле, там, напротив Ивана Великого, построен большой амфитеатр. У вас билеты на эту, самую престижную, трибуну. Выезжайте как можно быстрее, а то там все места займут. Да, вы же там ничего не знаете. И у вас один лишний билет, прихватите по дороге барыню какую, что пешком идет. Есть одна проблема. В Кремль на каретах пускают только через Боровицкие ворота. Там вас Тихон выгрузит, а назад ему выезжать через Никольские. Договоритесь, где он вас до вечера потом ждать будет. Ни в какие другие ворота вас не впустят. Для пеших предназначены Тайницкие ворота, а для входа в Кремль войскам – Спасские. Не перепутайте. Всё, убежал. И не забудь, ты теперь княгиня фон Витгенштейн-Дербентская, а Стеша теперь графиня Стефания Августа София Сайн-Витгенштейн-Берлебург. И разговаривайте по-немецки. В крайнем случае по-французски. Только не на русском. Она не может знать русский. Ванька вообще пусть молчит. И это, любимая, осторожно там. Давка будет. Не лезьте, ничего там такого, за что стоит умереть, нет. Потом все расскажу. И не пейте ничего утром. Это мероприятие не быстрое, только к вечеру закончится. А кустиков в Кремле нет. И Ваньке со Стешей пить не давай. Всё, вечером увидимся.

Собрались быстро. На улице довольно прохладно было, и пришлось Антуанетте и Стеше заворачиваться в мантии. Тем более что поехали не в огромном дормезе, а в обычной двуколке. Уж больно этот английский экипаж велик, его и развернуть-то на улочках Москвы непросто. Да и коней поубавилось, тоже громоздких. Запрягли только одного шайра. На самом большом уехал Петер, а у одного потерялась, по дороге из Студенцов, подкова. Тихон сначала пару хотел запрячь, но передумал, опять будет не развернуться.

Тронулись в путь, когда горизонт окрасился розовым, редеть начали облака.

Расстояние от дома до Кремля не более версты, но они ехали более двух часов, потому что тянувшаяся цепь карет едва двигалась и больше стояла на улице, обтекаемая пешеходами. Антуанетта, памятуя слова Петера о провожатой, окликнула одну прилично одетую девушку и спросила, не хочет ли она попасть внутрь Кремля. Есть у них лишний билет на трибуны. Девушка назвалась Елизаветой Каменскою, дочерью титулярного советника. Болтушкой оказалась.

А дальше, и все из-за этой непоседы и болтушки Елизаветы, начались приключения. А ведь Петер предупреждал. Перед самыми Боровицкими воротами карета встала очень надолго. Чуть не полчаса стояли уже, и непоседа эта предложила дойти до ворот пешком, вон же, всего в пятидесяти саженях, ворота. Вылезли и, под неодобрительные причитания Тихона и бурчание Вани, пошли. А гренадер их не пустил. И такие торопыги еще были, кто-то предложил пройти немного до Никольских ворот. Но и там не пустил офицер. Мол, эти ворота только для выезжающих карет. Пешеходные – Тайницкие. Но это нужно вдоль берега по грязи идти и довольно далеко. Пришлось вернуться, а их кареты уже нет. Ванька как давай орать на эту Елизавету, та в слезы. Стеша смеется, Антуанетта представила, что вечером Петер скажет, и тоже в слезы ударилась. Спас всех Ванечка. Подошел к солдату и что-то тому сказал. Тот хмыкнул, оглядел дам и пропустил.

– Ванечка, что ты этому гренадеру сказал?

– Что Елизавета пассия Константина Павловича.

– Ванечка, как же можно?! – всплеснула руками графиня, а Стеша опять давай смеяться.

Но, видимо, не все еще слезы они выплакали. Дальше снова с трудностями столкнулись.

Амфитеатр, что был построен около Ивана Великого. Когда, пробившись сквозь толпу и чуть не потеряв злосчастную Елизавету, добрались до входа в амфитеатр, то увидели, что он полон и только на самом верху народ сидит пореже. Но пока обсуждали, стоит ли туда пропихиваться сквозь толпу – места и вокруг всей башни, до самых колоколов, оказались набиты людьми. И ведь опять послушались эту Каменскую: пошли к другому амфитеатру. Следующий был построен между Благовещенским и Архангельским соборами. Но солдаты их туда не пустили, так как билеты были именно на первую, самую привилегированную, трибуну. Пришлось, в слезах, опять возвращаться под неодобрительные выкрики спешащих навстречу людей. Солдаты принялись уплотнять людей на трибуне, и только после этого им нашлось место, да и то пришлось разделиться. Ванечка оказался вместе со Стешею, а графиня с этой болтушкой. Та и принялась сразу комментировать увиденное, словно Антуанетта ослепла. Охо-хо, уж и выбрали они себе помощницу, лучше бы вообще не отдавали никому билета.

Между тем все внутреннее пространство Кремля наполнилось людьми, привели войска, и в 10 часов утра началась процессия.

Событие шестнадцатое

Если человек ничего хорошего не может сказать о себе, а сказать хочется, он начинает говорить плохое о других.

Михаил Литвак

Брехт понял, что он конченый кретин, уже через час. А окончательно в этом уверился через два. В театре Большом должна быть только одна прима. И эта прима сегодня точно не он. А вот он выперся на шайре в золотой парче и папахе на всеобщее обозрение и перетянул на себя все внимание народа. Что заставило такую ерунду придумать? Тщеславие, наверное? Нет, себе-то оправдание нашел. Причем такое – серьезное оправдание. Читал где-то, что у русской армии в войнах с Наполеоном была проблема: пушки некому было таскать. Русские лошадки мелкие и маломощные, а у офицеров и просто богатых дворян хоть и повыше лошади, но тоже не тяжеловозы. На красоту ставка и скорость. А у Наполеона были для артиллерии вывезены из Бельгии ардены, самые маленькие и неприхотливые тяжеловозы. Да и першероны были, и даже фризы.

Вот у Брехта и появилась шальная мысль, как одной пулей по имени Слон убить целую кучу зайцев. Увидят его сильные мира российского сегодня на шайре и захотят у себя иметь таких же. Наши мильёнщики: князья и графья, если им шлея под хвост попадет, то своего добьются. Пойдут массовые закупки шайров в Англии, но сто процентов, что у наглов таких лошадей не сильно много. Кончатся быстро. И тогда народ еще больше распалится, тем более что некоторые друзья-соперники уже будут выезжать на гигантских лошадях. Обратят богатеи внимание на Бельгию. А там есть два типа тяжеловозов: эта самая арденская порода и бельгийские першероны. Потом пройдутся по фризам, заглянут во Францию за французскими першеронами и булонскими лошадьми. В результате в России будет на несколько сотен тяжеловозов больше, а у Наполеона меньше. Так ведь еще десять лет впереди. А если большинство производителей и кобыл наши толстосумы вывезут из Европы, то они же здесь будут размножаться, а там не будут. Не просто тяжелую пушку по современным дорогам из Парижу дотянуть до Москвы мелкими теплолюбивыми лошадками. Пусть нашим будет легче, а французам тяжелее.

Такая вот была задумка. Обратить хотел внимание собравшегося со всей страны небедного дворянства на гигантов. Обратил. Увидели все. Как не увидишь, когда на самом деле князь фон Витгенштейн-Дербентский на полсажени возвышается над толпой. Рядом, на мелких плюгавых лошадках, рысят император и Константин и доходят Брехту только до пояса. И губы от зависти кусают, а ведь оба очень злопамятные люди.

К счастью, продлилось это недолго. По Кремлю уже ходили пешком и там давно все роли были расписаны, и мелкий графинчик нищий в них, этих планах, вообще был не прописан-упомянут. Так и тут выпендрился: притащился с новыми абреками. Отвели Петра Христиановича к тем кавказцам, коих он раньше привел, и сказали, что зараз подойдет граф Николай Петрович Шереметев и скажет, где черкесам быть надлежит при коронации.

Брехт, кляня себя, между тем головой крутил. Не каждый день бываешь на коронации российского императора. От Красного крыльца до Успенского собора, а потом от него до Архангельского, и дальше до Благовещенского собора – сделаны были деревянные мостки, застланные алым сукном. Нет еще ковровых дорожек, а если и есть, то не в таком грандиозном количестве. Километр целый нужно застелить. У Красного крыльца стояли лейб-гусары с обнаженными саблями, ну хоть опущенными. А по обеим сторонам красных дорожек – кавалергарды и рейтары конной гвардии, но спешенные. Брехта с его черкесами и вайнахами срочно отрядили подальше к Благовещенскому собору. Если честно, то Петр Христианович Шереметева понял. Не смотрелись горцы на фоне кавалергардов. Шика нет. Да и ростом не вышли. Все же в гренадеры и в гвардию набирали рослых мужиков, а кавказцы пока ростом не блещут. Не тот генотип. Так что дальнейшее действие Брехт смотрел с приличного удаления. Люди в шитых золотом мундирах – камергеры, должно быть, всякие – несли императорский великолепный балдахин. Под этим балдахином прошли в Успенский собор вдовствующая императрица Мария Федоровна и государь с супругой. В самом Успенском соборе, у всех стен, тоже были сделаны места в виде амфитеатра для иностранных посланников и высокопоставленных чиновников. Вот тут Брехт и увидел тот самый божественный знак, о котором будут потом говорить десятилетия. Весь день был пасмурным, солнца вообще не было, даже морось небольшая утром была. И словно и правда волею каких высших сил: пока императрица вдовствующая и Александр с Елизаветой шли от Красного крыльца до ступеней Успенского собора – тот кусок неба, где было солнце, разъяснило и солнечный луч сначала упал на бриллиантовую корону Марии Федоровны, а потом на корону Александра, пуская зайчики во все стороны. Брехта в собор не пригласили. Ну, сам виноват, нет, не Слон подгадил. Просто раз сказали быть с горцами, так и пришлось с ними стоять. Потом рассказали, что митрополит Платон совершил внутри известный обряд миропомазания и коронации государя и его супруги. Все же находящиеся снаружи узнали об этом, как только грянули все колокола Кремля, а потом и всей Москвы, а следом сотни пушечных залпов. И вот под эту часовую, наверное, канонаду царственная троица по красным дорожкам прошла из Успенского собора сначала в Архангельский, а потом и мимо князя Витгенштейна-Дербентского в Благовещенский. Видно было, что женщины устали, да и Александра покачивало. Петр Христианович кивнул Марии Федоровне, и она увидела, ответила слабой улыбкой. На Александре был мундир гвардии Преображенского полка нового образца с двумя болтающимися хвостами и похожий спереди на жилетку. Опять у наглов переняли неудобную хрень. Как в этом можно воевать? Зачем эти хвосты фрачные? Поверх мундира была порфира, на голове корона, а в руках скипетр и держава, рядом с Александром шла императрица, также в короне и порфире. А вот следующая фигура Брехту понравилась: с синей бархатной подушечкой, на которую кладется корона, шел мощный старик почти с Петра Христиановича ростом. Граф Алексей Орлов. Про этого высокого старика можно много чего говорить. Но два разнонаправленных его деяния останутся на века. Первое явно положительное. Он создаст Хреновский конезавод, где будет выведен орловский рысак. А вот второе деяние… Именно он завез в Россию из Валахии первых цыган. Орловских рысаков в двадцать первом веке почти не осталось, а вот цыгане остались.

Глава 7

Событие семнадцатое

Я люблю слушать сплетни о других, а сплетни обо мне меня не интересуют. В них нет прелести новизны.

Оскар Уайльд

Из последующего действа Брехту одно запомнилось. Событий-то много, но когда стали зачитывать Манифест, то стоящий рядом с Александром принц Евгений Вюртембергский, кузен Александра, громко эдак, но вроде бы про себя, поинтересовался: что же, раздачи крепостных не будет? И услышал от переставшего улыбаться Александра следующее: «Большая часть крестьян в России – рабы. Считаю лишним распространяться об уничижении человечества и о несчастии подобного состояния. Я дал обет не увеличивать числа их и потому взял за правило не раздавать крестьян в собственность».

Брехту понравилось, как рожа тринадцатилетнего пацана вытянулась и на глазах слезы появились. Ох уж эти нищие немецкие принцы и принцессы. Евгений этот, если Брехту память не изменяет, был племянником Марии Федоровны и ни разу, кажется, до этого не побывав в России, дослужился до генерал-майора и шефа Драгунского генерал-майора барона фон дер Остен-Сакена третьего полка. Даже вон знак кавалера ордена Святого Иоанна Иерусалимского висит на петушиной грудке. Сейчас же приехал за деревеньками, а тут облом. А вообще, Брехт где-то читал, что во время наполеоновских войн станет одним из лучших генералов русской армии. И храбростью возьмет, и талантом тактическим. Только не перестанет быть попрошайкой, и потому рассорится, после войны, с Александром и вернется к родителям в Силезию.

Петр Христианович часам к пяти еле на ногах уже держался. Поэтому заметив, что все начинают расходиться на гуляния, поспешил с черкесами убраться домой. Тоже оказалось непростым мероприятием. Везде страшная давка, а там, где они оставили своих коней, целое столпотворение. Три десятка аргамаков и шайр были просто облеплены людьми. Кони кавказцев волновались, вставали на дыбы, шарахаясь от этой тянущей к ним руки толпы, еле сдерживали их уздечки и двое молодых воинов. А вот Слон охотно позволял себя гладить и милостиво принимал булочки и яблоки. В Кремль абы кого не пускали, только по билетам, имеющимся у самых богатых и известных дворян, и Брехт перестал себя корить за то, что приехал на шайре. Вон та девочка, что пихает огромному коню сейчас яблоко, пристанет потом к родителям, и те выпишут из Великобритании себе такую конягу. Или вон тот господин, в шитом золоте мундире, явно не бедный человек, захочет молодую жену поразить. И тоже купит. Надо надеяться. И как-то еще бы простимулировать.

Пробивались по городу домой чуть не с боем. Прямо вся Москва запружена праздношатающейся публикой. И везде иллюминация: в плошках горят тысячи свечей, да даже миллионы, наверное. Интересно организаторы придумали. Сбили щиты, поставили их вертикально, понаделали полок на них и утыкали плошками с горящими свечами. Словно квадрат весь горит. И такими щитами облеплены все дома и даже высокие колокольни церквей. Прямо удивительно, как не спалили всю Москву. Через одиннадцать лет вон как знатно заполыхает. А тут Бог, не иначе, приглядывал, чтобы праздник в массовую трагедию не превратился.

Добрались до дома, уже когда смеркаться начало. А там картина маслом. Возле дома полно ротозеев и полицейских, и даже сам обер-полицмейстер Москвы Каверин ходит и на народ покрикивает.

– Павел Никитич! Что тут творится? – Спешился Брехт возле заметившего его и стоящего руки в боки главного полицейского Москвы.

– Да уж случилось. Много чего случилось. Что это вы устроили, Петр Христианович? Что делать-то мне теперь с вами? – И ведь не рисуется, на самом деле зол презело.

Князь Дербентский Петер вознес очи горе и потом покорно склонил голову.

– Понять и простить, ваше превосходительство.

– Ну, прощения у попов проси. Ах да, ты же басурманин. А вот понять не могу, почему ты мне не доложил о всех своих гостях?!

– Вона чё?! Еще кто-то пожаловал? – Блин блинский, да не царица ли Мариам пожаловала?

– Поражаешь ты меня, Петр Христианович. Тут такое творится, а ты невинную овечку из себя изображаешь.

– Павел Никитич, если что и сотворил противоправное, то только о благе государя и Отечества думая. Ладно, каюсь. А теперь расскажите, что случилось-то, а то даже не догадываюсь, с чего каяться начинать.

– Ты, многоженец проклятый, дурака-то не строй из себя! – Нет, не успокоился обер-полицмейстер.

– Многоженец? И почему толпа? Пришли посмотреть на многоженца? – Яснее ситуация не стала.

– А ты у первой жены спроси, – и кулаком погрозил на ворота крашеные.

– Всё! Павел Никитич, рассказывайте давайте по порядку! А то половину Москвы тут соберем. – А чего, он хан целый, может на простого полицейского прикрикнуть. Тем более, за ним стоят тридцать черкесских князей и знатных дворян, тоже уставших и злых.

– По порядку… Где тут порядок? Ладно. Днем… Нет, не так, вчера днем мы часть ваших гостей и абреков этих разместили у графа Шереметева во дворце. Среди них три женщины были восточные, в чадры укутанные. Ну их отдельно поселили с дворней. А там холоп один полез к одной под подол, получил, и завопили эти фурии, на крики вся дворня собралась, а тут абреки ваши прибежали и, недолго думая, руку холопу саблей отрубили. Дворня в крик, из окон ломиться стали, пятеро покалечились. Меня вызвали, а я-то на коронации. Побежал полицейский урядник Тихомиров Иван Ильич с десятком унтер-офицеров. Разбираться попробовали, но там гвалт, и этот бегает, выпучив глаза, с отрубленной кистью. В дом вломились, а там сорок абреков ваших с кинжалами и саблями. Сбежали, храбрецы, мать их. Потом полковник – товарищ мой – Зотов поехал порядок наводить. А там уже семеновцы, около роты. Еле утихомирил всех. А эти и говорят, толмач там нашелся, что они жены хана Дербента Петера. Коронация к этому-то времени закончилась, нашли меня и туда позвали. Арестовывать ваших горцев я не стал, кровушка бы полилась, да и конец бы пришел дворцу графа. Решил к вам девушек, жен этих ваших, сюда доставить от беды. Но не тут-то было. Не пускает меня жена ваша, говорит, что одна у вас, князь, жена, правда из-за ее плеча еще одна девица выглядывает. Так и не пустила, да еще чуть родимчик меня не хватил. Заглянул в щель забора, а там вы стоите, Петр Христианович, а она вас полотенцем хлещет и кричит, чтобы ворота не открывал. Слава богу, что тут вы подъехали, а то кругом у меня голова пошла. Что теперь скажете, Петр Христианович?

– Царица Мариам приехала с дочерями и сыновьями? – Это важней.

– Приехала. Граф Кочубей кричит, обещал государю пожаловаться. Зело злой на вас, Петр Христианович. И Константин Павлович злится, что не предупредили. Царица все же. Да и каталикос всех армян – тоже не простая особа. Вы в следующий раз, монархов-то в гости приглашая и иерархов церкви, советуйтесь с нашими… Н-да, ну… Да хоть с императором.

– Как скажете, Павел Никитич. Давайте теперь с женами разбираться. За увечье холопа я, конечно, заплачу графу Шереметеву. Полицейским вашим бочку вина выкачу за потраченные нервы. Кто там еще у графа пострадал? Тоже лечение оплачу или выкуплю, если инвалидами станут. Теперь про жен. Это девушки-танцовщицы из гарема Гасан-хана, бывшего правителя Дербента. Я их привез, как бы подарок императору Александру сделать… – Нет! Нет! – видя округлившиеся глаза Каверина, успокоил его Брехт. – Не девушек подарить, а очень необычным восточным танцем порадовать. Такие же глаза, думаю, у Александра Павловича будут, как сейчас у вас. Экзотика – эротика.

– Да, выдумщик вы, Петр Христианович. А жена ваша с девицей?

– Это моя двоюродная или троюродная даже сестра. Только приехала с Неметчины. Графиня фон Витгенштейн. Сиротка. Замуж хочу пристроить. Бесприданница, там-то все имущество родственники поделили, чуть не на хлебе и воде сидела. Дам небольшое приданое. Не знаете, Павел Никитич, сваху хорошую?

– Тьфу на вас, ваше светлость!!! – замахал руками обер-полицмейстер. – Идите с женой разберитесь поперед. А то толпу на половину Москвы зевак собрали. А кто там на вас похожий? Брат? Тоже с империи немецкой?

– Конюх. Подарок Платона Зубова. Потому и подарил, что похож больно. Ладно, пойду со старшей женой мириться. Да шучу, ваше превосходительство. – Опять глаза у обер-полицмейстера по рублю елизаветинскому.

Событие восемнадцатое

Самые худшие болезни не смертельные, а неизлечимые.

М. Эбнер-Эшенбах

Силою веры и волей можно излечить любую болезнь.

Парацельс

Антуанетта дулась. Нет, не потому что он там себе трех жен завел, поверила про танцы, дулась, что у нее нет приглашения или билета на бал. На балы. В Кремль в Грановитую палату, где три ночи подряд будут балы, вход тоже по билетам и выдают эти билеты только самым именитым. Оно и понятно, палата – это только название. Сколько туда народу влезет? Так еще ведь не танго танцевать, сейчас танцы простора требуют.

– Княжна я, мать твою, или не княжна?! – если с французского прононсного на русский поносный перевести, вопрошала блондинка.

– Ты, жена моя, мать моих детей, как ты могла такое подумать? – изобразил Никулина Петр Христианович. – Конечно, пойдем, мне сам государь обещал билеты дать, а Константин Павлович хотел с тобой потанцевать, лично мне сказал: «Хочу, говорит, с самой красивой, после императрицы, женщиной Российской империи полонез или мазурку сбацать. Прямо спать не могу, как хочу».

– Петер, ты лучший муж, пойдем в койку! – почти так.

Бросилась на шею, но вспомнила, что за скандалом наблюдают младшие жены, отпустила общего мужа и оглядела хоромы. Весь низ занят абреками, и они там спят в тесноте и обиде. Князья всякие, а им на пол попоны бросили. Ну где их разместить в переполненной Москве? Но Марат не бухтел. А, нет, бухтел, типа, когда ты сведешь нас с императором? Зачем звал, если не можешь представить нас Александру? Князь ты, или погулять вышел?

А верх тоже занят. Теперь и тут хоть на полу укладывайся. Три турчанки добавились, или кто их знает, какой они национальности. Может, азербайджанки, может, персиянки. Но девахи чернявые и красивые. А еще с ними увязалась тетечка от графа Шереметева. Тот сам ее послал. Она татарка и худо-бедно понимала танцовщиц, ну и присматривает за непривычными к русским порядкам сотрудницами дербентского гарема. Еще Ванька, еще Стеша. И неожиданно, пока не было Петра Христиановича дома, привез Тихон, посланный в Студенцы за Йоганом Бауэром, Василису Преблудную. Якобы Матрена почувствовала, что она понадобится графу. Против Матрены не попрешь. Значит, и вправду понадобится лекарка, а это ничего хорошего не сулило. Что-то плохое случится. Ну и сам немецкий управляющий.

Так что и верхний этаж весь народом заполнен. А весь двор лошадьми, которые за сутки столько навоза произвели, что можно завод по производству биодизеля открывать. Шестьдесят лошадей – это не хухры-мухры. Это полторы тонны навоза за сутки. А съели, а выпили? Нет, нужно быстрее организовывать встречу Марата с Александром и отправлять их назад. И не из-за навоза даже. Из-за времени года. Сентябрь еще относительно теплый месяц, а вот потом снег пойдет, а абреки легко одеты, и кони к большим морозам не привыкли. Простынут и те, и те.

Брехт утром, выдвинувшись на Слоне к Кремлю, корил себя, что не переговорил вчера с обер-полицмейстером, чтобы тот встречу устроил ему с императором, вот так на дурика ехать в Кремль, где теперь проживает государь со всем семейством, не самое перспективное занятие. Поважней есть особы, которым тоже хочется с монархом пообщаться.

Так и оказалось. Подъехал он к Спасским воротам, а они заперты. Всё, разошлись гости. Если есть билет на бал, то приезжайте к восьми вечера. И раньше не надо, не запустим.

– Да я князь…

– Петр Христианович, ты чего надрываешься? – из-за плеча огромного гренадера торчала курносая мордочка Константина Павловича – цесаревича.

– Ваше императорское…

– Обижусь, сто раз повторял, для тебя – Константин Павлович, – пьяненький, но не бухой. Так, навеселе.

– Константин Павлович, мне бы с Александром переговорить, у меня остановился в доме пщышхуэ кабардинский. Это что-то навроде военного вождя и главного судьи у черкесов. Нужно… Это правильное слово, Константин Павлович, нужно, чтобы Александр Павлович его принял как можно скорей и пообещал заботиться о Кабарде и Моздок им вернуть, ну, я объясню императору, как с ним говорить и чего обещать. Этот разговор позволит предотвратить большую войну на Кавказе, в которой погибнут десятки тысяч наших солдат и офицеров. И они – черкесы – помогут нам при положительном исходе этих переговоров в войне с Персией или Ираном, которая вскоре начнется, а потом и в войне с Портой. Тоже вскоре грянет.

– Стой. Стой. Петр Христианович, ты наговорил, как вице-канцлер целый. Провести тебя к Александру? А что? У него сейчас сестренка наша, Елена Прекрасная, с мужем – принцем Фридрихом Людвигом – сыном Фридриха Франца I, великого герцога Мекленбург-Шверинского. Ну, да ты знаешь. Был же на свадьбе.

– Конечно, Константин Павлович. – Блин, нет этого воспоминания в мозжечке. Не в мозгах же. Там и нет мозгов. Инстинкты одни.

– Ну, пойдем. Расскажешь про черкесов своих, да и про царицу Мариам грузинскую, и патриархов двух, что ты с нею заманил.

– Двух?

– Двух. Приехал с царицей Варлаам – архиепископ Грузинский и Давид V – патриарх-католикос армянский. Ох и ругается вице-канцлер Кочубей. Прямо слюной брызжет. Хорошо хоть матушка за тебя заступилась. Сказала: раз Петр привез их, то есть у него задумка. Пошли. Я тоже послушаю. Интересно, какая может быть задумка – эту мегеру грузинскую в Москву притащить.

Пока шли, налетел холодный ветер и стал развевать полы плаща Константина, так и норовившие опутать ему голову. А еще этот же ветер прошелся по загаженному двору Кремля. Десяток тысяч людей за один день превратили святыню в помойку. Бумажки, огрызки яблок, тряпочки цветные. Грустное зрелище. Так уже и стук молотков. Сотен молотков. Плотники и солдаты разбирали трибуны и амфитеатры, кончился праздник.

– Грустное зрелище, Константин Павлович, не находите? – поправил на нем плащ Брехт.

– А? А, да. Нажился кое-кто.

– Народу нужны праздники.

– Александр так же говорит.

Они по Красному крыльцу вошли в Грановитую палату. Члены царской семьи и несколько приближенных чиновников сидели в углу и трепались на французском. В центре внимания как раз и была вторая дочь Павла, Елена. Муж, лопоухий пацан, сидел в глубоком кресле и дремал, кажется. Елена что-то возбужденно рассказывала матери – Марии Федоровне. Вошедших заметили. Чего бы не заметить? Деревянные каблуки сапог, подбитые железными подковками, громко цокали по полу, отдаваясь эхом по большому пустому помещению. Всю мебель уже вынесли, приготовив место для танцев.

– Костик, ну, где же ты пропал? – погрозила ему веером Елена Прекрасная.

Брехт подошел, щелкнул каблуками, поклонился.

– Ваше императорское величество. Явился на расправу.

– Сашенька, ангел наш, повинную голову и меч не сечет, – вступилась за него Мария Федоровна.

– Повинную ли? – Александр встал и похлопал по плечу Елену.

Стоп. Она через пару лет умрет от туберкулеза, а сейчас симптомы есть? Да, сто процентов. Вон одно плечо ниже другого. Вон блеск в глазах. Вон бледность кожи. А еще испарина на лбу.

– Ваше императорское величество, а могу я задать вашей сестре несколько не совсем скромных, но очень важных для нее вопросов.

– Петр Христианович? – подскочила мать, готовая защитить свою дочь.

– Мария Федоровна, это касается здоровья ее высочества. Да и всех вас тоже.

– Князь! Объяснитесь! – нахмурился Александр. Желваки заходили.

– Мне нужно задать Елене Павловне сначала несколько вопросов. Медицинских.

– Разве вы эскулап? У вас какое образование, Петр Христианович? – встал рядом с братом и Константин.

Надо, Федя, надо, подбодрил себя струхнувший от такого напора Брехт.

– Домашнее. Это сейчас не важно. Так я могу задать вопросы?

– Ну вы и настойчивы, князь. Задавайте.

– Давайте присядем, – Брехт угрюмо оглядел семейство и вскочивших царедворцев.

– Присаживайтесь, месье, – Александр плюхнулся в свое полукресло.

– Слушаем вас, Петр Христианович, – разрядила наступившую за этим тишину Мария Федоровна.

– Елена Павловна, слабость, усталость, быстрая утомляемость – что-то из этого вам знакомо?

– Знаете, после рождения ребенка я и правда стала быстро уставать, и точно, пройду немного и слабость в ногах.

– Петр! Петр Христианович? – подскочила императрица.

– Повышенная потливость. Особенно ночью? – забил следующий гвоздь Брехт.

– Я! Я! Она часто просыпаться в пот, – оказывается, этот подросток не спит. Принц, блин. И эти хороши: выдали девочку больную в пятнадцать лет замуж и в шестнадцать она уже родила.

– Князь? – встал снова Александр.

– Прошу всех сесть, – повысил голос Петр Христианович. Сели. Испугались.

– Потеря веса. Да, можете не отвечать, по вам видно, Елена Павловна. Честно ответьте про кашель. Бывает?

– Чахотка! – взвизгнула Мария Федоровна и бросилась к дочери.

Глава 8

Событие девятнадцатое

…Ясновидцев – впрочем, как и очевидцев —

Во все века сжигали на кострах.

Владимир Высоцкий

Все же знают, что Ленин сделал, как только большевики пришли к власти?

Нет? Только сейчас всякие противники большевиков и прочие русофобы закричат, что начал экспроприировать и расстреливать. Садист. Нет, не с этого начал, хотя не очень и жалко тех товарищей, у которых бриллианты отняли. Ладно. С другого начал. Он электрифицировал страну. А зачем он это сделал? Правильно, чтобы было куда включать электрошокеры. Которые садисты обозвали «лампочками Ильича». А зачем электрошокеры? Лечить страну от тысячелетнего летаргического сна.

К чему это? А к тому, что Брехт решил тот же способ использовать. Электрифицировать страну? Тьфу. Шоковую терапию применить.

– Чахотка! – взвизгнула Мария Федоровна и бросилась к дочери.

Бросились и все остальные.

– Стоять! Бояться! – гаркнул на всю Грановитую палату Петр Христианович.

Романовы и прочие Гогенцоллерны вскочили; кто еще сидел, а кто был на пути к Елене Прекрасной, остановились, и только Мария Федоровна пренебрегла криком и, обняв дочь, залилась слезами.

К Брехту с закрытыми глазами подошел Александр, встал напротив и только после этого открыл их, из голубых его глаз ручьями слезы бежали.

– Объяснитесь, граф! – на фальцет перешел.

– Не прежде, чем вы все сядете в кресла и отойдете от Елены Павловны. Это нужно и вам и ей.

– Костя, – Александр потянул подошедшего брата за руку, и они вдвоем оторвали мать от застывшей в ступоре Елены.

Мария Федоровна закрыла лицо руками, позволила усадить себя в кресло и затряслась в плаче.

Н-да, богатые тоже плачут.

– Граф!

– Разжаловали…

– Простите, князь. Слушаем вас, Петр Христианович.

– Я не доктор, не врач, – Брехт оглядел семью венценосную и побелевших, стоящих теперь у стены всяких набольших бояр. Правильно поступили, даже не зная почему.

– Говорите уже, Петр, – всхлипнула Мария Федоровна, по-немецки всхлипнула. На родном языке рыдать легче.

– Повторюсь, я не доктор, но несколько советов дам. Первое и самое важное: всех докторов, что наблюдали Елену Павловну, рассчитать, высечь до полусмерти на Марсовом поле, оскопить и отправить на родину. Не заметить признаки чахотки, регулярно наблюдая пациентку, может либо враг, либо враг и дурак к тому же.

– Петр Христианович, вы забываетесь, – чирикнул стоящий ближе всех к семейству граф Кочубей.

– Второе, не допускать больше до принцессы ни одного доктора.

– Петр Христианович! – теперь все вместе, но не синхронно, получилось вразнобой.

– Третье, чахотка – заразное заболевание. При разговоре передается на расстояние около половины сажени, при кашле – на две сажени. Кроме того, все вещи больной заразны. Потому нужно до минимума свести контакты вашего семейства с Еленой Павловной. Как и у любой заразной болезни, у чахотки есть скрытая фаза. Подойдет доктор к Елене Павловне, она на него кашлянет, и он не заболеет, но заразится и пойдет докладывать вам, государь, и заразит вас. Про эпидемии чумы и холеры вы все знаете. Тут разница в том, что болезнь протекает очень медленно и в первые месяцы или годы незаметно для окружающих и даже для самого больного.

– А как же лечить? – Константин повернулся за поддержкой к стоящим за ним царедворцам.

– Чахотка не лечится. Известны буквально несколько случаев из десятка миллионов больных, когда болезнь полностью отступила.

– Да что же это такое? Зачем вы его слушаете, ваше императорское величество?! – Кочубей дернул за руку стоящего рядом Николая Николаевича Новосильцева, члена Негласного комитета и будущего президента Императорской Академии наук.

– Хватит кликушествовать, граф. У вас есть предложения? – не дождавшись поддержки от соседа, прикрикнул на Петра Христиановича граф Кочубей.

– Ваше императорское величество?

– Говорите, князь! – надавил на «князя» Александр.

– Первое, не допускать беременности. Приставить к Елене Павловне женщину, которая не даст порывам страсти совершить непоправимое. Я бы… Нет. Ладно. Я бы вообще прервал контакты Елены Павловны с принцем на время.

– Милостивый государь… – попытался чирикнуть принц Фридрих Людвиг, сын Фридриха Франца I, великого герцога Мекленбург-Шверинского, который герцогом так и не станет. Умрет раньше отца. Великим герцогом станет его сын, ну и сын Елены, понятно. Мальчик где-то там сейчас, в Неметчине.

– Если этого не сделать, то повторная беременность убьет Елену Павловну.

– Петр. Петр Христианович! Но ведь что-то сделать можно? Вы же, раз начали этот разговор, знаете, что делать! – вскочила и бросилась к нему Мария Федоровна.

– Нужно отвезти Елену Павловну в мою деревню Студенцы. У меня там есть травница Матрена. Ведьма, та самая, про которую я рассказывал. Она улучшит состояние принцессы. А в это время около Анапы или Судака нужно строить теплый терем из кедра. Большой, просторный, с огромными комнатами и большими окнами, повернутыми на юг. Очень большими окнами, во всю стену. Эта болезнь боится солнечных лучей. Кроме того, нужен сухой климат. Елене Павловне придется переехать в Крым навсегда. Это существенно продлит ее жизнь, а еще нужно бросить все дела и, выкопав на Кавказе сосны, отвезти их к этому месту и посадить там большой светлый сосновый лес. Фитон… Ароматы, что испускают нагретые солнцем сосны, тоже помогают больным. Да и, конечно, нужны травы. Матрена… Она не знает трав Крыма. Посылать ее с принцессой – не правильное решение. Нужен местный травник или травница. Нужно отправить в Крым, негласно, людей неприметной наружности: и русских, и татар, и греков – и чтобы в Крыму о них не знали. Они должны походить по всем селениям, расспрашивая о лекарях народных, о травниках. Потом собраться и выявить несколько потенциальных кандидатов на роль лекарей Елены Павловны. Потом собрать этих людей и переговорить с ними. Зачем секретность? Элементарно. Найдутся дураки-чиновники, которые захотят выслужиться и подсунуть именно своего лекаря. Возможно, он и будет хорошим лекарем, а возможно, окажется шарлатаном. Этот вариант нужно исключить. Посланные люди должны выявить травников, которые на самом деле лечат людей и скотину; должны быть выздоровевшие, очевидцы. Это действительно просто, к хорошему травнику будет стоять очередь. Народ не обманешь. К шарлатанам он не пойдет. Нет, сначала-то пойдет, но убедившись в том, что это – брехло, а не лекарь, ославит, и поток желающих поправить здоровье у шарлатана иссякнет. Ну и, конечно, Матрена будет присылать свои сборы или отвары. Хотя нет, отвары скиснут. Сборы и рецепты, как их заваривать. Возможно, спиртовые настойки.

– Звучит так, словно вы готовились, Петр Христианович, – Константин криво усмехнулся.

Событие двадцатое

Когда на грабли наступают политики, шишки достаются народу.

В. Зубков

– Вы же знаете, Константин Павлович, зачем я просил вас провести меня к государю? – Брехт пожал плечами. Может, не нужно было из себя эскулапа изображать? Нужно. Крым точно продлит жизнь Елене, и еще это подтолкнет богатых людей строить дачи в Крыму для больных жен и детей. Обустроят дороги. Может, канал проведут из Днепра. Если пленить в России сотню тысяч наполеоновских солдат, то чем не общественно полезный труд для них.

– Да, конечно. Злюсь неизвестно на кого. В одном, граф, ах да, князь, я с вами не согласен. Однозначно против. Это про докторов придворных. Выпороть, оскопить и отпустить? Я против. Выпороть обязательно. Оскопить зачем?

– Чтобы дураки и предатели не плодились, – буркнул Петр Христианович.

– Ну да, поддерживаю. А вот дальше я против. В Сибирь, на Колыму, отправить травы изучать. Вот вы, граф, тьфу, вот ты, Петр, сказал, и я теперь сам отчетливо вижу, что Елена больна, а доктора ее регулярно осматривали.

– Костик, нужно думать, что делать с Леночкой, а не что делать с докторами, – всхлипнула Мария Федоровна.

– Господа, вы не оставите нас? – поднялся Александр. – Все. Нам нужно в семейном кругу посоветоваться. Да, Петр Христианович, вы далеко не отходите. Постойте за дверью. Матрена ваша нам ведь прямо сегодня понадобится.

Царедворцы потянулись к выходу из Грановитой палаты, при этом граф Кочубей ненароком толкнул Брехта плечом. Наивный. Бандеровец. Сколько он весит и сколько Витгенштейн. Отскочил сам, как бильярдный шар от борта. Зашипел.

– Господа! – видимо, заметил Александр.

Брехт поклонился и вышел. Нет. Все эти начальники не разошлись – стояли, жиденькой толпой окружая Петра Христиановича. Вопросы у господ были. Первым не выдержал Шереметев. Тот самый, который женится или уже женился на своей крепостной Прасковье Жемчуговой. Граф пожевал тонкими губами, пробуя вопрос на вкус, поправил седые волосы, потом ленту голубую Андрея Первозванного через плечо надетую и, не глядя на Петра Христиановича, просипел.

– Князь… Кхм, Петр Христианович… Кхм. Прасковья моя тоже подкашливает.

Да кто бы сомневался! – Нет, не сказал. Из-за того, что народ живет в гиблом климате Санкт-Петербурга, ежегодно умирает сотни и тысячи людей от туберкулеза.

– Николай Петрович, она в Москве?

– Конечно, со мной приехала. Вы же придете на бал, что я даю в честь коронации Александра Павловича? – наконец посмотрел Брехту в глаза. Довольно высокий. Лет пятьдесят. И сам, скорее всего, уже заразился туберкулезом, если Прасковья Жемчугова больна. Что-то Брехт смутно помнил про то, что актриса эта почти сразу умрет, после того как выйдет замуж. Выходит, скоро совсем.

– Николай Петрович, если император решит отправить Елену Павловну в мою деревеньку, то подруга ей там совсем не помешает.

– Петр Христианович, вы прямо с груди камень у меня сняли. Я догадывался о болезни Прасковьи Ивановны, но даже себе признаться боялся. Голос еще потеряла. А терем в Крыму я прямо сегодня дам команду управляющему начать строить и лес сажать. А наши сосны не подойдут? – Деятельный товарищ.

– Не знаю. Климат разный. Там засушливый. Не знаю.

– Да и ничего. Кавказские сосны так кавказские. Пошлю мужичков. Ах да. Вы же этих абреков, что сейчас у меня проживают, дадите парочку, чтобы быстрее и без жертв обошлось.

– «Дать» неправильное слово, но я с ними переговорю. Думаю, сумеем договориться.

– Ох, и обяжете меня. Петр Христианович, сейчас откланяюсь, побегу Прасковью в дорогу собирать.

Брехт посмотрел на удаляющегося театрала, мысль какая-то в мозгу свербела, но на поверхность не вылазила. Что-то там с сыном? А вот интересно, если мать больна туберкулезом, то почему сын не болеет? Ведь у Елены сын проживет приличную жизнь и станет великим герцогом Мекленбург-Шверинским.

– Милостивый государь! – вывел его из попыток вспомнить что-нибудь про сына Прасковьи Жемчуговой и графа Шереметева противный голос Кочубея. – Объясните, кто вам дал право приглашать на коронацию царицу Мариам и ее детей? И уж тем более, кто вам дал право приглашать иерархов грузинской и армянской церквей? – и смотрит и зло, и презрительно, и повелительно одновременно.

– Государь, говорите? Так не государь я вам, граф. – Ваньку изобразил Петр Христианович.

– Милостивый государь! – взвился вице-канцлер. Петушок. Как это по-украински? Кочет. Кочет не вскочит…

– Чего это я «милостивый»? Я не милостивый. Я злой тевтонский солдафон.

– Объяснитесь, князь! – Точно кочет. Чего только хочет?

– Так и быть, милостивый гос… сударь. Вокруг царицы Мариам Георгиевны плетется целый клубок интриг, она снюхалась с персами и призывает их напасть на Грузию, хочет посадить одного из сыновей покойного царя Георгия XII на трон. Ну, про царя Давида вы все знаете и про третью жену Георгия XII. Стоит ли плодить там смуту?! Нужно всех Багратионов вывезти в Россию и расселить их по разным городам, чтобы не могли и тут заговор спланировать. Тяжело плести заговор об убийстве, скажем, Александра Павловича, если один сын будет в Москве, другой в Петербурге, третий в Киеве, а четвертый в Архангельске. Сама Мариам добровольно не поехала бы, да и детей бы, по крайней мере, своих, не пустила. А так – замечательный повод удалить их всех из Грузии. Надеюсь, милостивый государь, у вас хватит ума не отпускать их обратно.

– Уж не вам решать, сударь! – Как можно доверить этому человеку управлять внешней политикой России? Ничего, кроме амбиций. Ему пофиг на Россию. Ему просто власть нужна и благоволение Александра. Чего ж так не везет-то России на министров.

– Теперь по патриархам. Я их не приглашал. Клянусь. Можете поинтересоваться у них самих. Вам бы радоваться, милостивый государь. Не сегодня-завтра начнется на Кавказе война с Ираном или Персией. Фетх Али-шах не простит России присоединение Картли-Кахетинского царства. И вот тут важно иметь грузин, которые окажутся в нашем тылу, не противниками, готовыми всадить нож в спину, а союзниками, пусть их военные силы не велики, но хотя бы не надо будет держать войска в Тбилиси. Потому нужно обязательно заручиться поддержкой Варлаама – архиепископа Грузинского – и удалить из Грузии всех Багратионов. Всех до единого, и желательно еще и большую часть князей. Пригласить их в Петербург на военную службу. Сделать шефами полков. Вреда не причинят, а пользы от них и не нужно. Его святейшество, ну, не знаю, как у него этот сан называется, пусть даст команду во всех грузинских церквях и храмах читать проповеди о роли России и государя нашего в том, что на Кавказе вскоре наступят мир и благоденствие.

И точно те же доводы по каталикосу. Только с точностью до наоборот. Если руководство армянской церкви будет за нас, то уже в тылу персов будет наша пятая колонна (блин, Франко еще не родился), те, кто поддерживает нас, они в самый ответственный момент могут поднять народ против поработителей иноверцев – персов. Ну или хотя бы разведчиками работать. Имея данные о противнике, воевать проще. Так что, мой вам совет, Виктор Павлович, пните там народ в вашей Коллегии иностранных дел. Пусть облизывают патриархов. И сами встретьтесь, заверьте их, что, если что, то Россия всегда придет на помощь. Тут единоверцы и друзья, там поработители и враги, которые притесняют их веру.

Событие двадцать первое

По-настоящему храбрым людям незачем драться на дуэли, но это постоянно делают многие трусы, чтобы уверить себя в собственной храбрости.

Эрнест Хемингуэй

Договорить им не дали. Граф Кочубей только хотел высказать этому выскочке и солдафону, что не с его скудным умишком лезть в политику, как дверь открылась. На пороге нарисовалась курносая голова, а потом и все остальное тело цесаревича Константина Павловича. Голова эта оглядела притихших царедворцев и остановила на Кочубее свой васильковый взгляд.

– Виктор Павлович, если вы не против, то я заберу вашего собеседника. Политика – это важно, но здоровье нашей сестры и, как выяснилось, всех нас, да и вас в том числе, важнее. Если чахотка заразна, то все мы теперь, как я понимаю, заражены. Хотелось бы пожить еще. Чего и вам советую. Пойдемте, Петр Хрис… пойдем, Петр, у нас возникли вопросы, требующие незамедлительного ответа, – цесаревич открыл дверь пошире, пропустил туда этого бородатого выскочку и закрыл ее, чуть не прищемив носы сунувшихся за Витгенштейном царедворцам.

Граф Кочубей не стал дожидаться, чем все закончится. Этот немец так выбесил его, что он решил начать действовать немедленно. План был выработан давно. Нет, начать надо с другого. У него не вышло по совету тестя доказать связь графа с вдовствующей императрицей. Ни фрейлины, ни слуги в Зимнем дворце и в Гатчине, которых нанятый им человек подкупил, не готовы были поклясться, что что-то было между графом Витгенштейном и Марией Федоровной. Да, граф оставался с императрицей наедине, но ни растрепанной одежды, ни тем более подозрительных звуков слышно не было, а на ночь огромный немец ни в Зимнем, ни в Гатчинском дворце не оставался.

Удалось только нарыть, что дом графа частенько посещает баронесса Бенкендорф, точнее теперь графиня Ливен. Вот у нее точно был роман с графом Витгенштейном. Отчаявшись найти компромат на Петра Христиановича, граф Кочубей решил стравить Христофора Андреевича Ливена с Витгенштейном, но, открыв Ливену связь жены с этим солдафоном и выскочкой, Виктор Павлович добился обратного. Начальник военно-походной канцелярии Его Величества граф Ливен поиграл желваками и попросил Кочубея не лезть не в свое дело и, вообще, пореже ему на глаза попадаться, а когда Виктор Павлович уходил, то расслышал явственно «сморчок», но не обернулся. Испугался, что генерал вызовет его на дуэль.

Пришлось придумывать им с тестем новый план. Простой. В Петербурге это не очень распространено, но в европах, по которым оба путешествовали преизрядно, бретёров полно. Не угоден тебе какой господин, так найми профессионального дуэлянта. Заколют твоего недруга в поединке. А не заколет этот, и такое бывает, так за деньги мгновенно сыщется второй. А ты вроде как и ни при чем. Труп же врага от того, что это не ты его трупом сделал, хуже не станет. Это все равно – труп врага.

Бретёр нашелся не сразу, нужно было так все устроить, чтобы он не надумал прийти, скажем, и рассказать всё графу Витгенштейну, наемный убийца по определению не мог быть честным человеком. У заказчика денег взял, а потом и сдал его врагу. И с того денежки поимел, да еще и больше. Пришлось действовать через того же человечка, что и горничных с фрейлинами подкупал, ну, не вышло там, это не значит еще, что этот шельмец не ловок. Может, и врут все, и нет ничего между Марией Федоровной и графом. Тьфу, князем теперь. Чувствовал Виктор Павлович, что нужно спешить. Вон Витгенштейн теперь князь и кавалер ордена Андрея Первозванного. Так может высоко подняться, что и не достать до него будет. А еще сегодняшнее происшествие… если ему удастся пусть не вылечить, но отсрочить смерть Елены Прекрасной, то Александр его очень высоко вознесет. Да какой пример, вон и Шереметев уже в друзья к Витгенштейну набивается. Нужно срочно его устранять.

Насколько понял граф Кочубей своего ушлого малого, бретёр был отменный – польский улан, который сбежал после какой-то очередной смертельной дуэли из Пруссии, которой при разделе отошло герцогство Варшавское. Из Варшавы и сбежал. Причем еще с двумя уланами, бывшими у него в секундантах. Кого-то влиятельного зарубил на дуэли поручик Волк-Ланевский.

Сегодня удачный день. Будет бал в Грановитой палате. Теснота, давка, случайно наступит этот медведь Витгенштейн на любимую мозоль Кшиштофа Волк-Ланевского, и тот его на дуэль вызовет. Ну, а дальше все понятно. А чтобы наверняка, то и двое его секундантов повторят вызов на дуэль. Один-то из троих точно прикончит этого медведя неповоротливого.

Глава 9

Событие двадцать второе

При этом глаза его делались чрезвычайно сладкими и лицо принимало самое довольное выражение; впрочем, все эти прожекты так и оканчивались только одними словами.

Гоголь Н. В. Мертвые души

Семейство опять было в слезах и соплях. В том числе и Александр. С первого взгляда можно было понять, что ни до чего не договорились, жалели Елену и себя. Можно понять, не каждый день приходит дуболом и такие известия в лицо выплескивает. Про шоковую терапию не слышали.

– Петр Христианович, а можно подробнее про вашу деревню? Даже не село? Там храм есть? – Александр вспомнил, что он император.

– Хороший вопрос, ваше имп…

– Петр Христианович, для вас отныне только Александр Павлович. Продолжайте. – И носик задрал, какую же милость оказал этому немчику. Ах, да – медведю немецкому.

– Александр Павлович. У меня деревенька в сорок дворов. Храма, да даже часовни нет. Есть школа для детей. Летом пустует, сейчас уже скоро занятия должны начаться у детей, но перенесем их в другое помещение, можно пока школу пере…

– Александр, нужно дать команду построить срочно в деревне у Петра церковь и терем, как он описывал, – встала с кресла Мария Федоровна.

– Нет. Извините, Мария Федоровна. Нельзя этого делать. Вы не представляете, как громко строятся церкви и терема. И как не быстро. Деревянный сруб должен выстояться. Это год. Нужно пока переделать школу. Ну и у меня там есть дом. Он не большой, но его недавно отремонтировали. Можно и в нем разместить. Там два маленьких сына моих. Их вместе с женой на время переведу в мой московский дом. Слуг оставлю. А по церкви и терему буду премного благодарен, как только Елена Павловна поедет в Крым. Ей, уверен, полезно будет через год вновь поселиться на время в Студенцах. Нужно чтобы Матрена продолжила наблюдать принцессу и лечить. А пока все же нужно переделать наскоро школу.

– Так не пойдет, – Александр головой затряс.

– Нет, у меня там нормальный дом, – не понял этого «нет» Брехт.

– Мы же стесним вас, так не пойдет! – Хрень-то какая. Чистоплюи. Рыцари, блин, последние.

– Нет альтернативы.

– А нельзя Матрену вашу перевезти в Москву. Не знаю, в Лефортовский дворец или в Коломенский дворец?

– Мария Федоровна, просто поверьте, что в Студенцах Елене Павловне будет лучше. Да, извините, но я дал согласие, только что, поселить в Студенцах и Прасковью Жемчугову: очень просил за нее граф Шереметев. Я подумал, что Елене Павловне подруга понадобится с общим несчастьем.

– Это замечательно, князь, – пискнула вышедшая из ступора принцесса.

– Вот и я так подумал. Пару дней есть, и если ваши величества решат чуть облагородить школу…

– Вы так уверены, Петр, в этой своей ведьме Матрене? – с надеждой в положительном ответе взглянула на него вдовствующая императрица.

Уверен ли? Нет. Может, она и не умеет лечить туберкулез. Он не доктор, но читал же книжки в будущем про собачий и барсучий жир, про мясо собак, про размолотых насекомых – медведок. Ну а про травы Матрена точно все знает. А еще белковая диета. Можно и соляную пещеру сделать.

– Ваше императорское… Александр Павлович. В районе Царицына, на левом берегу, примерно в ста верстах на запад, есть озеро Эльтон. Оно соленое. Нужно послать туда экспедицию, чтобы напилили пласты соли и именно этими пластами доставили ко мне в Студенцы. Много – сотню телег. Чем крупнее и толще пласт, тем лучше. Я слышал, что пребывание в соляных пещерах помогает больным с легочными заболеваниями. Основное полезное свойство таких пещер обеспечивается мельчайшими частицами соли, распыленными в воздухе. При разумном подходе они благоприятно влияют на здоровье человека. Мне… рассказывали, что один сеанс пребывания в соляной пещере равнозначен четырем дням отдыха на морском побережье. Можно сделать искусственную пещеру. Большая комната, в которой построены стены из пластов соли, а снаружи топятся печи. Да и вам всем нужно обязательно посещать эту пещеру. Вы все заражены. Просто на разных людей эта болезнь действует по-разному. Одного за год убивает, а другой и несколько десятков лет живет. Победил организм болезнь. Лучше, однако, организму помочь. И раз уж об этом зашел разговор, то послушайте моего совета, го… Александр Павлович, нужно перенести столицу из губительного климата Петербурга в другой город. Москва не очень удачное место. Тут сплошные болота и она далеко от Европы. Конечно, нужно ближе к Европе. Киев хорошее место. Тем более – это первая столица Руси. Одесса на море, Херсон. Я бы Киев посоветовал.

– Давайте про столицу пока не будем. Про Елену нашу пока поговорим, – остановил увлекшегося Брехта Александр.

– Конечно, Александр Павлович. Елене нужна белковая диета и витамины.

– Что белковая? – все хором.

Блин блинский.

– Нужно мясо, орехи грецкие, вообще орехов побольше, любых. Мясом-то я их там обеспечу, а вот грецкие орехи и еще обязательно оливковое масло вам проще добыть. В Бразилии есть орех макадамия. Его бы еще как-то заказать. В Португалию может. Сыр нужен, но сыроварню я там уже построил. Да, и все это нужно и вам, – Брехт помнил, что Елизавета, жена Александра, скромно сидящая сейчас в уголке рядом с креслом Елены, заболеет чахоткой и умрет, почти сразу после Александра. Кстати, в Таганроге он окажется, потому что решит перевезти больную жену в Крым. Обустраивать будет там для нее Ливадию, кажется.

– Хорошо, я сегодня же переговорю с графом Кочубеем. Достанем орехи. А графу Ливену дам команду добыть вам пласты соли. Пусть полк пошлет. Так надежней будет. – Александр обернулся к тому месту, где стояли до этого царедворцы. А там нет никого. – Сегодня же. Что-то еще, Петр Христианович?

– Нужен жир сурка. Клич бросить охотникам.

– Найдем. А вот по Крыму… там же надо и прислугу размещать.

– Конечно. И тут мне такая мысль пришла. Почему бы там не построить город больничный для страдающих от ту… чахотки. Белые дворцы из местного известняка, парки, много богатых людей захотят там детей или жен больных пристроить. Дорогу бы обустроить. По бокам в несколько рядов деревьями обсадить, чтобы пыли на ней меньше было. Больным-то людям пыль противопоказана.

– Петр Христианович, вы с каждой минутой все новые прожекты рождаете. Можно мне поручить вам один общий прожект по борьбе с чахоткой разработать, вот со всеми этими советами, что вы нам дали, – опять задрал носик император.

– Как прикажете, го… Александр Павлович. Буду рад послужить вам и Отечеству.

– Отрадно. Давайте пока на этом закончим. Вы, Петр Христианович, со своей стороны готовьте переезд Леночки, а мы начнем со своей. Время, я понимаю, дорого.

– А я? – пискнул неожиданно немецкий принц Фридрих Людвиг Мекленбург-Шверинский, муж Елены.

Событие двадцать третье

Ей-ей, и почестей никаких не хочу. Оно, конечно, заманчиво, но пред добродетелью все прах и суета.

Николай Васильевич Гоголь, из книги «Ревизор»

Брехт уже щелкнул каблуками деревянными и стал разворачиваться, когда вспомнил о том, зачем ломился в Кремль. Не-не. Туберкулез туберкулезом, а политика важней в разы.

– Ваше императорское величество!

– Я же просил, Петр Христианович.

– Нет, я сейчас как должностное лицо к вам обращаюсь.

– Говорите, генерал, – Александр выпрямил спину. Ну а чего – настоящий император. Не зря его бабка готовила. Прямо так и хочется перед ним вытянуться. Учителя подкачали, типа Фредерика Лагарпа. Вбили пацану в голову завиральные идеи. Целый Наполеон понадобится, чтобы их оттуда выбить.

– Ваше императорское величество, очень важно срочно принять тех послов, что я привез. От этого зависит спокойствие всего Кавказа. Если те, кто приехал со мной, станут нашими союзниками, то не погибнут десятки тысяч русских солдат, и мы выбросим с Кавказа Персию и Турцию. Кавказцы гордый народ и очень обидчивый. Их нужно принять, обласкать, наградить нашими орденами. А еще нужно создать в Моздоке училище суворовское срочно для детей знати с Кавказа. И дети их если будут у нас, то не станут родители бунтовать. А эти дети потом, обучившись у лучших русских офицеров, выучив язык наш и культуру, станут продвигать наши интересы на Кавказе, когда сами станут князьями. Даже две школы надо. Одну мусульманскую, другую христианскую. Там и армяне есть, и грузины, и осетины, хватает и у других народов христиан. Блин. Извините, Александр Павлович, опять понесло. Сейчас важно как можно быстрее поговорить вам с послами и князьями, что со мной приехали. И я не знал, что они приедут, но это тоже важно: встретиться вам с иерархами грузинской и армянской церквей, что приехали на вашу коронацию.

– Да. Я вас понимаю, Петр Христианович. Долг государя превыше всего. Спасибо, что напомнили. Завтра в двенадцать я устрою здесь прием для ваших абреков. А вы подойдите к одиннадцати, расскажете мне, как с кем себя вести. Что-то еще?

– Нет. Спасибо, Александр Павлович.

– Постойте, князь. Давайте-ка знаете, что сделаем. Я возьму на время орден Святого апостола Андрея Первозванного у Елизаветы и вручу его вам на ленте в присутствии послов и князей ваших. Пусть видят, что мы вас ценим. Потом закажете у ювелиров придворных и вернете орден императрице.

– Это вы здорово придумали, Александр Павлович. Очень правильный ход. Осмелюсь только предложить и послов с князьями наградить. Не таким высоким орденом, но Владимиром первой степени хотя бы.

– Кхм. Вы же знаете, что мой отец реформировал наградную систему и исключил за время правления ордена Святого Георгия и Святого Владимира из числа императорских орденов. Мне советовали вернуть их. Решено, сегодня же я издам манифест «О восстановлении орденов Святого Георгия и Святого Владимира во всей их силе…».

Домой Брехт добрался уже после обеда, замахал руками на женщин, решивших в хозяек поиграть, и дал команду готовиться к балу. В последний момент вспомнил про бал. Александр отправил его домой и сказал, что три билета ему привезут. До танцев этих оставалось еще несколько часов, и Брехт решил пройтись по модным салонам, если они открылись, и заказать Ваньке форму, раз он теперь целый сержант гвардии. Посчастливилось сразу, несмотря на праздники мастерская была открыта, и зеленое и красное сукно было. Минус был один. Срок готовности две недели. Все равно заказали. А заодно и Брехту новый ментик с доломаном синего, наконец, а не голубого цвета. Поинтересовался мастер и орденами. Есть же у генерала?

Брехт фалеристикой не занимался и, попав сюда, с удивлением обнаружил, что параллельно существует два типа орденов. Одни настоящие из серебра, золота и бриллиантов, а вторые, которых гораздо больше – это просто вышитые на тряпочке. Ну, есть смысл. В атаку бежать с настоящими орденами опасно, оторвутся, а стоят они сейчас как годовое жалованье и их нужно заказывать за свой счет. Тот же орден Святого апостола Андрея Первозванного стоит в придворной мастерской изготовить 500 рублей, а это равносильно генеральской зарплате. Потому металлические ордена надевали только на парады и балы, а так все орденские звезды были вышитыми. А еще у металлических орденов заколки страшно ненадежные. До винтовых еще не додумались. Сейчас это два ушка на ордене, в которые вставляется булавка типа гвоздя. Потерять – раз плюнуть. Так что Брехт согласился на вышитые звезды к своим новым орденам.

Событие двадцать четвертое

Не скрещивай шпаги с тем, у кого ее нет!

Станислав Ежи Лец

В России две беды – это маленькие танцевальные залы и дураки, которые навыдавали туда огромное количество пригласительных билетов. Как потом напишет Иван Алексеевич Второв, который здесь где-то сейчас мельтешит: «Я был на двух балах и толпился в тесноте между блестящего общества кавалеров и дам. Кто успел приехать прежде, тот и прав, а опоздавшие не могли продраться, кроме самых знаменитых вельмож. Вся императорская фамилия была тут, иностранные посланники и проч. Между прочих обращали внимание многих магометанской религии муфтий с двумя женами своими, покрытыми с головы до ног тонкими прозрачными покрывалами. Величина Грановитой палаты не соответствовала многочисленному собранию, и едва могли раздвинуть узкую дорожку для польского танца, в коем танцевал в первой паре император с супругою».

Ничего не добавить, не убавить. Антуанетте и Стеше повезло. Их пропустили, так как они были с Петром Христиановичем. Но и все, везение на этом закончилось. Танцами это назвать было нельзя. Просто давились, обливаясь потом и слезами люди, набитые в залу, как шпроты. Брехт все время опасался, как бы кто не раздавил его спутниц.

– Может, ну его, домой пойдем? – прокричал он дамам, но услышан не был.

Музыку слушали и глазели. В это время преображенские офицеры все же смогли в центре зала раздвинуть дорожку шириной около трех метров, и император с Елизаветою в самом деле прошлись в польском танце. Брехт уже было хотел пойти с Антуанеттою тоже сбацать чего-то похожее. Дарьюшка Бенкендорф в перерывах между скачками занималась с графом плясками. Смеясь над неуклюжестью медведика. Немного научился этим изящным танцам. Хотел. Только настроился, как неизвестно откуда, из толпы, вынырнул молодой человек в штатском платье и, толкнув Антуанетту, наступил Брехту на ногу. Даже не наступил, а умышленно топнул по ней. И ведь целился, гад, попал каблуком по мизинцу. И стоит, рожи корчит. Скривился в презрительный такой ухмылке. Потом уже, анализируя ситуацию, Брехт понял, чего этот рыжий кривится. Он ждал, что оскорбленный граф фон Витгенштейн его на дуэль вызовет. Только вот Брехт – это не аристократ с манерами. Потому, на автомате, как учили, без большого замаха в кривящиеся губы и рыжие усики впечатал Петр Христианович правой, костяшками пальцев. Губу порвал, зубы штуки три выбил и костяшки пальцев об остальные, только обломанные, зубы в кровь изодрал.

Рыжий вылетел на дорожку, к счастью не на танцующих, подскочил, размазал кровь по лицу и бросился к Брехту.

– Вы подлец, сударь, я вызываю вас на дуэль!

И сразу два похожих субъекта рядом образовалось. Один так вообще брат, наверное.

Так хотелось оплеуху засветить этому рыжему. И французский какой-то странный. Шипящий.

– Петр Христианович? – вынырнул, блистая золотом мундира и голубой Андреевской лентой, граф Шереметев сбоку откуда-то. – Что-то случилось?

– Я вызвал графа на дуэль! – прошипел рыжий.

– Петр Христианович?

Н-да. Брехт передумал оплеухи развешивать. Больно много народу.

– Николай Петрович, будете моим секундантом? Этот невежда толкнул умышленно мою жену.

– Вы лжец, сударь! – шепелявя взвизгнул рыжий и размазал, умышленно же гад эдакий, кровь по лицу. – За вами выбор оружия, я надеюсь, вы выберете оружие дворянина – шпагу.

Вона чё? То есть этот хмырь рыжий специально ждал, чтобы граф его вызвал на дуэль, и тот выбрал, как вызываемая сторона, шпагу. Хрен тебе за воротник, родной.

– Хорошо. Я выбираю ножи. Я их с собой принесу.

– Ножи, вы сиволапый мужик, а не дворянин!

– Я сиволапый мужик, и я убью вас, дорогой друг беззубый, ножом. А теперь пошел вон. Пусть ваши секунданты договорятся о встрече с моими. Время завтра в восемь утра. В одиннадцать меня ждет император. Пошел вон.

– Петр Христианович! – покачал головой граф Шереметев.

– Николай Петрович, я вам все объясню. Только не сейчас, мы и так привлекли слишком много внимания. Договоритесь, пожалуйста, с секундантами этого товарища. Чувствую, что это все неспроста. Пусть вторым секундантом будет Каверин. Это важно. Только пусть будет в штатском.

– Вот уж дела непонятные. Вы уверены, Петр Христианович? – все еще мялся сенатор бывший.

– Уверен. Это важно.

– Хорошо, я все сделаю. А где вы проживаете? – решился, наконец, граф.

– Павел Никитич знает. Дом с мезонином в конце Пречистенского бульвара, почти на набережной.

– Петер, что это все значит? – бросилась к нему жена, когда отошел граф Шереметев.

«Сам не понял», – это про себя.

– Все в порядке, любимая. Этот наглец позволил себе грубость в отношении тебя. За это поплатился.

– Теперь ты будешь драться на дуэли? Он может тебя убить! – И слезы потекли ручьями.

– Ну, что ты, любимая. Я ему завтра объясню, что толкать моих жен вредно, и он извинится.

– Жен?! – И слезы высохли, голубые молнии полетели. Чего и добивался.

– Это все мой плохой французский. Жену, конечно. Этот невежда завтра извинится, и я его прощу.

– Петер?

– Честное пионерское. Или ты хочешь, чтобы я его покалечил немного?

– А он не может тебя убить? – Опять набрякли капельки.

– Где он и где убить? Но если хочешь, то я ему и остальные зубы выбью, чтобы он шипеть не мог на тебя.

– Он поляк.

– Поляк? – Ну-ка, ну-ка. – Как ты определила?

– По акценту, и он ругался по-польски.

– Пошли танцевать, радость моя. Хорошую новость ты мне сейчас сказала. Я ему скажу, что ты тоже полька, и он тогда обязательно извинится. Всё, пошли, я вас приглашаю, княгиня.

Поляк, значит. Ох, как замечательно! Кто-то прямо подыгрывает.

Глава 10

Событие двадцать пятое

Благородный муж безмятежен и свободен, а низкий человек разочарован и скорбен.

Конфуций

Пятно на мундире можно прикрыть орденом.

Евгений Кащеев

Петр I ввел смертную казнь для всех участников дуэли, но так никого и не повесил. А уж потом и тем более. Еще милостивей для дуэлянтов законы стали. Мартынова за дуэль с Лермонтовым на богомолье отправят в Киев. Брехт на богомолье не хотел. Дантеса за убийство Пушкина вышлют. Тоже не вариант. Только план, как не поехать в Киев молиться, созрел у Брехта сразу, лишь только жена опознала в рыжем товарище поляка. Насколько понял Петр Христианович, Александр всю выстроенную им с риском для жизни польскую историю спустил на тормозах. В унитаз смыл. В Белоруссию будущую отправили один пехотный полк, и несколько десятков офицеров поляков, из Санкт-Петербурга, перевели в другие города, часто с серьезным повышением в звании. И все! Ничего не получилось у Брехта. История опять над ним посмеялась. Опять буря в стакане воды. Так и не бесплатно работал. Если деньги английского посла и семейства Чарторыйских – это не стартовый капитал, тогда что же стартовый капитал?!

Ладно. Утремся и попробуем еще раз, тем паче что более подходящего случая, чем в этот раз, просто не сыскать. Убить могут? Поляки они знатные фехтовальщики. Кто же с ними фехтовать будет? Схватка на ножах. Ножевой бой отличается от боя на шпагах очень серьезно. И Брехта ножевому Светлов обучил. И очень хорошо обучил. А поляк этот будет пытаться ножом фехтовать, пусть. И в этот раз это будут не кортики адмирала Сенявина, которые от шпаги не сильно-то и отличаются, почти полуметровое лезвие. Брехт заказал кузнецу два ножа. Пафосных. Сейчас ни у кого нет, не доросла еще инженерная мысль до таких. Больше всего это похоже на нож Рембо или Крокодила Данди. Двадцатипятисантиметровое лезвие, широкое и толстое, с хищным, очень острым кончиком. И массивная рукоять, чтобы это тяжелое лезвие уравновесить. Ни с чем подобным поляк сталкиваться не мог и владеть таким оружием не должен.

Но оружие в том плане, что Петр Христианович тут же придумал, а потом только чуть деталями разнообразил, не главное. Главное будет в том, чтобы прилюдно вынудить сказать бретёра этого польского определенную фразу. Или одного из секундантов к этому вынудить. Тогда это еще лучше даже. Но!!! Каверин не дурак. Вообще людей держать за дураков не стоит. Хоть врагов, хоть друзей, хоть просто мимо проходящих. Лучше считать их умнее себя. Тогда мозг начнет всякие комбинации вырабатывать. Хитрые. Одна и окажется правильной.

Приехав после бала домой, Петр Христианович переоделся. Весь вымок в этой давке и толчее. Так в золотой черкеске и спустился в людскую, где, собравшись кружком, жарко спорили о чем-то кабардинцы. Был среди них и Марат Карамурзин.

– Марат, завтра в двенадцать часов император Александр Павлович примет тебя и других послов, что со мною с Кавказа приехали.

– Хорошо. Нам пора домой. Скоро зима. Тут будет холодно, – легко вскочил из сидячего положения пщышхуэ. Тоже так надо научиться.

– Точно. Посмотрим, как ускорить ваш отъезд, и про дорогу подумаем. Купим на рынке вам тулупы. А то пока доберетесь, и правда снег уже пойдет. В степях на Волге или Дону будет холодно.

– Согласен.

– Марат, у меня к тебе необычная просьба есть, – начал, помявшись, Петр Христианович.

– Слушаю тебя, князь.

Брехт рассказал о своей задумке. Кавказский князь долго стоял молча, никак не выражая своего мнения. Потом посмотрел на своих притихших воинов. Вздохнул.

– Мне это не нравится. Так себя мужчины не ведут, – Марат почесал кончик носа. – Но я тебя понимаю. Эти твои враги не мужчины. Это подлые твари. Почему ты не хочешь, Петр, просто их убить?

– Мне нужно, чтобы они сказали эти слова и чтобы после этого их не смогла допросить полиция, – повторил Брехт.

– Нет, это я понял, не понял почему. Они должны сказать ложь?

– Нет, они скажут правду, но они не подтвердят ее на допросе, и вся затея рухнет. И это очень плохо отразится на мне и на жизни десятков тысяч людей. В том числе и черкесов с кабардинцами.

– Эх. Плохо. Почему нельзя все сделать честно?!

– Нельзя, – Брехт уже думал, где взять других исполнителей для своего плана, про Тихона подумал, но отбросил эту мысль. За убийство дворянина, да еще при таких обстоятельствах, конюха крепостного точно закатают в Сибирь. И тут даже Брехт не поможет.

– Хорошо, Петр, мы сделаем это. Надеюсь, ты прав, и мы не замараем своей чести… и ты тоже.

– Спасибо, Марат. Ты даже не представляешь, как это важно для страны. И для вас.

– Я сказал, мы сделаем. А теперь иди к себе, я буду говорить с аскерчи. Не просто это будет объяснить им.

Событие двадцать шестое

Лучшее в жизни мы приобрели благодаря терпению.

Умар ибн аль-Хаттаб

Разумный властитель всегда терпелив,

И гнева умеет сдержать он прилив.

Саади

Надо же, тут, оказывается, вам не там. За князем фон Витгенштейном приехал на роскошной карете его секундант граф Шереметев.

– Петр Христианович, может, вы все же помиритесь? – заканючил он почти сразу, как тронулись.

– Как звать этого поляка? – поправляя доломан, задравшийся при посадке в этот гроб на колесах, спросил Петр Христианович у бывшего сенатора, а ныне заслуженного пенсионера.

Карета была эдаким «Роллс-ройсом» начала девятнадцатого века: позолоченная, вся в резьбе снаружи и в бархате красном и парче внутри. Дорогой гроб.

– Кшиштоф Павел Волк-Ланевский, – буркнул Николай Петрович. Переживал. Может, и за самого Витгенштейна, но что-то Брехту подсказывало, что больше за будущую жену свою Прасковью Жемчугову. Не будет Брехта, и кто ее лечить будет?

– Николай Петрович, обрадовать вас хочу. Я не успел вам вчера сказать: император одобрил пребывание Прасковьи Ивановны вместе со своей сестрой в деревне у меня. А Елена Прекрасная даже обрадовалась. Это и понятно, с товарищем по несчастью переживать это несчастье проще.

– Премного благодарен, Петр Христианович, я и не сомневался в вас. А вот теперь тяжело на сердце, не нравится мне эта дуэль, а ну как…

– Николай Петрович, а вы с обер-полицмейстером договорились?

– Ни за что не хотел Павел Никитич в этом участие принимать. При его-то должности. Еле уговорил его. Он вообще арестовать вас с поляком этим хотел. Очень ругался.

– Поверьте, дорогой Николай Петрович, он после дуэли будет вынужден поменять свое мнение. Еще и рад будет, что лично при ней присутствовал.

– Да ладно вам, Петр Христианович, что такое должно произойти, чтобы этот безупречный служака обрадовался дуэли? Да еще с вашим участием, при том, что вы сейчас императору нашему как воздух нужны. Да и мне, если честно.

– Все будет в порядке. Может, вас даже наградят, – и про себя добавил: «Посмертно».

– Наградят, за дуэль. Нет уж, Петр Христианович, боюсь, что ничто в сем прискорбном поединке Александра Павловича подвигнуть на награждение его участников не сможет. Скорее поверю, что в Сибирь всех отправит, когда узнает. Так это еще при благоприятном исходе, – замахал руками граф Шереметев.

– Подождем.

– Петр Христианович, а почему за нами скачет целый полуэскадрон ваших абреков? – обернулся вдруг бывший сенатор.

– Любопытно им, как мы дуэли устраиваем.

– Ох, не нравится мне этот эскорт.

– Мне весь этот водевиль не нравится, но доиграть его нужно до конца, уж поверьте мне пока на слово. А куда мы едем, Николай Петрович?

– В Сокольники. Там на Москве обычно дуэли устраивают горячие головы.

Пустырь. Чахлые вербы с пожелтевшей листвой, да и стоящие одинокими свечками березы тоже снизу желтеть начинают. И как костер среди них, несколько выросших рядом, уже покрасневших, осин. Красиво. К ним и подъехали, точнее почти. Тяжелая карета завязла в колее, и пришлось выходить и последние метров тридцать преодолевать пешком. Дождей не было давно и практически сухо. Пожухлая трава цеплялась за сапоги, как бы предупреждая, ну не ходите вы туда. Люди, давайте жить дружно.

Поляки уже были под деревьями. Они приехали на лошадях и сейчас ходили вокруг, оглаживая заволновавшихся животных. Да и сами храбрые польские парни явно икать начали. В последний момент тридцать черкесов во главе с пщышхуэ Маратом Карамурзином вырвались вперед, и сейчас, горяча коней, скакали вокруг поляков, прямо как в фильмах про индейцев, почти идеальный круг выстроив. Тут у любого смельчака нервы сдадут. Так и договаривались. Умение – умением, но вывести соперника до боя из себя – может оказаться той соломинкой, что хребет верблюду переломит.

Последним прибыл хмурый Каверин Павел Никитич. Подошел, покачал головой, осуждающе и тяжко вздохнул.

– Граф, ах, да… Князь, вы ничего не хотите мне объяснить?

– Позже, ваше превосходительство. Просто поверьте, что это нужно для России и для государя.

– Государя? – поползли вверх брови обер-полицмейстера.

– Просто поверьте, потом все объясню.

– Хорошо, пойду, поговорю. Ах да, а что за странное оружие вы выбрали, Петр Христианович? Впервые слышу про дуэль на ножах.

– Взгляните, – Брехт открыл футляр, в котором лежали два этих монстра.

– Боже мой! Ничего себе ножи. Прямо как гладий у римлян. Да, таким нужно уметь пользоваться, чуть спокойнее мне стало.

Заглянувший через плечо Каверина граф Шереметев присвистнул.

Поляки, видимо, спешили на тот свет, не стали ждать, пока к ним секундант подойдет. Сами приперлись.

– Дуэль до смерти! – прошипел товарищ Волк-Ланевский.

– Не переживай, пся крев, я убью тебя не больно.

– Ты! Сам с-сука!

Бамс. Брехт все же засветил ему в ухо. Кшиштоф завалился на сухую траву. Вскочил и стал за шпагу хвататься.

Бабах. Это один из абреков в воздух пальнул. Ну, пока все по сценарию.

– Господа. Вы приехали на дуэль, ведите себя достойно, – встал между дуэлянтами обер-полицмейстер. – Вот оружие, выбирайте.

Ножи делал один кузнец и специально одинаковыми, вот именно для такого случая. Поляк, увидев их, перестал подпрыгивать и с некоторой опаской потянулся сначала к ближнему, а потом, очевидно, подвох какой заподозрив, взял дальний. Какой подвох? Подвох – это сами ножи. Ими нужно уметь пользоваться.

Событие двадцать седьмое

Планы, которые удается сохранить в тайне, лучше всего осуществляются.

Питер Хег

Вжик, вжик, вжик.

Уноси готовенького.

Брехт переоценил свое умение и недооценил ловкость поляка. Спасло, наверное, только то, что Волк этот был взбешен. Он бросился в атаку стремительно, показал обманное направление удара в грудь и, присев, ткнул ножом снизу в ляжку Петра Христиановича. Спасли ботфорты. Лезвие прорезало толстую кожу голенища и уперлось, на счастье Брехта, в металлическую заклепку. Контратаковать возможности не было, единственное, что князь смог сделать, так это лягнуть ногой, отгоняя поляка. Отпрянули друг от друга. Брехт с потерями, теперь сапоги новые шить.

Кшиштоф махнул ножом перед грудью соперника и попробовал повторить удар низом. Нет, так не честно. Опять чуть не достал. Чуть. Брехт повтора не ожидал, но среагировал, хоть и с запозданием, а все же быстрее, чем в первый раз. Лезвие не достало до ноги, а вот при повторном лягании князь его по локтю слегка зацепил. Дзинь, нож из руки поляка выскользнул и отлетел ему за спину. Хорош, стервец, не бросился назад всякими перекатами. Волк-Ланевский развернулся и спокойно, нарочито медленно, прошествовал к оружию и поднял его. Эх, даже жалко убивать, такого бы преподавателем в школу суворовскую, что задумал Брехт в Моздоке открыть, заполучить.

Брехт на спину противника не бросился. Хотя даже метнуть мог нож. Тоже обучен. Подождал. Теперь проще будет, знает, что ждать от Кшиштофа. Бретёр показным движением перекинул нож с правой руки в левую и изобразил, что сейчас ткнет в правый бок немецкому медведю. Петр Христианович просто шагнул назад, разрывая дистанцию. Снова поляк нож перебросил и в этот раз чуть глубже провалился, надеясь в левый бок сунуть лезвие. На этот раз Брехт отступать не стал и только чуть развернулся. Поляк оказался на расстоянии вытянутой руки, и Петр ему оплеуху слева засветил, совсем краем, но чиркнул, взлохматил кучеряшки, на плойку завитые.

Поляк отскочил и стал кругами ходить. Пора, понял Брехт, он неуклюже развернулся, попал сапогом на кочку из желтой травы и, поскользнувшись, чтобы удержаться, переступил к бретёру, опершись о правую ногу. И в глаза при этом смотрел. Радость брызнула из серых глаз Волка, и он, как рапирой, в глубоком полуприседе воткнул лезвие ножа в правое плечо немецкого урода.

Ровно за мгновение до того Брехт напружинил правую ногу и дернулся к поляку, производя одновременно движение левой рукой снизу вверх. Рука эта, совершенно невооруженная, приподняла руку Кшиштофа, и лезвие прошло в сантиметрах над плечом князя. А весь Волк-Ланевский повис на Петре Христиановиче.

Бац. Это рукоятка ножа прилетела по кучерявой рыжей голове. И Петр Христианович разорвал дистанцию. Мог и в пузо по самую рукоятку загнать, но план был другой. Нужно дать второму поляку, тоже рыжему, возбудиться. Не нужна быстрая победа.

Кшиштоф поплыл. Тряс головой, отскочив назад, запинался о собственные ноги, раскачивался. Брехт стоял, ждал, приподнял камешек потом с земли и запустил легонько в поляка. Не отреагировал. С сотрясением боролся. По существу, в нокауте был. Как еще на ногах держался. Можно было даже счет открывать. Наконец, крохи сознания вернулись к бретёру, он сплюнул и, перебрасывая нож из руки в руку, как урка настоящая, попер на обидчика.

Вот теперь время. Брехт широким шагом отошел вбок и качнулся телом к поляку. Тот ткнул ножом, в живот целясь. Только Брехт движение лишь обозначил, он вернулся в вертикальное положение, продернул чуть Волка за вытянутую руку, перебросил нож на обратный хват и со всей дури вогнал клинок в подставленную спину. Так, чтобы в печень не попасть. Просто кишки там все перерезать. Пусть лежит, мучится, кровью исходя. И кричит.

Заверещав, как кастрируемый кабанчик, Волк-Ланевский рухнул на живот.

Брехт повернулся к поляку, вытащил из спины нож и схватил рыжую голову за кучеряшки. Стал примериваться напоказ, как голову отчекрыжит.

– Пся крев! – заорал один из секундантов и бросился к соотечественнику и все же брату, должно быть. Похож. Рыжий так точно.

Петр Христианович голову отпустил и приготовился. По дороге поляк стал саблю вытаскивать. Или шпагу. Польские сабли, как и английские, в отличие от отечественных, гораздо меньше изогнуты, практически шашки будущие.

Бабах. Опять черкесы вовремя стрельнули из ружья. Поляк остановился и на еще более шипящем французском, чем у родственника, прокричал:

– Вы подлец низкий! Я вызываю вас на дуэль!

Пора.

– Что, панчик, тебе тоже хочется великой Польши от моря до моря?

– Wielkopolska od morza do morza! – И шпагу свою все же вынул.

– А после меня Александра убьешь? – Громко. Нужно чтобы Каверин услышал.

– Всех русских убьем. Jeszcze Polska nie zginęła.

– Деремся на ножах.

– Ты трус, дерись как дворянин! – завизжал поляк.

– На ножах.

Парень подскочил к брату, что дергался на земле, и выхватил у него из руки нож и сразу, без подготовки, попытался воткнуть его в Брехта. Хрясь. Князь отклонился и, перехватив руку, вывернул ее за спину, ломая сустав. А когда поляк заверещал и выронил нож, то перерезал ему горло.

– А!!! – И третий поляк бросился, с вытащенной уже шпагой, на Брехта.

Бабах. Бабах. Бабах. Три раза бахнули ружья, и черкесы окутались клубами бело-серого дыма. Завоняло серой.

– Да что же это такое? – заревел Каверин, и из кустов сыпанули полицейские.

– Павел Никитич! – Брехт на всякий случай нож выпустил. – Что тут творится, так-то вы выполняете обязанности секунданта?

– Всем сложить оружие! – бежал впереди полицейских тучный мужик с животиком выпирающим.

– Отставить! – хором заорали Каверин и Витгенштейн.

– Марат, прикажи аскерам опустить оружие.

– Пошли вон все отсюда, – прикрикнул на своих Каверин.

Он обошел убитых поляков, поднял нож, что выпал из руки второго рыжего, и передал его подошедшему, несмотря на крик начальства, пузану.

– Петр Христианович, вы объясните мне, может, все же, что это было?! Уж точно не дуэль, – почти спокойно спросил, только желваки играют.

– Павел Никитич, а как часто генерал-лейтенанты тут на дуэлях бьются?

– Никогда.

– Вот то-то. Это не дуэль. Вы слышали, что этот рыжий кричал. Он из организации «Великая Польша от моря до моря», из той самой, что убила английского посла и братьев Чарторыйских. Той самой, что угрожала убить императора. А я привез аскеров. Теперь они до Александра Павловича добраться не смогут. Вот и решили на мне пока отыграться. Уж больно показательно этот урод мою жену вчера на балу толкнул и мне со всей силы каблуком по пальцам врезал. Да вон, граф Шереметев все видел и слышал.

– Да! Так какого черта вы их убили? Их нужно было допросить, узнать о сообщниках! – взвился обер-полицмейстер.

– Что я и хотел сделать с третьим. Но черкесы решили меня защитить. Может, и жизнь спасли, не готов я бы против шпаги с ножом воевать. Проколол бы меня сей молодец.

– Ваша правда, Петр Христианович. Что творится! Мне нужно срочно обо всем доложить императору. Граф, – он обернулся к стоящему с раскрытым ртом Шереметеву, – вы со мной. Подтвердите мои слова, если у государя возникнут сомнения. Петр Христианович. Я слышал, государь назначил вам аудиенцию на одиннадцать часов. Там и увидимся. Что творится!

Каверин направился было к карете своей, но остановился и вернулся к трупам.

– Афонин. Трупы убрать. И попытайтесь выяснить, где они в Москве проживали. Покажите их всем полицейским, может, кто узнает. Рожи и волосы приметные.

– Ну как, Петр, твой план удался, – когда все разъехались, от группы черкесов подошел Карамурзин.

– Спасибо тебе, Марат. Вы отлично сработали.

– И что теперь?

Глава 11

Событие двадцать восьмое

Повинную голову меч не сечет, зато секут другое место.

Брехт глянул на часы. Еще и девяти часов не было. В Кремль рано. Домой же если ехать, а потом в Кремль, то что там дома побудешь, несколько минут. И не поехал никуда. Отошел от суетящихся полицейских и присел на пенек от срубленной березы. А он трухлявый, сразу под его массой развалился. Поискал глазами куда приземлиться. Черкесы круги нарезали чуть в отдалении. Стоп. А на чем он поедет? Его же граф Шереметев на своей карете привез, а теперь кареты нет, укатила. Пришлось покричать, призывая Марата. Тот среагировал быстро, дал команду одному из своих пересесть на круп к товарищу и отдать коня Брехту. Домой пришлось ехать, не пешком же в Кремль идти. Опять взял Слона. А не фиг, пусть привыкают и завидуют. Зависть – двигатель прогресса.

Пока из Сокольников до Пречистенского бульвара добирались, Брехт думу думал. Объяснил он обер-полицмейстеру, кто эти поляки и чего им нужно было. Вполне правдоподобно получилось. А себе? Себе как объяснить? Что Волк этот специально нарывался на дуэль, понятно, и нужно ему было, чтобы именно Брехт вызвал его на дуэль. А потому ему нужно это было, что он профессиональный бретёр, и его оружие – шпага. В крайнем случае – сабля. А раз он профессиональный наемный убийца, то кто-то его нанял. И кто же мог это сделать?

Вот тут логика переставала работать. Нужен был враг? Тот однополчанин? Как там его звали-то? Хрен вспомнишь. Возможно? Возможно. Еще кто. Сосед из Нежино Курдюмов-младший? Возможно? Возможно. Муж Дарьюшки? Граф Ливен? Ну, с натяжкой, но тоже возможно. Вчера с графом Кочубеем поругались. Нет, так быстро он найти бретёра не мог. Отбросить нужно Кочубея. Самый вариантный вариант – это однополчанин. Как же его звали? Ротмистр. Ага. Еще про дым подумал. Ротмистр Дымчевич Петр Степанович.

Блин блинский. Он уже три дня в Москве, а к себе в полк даже не появился, а ведь нужно объяснить командиру полка, полковнику Мещерякову Григорию Ивановичу, где его люди и почему граф Витгенштейн один вернулся. Да и сменить в Дербенте гусар надо. Или нет, нужно это с Александром обсудить. Туда гусар не надо. Не тот род войск. Туда надо егерей с их штуцерами и умением работать скрытно в лесу.

Нужно будет обязательно заехать вечером в полк. И посмотреть на ротмистра Дымчевича, сейчас народ честный, спросить, в глаза глядя, про поляка. Ответит, а и не ответит, то глаза выдадут, забегают.

В Спасские ворота, закрытые опять, пришлось ломиться. Пропустили. Наверное, не Брехта, а Слона признали. Примелькался. Сержант Преображенского полка проводил князя Витгенштейна в который раз в Грановитую палату. Петр Христианович удивился сначала, чего вдруг, а потом понял. Конечно, сейчас же десятки горцев появятся, такую толпу больше и принимать пока негде. Никаких Георгиевских и Свердловских залов Кремлевского дворца еще не существует. Есть Сенатский дворец со своим Екатерининским залом, но там, как по дороге в Сокольники сказал граф Шереметев, будет вечером бал. Приняли решение, после вчерашней давки, перенести туда из Грановитой палаты танцы, и там идет, должно быть, подготовка.

Александр был с братом и матерью, еще было полно всяких больших начальников. Прямо рядом с сидящим в высоком кресле императором стоял граф Кочубей и что-то вещал. Увидев громадину графа Витгенштейна, замолк и глаза от Брехта отвел. С чего бы это? Про него опять какие-то гадости говорил. Чего человеку спокойно не живется?

– Ваше императорское величество, – щелкнул браво Петр Христианович каблуками.

– Кхм. Да. Петр Христианович, вы же знаете, что дуэли запрещены! – недовольно почти прокричал после заминки Александр.

– Так точно, ваше императорское величество. Виноват. Готов понести заслуженное наказание.

– И что? – Александр, по-видимому, ожидал оправданий. Растерялся, весь пафос в трубу вылетел.

– Жду приказаний. – Чего выпендривается? Ах да, сзади же царедворцы всякие. Нужно держать марку, а то разбалуются остальные.

– Будете отправлены на Кавказ, князь, – встал с кресла Александр.

– Слушаюсь, ваше императорское величество.

– А теперь объясните, Петр Христианович, что там произошло, – сел снова государь.

– Прошу прощения, ваше императорское величество. Я не сразу понял, что происходит. Солдафон простой, не интриган. Это была все та же организация «Великая Польша от моря до моря», что и английского посла с графом Паленом убила и братьев Чарторыйских. Нужно было этого Волка-Ланевского сразу здесь вчера вечером арестовать. Тупой. Прошу еще раз извинить, – Брехт опустил голову, потешаясь внутри. Наивный пацан, сейчас обниматься полезет. Не нужно. И так в последнее время граф Витгенштейн у этих, стоящих за троном, вызвал кучу всяких нехороших мыслей. Может и кто из них нанял поляков? Стал опасаться за свое место у трона? Подсидит эта выскочка немецкая.

– С чего вы взяли, князь, что они с этой «Великой Польши»? – Вот и первый. Вице-канцлер, управляющий Коллегией иностранных дел, Куракин Александр Борисович.

Интересный персонаж. Скоро освободит всех своих крепостных. Много, несколько тысяч.

– Так они сами сказали это! – пришел на выручку Петру Христиановичу обер-полицмейстер Москвы Каверин. – Я сам слышал. И граф Шереметев Николай Петрович слышал. Я понимаю Петра Христиановича, у него выбора не было, а вот я старый дурак, должен был эту дуэль пресечь.

– Нет, Павел Никитич. Нельзя было, в смысле можно было, но тогда бы мы не узнали, что эти поляки из этой организации, и что они свои планы не оставили и по-прежнему замышляют убийство государя.

Народ зашумел. Александр все же вскочил и обнял Петра.

– Каюсь, Петр Христианович, я не до конца проникся серьезностью момента, мало ли, думал, какие негодяи есть. Но все спокойно было несколько месяцев, и посчитал, что закончилось уже. Нужно было последовать вашим советам. Ну да, лучше поздно, чем никогда. Теперь то же самое посоветуете?

Брехт не был готов советы давать по деполонизации Белоруссии. Да и не последует Александр им. Так и сказал.

– Есть действенные способы, ваше императорское величество, но боюсь, вы на них не пойдете.

– Может, Петр, озвучишь все же? – подал голос и Константин.

– Вы же кричать сразу на меня начнете.

– Петр Христианович, говорите.

– Нужно собрать на вновь присоединенных землях Белой Руси всех ксендзов и других католических и униатских священников, поляков по национальности, и, по договоренности с Пруссией, переместить их через нашу границу. Уверен на сто проц… Полностью уверен, что если потянуть за ниточки этой организации, то они выведут на ксендзов, а дальше в Рим.

– Поднимутся бунты, – Кочубей влез.

– Конечно. Этого и надо. Туда предварительно нужно ввести полки и зачинщиков бунта и всех его участников, дворян, арестовать, лишить дворянства и собственности и отправить служить солдатами за Урал, разбив на минимальные партии, чтобы дальше не смогли заговор плести. После этого всю землю, им принадлежащую, раздать крестьянам. Получив землю и свободу, никто бунтовать не будет. А на месте костелов открыть православные церкви, хочешь перестать быть крепостным – переходи в православие. Хочешь земли – переходи в православие. Там не так много католиков. И это наши, русские, в основном люди, которых именно поляки заставили перейти в католичество и забыть русский язык. Шла полонизация русских людей. Этот процесс нужно остановить и повернуть вспять.

– А если у польского помещика, шляхтича и католика, и люди не будут бунтовать, и сам он не будет? – задал правильный вопрос Константин Павлович.

– И как эти действия помогут в борьбе с этой проклятой «Великой Польшей»? – не менее правильный вопрос задал сам Александр.

– Со второго вопроса начну, – Петр Христианович не готовился сегодня к этому выступлению. Но ведь читал книжки про попаданцев, там рецептов куча. – Не думаете же вы, ваше императорское величество, что в этой организации крестьяне или рабочие фабрик состоят. Там дворяне. И они поляки. А тут такой повод восстать. Обязательно восстанут и будут в первых рядах. Руководить будут восстанием. Само руководство, когда восстание будет легко подавлено, сбежит, если не погибнет, в Пруссию, но рядовые члены попадут за Урал солдатами и им уже больше будет не до восстаний. А если и там попытаются, то их в чувство быстро в полках приведут. Хорошо бы еще договориться с Пруссией о выдаче, или лучше казни у них, проникших через границу инсургентов[2].

– А те, кто не будет восставать? Среди них тоже могут быть заговорщики? Ждать, пока проявятся? – напомнил о себе Константин.

– Ждать нельзя. Александр Павлович вон с женою по парку свободно гуляет, там человек с пистолетом легко подкараулить может. Нужно предложить выбор. Пусть переселяются в нижнее течение Волги, Дона, Урала, в верховья Иртыша. Распределить поляков по русской земле. И не создавать анклавов. А чтобы был не только кнут, но и пряник, нужно придумать хорошую переселенческую программу. Деньгами помочь, лес сплавить по рекам для постройки жилья. Лошадьми помочь, наделы большие дать. Там полно неосвоенной земли, и очень плодородной земли. Черноземы. И хлеба больше в стране будет, и восстаний меньше. А на освободившиеся земли заселить русских государственных крестьян, которым земли не хватает у них в селах и деревнях. Тоже двух зайцев одним патроном убьем: и русские люди будут жить на границе, а не потенциальные предатели, и недовольство крестьян безземельем уменьшится.

Событие двадцать девятое

Лучший способ добиться успеха – следовать советам, которые мы даем другим.

Гаролд Тейлор

Александр сидел молча, начавшие шушукаться придворные за спиной одумались и тоже замолчали. Гробовая тишина повисла. В зале. Там, за стеной, стучали топоры и молотки. Продолжали разбирать амфитеатры и трибуны. Император даже глаза закрыл. То, что ему сейчас князь Витгенштейн сказал, не укладывалось в его картину мира. Выдворить священников, умышленно спровоцировать бунт, чтобы выявить и уничтожить врагов. Нет. Не этому его учил Лагарп и воспитатель, генерал-майор Александр Яковлевич Протасов, который часто рассказывал, как, будучи губернатором Новгородской губернии, смог бескровно усмирить бунт крестьян. Опять же его лучший друг – Адам Чарторыйский. Бывший лучший друг. Он же был поляк. А их взгляды на устройство страны, на свободу крестьян, на конституцию были одинаковыми. Нет, в словах графа, ну да, князя было многое, что заставляло Александра морщиться, но разумность предложений была неоспорима. Как разумным было предложение и по освоению новых, завоеванных еще Екатериной, территорий. А если добавить его предложения по лечению Елены и его триумфальная поездка на Кавказ, в общем, есть над чем подумать.

– Хорошо, Петр Христианович, я вас услышал. Через неделю мы возвращаемся в Петербург, и там, в ближайшее время, я соберу Государственный Совет, чтобы обсудить ваше предложение. Оставим пока эту тему. Скоро уже придут послы, расскажите нам, кто они, что представляют, какой властью обладают, и что мы можем и должны им предложить. И чего следует требовать или ждать от них.

Стоящие за креслами монархов господа вновь зашушукались, но как только Брехт кашлянул, прочистив горло, замолчали. Вновь повисла тишина, нарушаемая только стуком топоров.

– Кхм. Кх. Ваше императорское величество, начать стоит с пщышхуэ Марата Карамурзина. Это выборная должность. Как раньше у русских был военный князь. Вообще, Кабарда – сословное общество и у них довольно много князей пщы и дворян ворков. Сейчас они довольно враждебно относятся к России. Этому две причины, и главная – это крепость Моздок. Она там, несомненно, нужна. Только вот плохие советчики, не знаю кто, да и не важно, императрице Екатерине Великой подали плохую идею. Отобрали землю у кабардинцев или черкесов и отдали ее осетинам. Переселили к крепости несколько сотен осетин. Сейчас их там и того меньше. Вот представьте, ваше императорское величество. Придут, скажем, наши враги французы и под Москвой отберут у русских помещиков земли, объявят их своими и начнут крепость строить, да еще французов привезут жить там. Как вы к этому отнесетесь? Нужно, чтобы это препятствие, между дружеским отношением к нам черкесов, было устранено. Объявить, что земли мы им возвращаем, осетин – эту сотню человек, переселяем за реку Кубань, а на их место приглашаем селиться черкесов.

– Что нам опасаться каких-то диких горцев?.. – гневно начал Кочубей, но Александр холодно на него взглянул и чуть покачал головой.

– Продолжайте, генерал.

– Город Моздок нужно сделать постоянной ярмаркой для всего Кавказа. Дать команду нашим купцам везти туда товары. Объявить по всему Кавказу, что туда свободный доступ для любых народов, торгуйте на здоровье, и нет никакой пошлины или налогов. Только стройте лавки, стройте дома. Облагораживайте улицы, улучшайте дороги, по которым возите товары. Нашим войскам можно дать указание покупать продукты там, в Моздоке. Крестьяне из Чечни, Осетии, Грузии, Ингушетии, Шамхальства Тарковского, Дербента и Кабарды повезут туда продукты. Кстати, гречку и кукурузу можно везти и нашим купцам, – Брехт остановился. Нет, никто пока не возражал. Слушали. – Для того чтобы превратить Моздок в своеобразный хаб, э… в центр торговли, для начала нужно пригласить туда армянских купцов, они точно это наладят. Не все еще. Так поступали всегда, со времен древнего Рима. Нужно создать в Моздоке две суворовские школы, одну для мусульман и пригласить в нее сыновей князей и ворков. Тогда отцы не будут воевать с нами, а сыновья вырастут русскими офицерами, которые будут воевать за свою новую великую империю. Вторая школа для христианских народов Кавказа: грузин, армян, осетин. И вот тут надо сделать так, чтобы эти дети выросли друзьями. И тогда эти народы, через пару десятков лет, перестанут воевать друг с другом, потому что их элита будет друзьями.

И последнее по Моздоку. У кабардинцев или черкесов сейчас нет письменности. Я привез оттуда очень грамотного черкеса, который, если помогут наши преподаватели из Российской Академии наук, то он сможет создать алфавит для кабардинцев и, вообще, письменность на основе кириллицы. Нет. Вот теперь последнее. Нужно отправить туда наших, ну в смысле православных, священников. Лучших. Которые будут проповедовать православие. Не насильно, а добрым словом и личным примером склоняя к истинной вере. Там сейчас не настоящий ислам, а смесь язычества и мусульманства. Никто не знает арабского. Можно опередить мусульманских священников.

– Хорошее предложение! – подал голос граф Хвостов Дмитрий Иванович, обер-прокурор Святейшего Синода.

– Да, предложение, стоящее того, чтобы его обсудить, – согласился управляющий Коллегией иностранных дел Куракин Александр Борисович.

– Мы услышали вас, Петр Христианович. Давайте про остальных послов, а то время приближается к двенадцати, – покивал Брехту Александр Первый.

– По шамхальству Тарковскому. Мехти дружественно относится к России. Только там вскоре будет война с Персией. Шах не простит нам присоединение Грузии, Шамхальства Тарковского и Дербентского ханства. Пойдет на нас войной и поднимет на войну свои вассальные ханства. Нам нужно сыграть на опережение. Нужно отправить в Дербент ко мне и к Мехти Второму несколько егерских батальонов, только обязательно по максимуму вооруженных штуцерами. Если у нас нехватка штуцеров, то нужно попробовать закупать их у имперцев, у французов, у англичан. И особенно у Пруссии и Швеции. Чем больше мы их закупим, тем лучше, а пока, временно, пока этот маховик раскручивается, нужно выкупить или изъять у тех полков, где есть штуцера, и укомплектовать ими отправляемые в Дербент и Тарки батальоны. А там эти батальоны развернуть в полки, принимая в них местных воинов. Будут всадники и пехота в полку. Ну и, конечно, нужны опытные пушкари с хорошими пушками, которых тоже нужно собрать по всем нашим полкам. Если вместе с русскими в этих полках будут воевать местные воины, то шаху придется несладко. Это их горы, они там знают каждую тропу. Они смогут вывести в тыл к персам или договориться с местными, чтобы они открыли ворота крепостей. По послу. Не вправе указывать, но Мехти очень помог мне с захватом Дербента, и думаю, что достоин ордена.

– Справедливо, – встал Александр и подошел к большим напольным часам. Было без пяти двенадцать. – Продолжайте, Петр Христианович. Что по Кубинскому ханству?

– Пока ничего. Нет, можно тоже орден дать хану. И предложить заключить договор о взаимопомощи. А вот когда начнется война с Персией, то нужно сразу ввести войска в Кубу. Это ключ ко всему Закавказью.

– Еще ведь есть послы.

– Да, про тех ничего не знаю. Младший жуз. Нужно помочь генерал-майору Попову, выслать подарки хану, подарки его женам и родственникам. И вообще отправить туда посольство, чтобы понять там ситуацию. А еще нужно налаживать с ними торговлю. Покупать у них шерсть и кожи, а железные орудия труда и оружие везти взамен. Ну и ткани красивые. А еще можно задействовать киргизцев этих для поставок соли из озер Эльтон и Баскунчак в Царицын.

И тут часы стали бить.

– Позовите послов, – Александр снова встал и повернулся к дверям.

Глава 12

Событие тридцатое

…Пью спирт «Медицинский», закусываю колбасой «Докторской», а чувствую себя все хуже и хуже.

Шамхала Мехти II Тарковского, хана Кубы Шейх-Али-хана, хана Младшего Жуза Букея и пщышхуэ Кабарды Марата Карамурзина Александр наградил орденами Владимира третьей степени, послов, в том числе и брата хана Букея – Шигая, орденами Владимира четвертой степени, а для… предполагаемой жены хана Дербентского и сейчас правительницы Дербента Пери-Джахан-Ханум Мария Федоровна добыла где-то готовый уже орден Святой Екатерины второй степени. Может, с одной из дочерей сняла. На Брехта же в присутствии послов надели голубую ленту с высшим орденом Российской империи Святого апостола Андрея Первозванного с награждением, но тут уже только на словах, в соответствии со статутом этого ордена, орденами: императорский орден Святого благоверного князя Александра Невского и императорский орден Святой Анны первой степени. А также присвоением, тоже согласно статуту ордена, звания генерал-лейтенант.

Послы благодарили и заверяли в дружбе вечной. А вот Брехт, как всегда, отличился. Он в ответ вручил подарки не до церемонии, как все послы, а после. Как там Штирлиц говорил: запоминается последняя фраза.

– Ваше императорское величество, – принял Петр Христианович от Ваньки, одетого в черкеску, диадему, – разрешите вручить их императорскому величеству Елизавете Алексеевне от жителей славного города Дербента и от себя лично диадему, что принадлежала самой святой равноапостольной царице Елене – матери римского императора Константина I, деяниями которой были обретены Гроб Господень, Животворящий Крест и другие реликвии Страстей.

Народ не аплодировал. Народ рты пораскрывал. Потом опомнился и начал креститься, половина на колени свалилась и стала головой по полу стучать. В том числе и все иерархи, что находились в Грановитой палате. Брехт их понимал, не венец или частица креста, но реликвия тоже первой величины. Петр Христианович подошел и надел на голову Елизаветы поверх бус, в волосы вплетенных и опутывающих их, золотую невзрачную диадему.

Теперь народ начал креститься на императрицу.

– Ваше императорское величество, разрешите также подарить от жителей славного города Дербента и от себя эту чашу с острова Мурано их императорскому величеству Марии Федоровне.

Брехт подал знак заранее предупрежденным горцам, и те дружно стали бить в ладоши. Похлопали и царедворцы. Через окна Грановитой палату пробивались лучи солнца, и Петр Христианович, поднося чашу, специально остановился в этих лучах, чаша прямо засветилась красным, пуская сполохи во все стороны. Словно огонь живой.

– И последний подарок от переходящего под вашу благословенную руку города Дербента для вас, ваше императорское величество. Мне хранитель сокровищ Дербента сказал, что этот невзрачный кубок принадлежал самому царю персов Дарию Великому. Царю, который покорил всю Азию. Царю, который жил две с половиной тысячи лет назад, за пять сотен лет до Рождества Христова. Пейте из него вино и тоже покорите всю Азию, ваше величество. – Брехт передал Александру большой золотой кубок с крылатым львом.

Все же пацан еще. Опять в слезы и обниматься бросился Александр. То-то, знай наших. Никто ведь не сможет опровергнуть подлинность того, что Брехт озвучил. По времени поделки совпадают? Совпадают. Древние? Древние. Так чего тебе еще, хороняка, надо? Целуй боярыню.

Когда все разошлись, ну почти все, то опять Мария Федоровна подняла вопрос о здоровье дочери.

– Что нового, Петр Христианович?

– Я отправил конюха в Студенцы, чтобы он предупредил Матрену и перевез в Москву моих сыновей.

– Петр Христианович, а что по соснам с Кавказа? – графа Шереметева тоже оставили. У него Прасковья будет подругой Елены Павловны.

– Завтра утром пщышхуэ Марат Карамурзин и все послы отправляются домой. Готовьте, граф, и вы, ваше величество, экспедицию. Марат ее до гор доведет и сосны поможет выкопать и в бочонки посадить. Ну и семена соберут черкесы, дальше сами. Я договаривался с армянскими купцами, чтобы они в Судак, я там немного земли купил, привезли лозу виноградную. Человек, который возглавит экспедицию, может последовать моему примеру. Армянские купцы помогут переправить саженцы с Кавказа, скажем, с Ростова в Судак. Я тут еще одну вещь вспомнил, Александр Павлович. В Италии сейчас Демидов Николай Никитич нервы лечит, он может помочь поправить здоровье Елены Павловны. Кроме сосен очень полезны для прогулок эвкалиптовые рощи. Нужно выкопать в Италии молодые эвкалипты и морем через Босфор на французском лучше всего корабле перевезти их в Судак, ну, и семена тоже нужны. И пусть пришлет туда хорошего красного вина. Его больной нужно в небольших количествах пить каждый день.

– Александр Борисович! – Государь нашел стоящего у стены управляющего Коллегией иностранных дел Куракина. – Распорядитесь. Что-то еще, Петр Христианович?

Брехт пытался вспомнить, чего там еще кроме трав было. Точно!

– Красная икра и ослиное парное молоко. Еще в Сарепте, недалеко от Царицына, выделывают горчичное масло, салаты нужно делать на нем. И еще ложку его утром. Я не медик, Александр Павлович.

– Ха-ха, – горько рассмеялся Александр. – Не медик, я вчера пообщался с лейб-медиками. Никого сечь не стал. Двоих только рассчитал. Почти все сменились и Елену не наблюдали. Сейчас лейб-медик шотландец баронет Яков Виллие написал указ о регламентации деятельности придворных медицинских чинов, включив их в «Штат медицинских чинов, непосредственно состоящих при Высочайшем дворе». По этому штату предполагается иметь тридцать трех медиков, в том числе четыре лейб-медика и четыре лейб-хирурга. Также предполагается расширить штат придворной аптеки. Вчера я просмотрел этот прожект и переговорил с Виллие о Елене. Яков Васильевич, изучавший медицину в Эдинбурге и Абердине, мне сказал меньше, чем вы, и полностью одобрил ваши рекомендации. Обширны же ваши знания, Петр Христианович. Кто были ваши учителя?

Все примолкли, услышав вопрос. Всем любопытно стало.

– Отец. А еще книги. Поговорка была в нашей семье: «Лучший подарок – книга».

– Отрадно слышать. Нужно будет взять на вооружение.

А чего, прогрессорствовать так прогрессорствовать.

– Александр Павлович, а можно мне ваш лорнет посмотреть?

Екатерина на совесть мальчиков воспитывала, и Константина и Александра. В целом выросли крепкими и высокими. Но издержек было больше, чем пользы.

Рано стали царевичей артиллерии обучать. И как-то раз близко были к пушке, а там повышенный заряд положили – и как жахнет. Не разорвало. Пушку, а вот с барабанными перепонками хуже. В итоге у Константина все прошло, а вот Александр заработал тугоухость. А Мария Федоровна вдобавок передала с генами близорукость. В результате сейчас, когда Александр разговаривал с собеседником, он щурился, вытягивал вперед голову и поворачивался лучше слышащим левым ухом к говорившему. А еще постоянно носил лорнеты, привязанные шнурком к правому рукаву мундира. Жалко, что ли, сделать для него пафосные очки с золотой оправой.

Событие тридцать первое

Если гурия страстно целует в уста,

Если твой собеседник мудрее Христа,

Если лучше небесной Зухры

музыкантша —

Все не в радость, коль совесть твоя

нечиста!

Омар Хайям

После приема Брехт ломанулся в Московский университет. Здание сейчас не столь высокое и пафосное. Петр Христианович мог бы контуры набросать проекта того университета, но сможет ли кто это в камень превратить? Железобетона нет. Непростое мероприятие будет. Сейчас как такового университета нет. Есть целый университетский квартал.

По указу Елизаветы Петровны учебному заведению передали здание бывшей Главной аптеки недалеко от Куретных (сейчас – Воскресенских) ворот на Красной площади. Занятия в здании рядом с Куретными воротами проходили только первые два года. Вскоре помещений стало не хватать, поэтому в 1757 году по указу Елизаветы Петровны заведение переехало в усадьбу князя Петра Репнина на Моховой улице. Недалеко от него в 1780-х архитектор Матвей Казаков построил новый «университетский квартал».

Петр, подъезжая на Слоне к стоянке карет и лошадей рядом с главным зданием, вспомнил, как смотрел про него передачу. В 1812 году главное здание сгорит вместе с зоологическим музеем и библиотекой в несколько десятков тысяч книг. Очень ценных в том числе книг и рукописей. Нужно постараться не допустить Наполеона до Москвы, а если не выйдет, то хоть дать команду книги эвакуировать. Ну, будет еще время. Сейчас поважней дела есть.

Поднявшись в холл здания на Моховой по высокому крыльцу, Петр Христианович поймал за рукав одного из бегающих туда-сюда мужей ученых и вопросил:

– Где мне ректора найти?

– Директора? На втором этаже. – И попытался слинять.

– Не так шустро. Кто у нас директор?

– Статский советник Тургенев Иван Петрович.

Это не тот, который «Муму» написал? Как там в песне? «Тургенев если написал Муму, то памятник Толстому почему»? Нет, того звали Иван Сергеевич. Выходит, не родственник.

– Отведи меня, вьюнош со взором горящим. – Парень так и подпрыгивал, куда-то спеша. Диарея, мобуть?

– Так вон…

– Ты, берега-то видеть, с тобой генерал-лейтенант говорит. Поедешь служить на Камчатку.

– Правда? А вы можете? Отправьте меня, пожалуйста, ваше высокопревосходительство.

– Я простое превосходительство, не передергивай. Веди.

– А вы на Камчатку собираетесь, ваше превосходительство? Можно мне с вами? – пристал по дороге это подвижник.

– На Кавказ собираюсь. А чего там на Камчатке? Чего не в Африку, например? В Африке горы вот такой вышины, в Африке реки вот такой глубины. Крокодилы, бегемоты, обезьяны, кашалоты и зеленый попугай.

– Правда?! Вы были в Африке, ваше превосходительство?

Брехт в Египте по путевке был. Это считается за Африку?

– Был. Жарко там, но готовить не умеют. Пирамиды растащили почти, голод и антисанитария. Эпидемии оттуда прут. Но пирамиды это вещь. Впечатляет.

– Эх, завидую. Вот, пришли, ваше превосходительство. Так это на вас орден Андрея Первозванного? – сейчас молиться начнет.

– Спасибо. Как звать тебя, вьюнош?

– Дмитрий Дашков.

Надо же. Знакомая фамилия, каким-то начальником большим станет.

– Спасибо, Дмитрий. – Брехт потянул за бронзовую массивную ручку на темной дубовой двери.

Вместо длинноногой и красивой секретарши с высоким интеллектом и бюстом сидел старичок с огромными бакенбардами. Просто в два раза больше, чем у императора даже. И в парике. Последний человек в России с париком кучерявым.

– Уважаемый, мне бы вашего директора повидать.

– Вам назначено? – оторвал от бумаг нос старичок.

– Меня послала совесть.

– Хорошо, ваше превосходительство, я попробую что-то сделать для вашей совести, у Ивана Петровича сейчас профессора. – Дедушка встал и, чуть прихрамывая, доковылял до двери. Из военных. Ранен был?

Через пару минут инвалид вернулся с разведенными руками.

– Хрена с два. Они не знают, что от своего счастья отказываются, – отодвинул бакенбардистого дедушку Петр Христианович и шагнул в кабинет.

Событие тридцать второе

Я живу в ощущении постоянного страха, что когда-нибудь мне понадобятся школьные знания по физике.

Если человек встает после падения – это не физика. Это характер!

Человек десять сидели за длинным столом для совещаний и во главе, за массивным директорским столом под зеленым сукном, восседал статский советник Тургенев, который «Муму» не написал. Если бы не бакенбарды и парики на некоторых профессорах, то и от двадцать первого века не сильно отличается. Ну, разве на директоре камзол с золотым шитьем, как и надетый поверх кафтан. Брехт, не обращая пока внимания на повернувшихся к нему ученых мужей, оглядел помещение. Большое. Метров двенадцать на восемь. Две стены книжными полками заняты, к одной стол приставлен с огромным глобусом, разукрашенным рыбами-китами. Между шкафов за спиной директора дверь, там должно быть афедрон, пардон за мой эльфийский – сральня.

Еще повыше двери карта Российской империи, тоже со слонами нарисованными. Куцая. Даже до Хабаровска не доходит. Так и нет еще Хабаровска. Там ничейная земля.

– Товарищ, вас тут не стояло! – стал подниматься Тургенев, не написавший «Муму».

– Вы же, Иван Николаевич, русский человек? И чиновник Российской империи, чего же вы на языке врагов разговариваете? Продались? Французы наших солдат и офицеров убивают, а вы на их поганом языке разговариваете!!!

Гоголь отдыхает с Добчинскими и Бобчинскими. Профессора рот раскрыли.

– Ваше превосходительство, вы кто?

«Я ужас, летящий на крыльях ночи». – Не сказал.

– Я глас народа.

– Народа? – Тургенев плюхнулся на царский трон, вернее этому стулу трон бы позавидовал. Тут поколения эльфийских мастеров резали завитушки.

– Господа, а скажите мне, кто главные спонсоры вашего университета?

– А что, собственно, происходит? – поднялся сухонький мужичок в английском фраке?

– Представьтесь. Кто вас вежливости учил?

– Снегирев Михаил Матвеевич – профессор логики и нравственной философии.

– Так кто, по-вашему, является крупнейшим спонсором университета, Михаил Матвеевич?

– Семейство Демидовых, несомненно.

– Вот это я и хотел услышать. Я тут информацию получил, что у вас три факультета, прошу прощения – отделения. Или факультета? Запутался, но все одно – три. Медицинский, философский и юридический. Все медики у императорской фамилии иностранцы. Кого готовите? И что сделали для Демидовых?! У них, мать вашу, Родину нашу, все управляющие и инженеры немцы. Почему они вам книги, деньги, коллекции, а вы им хрен на блюде. Не любите спонсоров, презираете тех, кто не словоблудием занят, а действительную пользу стране приносит? Почему на философском факультете нет отделения, в котором инженеров готовят? Физику же и математику преподаете? Есть тут профессора, что физику преподают?

– Страхов Петр Иванович – профессор физики, – поднялся мужчина в парике и мантии, как в Хогвартсе.

– А химии есть? – Молчание.

– Прикладные физики?

– Панкевич Михаил Иванович – профессор прикладной математики. Защитил диссертацию по теме «Об особенных гидравлических машинах, которыми с помощью действия упругих паров воды и давления атмосферы вода может быть поднята до чрезвычайной высоты и проч.».

– Сейчас чем занимаетесь?

– Кхм, попечителем университета сенатором Михаилом Никитичем Муравьевым мне было предложено выполнить перевод на русский язык «Principia» Ньютона, потихоньку…

– Потихоньку. Срок три месяца, господин Тургенев, выделите помощь и контролируйте. Должна быть издана в этом году. Набирать по мере готовности глав отдельными брошюрами. Потом выпустить под общей обложкой. Ньютон умер двести лет назад, а вы перевести за это время не удосужились. Прекратить издавать стихи и всякую философскую дрянь. Издавать перевод на русский язык химических и физических трактатов виднейших зарубежных ученых. И математические книги в том числе. Без математики физика невозможна.

Брехт оглядел скрючившихся профессоров, не перегнул палку? Половина почти сидела и головами вращала. Вона чё, вообще русский не знают. Плохо.

– Иван Николаевич, запретите в стенах университета общаться на французском. Студентам, а преподавателям сделайте надбавку к зарплате, кто усердно русский изучает, ежели они из Европы. Всем же гражданам Российской империи устройте экзамен на знание русского языка. Ясно? – Вот теперь нормально, пора включать заднюю.

– Так точно, ваше превосходительство. Могу я узнать, что происходит? – все же решился на вопрос директор.

Кхм. Занесло конкретно, а ведь пришел просто передать статьи по законам Гей-Люссака и Авогадро. Бром нужно пить. Не открыли же еще. Беда. Ничего, не расстреляют же. Можно вечером на балу с Александром на эту тему переговорить. А сейчас? А сейчас нужно отвлечь.

– Господа. У меня для вас есть две статьи. Прошу срочно ознакомиться, не выходя из кабинета. Я подожду в приемной. Как ознакомитесь, позовете, – Брехт выдал им исписанные листочки и вышел. Нужно, как все попаданцы, скрепку изобрести. Сшил просто нитками пока. Не нашел тонкой сталистой проволоки. А может, и не умеют делать?

Глава 13

Событие тридцать третье

Слава! Я тебя не хотела;

Я б тебя не сумела нести…

Марина Ивановна Цветаева

Брехт, описывая закон Авогадро, увлекся. Он не знал, что делать с молями. Понятие литра не существует. Пришлось выводить моль, потом пришлось кроме доказательства закона Авогадро с помощью опыта Гей-Люссака, в котором из двух газов – хлористого водорода и аммиака получался твердый хлорид аммония, добавить опыт получения воды из водорода и кислорода. Опять понял, что сейчас не поймут, и вывел из этого же опыта вывод, что существуют газы, состоящие из двух одинаковых молекул. Водород, например. Пришлось и формулу воды представить. Потом развернул понятие Моль на твердые вещества. И только тут остановился. А то придется так далеко забуриться, что ни один физик и химик современности ни черта не поймет. Еще и на смех немца из дикой России поднимут, как и Авогадро такие корифеи естественнонаучные, как Дальтон и Берцелиус – главные химики в этом времени.

Сидел Петр Христианович в приемной, раздумывал над тем, чего делать, если эти товарищи маститые потребуют повторить опыты и показать, а где знаменитая лаборатория герра фон Витгенштейна. Айда все в Студенцы! Ветеран войн время от времени бросал на генерала заинтересованные взгляды. Ох, блин. Он же Андреевскую ленту не снял. А лента эта кому попало не дается, их с петровских времен две сотни штук раздали. Это знак, что ты с самой верхушки пищевой цепочки, то-то и профессора не дергались.

Где-то через полчаса, когда Брехт уже начал нетерпеливо ногу на ногу закидывать и на мозеровский будильник поглядывать, дверь дубовая отворилась и появилась парикастая физиономия Страхова Петра Ивановича – профессора физики.

– Ваше превосходительство, мы ознакомились с вашим трактатом. Может, вы соблаговолите дать нам пояснения. Возникли вопросы.

Брехт прошел в кабинет Тургенева.

Директор стоял перед своим зеленым столом.

– Вы, может быть, представитесь, ваше превосходительство?

– Князь фон Витгенштейн-Дербентский. Генерал-лейтенант и шеф Мариупольского гусарского полка.

– Да?! А позвольте спросить, с каких пор мой университет передан в подчинение вашему полку?

– Это хорошо. Хорошо, что думать не разучились. Не подчиняетесь вы мне. Пока. Да и не нужно мне вашего подчинения, я вам, как патриот и гражданин, замечания сделал, или вы против свободы слова? Зажимаете? Жаль. Так, что с моими выводами. Первый закон нужно назвать – закон Витгенштейна, а второй, тот который гласит, что если объемы различных газов равны и взяты при одинаковых температурах и давлении, то они содержат одинаковое число молекул, назвать законом князя Витгенштейна. Это чтобы студиозы их не путали. Согласны?

– Кхм, а вот то, что вы тут командовали про язык русский?

– Возможны два варианта. Первый. Это будет ваша инициатива и вас народ не забудет. Во все учебники в будущем попадете. И второй, я переговорю с государем, и это будет спущено с самого верха, а про вас в будущем ни одна живая душа не вспомнит. Какой будет ваш обдуманный выбор? Остаться в истории, угадал?

– Кхм. Давайте к этим опытам вернемся. К сожалению, здесь только трое профессоров поняли, о чем там написано. Профессор прикладной математики Панкевич Михаил Иванович уверяет, что это переворот, как в физике, так и в химии. Только нам, ну, нашему университету, нужно провести эти опыты и убедиться в правильности их проведения, и получить те же результаты, что и вы, ваше светлость.

– Конечно. Только как можно быстрее. Я скоро отбываю с государем в Петербург, а потом на Кавказ, у вас пара дней. Опыты не сложные. А как убедитесь, то издайте брошюры с указанием вот этого дня. Это чтобы застолбить первенство Российской науки. И как можно быстрее отправьте их переводы в Париж и Лондон. Там должны понять, что российская наука впереди планеты всей.

– Кхм. Мы постараемся, ваше превосходительство…

«Стараются на горшке». – Не сказал, хоть очень хотелось.

– Вы просто сделайте, как я вам говорю. Да, Иван Николаевич, вы серьезно отнеситесь к созданию факультета, который будет готовить инженеров для промышленных предприятий. Я переговорю на эту тему с Алек… с их императорским величеством, и он одобрит вашу инициативу. А еще переговорю с Демидовым о спонсировании или даже финансировании этого факультета.

– Сам думал об этом, но…

– Считайте, что вам все одобрят, начинайте. Задача не тривиальная, но если немцы работают на всех наших предприятиях, в шахтах и даже мелких фабриках, то в Пруссии есть учебные заведения, которые их готовят. Может, вам отправить туда людей, чтобы они позаимствовали программы, учебники. Выкупить у студентов конспекты лекций. У нескольких из разных университетов и потом перевести и издать все это у нас. И последнее, я проспонсирую приглашение сюда из Франции Жозефа Луи Гей-Люссака. Он должен трудиться в Политехнической школе в Париже. Найдите ему место профессора.

– Я не знаю.

– Его расходы на опыты и зарплату буду компенсировать я лично. Или Николай Никитич Демидов. И я переговорю с Павлом Григорьевичем Демидовым, чтобы он выделил средства на основание при вашем университете фабрично-заводского училища, где вы будете готовить разночинцев для поступления в университет на технические дисциплины, которое вы при помощи Гей-Люссака и откроете.

– Ваше…

– Извините, господа, я и так уделил вам слишком много времени. Проведите опыты, обсудите со всей профессурой Московского университета то, о чем мы с вами сегодня говорили. Потом поговорим. Я через несколько дней убываю в Петербург вместе с государем, а через месяц примерно вернусь по дороге на Кавказ. Тогда и поговорим. А по опытам… действуйте быстрее. Нужно как можно раньше отправить мои записки в Лондон и Париж. Застолбить приоритет этих открытий за Россией. До свидания, господа.

Событие тридцать четвертое

Деньги и слава не главное. Вы должны наслаждаться вашей работой.

Дипика Падуконе

Брехт не врал, на самом деле у него было на сегодня запланировано еще одно посещение интересного места. Идея посетить это местечко пришла во время вручения подарков монархам. Народ, когда молился на диадему, на эту мысль Брехта натолкнул. Попы! Брехта там, в первом еще теле, воспитывали как пионера, потом комсомольца и атеиста. В теле втором тоже никаких предпосылок к тому, чтобы проникнуться верой в Бога, не было. Не те были времена. Боролась вся страна с опиумом для народа. А сейчас?

Смешно сказать, но Брехт опять забыл у жены поинтересоваться, к какой конфессии он принадлежит, да и сама Антуанетта к той же самой или нет. Полька, то есть католичка. Перешла она в протестантизм или он тоже католик? Еще раз дал себе зарок Петр Христианович разобраться вечером. Так вот – попы. Россия православная страна и довольно верующая. А потому эту силу нужно использовать для своих целей. Каких целей? Точных нет. Улучшить жизнь народа. Побить Наполеона. Сделать Россию самой передовой страной. И нельзя идти к одной из этих целей. Это все взаимосвязанные вещи. Съесть слона можно только по кусочкам.

Путь лежал опять в Кремль. Только не к императору, а к митрополиту Платону в Успенский собор. Митрополит Московский и Коломенский Платон не главный по тарелочкам. Главный все же Амвросий (Подобедов), архиепископ Санкт-Петербургский и Новгородский. Но тот остался в Петербурге. А за отсутствием гербовой… Тем более что через пару недель можно и с ним переговорить.

Солдатик, что стоял на карауле у Спасских ворот, Брехта признал, недавно ведь выезжал сей великан с голубой Андреевской лентой через плечо на гиганте тоже лошадиного царства мохноногом. Повезло, и Брехта пропустили.

Повезло и еще через пару минут, на крыльце Успенского собора стоял, сверкая парадными ризами в лучах заходящего солнца, митрополит Платон в окружении не менее парадно одетых монахов. На ловца зверь выбежал. Петр Христианович подошел к крыльцу и перекрестился на кресты собора трижды. Только слева направо, рука сделала этот жест привычно, а следовательно, хозяин тушки точно не православный.

– Ваше высокопреосвященство, – подошел Брехт поближе.

Митрополит не был тучен, в отличие от окружения. Не дрищ, но такой, нормального телосложения. Борода седая в кольца завита. Привычно, сейчас все на плойки завитые, от париков мода осталась. Может быть, на весь высший свет один генерал Витгенштейн без кучеряшек.

– Сын мой! – митрополит человека, подарившего императрице диадему самой царицы Елены, запомнил и обрадовался чему-то. А, это он решил, должно быть, что сейчас Брехт достанет из кармана частицу Тернового Венца и всучит ему. Хотя?!. Мысль интересная. Почему бы собор Парижской Богоматери не навестить, когда они будут в Париже заваливать его мостовые конскими яблоками русских шайров.

Митрополит генерала трижды перекрестил и руку с двумя хреново обработанными камнями в жуковицах протянул. Ну нет. Ладно еще у дам прекрасных ручки целовать, да и то Брехта передергивало, когда представлял, сколько по ним микробов своеобразных местных ползает. Потому только обозначил это действо Петр Христианович.

– Ваше высокопреосвященство, у меня к вам разговор есть.

– Пойдем же в храм, сын мой, почему не поговорить? – И смотрит выжидающе, типа, а шип-то где? Будет?

Прошли. Степенно эдак. Вышагивая и посохом по камню пола стуча. Чего люди суетятся. Больше, чем Бог отпустил тебе, не сделаешь. Торопись медленно. Брехт в такт не попадал. Холерик, что с такого взять, кроме анализов. Чуть на рясу не наступил. Как-то эта хрень по-другому называется. Ага, вспомнил. Слово классное, интересно, это народное творчество или случайное совпадение. Фелонь. Откуда пошло выражение: «Ты не филонь», то есть не лодырничай? Хотя вот такая чинно-важная походка неспешная наводила на мысли, что есть связь между словами. Прошли в незаметный коридор за царскими вратами, поднялись на второй этаж и там снова в коридор под непрямым углом. Дверь полукруглая проскрипела при открывании. Эх, точно филонят, жалко маслица лампадного на петли плеснуть. А интересно, что за масло сейчас используют в лампадах? Ох, как интересно. Это же золотая жила.

Стоять. Бояться. Читал же, что обычное оливковое. И его с югов за серьезные деньги привозят в Россию. Россия большая страна. Много нужно масла. А еще видел давным-давно ролик в интернете Брехт, что поп один пренебрег сим маслом и попробовал обычное подсолнечное рафинированное, а для запаха в масло веточки туи бросает. И горит не хуже настоящего лампадного, и запах лучше, и не коптит, как лампадное. Всё, нужно срочно заняться разведением подсолнуха и производством лампадного масла. На самом деле озолотиться можно.

– Слушаю тебя, сын мой, – вывел из созерцания бриллиантового дыма Петра Христиановича бас митрополита Платона.

Высокопреосвященство уселся на что-то, лежанку напоминающее, широкая лавка, застланная куском парчи.

– Ваше высокопреосвященство, можно мне для краткости вас «владыко» называть? – Брехт перекрестился на целую стену икон.

– Спешишь? Непоседа? Ну что ж, называй, – хохотнул утробным басом собеседник.

– Владыко, у меня в тридцати верстах от Москвы есть деревенька Студенцы.

– Вестимо. Вся Москва уже про твою деревеньку знает. Вся Москва туда стремится попасть.

Вона как?! Хотя понятно всё. Чахотка та еще болезнь, ей все равно, богатый ты или бедный, но богатые пытаются с ней бороться. А тут Брехт взялся принцессу Елену вылечить. У богатых людей есть больные жены или дети. На самом деле, может все не очень хорошо кончиться. Вытопчут там все поля ходоки. Подумать над этим стоит.

– Я не про чахотку сейчас, владыко. Есть еще одна болезнь, которая не менее страшная на Руси, да и во всем мире, только про нее никто не знает.

– А ты, сын мой, знаешь? – и рентгенами глазами буравит. Серые глаза под мохнатыми бровями. Умные.

– Книги читал. В соседнем селе Нежино есть церковь небольшая. Настоятелем там отец Ираклий. Он недавно с моей помощью прочитал моим крестьянам проповедь про рога диавола. На самом деле это спорынья, болезнь, что поселяется на зернах в колосе. В основном на ржи, но и на других злаковых тоже встречается. Люди, поедая это зараженное зерно, умирают не сразу. Болеют, слабеют. Бабы и животные приплод сбрасывают. Многие с ума сходят. Нехорошая болезнь. Может, видели колоски ржи с такими большими рожками черными вместо верхних зерен?

– Ты сказал сейчас, сын мой, и вспомнил я, точно, видел, и сам тогда подумал, что на рога похожи, – прикрыл глаза Платон.

– Вам бы пообщаться с отцом Ираклием. Он знает, что за болезни эти рога дьявола несут людям и домашней скотине, и как с этой болезнью бороться. Было бы неплохо, чтобы во всех приходах, что под вашей рукой, священники читали эту проповедь и наставляли крестьян.

– А ты уверен в том, Петр Христианович. В болезни? Можно твоим латинянским книгам верить? – еще накосматил брови пальцами владыко.

– Уверен.

– Я призову отца Ираклия. Всё у тебя, сын мой?

– Даже и не начинал еще. Есть очень интересный вопрос, ваше высокопреосвященство.

– Задавай, сын мой.

– А нет, вопрос не в этом смысле. В смысле неплохо бы его порешать. Очень интересный для вас.

– Слушаю.

– Я понимаю, что десятины сейчас нет, и люди жертвуют храмам, кто сколько считает нужным, но все же богатый человек может позволить себе жертвовать больше, не правда ли, владыко?

– Не величиной дар… – Платон внимательно посмотрел на Брехта, усмехнулся. – Говори, сын мой.

– Среди ваших прихожан есть богатые люди, которые просто живут в праздности и сытости, а то и просто в праздности. Ну, принесут крестьяне оброк, с голоду не умирают и ладно. Про таких не будем говорить. Поговорим про тех, у кого деньги есть. Надо как-то сказать им, что почивать на лаврах грех. Человек трудиться обязан. Можно ведь на эти деньги фабрику открыть по производству ткани или мыло варить, или масло льняное или горчишное давить. Разводить больших лошадей для продажи армии, вон как мой шайр. Кирпичный заводик сделать. Лесопилку поставить. Много чего можно придумать. Нужно как-то людей богатых на эту мысль натолкнуть. Если пойдет у одного, то и сосед захочет, и это станет хорошим примером для еще десяти человек. Люди станут богаче, захотят у себя в богатом селе большой красивый храм построить кирпичный. Больше будут жертвовать на церковь. И сами монахи в монастырях могут заняться этим же. Я могу дать рекомендации, как делать свечи не из воска, а из стеарина. Ну, если вас это заинтересует. Кроме этого, могу рассказать, как сделать так, чтобы пчелы жили прямо в самодельных колодах в монастырях, не нужно ходить по лесу и разорять ульи, все будет под боком. А с увеличением количества пчел увеличится урожай яблок, вишни, ягод всяких. Кроме всего прочего, в этих ульях можно добывать так называемое маточное молочко, которое помогает лечить чахотку. Но главное не монастыри, главное разбудить интерес в помещиках зарабатывать деньги.

– Грех стяжательства.

– Грех – это лень и праздность. А Господь велел нам в поте лица хлеб добывать.

– Насельник Данилова монастыря иеромонах Михей подойдет к тебе завтра, князь. Не очень понял, зачем тебе это, но про свечи и маточное это молоко я услышал. Что же касается лени и праздности, прав ты тоже. Я поговорю с епископами и архиереями. Непростое это дело – Русь на дыбы ставить, тут Петром Великим быть надо. Но с малыми нашими силами и умишком попробуем. Я согласен с тобой, что многие просто оскотинились. Едят, пьют да серут. Прости, Господи, – Платон перекрестился троекратно. – Все у тебя, сын мой?

– Еще один вопрос. Понимаю, что в России много дворян, что иных конфессий, не православные. Пока про вашу паству. Скоро грядет война с сатаной настоящим, что вселился в Наполеона. Многих десятков тысяч жизней эта война унесет. Нет, я вещих снов не вижу, я воюю всю жизнь и вижу, куда все движется. Сейчас Наполеону чуток не до нас, он Европу покоряет, а вот как покорит, то за нас примется. К чему я это. Тут меня вчера один товарищ на дуэль вызвал, и мне сказали, что ежедневно несколько дуэлей происходит в Москве. Еще указом Петра Великого они запрещены. Неймется дворянам. Вы, ваше высокопреосвященство, можете эту ситуацию сломать. Скоро каждый офицер на счету будет, а они друг друга убивают. Можете же вы издать… как это называется, не знаю. Указ… ну, не знаю. Отлучать от церкви дуэлянтов и не отпускать им грехи.

– Ого! Не по чину мне. Тут Священный Синод должен… Хм. А мысль здравая.

– Я с Хвостовым переговорю. Только и вы со своей стороны его подопните. Он же, в сущности, мирянин. Воин, Суворовым воспитанный. Для него честь это табу. Нужно чтобы инициатива от вас исходила.

– Табу?

– Запрет. У островитян термин позаимствовал.

– Хороший ты человек, князь. Жаль, латинянин. Не хочешь в православие перейти?

– Не думал об этом.

– А ты подумай. Я над твоими словами подумаю, а ты над моими.

Глава 14

Событие тридцать пятое

Возле горящей свечи всегда увиваются мошки и букашки, но разве в этом виновата свеча?

Чарльз Диккенс

Это песец. Тут бьешься как рыба об лед, послов мочишь англицких и князей польских, а потом видишь вот это и понимаешь, что половину нажитого непосильным трудом, с риском для жизни, граф Николай Петрович Шереметев просто спустил в унитаз. Захотелось императору пыль в глаза пустить. Даже представить тяжело, сколько денег и труда сюда вбухано. И это для одного бала. Для четырех часов.

Бал государю граф Николай Петрович Шереметев давал на своей даче в Останкино. В сам дворец позвали только самых-самых именитых по особым билетам, а рядом было организовано угощение прочих гостей и желающих в доме поменьше.

Петр Христианович в число приглашенных попал и, вместе с женой и Стешей, тронулся, едва начало солнце прятаться за горизонт. Расстояние примерно четыре версты, должны были успеть по свету добраться. Зря переживал. Света хватало. По обеим сторонам всей четырехкилометровой дороги были вкопаны в землю столбы и к ним прибиты широкие доски сверху, что-то типа перил получилось. Только лестниц нет, обычная грунтовая дорога, хотя и прошлись крестьяне, заровняли и даже затрамбовали. Так вот эти перила, длиной в четыре километра, сплошь были уставлены зажженными плошками. Примерно через полметра одна, то есть около десяти тысяч этих горящих плошек. Но это не все. Метрах в десяти от дороги, на расстоянии около трех-четырех метров один от другого, горели смоляные факелы, которые меняли крестьяне по мере прогорания. Тоже ведь несколько тысяч факелов. И мало этого показалось Шереметеву. Метров через триста примерно, одни от других, по всей дороге были поставлены высокие щиты, изображающие триумфальные ворота, к щитам прибиты полочки и на них опять зажженные плошки и цветные фонари.

Вся дорога была забита каретами, потому двигались очень медленно, успели за два почти часа этим зрелищем насладиться. И ничего не закончилось, когда въехали в само село. Тут этот пироман чертов, придумавший всю эту иллюминацию, решил совсем в священный ужас публику вогнать. Дома по обеим сторонам улицы были закрыты огромными, высотой метров в пять, щитами, к которым прибиты опять во множественном числе полочки, а на них опять горящие плошки. Ощущение, что внутри стены огня передвигаешься.

Дворец графа Шереметева, со стоящими рядом строениями и пристройками, а заодно и сад вокруг со всеми деревьями и кустами тоже были удивительно иллюминированы. Площадь в саду перед окнами и одна аллея казались огненною рекою. В разных местах били огненные фонтаны, как будто изливающие вверх расплавленное серебро. Брехт, приглядевшись только, понял, что это каким-то образом движутся, трепыхаются куски серебристой парчи, освещенные с помощью своеобразных прожекторов.

Зрелище было достойно открытия Олимпийских игр. Петр Христианович, проведенный лакеем, как особый гость, на балкон дворца вместе с женой и Стешей, наблюдал, не переставая удивляться расточительности графа, встречу государя и его семейства. В небо взвились ракеты и стали бить настоящие пушки.

Потом всех гостей провели в театр, где крепостные графа играли пьесу самого обер-прокурора Святейшего Синода графа Хвостова Дмитрия Ивановича. Комедия называлась «Легковерный», и если с чем сравнивать, то с Лопе де Вега, например, с его запутанным сюжетом. Что-то немного напоминающее «Слугу двух господ», но Константина Райкина явно не хватало. Слишком чопорный был главный герой.

Потом был ужин. Всего гостей было человек триста, столы стояли на двух этажах. Не шведский стол и не фуршет. Чинно сидели за столами, покрытыми белоснежными накрахмаленными скатертями, ели серебряными ложками и вилками. Вот интересно, совпадет потом количество выставленных ложек на столы с количеством помытых после этого банкета, или кто себе на память о сем грандиозном действе приберет?

После ужина, который часа полтора длился, народ вышел проветриться на лужайку перед домом, Брехт до одного из этих огненных фонтанов прогулялся, посмотрел, что там сумрачный тевтонский гений напридумывал. Оказалось, ничего экстраординарного, конструкция типа беличьего колеса, с привязанными кучками шелка белого и парчи серебряной. Вблизи не смотрелось. Понятно, большое видится на расстоянии.

Сам бал ничем особым не отличался от предыдущего, разве на самую малость места побольше и оркестр получше. Государь с женой и матерью с середины бала уехал, а вот Константин за всех отдувался, меняя одну графиню на другую княгиню.

Петр Христианович уже было подумал, что пора и ему откланяться, как случилось нечто, что заставило его передумать. Он как раз разрешил какому-то хлыщу потанцевать контрданс с Антуанеттой и отошел к окну, чтобы подышать воздухом. Граф натопил от души и сотни еще гостей напыхтели, жара и воздух спертый. Хорошо хоть кто-то догадался окна открыть. Глянул Брехт вниз и заметил, как по дорожке, крошкой красной засыпанной, вокруг пруда пошли прогуляться две интересные персоны. На предыдущем балу их ему Константин Павлович представил, вернее наоборот. Брехта Константин подвел к нескольким товарищам и представил. Вот эти двое были среди тех товарищей.

И сейчас они вместе прогуливаются. А товарищи-то непростые. Высокий полноватый мужчина, одетый в новомодный английский фрак из темно-синего сукна, был не кем иным, как английским дипломатом Бенджамином Гарликом, советником английского посольства, пока исполняющего обязанности английского посланника в России. Так и ладно бы. Много тут послов и всяких прочих иностранцев. Только прогуливался он чуть не под ручку с прусским полковником Карлом Христианом Эрдманом Ле Кокком, адъютантом короля Пруссии Фридриха-Вильгельма III, который, как сообщил ему цесаревич, прибыл для ведения переговоров по вопросам морского нейтралитета.

Мысль пришла в голову мгновенно. Александр опять не принял никаких мер по полякам, а Государственный Совет тему эту замнет и заговорит. В лучшем случае введут на территорию будущей Белоруссии пару полков и переселят желающих немного на Волгу. Это ничего не изменит, и в Наполеоновские войны десятки тысяч поляков будут на стороне Наполеона уничтожать русских. Не пойдет так. Нужен Александру еще один пинок. И пинок должен быть таким, чтобы нельзя уже было спустить на тормозах. И вот они, два самых подходящих, из находящихся на территории Российской империи, человека для этого «пинка», пошли в сад.

Брехт спустился на первый этаж, там, в конце большого фойе, сейчас были на столах грудами составлены тарелки с объедками ужина. Там же и столовые приборы горками лежали. Сновали туда-сюда гости и слуги. Петр Христианович прошел мимо стола и постарался незаметно нож спереть. Вроде никто «Держи вора!» не закричал.

Событие тридцать шестое

Не лучше ль мотыльку в огне сгореть,

Чем в пустоте и мраке умереть!

Саади

Стараясь не привлекать внимание слуг и гостей, Петр Христианович вышел из дворца и спустился по ступеням мраморным на дорожку. Отсюда, снизу, послов не было видно. Направление, где он эту парочку видел, примерно определив, Брехт, стараясь близко к этим щитам с горящими плошками не подходить, двинулся в сторону озера. Поднялся небольшой ветерок и пламя стало дерганое и неровное, интересный эффект при этом получался, словно цветомузыка какая из будущего. Из окон лилась музыка, и в такт этой музыке то один, то другой щит под дуновением ветерка чуть ярче вспыхивал. И огненная река, что отходила от пруда, будто играла на перекатах.

Петр Христианович уже дошел до пруда, а послов не было видно. Дальше в темноту Брехт идти не решился, да и не верилось ему, что иностранные дипломаты туда поперлись. Что им в темноте делать? Возле живописно разложенных больших глыб каменных он снова огляделся. Не видно. Пришлось на одну из них взобраться. Англичанина с пруссаком видно не было. Махнув рукой, Петр Христианович решил возвращаться. Поманила удача и в окончании фигу показала. Сам виноват, нужно было активнее ходулями перебирать.

– Гот…

Звук раздался откуда-то справа. Там уходила в темноту дорожка, окаймленная подстриженными кустами. Проверить стоит, Петр Христианович дошел до нее и за первым же кустом шарообразным увидел парочку дипломатов. Нет, блудом содомским сэр с герром в темноте не занимались, стояли, разговаривали. Петра пока не видели. Были к нему спиной повернуты. Брехт огляделся, так-то он на освещенной части парка находился и с крыльца, и с окон был виден. Правда, расстояние приличное, и никто не сможет гарантировать, что это был именно граф фон Витгенштейн, много здесь народу пожаловало на бал в гусарских доломанах. Тем не менее Брехт решил подстраховаться, он пошел назад к дому, и, проходя мимо последнего щита с плошками, шмыгнул за него. По влажной траве он обогнул этот забор из кустов и оказался на той самой дорожке, на которой и стояли дипломаты, только с другой, неосвещенной стороны. Три широких шага, и он выскочил прямо на них. Англичанин и немец стояли к нему лицом, и Петр сделал им знак рукой, подзывая. Видимо, его узнали, переглянулись и стали подходить, а Брехт в это время продолжал неспешно приближаться к послам. Когда расстояние сократилось до метра примерно, и те встали, Брехт резко шагнул к более высокому и плотному англичанину и всадил тупой кухонный нож в глаз советнику английского посольства Бенджамину Гарлику.

– Минус один, – Петр Христианович повернулся к застывшему в ступоре пруссаку. – Он хотел выпить из вас всю кровь, – сообщил он, мотнув головой на свалившегося под круглый куст англичанина.

Немец посмотрел на труп, потом поднял глаза на Брехта, и в один из этих глаз получил нож. По самую рукоятку получил.

– Минус два. Нельзя быть таким доверчивым, – поделился с прусским трупом соображениями Брехт. – Нужно было сразу кричать и бежать. Ничего, земляк, твоя смерть будет отомщена. Ну, надеюсь.

Князь Витгенштейн подошел к краю шарообразного куста и выглянул из-за него. Играла музыка, колыхались портьеры в окнах второго этажа, по ним проплывали в менуэте немецком тени танцующих. Никто к нему с факелами не бежал, да и без факелов не лишку было народу. Хотя люди по дорожкам, красивой красно-коричневой крошкой засыпанных, бродили. Оставалась самая проблемная часть плана. Убить-то товарищей убил, а как сделать так, чтобы вину свалить на созданную им террористическую организацию «Великая Польша от моря до моря»? Два прошлых раза, в Петербурге, у него были заранее подготовленные бумаги, на дуэли он сам подсказал поляку, что кричать… А что делать сейчас? Письма в кармане нет. Бумаги тоже нет, так-то можно было бы написать кровью послов, но не на чем.

Стоять. Почему нет? Брехт склонился над англичанином и стал на нем фрак расстегивать. Потом жилетку. А вот и белая батистовая рубаха. Вытряхнув из нее Бенджамина Гарлика, Петр Христианович разложил рубаху на траве под кустом и поближе к ней «Гаврика» этого мясистого подтянул. Попытался ножом горло перерезать, но дудки, тупой. Пришлось с силой в горло воткнуть. Полилась кровь тонкой струйкой. Брехт отломил веточку от куста и стал, макая ее в рану, выцарапывать на рубахе «Великая Польша» (Wielkopolska). Про моря не стал добавлять. Это-то слово еле вместилось.

Руки чуть подрагивали. Не мертвецов боялся, опасался, что какой-нибудь князь графиню легкого поведения потащит в кусты. Проверять, какого цвета у нее нижнее белье. Ах, нет белья?! Ну, получай.

Закончив с изуверствами, князь фон Витгенштейн-Дербентский чуть углубился по этой дорожке, пробился через куст и вышел позади одного из пылающих щитов. Обогнув его, Брехт оказался в трех шагах от центральной дорожки, по которой и вернулся к дворцу графа Шереметева. И уже было хотел подняться по ступеням, когда сполохи света выхватили красное пятно в районе колена на его белых чакчирах.

«Твою же налево! Спекся убивец». – Нужно было что-то делать.

Брехт огляделся. Нужно испачкать штаны. Где? Тут, блин, все крошкой каменной засыпано, чистота и порядок. Разве что… Блин блинский! Весь высший свет ржать будет! Ну, лучше быть смешным, чем мертвым.

Событие тридцать седьмое

– Со сколькими мужчинами вы спали?

– Пять… может, шесть.

– Не слишком-то много для вашего возраста в наше время!

– Да, скучная выдалась неделька.

Ждать карету, необходимую для осуществления коварного плана, пришлось недолго, так-то за полночь уже время, и народ послабже домой начал собираться. Увидев карету, Брехт вышел с тропинки на дорогу и остановился, а когда пара лошадей почти поравнялась с ним, сделал шаг навстречу. Лошади шарахнулись, кучер дернул поводья, пытаясь избежать наезда на гусара, а Брехт оступился и заехал коленом в кучу свежих конских яблок.

– Вашество! – бросился поднимать Брехта спрыгнувший с козел парень.

Дверь открылась и из-за нее показалась мордочка… Бывает же. Графиня Ливен. Она же баронесса Бенкендорф.

– Петер! Что с тобой?

– Князь? – Из-за плеча Дарьюшки высунулся и сам граф Ливен.

– Христофор Андреевич. Дарья Христофоровна! Извините мою неловкость, споткнулся.

– Это все Матвей. Его нужно высечь! – повернулась к мужу будущая Мата Хари.

– Христофор Андреевич, не слушайте женщин. Они хорошего не посоветуют. Сам я споткнулся, наоборот, нужно рубль на водку вашему Матвею дать. Вовремя затор… остановил лошадей.

– У вас кровь на колене! – взвизгнула Дарьюшка.

Брехт глянул на правое колено. Получилось в три раза лучше, чем хотел. Правда, чуть поскользнулся, и колено прошлось по яблокам, а потом и по гравию. Чакчиры порвались и колено наджабил.

– Нужно обработать рану, а то грязь попадет, так и до антонова огня недалеко, – отстранив жену, из кареты вышел начальник Военно-походной канцелярии Его Величества.

– Да. Закончен бал, домой нужно ехать. Так танцевать не комильфо. Ваше сиятельство, мне неловко вас просить, но не могли бы вы найти мою жену и сестру двоюродную в доме и приказать мой дормез запрягать. Буду премного благодарен.

– Конечно, князь. Это меньшее, что я могу для вас сделать. Матвей, сбегай на конюшню, вели графа… а ну, все не привыкну, вели князя фон Витгенштейна дормез запрягать, там не перепутают. Огромные у вас лошади. Как эта порода называется? – Ливен осмотрел колени Петра.

– Шайры. Английская порода. Закажите себе в Англии, граф, в путешествии осенью или весной им цены нет, из любой колеи непролазной даже мой огромный дормез вытаскивали.

– Как увидел вашего Слона, так мне сказали, его зовут, великана вашего, так об этом и думаю. Я сейчас, Петр Христианович, схожу за вашими дамами. Огорчу их. – Граф Ливен ушел, а Брехт себя неуютно почувствовал. Он с его женой черте чем занимается, а граф к нему вполне толерантно относится, если не дружески. Надо с этим заканчивать.

Ага. Не успел Ливен отойти, как Дарьюшка к нему прижалась и, подпрыгнув, впилась в уста сахарные своими… не менее сахарными.

– Дарья, нельзя же так, – оторвал от себя оторву Брехт.

Подержал на вытянутых руках, посмотрел на кучерявую головку красивую и назад привлек. А чего? Каретой от здания с подсматривающими отделены. А с этой стороны? А с этой засада. На них не менее четырех пар глаз смотрели. Брехт отпустил Дарью Христофоровну на дорожку.

– Рад встрече. Только ты не бросайся при людях на меня. Что общество скажет? Думать же надо.

– Думать? Жить надо, а не думать!

Кхм. Что-то такое есть у древних, вымерших.

– Vivere est cogitare. Жить – значит, мыслить. Цицерон обронил при случае.

– Сам ты Цицерон. Я соскучилась.

– Христофоровна. Остынь чуть. Можно отпускать?

– Можно, – но едва Петр Христианович ослабил хватку, как баронесса бросилась ему на шею.

– Дарья! Вон муж идет…

Отпустила. Оглянулась. Поняла, что обманул, и хотела было броситься снова на шею, но тут граф Ливен вовремя появился.

– Петр Христианович, привел я ваших женщин. Верните мне мою. – Хорошие ноне мужья. Не жадные. Ну, Пушкин разве.

– Спасибо, Христофор Андреевич. Вам государь про соль говорил?

– Да, завтра отправлю, не полк – батальон, и вдобавок десяток возчиков наняли. До свидания, ваше ханское высочество. Гарем у вас, слышал, завелся.

– Все врут календари.

Глава 15

Событие тридцать восьмое

Добрый христианин должен опасаться математиков и всех ложно пророчествующих. Есть опасность, что математики вступили в сговор с дьяволом, чтобы очернить Бога и ввергнуть человека в ад.

Блаженный Августин

Супруги Ливен забрались назад в карету и закрыли дверцу. Со стуком, как в «жигулях». И этот стук запустил процесс в мозгу у Брехта, калькулятор пискнул, выдавая результат, и Петр снова бросился под уезжающую карету. Затарабанил в дверцу. Кучер заорал на лошадей, поводья натягивая, и самоубийцу чуть под колесо не занесло. Брехт повис на двери и открыл ее своим весом. А там картина маслом. Дарьюшка с мужем целуется. О времена! О нравы! А минуту назад с ним лобызалась. О, женщины! Брехт выровнялся и прикрыл дверь кареты. Однако она почти сразу открылась и появилась встревоженная кучерявая голова графа.

– Петр Христианович, что опять случилось? – Физиономия со встревоженной, немного помедлив, в недовольную превратилась.

– Математика, граф. Математика, геометрия и физика.

– И что с ними?

– Как раз с ними все нормально. С тем, кто вам команду давал, что-то не так. Я про соляную пещеру или комнату.

Муж Дарьюшки почесал кучеряшки на затылке и принялся выбираться из кареты.

– Слушаю вас, ваша светлость.

– Наверное, сам виноват. В смысле я виноват. Сейчас попытаюсь исправиться. Два шезлонга, столик…

– Что два? На каком это языке? – говорите по-русски.

– Две кровати, плюс два кресла и столик с травяным чаем между ними. Это то, что должно войти в эту соляную комнату. Возьмем пять метров на пять.

– Что возьмем? Странный вы сегодня, Петр Христианович.

– Метр. Это… Наполеон ввел новую систему исчисления длины. Это приблизительно три фута. Не важно, давайте я сначала посчитаю в новых единицах, мне так проще, а потом переведу вам в русские или английские.

– Любопытно, – граф попытался закрыть дверцу, но Дарьюшка свой острый носик высунула. И ей любопытно.

– Итак. Пять метров на пять – примерные размеры соляной пещеры или комнаты для комфортного пребывания в ней… в них двух человек. Или пятнадцать футов на пятнадцать. По периметру получаем двадцать метров. Высоту ограничим двумя с половиной метрами, а то совсем запредельные цифры получатся. Двадцать умножим на два с половиной и получим площадь поверхности стен – пятьдесят метров. Чтобы стены были устойчивы, их толщина должна быть двадцать сантиметров или восемь дюймов. Умножим пятьдесят на ноль целых две десятых, получим десять кубометров. Плотность соли две с половиной тонны на метр кубический… Потом переведу, – видя, как у супругов морщинки на лбу собираются, пообещал Петр Христианович. – Итак, десять кубометров умножаем на два с половиной и получаем двадцать пять тонн. Это… – Брехт зажмурился, – около полутора тысяч пудов. Лошадь на телеге может увезти половину тонны или тридцать пудов. И у нас с вами получается, что для перевозки необходимой нам соли нужно взять с собой не десять, а пятьдесят телег. И это еще не все. Вот тут точно моя вина. Желательно соль пилить блоками двадцать на двадцать на сорок сантиметров. Э… Восемь дюймов на восемь и на шестнадцать. При этом часть блоков сломается. Нужен запас процентов в двадцать. Итого: нужно шестьдесят телег.

– Прав был государь, – бросился ему на шею граф Ливен. – Обширные у вас знания, Петр Христианович. Я бы не выполнил поручение его императорского величества и поставил под угрозу здоровье принцессы Елены Павловны. Премного благодарен вам за науку. Познакомите меня потом с этой французской системой?

И опять обнимашки. Что за времена?

– Конечно, Христофор Андреевич.

– Петер, – графиня Ливен веером отдубасила мужа по плечу. Приревновала поди. Или просто дала понять, что граф ей застит этого Петера.

– Да, Дарья Христофоровна.

– Если эта болезнь заразна, а я каждый день общалась с Марией Федоровной и с Еленой раньше, то я тоже заражена чахоткой и Христофор Андреевич через меня, и… вы?

– Однозначно.

– Не хотелось бы умирать. И что же делать? – Дарьюшка вообще умная.

– Человек может и не заболеть. Образ жизни, природный иммунитет… хорошее здоровье от рождения. Среда. Вот. Лучше не жить в сыром климате. В Санкт-Петербурге. И профилактика… Неплохо попить отвары и вам с мужем, Дарья Христофоровна, и в пещере соляной несколько сеансов, э… часов посидеть в течение месяца. А знаете, Дарья Христофоровна, вы меня сейчас на замечательную мысль натолкнули. Вы самая умная женщина из тех, с кем мне довелось общаться. Нужно не шестьдесят, а сто двадцать телег с соляными блоками. И половину отвезти в Петербург и сделать там вам во дворце такую соляную пещеру. Без всякого сомнения, туда все дамы высшего света будут в очередь на год вперед записываться. Если брать деньгами, то озолотишься. Если плату получать сплетнями, то станешь самым осведомленным человеком в России, ну или в Париже, а лучше в Лондоне. А если брать в улыбках, то станешь самым обожаемым человеком в одной из этих столиц, – Брехт на секунду задумался. – Посмотрите вокруг, Христофор Андреевич. Сегодня граф Шереметев истратил денег, достаточных, чтобы вооружить, купив у англичан ружья, и обмундировать еще целую армию. И у него Прасковья Ивановна тоже больна, как и он, естественно. Николай Петрович легко от себя выделит дополнительных шестьдесят телег, даже парой запряженных.

– Недурно. Спасибо, Петр Христианович, что бросились под карету. Понимаю теперь, что не выполнил бы поручение государя и заслужил справедливую немилость. Скаредность взыграла. – И опять обнимашки.

Событие тридцать девятое

Подставляя другому ногу, посмотри, на чем стоит твоя вторая нога.

Леопольд Рене Новак

Интрига рано или поздно губит того, кто ее начал.

Пьер Бомарше

Граф Виктор Павлович Кочубей прибыл на бал к Шереметеву со своим шурином Алексеем Васильевичем Васильчиковым, старшим братом жены. Сама Мария была непраздна вторым ребенком и почувствовала себя сегодня неважно. Осталась дома. Они остановились на время коронации в Москве, в доме дяди Марии, на Воздвиженке. Дядя был тем самым Васильчиковым – одним из фаворитов Екатерины – Александр Семенович. Пробыл фаворитом Васильчиков недолго, всего два года, но за это время Екатерина успела его завалить деньгами, крестьянами и драгоценностями выше крыши. А когда заменила его на Потемкина, то в качестве отступного или пенсии богато наградила бывшего теперь уже фаворита. Васильчиков получил пенсию 20 тысяч рублей и 50 тысяч на устройство дома в Москве. Где уже тридцать лет и проживал почти, тратя деньги на приобретение картин западных известных мастеров. Весь дом Александра Семеновича был сплошным музеем. Все это богатство престарелый фаворит гренадерского роста завещал племяннику Алексею Васильевичу, с которым граф и прибыл на бал.

Кочубей шурину благоволил и в меру возможностей старался устроить его карьеру. Сейчас шурин руководил Вдовьим домом, Санкт-Петербургским и Гатчинским воспитательными домами, Мариинской больницей, Деревенской экспедицией, Мариинским сиротским отделением при соборе всех учебных заведений, а также участвовал в Попечительном совете заведений общественного призрения[3]. Мария Федоровна часто принимала его и подолгу расспрашивала о работе этих заведений, а так как Алексей Васильевич лодырем не был и вникал в дела всех порученных ему домов, больниц и приютов, и деньги, на них выделяемые, не воровал, то императрица была своим помощником довольна и часто в разговорах ставила его в пример остальным.

На балу граф Кочубей скучал, в отличие от шурина, тот танцевал и флиртовал напропалую, Виктор Павлович же станцевал лишь один польский танец и в основном стоял с шурином, в перерывах между танцами, и перемывал косточки попавшимся им на глаза вельможам, пока не столкнулся взглядом с графом, ах да, теперь с князем фон Витгенштейном. Немцев Виктор Павлович и так недолюбливал, а в отношении с графом, тьфу, а ладно, с графом Витгенштейном прямо коса на камень нашла. Этот гигант просто бесил Кочубея. Всем. И ростом, и этим нарочитым всегда почти разговором на русском языке. Показывал выскочка немецкая себя более русским, чем сами русские. Но больше всего графа выводило из себя то, как стремительно рос этот почти никому не известный год назад немчик в глазах и Марии Федоровны, и Александра. И все-то он знает, и всегда готов правильный совет дать. Когда государь отправил его на Кавказ, набирать новую конвойную команду из черкесов, то Виктор Павлович даже обрадовался, надеялся, что этот дуболом там сгинет. Но нет, Петер этот чертов вернулся. И с каким триумфом. И Дербент без боя взял, и даже ханом там стал, и договорился о мире с вождями всех народов Северного Кавказа, и в итоге привез послов из Кубинского ханства, до этого одного из главных врагов России на Кавказе. Все это было выше понимания вице-канцлера.

Кочубей предпринял попытку устранить конкурента, как он считал, и нанял через доверенное лицо трех поляков бретёров, но вместо того, чтобы услышать известие о смерти этого проклятого немца, услышал невероятную историю про ту самую, окутанную тайной, организацию «Великая Польша от моря до моря». Это было вдвойне неприятно. Если всплывет, что он имел дела с этой организацией, то никакая юношеская дружба и сегодняшнее благоволение к нему Александра от монаршего гнева не спасут. Если не повесят, то сошлют в Сибирь точно.

А тут еще эта история с чахоткой у Елены Прекрасной. Сам Виктор Павлович относился к Елене, как к младшей сестренке, и часто музицировал с ней, бывая в Зимнем дворце, и известие о болезни принцессы его огорчило. Только гораздо сильнее его огорчило, что этот проклятый немец опять выделился и приобрел в глазах монаршего семейства незыблемый авторитет. Его чуть за дуэль не наградили. Нужно было как можно быстрее от него избавляться, и Кочубей уже даже предпринял некоторые шаги. Тот самый Игнатов, его доверенное лицо, который договаривался с бретёрами поляками, предложил нанять просто убийц. Татей, которые подкараулят Витгенштейна и просто прирежут. Виктор Павлович сначала согласился, но потом передумал. Уж больно лихо этот гигант разделался ножом обычным с поляками. С лучшими фехтовальщиками, как уверял Игнатов, во всей Польше. С тремя, не с одним. Справятся ли простые душегубы? Лучше не рисковать.

– Пусть его лучше пристрелят из пистоля. Так надежнее.

– Из пистоля так из пистоля, – согласился пройдоха и потребовал дополнительно сто рублей. Нужно купить пистолет и потренироваться.

Кочубей, не раздумывая, деньги отсчитал, да и не деньги, так, мелочь. А нужно татям пострелять перед делом, так пусть постреляют.

Задумавшись об этом деле, Кочубей отвлекся, а когда снова оглядел зал, то возвышающегося на голову над остальными танцующими Витгенштейна видно не было. Виктор Павлович сходил в курительную и выкурил там трубку хорошего турецкого табаку, к которому привык, живя в Стамбуле, и потом вышел проветриться на балкон. И увидел, как этот немчик обнимается с графом Ливеном. Это неприятно в очередной раз покоробило вице-канцлера. Он приложил столько усилий, стараясь их сделать врагами, а они обнимаются. И ведь Ливен отлично знает про связь своей жены с этим солдафоном. Нет. Надо с этим заканчивать. Граф Ливен в чести у Александра и вместе они могут сильно влиять на мысли государя. Нужно дать команду Игнатову: завтра же пристрелить проклятого немца.

Событие сороковое

Вы не можете добавить дней в вашу жизнь, но вы можете добавить жизнь в ваши дни.

Марат Карамурзин уехал еще вчера утром, со всеми послами и посланниками. С ним отправил телеги с людьми, что выкопают сосны на Кавказе и переправят их в Судак, и граф Шереметев. В отличие от императора, государственная машина еще не раскочегарилась. Собирали по весям и ухабам государственных крестьян, извозом промышляющих. Их дело. Хотя – ведь родная сестра. Можно было и ногой топнуть. Но нет. Как там: «русские долго запрягают». А ведь верно, пока сейчас долго запрягают, наступит зима, и на санях в разы быстрее, чем на телегах по хлябям и колеям, полным воды. А к весне сосны приедут в Крым, и их там можно будет посадить. Нет же особой разницы: успеть посадить поздней осенью или ранней весной.

В доме, от того, что тридцать черкесов уехало, просторней не стало. Даже двадцать девять. Брехт попросил оставить одного воина, пообещал тому большие деньги. Тоже Маратом звать. Он был лучший в этом отряде по джигитовке. И у него была настоящая шашка горская с носиком таким на рукояти, чтобы одним движением выхватывать из ножен. Брехт помнил, что когда у русской конницы появятся шашки вместо сабель, то они станут лучшими в мире. Почему бы не продемонстрировать Александру новое оружие. Не сейчас, а скажем, ближе к Аустерлицу. Пусть сюрпризом станет для Наполеона.

Так вот, просторней не стало в домике. Из Студенцов привезли сыновей и с ними приехали мамки-няньки. Приехало семь человек женского роду-племени и два человечка, а шума и тесноты в доме больше стало, чем когда на первом этаже жило тридцать черкесов. Петр Христианович уже подумывал покопаться в газетах, найти более просторный дом и купить, остановило послезнание. А ну как не сможет он ничего кардинально изменить и Буонопартий зайдет в Москву? И партизаны или пьяные французы с поляками ее подпалят. Он деньги вбухает, которых не бесконечное количество, а все это в головешки превратится. Потерпеть лучше. Не сегодня, так завтра государь со всякими государынями и государятами поедет в Петербург и князя фон Витгенштейна всяко-разно с собой прихватит. Как без него?!

Приехав после бала, Петр Христианович даже сначала спать не хотел ложиться, ожидая, что его выдернут в Кремль среди ночи. Нет, не на дыбу. На сходку очередную, решать, что делать с Польшей, которой сейчас не существует. Поделили ее. И основное количество польского населения сейчас в Пруссии вместе с герцогством Варшавским, и только Тильзитский мирный договор это изменит.

Поляки убили английского посла и это дело Великобритании. На этот раз… А что они могут сделать? Да ничего. На Пруссию – своего союзника нападут? Дудки. Расследования потребуют? И что?

А что может сделать Пруссия? Хороший вопрос. Там сидит сейчас на троне Фридрих-Вильгельм III – человек довольно решительный и стремящийся к онемечиванию поляков. После убийства посла и с благоволения России он начнет это делать гораздо интенсивней. За шесть лет может там много дров нарубить. И если вновь возникнет Тильзит, то поляки могут не Россию главным врагом посчитать, а Пруссию. При таком раскладе можно и греческую Республику Семи Островов за Россией оставить, вообще включить ее в состав империи. Ионические острова хуже Мальты, но один черт – непотопляемый авианосец в Средиземном море.

Сидел одетым Брехт почти до утра, ожидая вызова в Кремль, а его не было. Рулил миром, устраивал войны в тяжелой голове, да так и заснул. И только начал первый сон смотреть про пароходы с реактивными установками залпового огня, базирующиеся на Ионических островах, как в ворота затарабанили.

Ну кто бы сомневался.

Петр Христианович умылся из рукомойника чугунного и вышел на улицу. Утром зябко уже. Сентябрь за вторую половину перевалил. Кирилл в момент распахнул ворота, и во двор, в сопровождении трех конных полицейских, ворвался обер-полицмейстер Москвы Каверин. Разгоряченный конь чуть Петра не стоптал, Брехт его за уздечку поймал и хотел на дыбы взгромоздить, чтобы главный полицейский упал, оборзел так-то. Передумал. Пусть лучше Каверин себя ему обязанным считает.

– Павел Никитич, и вам крепкого здоровья. Решили стоптать меня лошадкой вашей? Чем я вам не угодил? – Брехт отпустил повод.

– Прощения прошу, Петр Христианович. Конь сноровистый. Бешеный. А сюда мчались галопом. Беда у нас, государь за вами послал.

– С Еленой Павловной что-то случилось?

– С Еленой? Нет. Беда же, говорю.

– Опять мои горцы чего учудили?

– Горцы? Да горят они огнем, горцы ваши. Послы прусский и английский убиты. И опять Польша эта «великая», – Каверин, наконец, успокоил жеребца и спрыгнул на землю.

– Я уже все сказал государю, – не преминул высказать укор Брехт и решил после короткого раздумья усугубить. – Не хочет он моим советам следовать, а искать убийц я не обучен.

– Почти так ему граф Кочубей и сказал, что, мол, какой толк от Витгенштейна, он не полицейский же, но Александр Павлович настоял и даже лично меня за вами послал. Собирайтесь быстрее, князь. Как бы войны какой ни началось.

Глава 16

Событие сорок первое

Это Рим, да и Рим не весь, это неправда – это худшие из католичества, инквизиторы, иезуиты!..

Достоевский Ф. М. «Братья Карамазовы»

Чего там ехать – десяток минут. Десяток минут по пустым улицам почти. Самые преданные этому делу гуляки, пошатываясь и придерживаясь за стены домов чужих, в свои возвращались.

Все та же Грановитая палата, название, кстати, получила из-за того, что часть стены выполнена из камней углом на сорок пять градусов повернутых, гранями торчащими, или специально такие камни сделали, Брехт точно не знал. Помнил, что рустом называется. Пред вратами, дверью это назвать тяжело, сидели в креслах Александр и Константин. Кроме них было еще пару десятков человек. Большинство были Брехту знакомы, а вот двоих ближе всех стоящих к государю, он не знал.

– Кто эти двое, что рядом с Александром Павловичем? – шепотом спросил Петр Христианович у конвоирующего его обер-полицмейстера.

– Невысокий толстячок, справа от императора – прусский посланник в Санкт-Петербурге граф Спиридион Лузи, а высокий – Томас Пайркер. Он комиссар какого-то Лондонского торгового общества. Сам до вас его доставил. Еле разыскал. В… кхм. Развлекался дедок.

Дедок, которого оторвали от развлечения и сняли с проститутки, должно быть, махал руками перед Александром. Интересная нация наглы, какой-то купец может себе позволить голос повышать на императора страны, входящей в тройку мировых лидеров. Они белые люди, все остальные для них индейцы.

– Ваше императорское величество! – подошли они к креслам, или это троны самого «Иоанна Грозный, за свою жестокость прозванный Васильевичем…». И это на самом деле не исторический анекдот. Ничего подобного – именно так написано во вполне уважаемом французском словаре Ларусса. – Прибыл князь фон Витгенштейн, – прервал комиссара Каверин.

– Петр Христианович! – слабо улыбнулся государь. – Хорошо, что вы поспешили, утомили меня послы, крови требуют.

– Требуют – дайте. Предложите совместную операцию по выдворению всех ксендзов с территорий, где говорят на польском. Теперь на территорию Пруссии их нельзя отправлять. Нужно что-то другое придумать. Ага. У меня есть два похожих совета, но оба вам не понравятся.

– Уже и не знаю. Два дня назад ваша программа борьбы с католичеством мне не понравилась. Так делать нельзя. Человек может верить в тех богов, в которых хочет верить. Так меня учили. Но вот сегодня прямо руки чешутся прекратить это все. Как мы теперь выглядим в глазах правителей просвещенных государств?

А как мы выглядим? Их Елизавета отправила на виселицу по правдивым вполне сведениям больше сотни тысяч англичан. Там детей вешали за бродяжничество. А все считают Елизавету образцом для монархов.

– Именно об этом я и говорю. Но моя задумка чуть хитрее. Не отправляйте русские полки. Вернее, отправьте, но чтобы они в наведении порядка непосредственно участия не принимали. Послать башкир, и пусть ксендзов уведут с собой в степи овец пасти. Заставить заняться подстрекателей бунта общественно полезным трудом вместо призывов убивать послов и вредить России, разве это не деяние, достойное просвещенного монарха, – ухмыльнулся Брехт.

– В рабство отдать? – Александр скривился, но тут взгляд его остановился на английском дедке – комиссаре. – Вы сказали, Петр Христианович, два предложения?

– Сейчас даже третье появилось. Но сначала второе. Все то же самое, только привлечь черкесов.

– А третье?

– Надуть щеки.

– Как это? – Александр даже рот раскрыл, и Константин сделал то же самое. Братья, наверное.

– Ничего не делать, обещать помощь Пруссии. И ничего не делать. – Брехт обернулся на немца и англичанина, которых Каверин отвел от тронов. – Пруссия начнет делать то же самое, что я предложил, если вы им сейчас это посоветуете. И поляки на их территории восстанут. Но на их территории!!! И Пруссия жестоко подавит этот бунт. А мы будем аккуратно, как я и предлагал, переселять польское население на новые неосвоенные земли. Тоже будут немного сопротивляться, но в Пруссии сильнее.

– И что это даст? – снизил голос до шипящего шепота Константин.

– Приток поляков и евреев, которые легко согласятся на переселение, хоть на Иртыш, лишь бы подальше от Пруссии. Побегут на нашу землю, спасаясь от жестокости пруссаков.

– И что же мне сказать послу и этому наглому англичанину? Они крови требуют.

– При переселении кровь так и так прольется. Паны мелкие не захотят лишаться рабов или холопов. Войска все одно вводить надо. Ваше право, Александр Павлович, но я бы выбрал второй вариант с черкесами. Это усилит наши позиции на Кавказе. Мы приобретем неоценимых союзников в предстоящей войне с персидским шахом и Портой. А что войны эти не в следующем году начнутся, так в восемьсот третьем, у меня нет никакого сомнения. Но в любом случае скажите, что у вас есть сведения, что это Польская католическая церковь стоит за этой преступной организацией.

– Но у меня нет таких сведений, – откинулся на высокую спинку государь.

– Как так нет? Сведения – это когда вам кто-то что-то сказал. Я вам говорю, что подозреваю в этом ксендзов. Это же сведения. Так им и скажите. Что некоторые люди у нас в Империи подозревают, что за этими фанатиками из «Великой Польши от моря до моря» стоят польские священники.

– Иезуитская метода! – фыркнул с улыбкой Константин.

– Да уж. Ох, втравите вы меня в грех, князь. Что там с деревней вашей?

– Можно сегодня переправить туда Елену Павловну. Все подготовили. Все кедровые орехи я приказал в Москве скупить, как и грецкие, а дальше Матрена пусть своими травками попытается помочь Елене Прекрасной.

– Спасибо. Я не забуду этого, Петр Христианович. Павел Никитич, – Александр махнул рукой обер-полицмейстеру. – Пригласите посла и этого господина.

Брехт обернулся. Пока он говорил и козни учинял, пруссаком и наглом завладел вице-канцлер Кочубей. Взгляды встретились. И вильнул взгляд Кочубея. С чего бы это?

Событие сорок второе

Вы не можете иметь всё. Куда бы вы это положили?

Стивен Райт

– Брат мой во Христе, – дождался Петр Христианович, когда пруссак с наглом отойдут от государя и поманил к себе этого комиссара.

– Вы приверженец англиканской церкви? – Говорили на языке Адама Смита, которого Онегин читал.

– Естественно. Я вообще приверженец. Адама Смита почитываю…

– Вы читали его бесподобную вещь «Исследование о природе и причинах богатства народов».

– Да, богатство, нужно пускать в оборот. У меня есть небольшой гешефт для вас. – Брехт понизил голос и воровато оглянулся.

– Что есть? – тоже оглядываться стал нагл.

– А вы, мистер, кого представляете? – разогнул гордо спину Петр Христианович.

– Я Томас Пайркер – комиссар Московской торговой компании. А вы? Вы сейчас разговаривали с вашим императором.

– Я вообще разговорчивый. Мистер Пайркер, или мне вас нужно называть сэр Пайркер?

– Лучше сэр.

– Замечательно, вот и познакомились.

– Как познакомились, вы не представились?! – Погрозил Брехту пальцем нагл.

Высокий, метр восемьдесят где-то, почти с Брехта ростом, но ровно в два раза легче. Дрищ. Глисты, наверное. Или лихорадка какая. Какую только гадость джентельмены не завезли из южных стран.

– Князь фон Витгенштейн Петр Христианович. – Про Дербент лучше не говорить. Англичане соперников не любят.

– Так что вам угодно, ваша светлость? – чуть поклонился комиссар.

– Ченч. Хочу продать вам дорогие мне вещи и получить от вас взамен несколько не очень дорогих для вас вещей.

– Как вы запутанно выражаете свои мысли, князь. Давайте конкретно говорите, что вы хотите продать и почему именно мне? – Вот сразу видно, что комиссар торговый, по-деловому все.

– У меня есть шафран. У меня есть пигмент, полученный из марены красильной, и есть сами корни марены красильной, высушенные и в порошок перемолотые.

– И много?! – И блескучими глазенки наглые сразу стали.

– Много.

– И сколько?!

– И столько. Ладно, у меня около семидесяти килограммов шафрана. Чуть больше. А марены в разных видах…

– Семидесяти чего, я плохо разбираюсь в русских мерах. Они настолько сложные. – Снова подозрительно огляделся Томас Пайркер, народ толпился возле Александра и Константина, царедворцы обсуждали предложение Брехта, интересно, а его чего не окликнули. Ну, хотя кто он такой. Да и важнее ему с комиссаром договориться.

– Сто пятьдесят фунтов. Килограмм – это мера веса, что ввел Наполеон, сам он гад последний, а вот систему мер ввел удобную. Хорошо. Давайте в фунтах. Сто пятьдесят фунтов шафрана, четыреста примерно фунтов пигмента марены красильной, нескольких цветов, и около четырех тысяч фунтов молотых корней.

– Ого. Это серьезный товар. Это очень большие деньги. У меня столько нет, – поскучнел Томас.

– Мне не нужны деньги. Мне взамен нужны некоторые английские товары.

– И что же вас интересует, ваша светлость? – Снова заблестели глазенки, без хозяина, хозяин притворился скучающим театралом, лорнет вытащил из кармана и стал платочком притирать.

– Шайры и штуцера. Еще мериносы.

– Ого. Не простые все вещи, я надеялся, что вам будет нужна хорошая шерстяная ткань.

– Ткань? Нет. Ткань при следующей сделке. А вот паровую машину я бы прикупил. Я не помню фамилии, но ваш изобретатель улучшил паровую машину Джеймса Уатта. Она работает на паре высокого давления. Ее я куплю с удовольствием.

– Тревитик. Ричард Тревитик. Он, как и я, из Корнуолла, мы вместе учились в Камборне.

– Точно. Тревитик. Я бы купил его новую паровую машину.

– Думаю, это возможно. С шайрами тоже проблем не возникнет. Хуже со штуцерами. Хотя если вам нужно десять, то и эту проблему решим. Вы же имеете в виду новую винтовку, что принял на вооружение 95-й пехотный полк? Винтовку Бейкера? Pattern 1800 Infantry Rifle[4], однако куда чаще ее называют просто Baker Rifle или «винтовка Бейкера». Я приобрел себе одну. Я ведь страстный охотник, князь. Очень точный огонь у нее. Калибр 0,65[5]. Длина ствола 30 дюймов[6]. Мастер Иезекииль Бейкер сам демонстрировал мне это нарезное ружье. Он уверял, что ствол, в отличие от французских и любых других штуцеров, не нужно чистить так часто, так как нарезы делают не полный оборот, а всего четверть. И этого оказалось достаточно, чтобы сохранить все преимущества нарезного оружия.

– Да, именно эту винтовку, – Брехт даже не знал, как в Англии штуцера называются, и что появился новый. – Чем больше, тем лучше. И учтите, сэр Пайркер, что следующая партия шафрана и марены будет больше. И вы можете стать первым, к кому я обращусь с предложением поменять эти богатства на товары из Великобритании.

– Я рад, князь, что вы обратились ко мне, одно «но» – мы не обсудили цены на ваши красители, – потянул его в сторону комиссар.

– Ваши предложения?

– Фунт шафрана на пять фунтов серебра.

Брехту его новый казначей в Дербенте цены озвучил – такими и были. Но это там. А это здесь. Зачем он его пер через половину мира?

– Десять.

– Нет. Сто двадцать пять шиллингов максимум.

– Сто пятьдесят и ни одним шиллингом меньше. У вас же двадцать шиллингов в фунте?

– Договорились, – просиял Томас.

Эх, продешевил, надо было со специалистами переговорить сначала, упрекнул себя Брехт. Но это если не принимать во внимание, что за сто пятьдесят фунтов доставшегося ему бесплатно шафрана он получит… Два пишем, три на ум пошло. Четыреста килограммов серебра.

Совсем неплохо. А еще марена.

Торговались долго. Сначала красители, потом по шайрам цену подбирая. На винтовки цены известны, а вот за паровую машину цен никто не знал и решили, что Брехт наглу на слово поверит. Если обман вскроется, то комиссар просто потеряет выгодного партнера.

Событие сорок третье

Сколько ж надо наплести, чтоб интригу-то сплести.

А. Шопперт

День, который начался для Брехта с вызова в Кремль, продолжился там же. Только решил Петр Христианович, довольный переговорами с комиссаром Пайркером, свинтить домой, как его опять позвали к Александру. Рядом с троном Васильевича Грозного стоял старенький генерал. Витгенштейн с ним был отлично знаком, но давно не видел. Николая Алексеевича Татищева та же самая длань карающая, что и почти всех остальных генералов Российской империи, загнала в деревню. Сейчас потихоньку и не все стряхивают с себя деревенскую пыль, надевают старую форму и перебираются ко двору и по старому месту службы. Настал черед и генерал-лейтенанта Татищева. Старенький. Он воевал в два раза дольше, чем лет новому императору. И лет двадцать с лихвой назад командовал Преображенским полком, где подполковником был сам Потемкин. Сейчас Александр вернул его из ссылки и вновь сделал командиром Преображенского полка и, так сказать в качестве извинения, произвел в генералы от инфантерии[7], то есть в предпоследний чин, выше только генерал-фельдмаршал.

В Преображенский полк в виде исключения сейчас и Ваньку сержантом записали. Петр Христианович, увидев Татищева, про Ваньку и подумал, но ошибся.

– Петр Христианович, я так понимаю, что те восемьдесят горцев, которых вы для моего конвоя выбрали, сейчас в имении графа Шереметева размещены? – Александр после разговора с прусским послом и англичанином явно успокоился.

– Так точно, ваше императорское величество, – протянул руку Татищеву Брехт. Само получилось. На автомате, но старый вояка спокойно руку пожал.

– Я думал, куда их определить. Они же во дворцах службу будут нести. Я подписал указ о назначении Николая Алексеевича начальником по инфантерии Санкт-Петербургской инспекции. Решил их ему подчинить.

– Они же кавалерия? – не понял Петр Христианович.

– Не будут же они по Зимнему дворцу и по Гатчинскому на лошадях скакать. У всех офицеров преображенцев тоже есть лошади, – резонно заметил Татищев.

– Я что хотел спросить вас, Петр Христианович. С формой мне непонятно. Если они наденут зеленую форму, то… – Александр развел руками.

– Не нужно этого делать, Александр Павлович! – вспомнил Брехт, что ему разрешили по имени-отчеству государя называть. – Им нужно сшить… Нет, так. Там четыре нации по двадцать человек. Нужно сшить черкески, они почти у всех одинаковые по внешнему виду, четырех цветов. Черный, темно-зеленый, темно-синий и коричневый, и пусть они в этих черкесках и несут службу. Еще дать команду придворным ювелирам наделать серебряных газырей. Ваши горцы должны выглядеть очень парадно. И форму им нужно сшить за счет казны. Это не большие деньги, но они все довольно бедные и с собой у них вообще денег нет. – Брехт все слова не мог подобрать, этим товарищам объясняя, что преданность горцев заслужить надо. – Вы поймите, Александр Павлович, что главное в этом конвое даже не ваша безопасность, хотя они умрут, но не предадут своего сюзерена, в отличие от наших гвардейцев, главное – это то, что красивые, с орденами и деньгами, они вернутся к себе и станут уважаемыми людьми, на которых будут равняться соседи. Через два года этих горцев заменить на других и создать преемственность. Все молодые горцы будут стремиться попасть в ваш конвой. И все станут патриотами России, а не ее непримиримыми врагами.

– Конечно, Петр Христианович, я так и думал, но сразу нашлись десятки советчиков, которые отговаривали меня, а если говорили и принять их на службу в гвардию, то советовали просто рядовыми в Преображенский полк. Вот я и пригласил вас, чтобы вы объяснили все Николаю Алексеевичу, – довольно улыбнулся Александр.

Вона чё! Советчики. И вот эти старые служаки в числе прочих.

– Но ведь вы привезли больше восьмидесяти человек? – буркнул Татищев.

– Да, десять черкесов и десять вайнахов я не привез, это не дрова, а пригласил в свой Мариупольский гусарский полк. И они там будут обучать выездке и сабельному бою с джигитовкой молодое пополнение, да и старичкам есть чему поучиться. И этих я тоже переодевать не буду. Пусть выделяются. Еще я, предполагая, что грядут непростые времена, выбрал себе в ординарцы, что ли, десять молодых черкесов. Они будут учиться у меня лично.

– Десять ординарцев? – оба вскинули брови.

– У ханов свои причуды.

Посмеялись.

– Петр Христианович, а не возникнут трения у гвардейцев с черкесами вашими? – Татищев парик поправил. Последний в империи с париком. Старенький, лысый должно быть, вот и не снимает.

– Конечно, возникнут, если провоцировать. Но вы же командир полка, объясните гвардейцам, что творится из-за этих поляков. И предупредите, что даже за попытку дуэли с горцами лишение дворянства и ссылка на Аляску. Александр Павлович, и вы издайте такой указ. Загубим же все дело. Наоборот, подожжем Кавказ. Вообще, если честно, я бы все войска удалил из Петербурга, а особенно гвардию. Вот их и нужно послать в Польшу. Очень хороший предлог.

– Прямо как батюшка мой говорите, – поморщился Александр.

Брехт промолчал. Павел сделал ошибку, наехав таким образом на гвардию. Лишил их балов и служить заставил. Нужно было перемолоть гвардейские полки в войнах. С Суворовым в Италию всех до единого послать. Кстати, насколько он помнил историю, именно так Александр и поступит и под Аустерлицем, и в Пруссии будет воевать гвардия. Может, потому и проиграли Наполеону оба сражения.

Глава 17

Событие сорок четвертое

Народными я средствами лечусь

От вируса! – сказала тетя Сара. —

А в маске задохнуться я боюсь,

У них противный запах перегара!

В Первопрестольной еще дела оставались, но нужно было срочно ехать в Студенцы. Во время ссылки Брехт как-то зашел к Матрене в ее избушку на курьих ножках, чтобы определить степень знаний колдуньи. Называл разные болезни, и потом они по симптомам определяли, как их на Руси обзывают. Потом наоборот. Матрена показывала ему сушеные травы и рассказывала, как их местные кличут, а он пытался на более современный язык это перевести. Если итоги подводить, то получился в результате разговор слепого с глухим – полная хрень. Почти не нашли точек соприкосновения.

Однако разговор про туберкулез или чахотку хорошо запомнился Петру Христиановичу. Бабка называла несколько сборов многокомпонентных, там и березовые листья, и медуница, и крапива, и багульник, и тысячелистник. Да почти все травы, что Брехт знал, и куча, которых не знал. Вывод тогда сделал, что, чего бы ни сварили, один черт, на пользу пойдет, даже клизма из шалфея не навредит. Говорили и о собачьем и барсучьем жире. Но запомнилось другое. Матрена упомянула про двух насекомых. Это страшные бичи дачников будущих. Первое – это медведка. Детская такая страшилка. Недоделанный кузнечик длиной сантиметров пять с лапами крота. Ужас ужасный. Все корнеплоды понадкусывает, всех полезных червяков загеноцидит. Лечение туберкулеза медведкой предусматривает применение сухого порошка. Для этого насекомых моют, высушивают и измельчают. Порошок дальше не подвергают никакой обработке, так как он потеряет свои лечебные свойства. Лекарство это зоологическое принимают всего лишь два дня. На вопрос: «Почему?», Матрена просто ответила, что так ее бабка учила.

Непосредственно перед приемом смешивают полученный порошок с медом. Трижды в день, перед едой, съедают три ложки готовой смеси и запивают большим количеством теплой воды. Определенно китайцы обрадуются. Они кузнечиков тоннами едят. Оказывается, не просто так – для профилактики.

Вторым насекомым была восковая моль. Вот про это Брехт слышал. Где-то читал, что это кто-то из наших великих медицинских светил, Мечников, кажется, этот метод разработал. А что получилось, Матрена его и без великих знает. Правду говорят, что все новое – это хорошо забытое старое. Кажется, там все дело в том, что палочка Коха покрыта оболочкой, которую и разрушают частицы этих насекомых.

Это насекомое тоже является вредителем, только не морковке с репкой вредит, а пчелам. В народной медицине восковая моль при туберкулезе применяется в виде личинок. Их аккуратно собирают и заливают хлебным вином, из расчета: на одну личинку – четыре объема самогона. Выдерживают такую настойку в темном месте десять суток. И при этом лечении ограничений нет, хоть всю жизнь пей. Насекомое редкое. Брехт спросил у ведьмы, есть ли у нее, и, получив положительный ответ, забыл про это дело. А вот сейчас вспомнил. Нужно переговорить с Матреной, когда в дуплах у пчел эти личинки заводятся. Если осенью, то нужно Александру об этом сказать. Пусть клич кинет по всей Руси Великой, чтобы бортники собрали при сборе меда и эти личинки, если еще не поздно. А если поздно, то пусть имеют в виду на следующий год, что подать можно заплатить живыми личинками этой восковой моли.

Выехал Петр Христианович в дорогу рано утром. Вдвоем поехали с Маратом, тем черкесом, что он уговорил остаться на год, поучить народ джигитовке. Марат на аргамаке, можно сказать, круги нарезал вокруг степенно вышагивающего Слона. Да, есть у шайров недостатки, рысью его далеко не пошлешь. Он сам тебя пошлет. Потому их постоянно обгоняли телеги и просто конные. Некоторые пристраивались в хвост медленной процессии. Рассматривали. В диковинку такие гиганты. Брехт при этом нервничал. Словно в зоопарке себя чувствуешь, и это не ты посетитель, а ты – экспонат, обитатель клетки. «По улице слона водили…»

Особенно взбесили его три мужика на бричке. Прямо километр позади и параллельно, если позволяла дорога, тащились, убрались только, когда они с Маратом в лес въехали. Дорога совсем узкая стала, еле-еле две телеги могли разминуться. Троица на бричке уехала, и Брехт успокоился. Под мерное качание раздумывал, как нам реорганизовать Рабкрин[8]. В следующем году Александр введет министерства. Уже успех. Только ничего не изменится. Россия не перестанет быть отсталой и аграрной. Вот и думал, как заставить богатых дворян вложить деньги в производство, больше-то их, по сути, в стране и нет ни у кого? Хотя…

Есть государство, и есть казенные заводы. Может, по этому пути идти надо? Строить государственный капитализм. Социализм, который строили в СССР, не больно от него отличался. Социальные гарантии для людей? Да, многое сделали. Только в разы меньше, чем потом сделает Швеция или Дания. Шведская модель социализма вообще лучшее государственное устройство, которое только можно придумать. Нужно накатать прожект и дать Александру с его Негласным комитетом ознакомиться.

Не дали эту мысль додумать. Марат на аргамаке опять чуть вырвался вперед, и Брехт тронул коленями Слона, чтобы тот совсем не заснул. Жеребец недовольно мотнул головой и пару быстрых шагов сделал. Седока при этом, согласно закону Ньютону, повело назад.

Бабах. Пуля сбила с Петра Христиановича треуголку. Александр на коронации был в новом мундире по типу английского, китель, как фрак с двумя хвостами, свисающими сзади, и на голове уже не треуголка, а двууголка или бикорн. Опять проклятые западные партнеры придумали. Удобнее с ней. Можно сложить и она места меньше занимает. Однако в армии пока приказа переходить на бикорны не было, потому князь Витгенштейн и был в треуголке. Пуля ее с Брехта сорвала и чуть не придушила при этом хозяина шляпы. Ветерок был приличный, и, выезжая в дорогу, Петр Христианович ремешок под подбородком застегнул. Пуля шляпу сорвала и с такой силой дернула за прочный кожаный ремень, что Брехт задохнулся и чуть не свалился с коня.

Бабах! В нескольких метрах впереди раздался второй выстрел.

Событие сорок пятое

Нет, никого не спасают мантры,

Когда тихо тлеют собственные пятки.

Дина Рубина

Есть такая кривая в математике – трактриса[9]. Что-то типа угла. Именно по такой линии Брехта Светлов и учил уходить за прикрытие, если по тебе прицельно стреляет противник.

Дожидаться, пока по нему снова шмальнут, Петр Христианович не стал, он вынул ногу левую из стремени и, опираясь на правое стремя, сверзился со Слона. Бабах! Пуля прошла прямо над ухом. Брехт ушел в перекат, поменял направление градусов на девяносто и снова кувыркнулся. Бабах! Пуля не успела, где-то позади ударилась о камень, дзынькнула. Петр Христианович закатился за придорожную небольшую пушистую сосенку и, не раздумывая, снова ушел в перекат, выполняя очередную трактрису. До ближайшей следующей сосны было метров шесть и пришлось еще раз кувыркнуться. Все выстрела в спину ждал, а его нет. Лег за сосенку и тут понял, что он не в двадцатом веке, тут пистолеты не многозарядные. Выстрелил – и он тебе, на целую минуту почти, не помощник больше. Сколько выстрелов было? Пять? Есть еще заряженные пистоли? Не стоит ждать, пора переходить в наступление. И где, черт возьми, Марат?

Петр Христианович повернулся примерно в ту сторону, откуда стреляли, и, приподняв слегка нижнюю ветку сосенки, осмотрелся. Сразу видно стало, где вражины затаились. Облачка дыма ветер сносил от большой сосны, метрах в десяти-пятнадцати. Медлить было нельзя, ждать, пока противник зарядит пистолеты – не лучшая идея. Брехт сильно качнул сосну и сразу ушел на новую трактрису, но теперь уже в сторону нападавших. Где же Марат? Выстрел был впереди. Неужели убили аскера?

По сосенке не пальнули, и это обрадовало Петра Христиановича, значит, точно заряженных пистолетов нет. Но ведь и у него ничего огнестрельного с собой. Два пистолета с нарезными стволами остались в седельных кобурах, да и не заряжены они. На боку болтался в ножнах кожаных только нож «крокодила Данди». Пока катался, он Брехту мешал, но теперь оказалось, что не зря носил: с голыми руками и минимум на трех противников выходить – ссыкотно.

Короткая перебежка, и он оказался почти позади напавших на них товарищей. Трое, и сидят кучно. Заряжают пистоли. Эх, сейчас бы его М1911. Всех троих за милую душу бы положил.

– Ребята, давайте жить дружно, – Брехт спрятал нож за спину и, демонстрируя левую ладонь, пошел на бандитов. Узнал их, те самые, что на бричке долго за ними тащились. – У меня денег немерено, я вам половину отдам – сто пятьсот мильёнов. Хотите? А еще у меня дом есть в Москве, на вас перепишу, богатыми людьми будете. На Ибицу съездите, потусите, опять же в Куршавель можно, там уже снег, должно быть, выпал. На лыжах покатаетесь. Девочки, танцы. Хотите? «Спасай мою пятницу. Все к лицу. Хотелось бы на Ибицу. Подлецу». – Нес всякую пургу. Даже спел ребятам.

Сработало на пять баллов. Товарищам песня понравилась, заслушались и прозевали, когда Брехт одним слитным движением из-за спины и прямо в живот ближайшему мужику с сивой бородой ножик вставил.

– Разве это нож? Вот это – нож! – Мужик, стоящий левее, успел что-то типа стилета достать из-за пояса. Брехт показал ему огромный окровавленный тесак, вынутый из пуза орущего сивобородого. Уже о душе нужно думать, о мирной тихой старости, о внуках, а туда же, в разбойники-казаки играть принялся.

Крик товарища нервировал мужика со стилетом, и он, оттолкнув сивого, сделал выпад в сторону Брехта. Так все медленно и предсказуемо. Петр Христианович не стал это действо в дуэль превращать. Он шагнул в сторону и, чуть развернувшись, рубанул как топориком по руке разбойнику. Не отрубил, но до кости точно достал. Стилет выпал, и раненый свалился к орущему обладателю одной лишней дырки в теле. И тоже заорал. Громко как. Неужели так больно?!

– Брат, а хочешь я с тебя всю кожу срежу? Сошьем тебе сапоги, а то твои совсем прохудились. Смотри, – и Брехт ткнул левой рукой под ноги третьему бандиту. Тот стоял с пистолем, направленным на Петра Христиановича… И хрен его знает, заряжен тот или нет? Пришлось отвлечь. Будущий обладатель сапог эксклюзивных среагировал ожидаемо, посмотрел вниз. Брехт ему мамаши-гири выписал. Маваши? Гери? Маваши так маваши, хотя первый вариант звучит лучше. Чуть до виска не дотянулся, не та растяжка, но в плечо боднул ногой неслабо. Парень завалился, пистолет из руки выпал. Брехт его поднял и по макушке хлопчика приголубил.

Стоило осмотреться. И понять, чего с разбойниками делать. Ну, с первым ничего не надо. Пусть медленно помирает от раны в живот. Успеет подумать о жизни своей неправедной. Хлопчика молодого нужно взять на опыты. В смысле резать его на глазах у раненого на кусочки и спрашивать, чего вам надо было, господа мазурики. Кто первый правду скажет? Кто скажет, того только кастрирую, а второму яйца обрежу. Говорите.

На всякий пожарный Брехт пистолеты собрал. А ну как зарядить успели? Порох с полки при падении мог и ссыпаться, но лучше перебдеть. Пистолеты-то дорогие. Нет, тут не разбой. Тут что-то непонятное.

Событие сорок шестое

– Их нужно убивать, как мужики убивают конокрадов! – взвизгивал Саша.

Горький Максим. «Жизнь ненужного человека»

– А если у тебя есть борода, то тебе любая баронесса тут же скажет «да»! – Брехт схватил раненого за лопатообразную бороду и оттащил к сосне великанской, прислонил к ней спиной.

– Вашество! – заскулил и задергался мазурик.

– Руку сюда дал, – Брехт схватил мужика за здоровую руку и приподнял ее, к дереву прислоняя, и… Воткнул в ладонь тот стилет, которым тать хотел его пырнуть. Насквозь прошил и к дереву приколол.

– Аааа!

– Чего орешь? Христос терпел и нам велел. Посиди тут. Я пойду Марата поищу. Ты второй-то ручонкой не сучи, а то в рану грязь попадет, и умрешь от огневицы. Ох, несладко от нее умирать. Посиди спокойно.

Петр Христианович склонился над парнем оглушенным, тот был без чувств. Оставлять так не хотелось. Хотелось связать, но никаких веревок под рукой не было. Вздохнув, оставил, как есть. Быстро выбежал на дорогу. Слон стоял возле той лохматой сосенки и прядал ушами. Не нравилось ему что-то. Порохом воняло, ветер как раз на него снес растаявшее почти облачко дыма. Не военный конь.

Брехт побежал по дороге, впереди был поворот. За ним пропажа и нашлась. Черкес в своей бурке черной лежал под кустом рябины с алыми ягодами, а конь стоял еще в паре метров дальше. В два широких шага преодолев разделяющее их расстояние, Петр Христианович склонился над Маратом.

Перевернул. Под головой небольшая лужица крови. Но при переворачивании аскер застонал, а потом и глаза открыл. Чего-то хрипло сказал на своем и вновь закрыл глаза. Как там его Марат… Хавпачев. Запомнил Петр Христианович как «Ковпак», а потом уже нужные буквы добавлял.

– Марат, не спи. Замерзнешь, – Брехт снял с него папаху. Оба-на! В голову пуля угодила. Кожу на затылке сорвала. Перевязать надо.

Пришлось раздеваться и подол полотняной рубахи отрывать. Перемотав, Марату голову, Брехт стал думу думать. Дилемма. Нужно допросить ворогов и нужно срочно Марата везти в Студенцы к Матрене, а то загноится рана.

Стоять! Бояться! А где бричка, на которой тати приехали? Тут должна быть недалече. Так Борода знает. Покажет, коли жить захочет.

– Эй! – Призывно заржал Слон, невидимый из-за поворота. – Эй! Эге-гей! – Явно чужие, раз жеребец тревожно ржет.

Брехт оставил Марата и кинулся к шайру. Выбежал из-за поворота, а там картина маслом. Крестьянин пытается Слона за уздечку поймать, а тот вокруг сосенки ходит, не дается и ржет, Брехта призывая.

– Стоять! Чего надо? – Брехт чуть спокойнее потрусил к конокраду.

– Вашество?! – бухнулся на колени мужичок. – Смотрю, коник заблудился, хозяину решил вернуть.

– Молодец. Куда едешь?

– Так в Нежино.

– Так по пути нам. Чего везешь?

– Пустой, продукты барину в его московский дом отвозил, – встал мужичок.

– Хорошо. Полезное дело. Метров пятьдесят проедь…

– Чего едь, вашество?

– Езжай вперед, там мой человек ранен. Рядом остановись. И меня жди.

Петр Христианович, запинаясь о коряги, покуролесил к большой сосне. Вот людям зимой топить нечем, а тут бурелом настоящий, нет, чтобы разрешить крестьянам почистить лес.

Под сосной ничего не изменилось. Выл раненный в пузо мужик с седой бородой, правда теперь еще и булькал. Кровь ртом пошла. Скоро в тепло. На сковороду. Прибитый к сосне второй тать тоже выл и всхлипывал, голова свесилась на грудь, и выл уже тоже тише. Из разрубленной руки продолжала бежать на жухлую серую траву кровь. Так же и умереть может от потери крови. А ведь нужно узнать, кто их послал?! Кому генерал-лейтенант Витгенштейн жить мешает?

– Эй, Борода, где бричка ваша? А то тут брошу, – Брехт похлопал пришпиленного бандюгана по волосатым мертвенно-бледным щечкам.

– За рябиной большой, позади саженей пятьдесят, – моргнул длинными девчачьими ресницами убивец.

Это метров сто. Пришлось опять бежать по лесу. Да тут, твою налево, полно рябин, а вот бричек не видно. Брехт уже совсем было хотел плюнуть на эту затею. Прирезать Бороду, и молодого на телегу к земляку бросить. И тут пропажа голос подала. Заржали кони. Петр Христианович на звук поспешил. А там опять конокрадство. Какой-то хмырь выпрягает коней.

– А ну-ка отставить! – гаркнул генерал.

Воришка присел, а потом как прыгнет в кусты и неудачно напоролся на сучок, разорвал штанину и запутался в ветках лещины.

– Не хотел я! Бес попутал! – и сверкает голой задницей, пытаясь из куста вылезти.

– Тебе, товарищ, разве не говорили, что брать чужое вредно для здоровья? Запрягай назад и выводи на дорогу. Звать как?

– Осип, вашество, – захныкал крестьянин.

– Хорошо, Осип, чтобы через пять минут к повороту на этой бричке подъехал.

– Слушаюсь, вашество.

Ну, осталось теперь всех живыми до Матрены довезти.

Глава 18

Событие сорок седьмое

Если у солдат отсутствует дисциплина, вина лежит на их командире.

Дисциплина – это не ограничение свободы. Это отсечение всего лишнего.

Брюс Ли

В советских учебниках, которые написали победители, не все написано. Еще кое-что за уши притянуто. Ну, типа, про декабристов, которые кого-то разбудили. Борцы за светлое будущее народа. Взяли и освободили у себя всех крестьян? Нет. Ни одного. А ведь Александр их к этому призывал. Просто вредные болтуны, мучились и страдали от безделья, вместо того чтобы заниматься с вверенными им солдатиками. Или порядок бы у себя в поместьях навели…

Так про учебники. Петра III и Павла I там изображают дурачками, половину жизни в солдатики игравшими. Правду написали. Что Елизавета Петра, что Екатерина Павла держали подальше от двора и политики и, чтобы сильно дурью не маялись, давали им солдатиков поиграть. Сначала деревянных и оловянных, а потом живых. Тем больше ничего и не оставалось, как муштрой заниматься и парады под барабанный бой устраивать.

А Александр, он не такой. Они все такие, а он не такой. Если учебники читать. А на самом деле все с точностью до наоборот. Самым большим любителем муштры и парадов из всех троих был именно Александр. И как и отцу с дедом, ему еще и лавры Юдашкина спокойно спать мешали. Форму вечно менял. При этом заимствуя у европейцев не самые лучшие и удобные образцы, а самые необычные и, с его точки зрения, красивые. И в чем между дедом, отцом и сыном разница? Первые двое быстро умерли от апоплексического удара, а второй вволю в солдатиков наигрался.

Брехт все это вспомнил, в Студенцы въезжая. Деревня его была отгорожена рогатками и за ней стояли солдатики с Преображенского полка. Еще в старой зеленой с красным форме с придурошными кокошниками на голове. На некоторых налобники эти были с дырками от пуль. Боевых ребят прислали. А рядом стоял Аракчеев и чего-то грозно выговаривал офицеру.

Про Аракчеева и разговор. В советских учебниках термин ввели: «Аракчеевщина». Загоняли бедных солдат-срочников в поселения и давали жену и козу. Паши, сей, будущих солдат производи ударными темпами, и это все до обеда, а после обеда переодевайся в налобник этот и маршируй, что в зной, что в холод. Неправду написали? Правду. Так и было. Когда поняли, что не получается у них, Александр с Аракчеевым другим путем пошли. Не солдат в крестьян превращать стали, а крестьян в солдат. Набрали в следующие поселения не воинов, а молодых парней из деревни, опять им бабу с козой и до обеда паши, а после обеда маршируй.

С солдатами просто же все. Туда собрали в эти первые поселения людей, которых двадцать-пятнадцать лет назад молодыми парнями оторвали от земли и учили только маршировать и убивать. Они отвыкли от крестьянского тяжелого труда. Они забыли или не знали, как работать на земле. А тут без агрономов, без знания местных почв и климата снова крестьянствовать и маршировать без роздыху. Кому понравится?! С крестьянами, что наоборот пытались в солдат наскоками превратить, менее ясно, но тоже где-то палку перегнули. Воспитывали, прогоняя палками сквозь строй.

А ведь должно было стать совсем по-другому. Тут просто по Виктору Черномырдину получилось. Хотели как лучше, а получилось, как всегда. Началось все с того, что Александр приехал в гости к Аракчееву. Павел пожаловал Аракчеева графским титулом и селом Грузино в Новгородской губернии. Отписал две тысячи крестьян. И педант и бескомпромиссный человек Алексей Андреевич решил навести в своей новой вотчине порядок. Крестьян переселил в хорошие высокие и просторные дома с печным отоплением. Построил храм, построил школу, построил больницу для своих крепостных. Снес и сжег все питейные заведения в радиусе пятидесяти верст. Запретил самогоноварение. За драки порол, за попытку кражи запарывал. Даже мысль выбил из людей о преступлениях. Выписал из Европы лучших агрономов, выписал крестьянам лучших лошадей и коров. Выровнял и следил за дорогами. Одним словом, создал образцово-показательное село с полностью довольными жизнью обитателями. Почти коммунизм построил в отдельно взятом селе.

Приехал к нему Александр Павлович, увидел воплощение своей мечты в деле и загорелся сделать множество таких Грузино. И поручил это Аракчееву. Только еще и по казачьим поселениям до этого проехал, а там тоже все прилично, богато и воины они отличные. И решил государь скрестить солдата с казаком и крестьянином. Ну, и мы помним, что главным в мире, наверное, любителем муштры и парадов был именно Александр Павлович. Бросил и это желание в горнило, из которого должна была родиться идеальная русская деревня.

Что получилось – понятно. А Аракчеев? Он, сколько мог, отказывался. По-всякому убеждал Александра не дурить. Не помогло. Помним же, аккуратист и исполнительный товарищ, вот со всей свой исполнительностью и бросился в эту битву. Проиграл. Нужно было тысячу таких Аракчеевых, чтобы этот прожект осуществить. Этими поселениями нужно управлять в ручном режиме, и обязательно нужны немцы агрономы, потому что своих ни одно учебное заведение в России не готовит. И нужны большие деньги. Не было этого ничего. Все орехи Аракчееву и достались. От благодарных потомков. Не артиллерию вспомнили, которая была лучше французской, а попытку выполнить волю мечтателя.

– Петр Христианович! – Аракчеев заехал по уху преображенцу, на князя Витгенштейна штык направившего. Не хотел пускать хозяина в собственную деревушку.

– Алексей Андреевич, а я думаю да гадаю, куда это вы запропастились, а вы у меня в Студенцах скрываетесь, – Брехт подождал, пока лейб-гвардейцы уберут с дороги рогатки, и тронул Слона.

– Да, государь отправил караулы наладить и… кхм, за порядком присмотреть.

– И как? – Брехт спрыгнул с двухметровой высоты и махнул рукой крестьянину, везшему на телеге Марата в сторону края села, где виднелась избушка ведьмина. А бричку с ранеными и дохлыми бандитами остановил тут же. – Как с порядком?

– Знаете… – начал командир гвардии артиллерийского батальона и инспектор всей артиллерии России, но осекся, увидев окровавленного бородача в бричке. – Что это? Раненый?

– Ничего, до допроса доживет. Бог даст. Напали на меня по дороге.

– Да что же это творится?! Как же сюда можно Елену Павловну везти?! Нужно караулы и секреты на дороге поставить! – Аракчеев почти подбежал к бричке и еще одного увидел, так без сознания и пребывающего самого молодого мазурика, а в ногах у них труп с пузом красно-коричневым.

– Нужно и их к Матрене, пусть перевяжет и осмотрит, только приставьте к ним солдатиков по парочке. А то еще взбредет в голову глупость сбежать без допроса, – махнул рукой в сторону преображенцев Брехт.

– Барон, отдайте команду. Четырех человек в сопровождение, отвечают за них головой, и лично сопроводите сих разбойников к… лекарке. Разрешите представить вам, ваша светлость. Командир первого батальона Лейб-гвардии Преображенского полка майор барон Дризен Егор Васильевич. Будет отвечать временно за охрану ее высочества Елены Павловны.

Барон щелкнул каблуками и начал кричать. Интересно, почему в армии все кричат? Кто мешает подойти и спокойно команду отдать.

– Петр Христианович, расскажите, что случилось? А еще расскажите, как у вас тут все налажено? Два дня хожу с открытым ртом и удивляюсь. Словно в Пруссию попал. Чистота, порядок, красота кругом. Дома какие и крестьяне одеты, как баре московские. А что делают женщины в том большом доме, вообще не понял.

– Хотите у себя такие порядки завести?

– Очень бы хотелось.

Н-да, так аракчеевщина на пятнадцать лет раньше начнется.

Событие сорок восьмое

Детей обманывают конфетами, взрослых – клятвами.

Фрэнсис Бэкон

Я клялся языком, ум мой не клялся.

Марк Туллий Цицерон

– Помрет, – Матрена махнула сухонькой сморщенной ладошкой с кучей пигментных пятен, почти слившихся на тыльной стороне, негритянская такая ручка. – Не жилец. Сразу перевязать надо было.

– Да и хрен бы с ним. Некогда было перевязывать. Что с Маратом? – Брехт и сам себя корил, что не перетянул руку Бороде. Минута. А ну как молодой не знает ничего о заказчике?

– Чернявый? Сон-травы ему заварила. Выпьет сейчас и сутки проспит, али поменьше и нормальным проснется.

– А что есть сон-трава?

– Знамо. Иди, милой, лечить их буду, – ткнула на дверь скрюченным коричневым пальцем Матрена.

– Подожди. Матрена, а нет такого зелья, чтобы этого бородача взбодрить на несколько минут, чтобы я его поспрошал про житье-бытье? А после пусть помирает. – Ух, как майор на него косо глянул. Рыцарь, мать его.

– Отчего не быть? Так не лечить его? – Наверное, это улыбка. Тяжко принцессе придется, пока не привыкнет.

– Сказал же.

– Ладно. Сварю зараз. Погодь чуток, и выведи энтих отсель. Свет застят, мешают.

– А если парень проснется и на тебя бросится? – не решился выпроводить преображенцев Петр Христианович. Они, кстати, на бандитов не смотрели, наблюдали, как согнувшись и подставив их взглядам округлости, Василиса Преблудная травы в ступке измельчает. Ну, есть на что посмотреть. Специально сарафан потуже затянула?

Выставил все же, связали руки парнишке и выставил. Матрена позвала его минут через десять, Брехт все это время с Аракчеевым общался, рассказывал про артель «Свободный труд» и про производство сыров и крахмалов. Не жалко. Где та Новгородская губерния? Не конкурент Аракчеев, а вот если он сделает в будущем, при аракчеевщине, Россию монополистом по производству крахмала в мире, то это очень даже ей на пользу пойдет. И свиноводство подтянется, ведь там такая куча съедобных отходов. Может, и курам можно их давать, и козам. Поговорить надо с Бауэром, сделал себе заметочку Брехт.

Как там внучатый племяш нынешнего императора скажет: «Во всем свете у нас только два верных союзника, наша армия и флот. Все остальные, при первой возможности, сами ополчатся против нас»? Не хочется оскорблять императора, но дебил он был. Союзников должно быть три. И первым не армия, а экономика. Даже Онегин с Пушкиным об этом знали.

– Иди, милок, разговоры свои разговаривай, оклемался бородач.

– Бегу.

Брехт поднялся по скрипучим ступеням. Хорошо скрипят. Грозно эдак. Борода лежал на лавке у печи и красными глазами на бабку пялился.

– Могу дать команду вылечить, а могу попросить превратить в жука навозного, – Брехт как бы с опаской отодвинулся от закхекавшей колдуньи. Жутко! – Что выбираешь? Говори, кто послал по мою душу?

– Помру я, – перевел красные глаза на Брехта Борода. Интересные у человека ресницы все же, словно накладные, длиннющие и пушистые. Все девки завидуют, поди.

– Звать как?

– Борода.

– Ну и ладно. Так кто вас, Борода, послал меня убить? Вылечу, обещаю.

– Вылечишь? Поклянись.

– Клянусь, а вообще – ты берега-то видь. Я генерал-лейтенант и князь, а ты вор и убивец.

– Знаю я, вашество, кто ты. Скажу, только о клятве помни и это, брательника не губи младшого.

– Зачем мне его губить. Я вас обоих, может, к себе на работу найму. Нужны мне проворные люди.

– Кх. Кх. Взаправду? А ну, как мы тебя пришибем? Не боишься, князь?

– Нет. Я больше заплачу, чем ваш наниматель. Кстати, во сколько мою жизнь оценили?

– Триста рублёв серебром. Кх. Перебьешь?

– На тридцать сребреников похоже. В сто раз перебью. Получите по тридцать тысяч рублей. Ну, ассигнациями, конечно. Так кто заказал? – Брехт склонился над раненым бородачом.

– Игнатов Фрол.

– Что Игнатов Фрол?! Это не ответ, Борода. Где живет или как найти? Зачем моя смерть нужна какому-то Игнатову Фролу? Подробности давай.

Борода прикрыл девичьи ресницы. Открыл. Закрыл. Кашлянул. Брехт уже хотел Матрену окликнуть, но тут мазурик вновь заговорил.

– Не знаю я. Выживу – покажу. Он в кабаке у Зосимы часто бывает. На Моховой. Прыщ такой мелкий, с родинкой на правой щеке. У носа. Токмо он на кого-тось работает. Там выше ищи, князь. Кх… – И умер. Блин блинский. Что же делать теперь?

– Матрена, что с парнишкой?

– Бог даст, выживет, – перекрестила Бороду ведьма. Да, та еще парочка. Баба-яга и убивец. И оба християне.

Событие сорок девятое

Дан приказ ему на запад,

Ей… сидеть и не бухтеть.

Александр приехал вместе с Еленой. Да более того, почти все семейство приехало: и Мария Федоровна, и Елизавета, и Константин. Даже лопоухий муж Елены Прекрасной, наследный принц Фридрих Людвиг Мекленбург-Шверинский, пожаловал. Шереметев привез Прасковью Ивановну Жемчугову. И целый поезд слуг. Где они все жить-то будут? На Матрену все крестились. На Василису Преблудную многие облизывались. Тревожно за нее Брехту стало. С собой, что ли, в Петербург забрать? Нет. Пусть учится. Пришлось при Аракчееве подозвать майора этого, Дризена, и предупредить:

– Егор Васильевич, если мне Василиса скажет потом, что ее кто-то ссильничал или еще чего противоправное сделал, да даже если хоть один человек просто до нее дотронется, то я вас убью. И убивать буду долго, отрезая от вас по кусочку, а Матрене скажу, чтобы она весь ваш род до седьмого колена прокляла. Повторите.

– Что вы…

– Повторить! Это приказ! – Брехт навис над майором, желваками играя. Струхнул гвардеец.

– Я понял, ваша светлость.

– Довести до всех и предупреждать всех приезжающих, с продуктами или с почтой. Убью и его и вас.

– Ваше превосходительство, я дворянин и офицер, а не нянька ведьмам вашим, – решил гонор проявить.

– Возможно. Но вы предупреждены, – и, не дав ответить преображенцу, увел Аракчеева в подвал, где вызревали сыры.

– Петр Христианович, так это большие деньги, – облизнулся будущий военный министр.

– Секрет вам скажу, граф: никогда не станешь богатым, производя сельхозпродукцию, если ее не перерабатывать. Не картофель выращивать, а крахмал из него или спирт делать. Не молоко продавать, а сыр или масло. Не зерно, а муку мелкого помола. Там основные деньги, в переработке.

– Интересно, никогда об этом не задумывался, ну, да не купец, – отмахнулся Аракчеев. – А вот собственную сыроварню у себя в селе заведу. Люблю сыр. Пусть делают и присылают в Петербург.

– Когда государь уезжает в Санкт-Петербург?

– Завтра утром и уезжает. О, пойдемте, кажется, за нами бегут, не иначе Александру Павловичу доложили об очередном нападении на вас, Петр Христианович.

Так и оказалось. Все семейство монаршее уже стояло у карет, и понятно, еще тридцать километров назад ехать, в Москву. И так уже за полдень. По темноте приедут, а завтра с утра в Петербург отчаливают.

– Петр Христианович, мне рассказали, что на вас напали. Стреляли.

– Да, треуголку пулей пробили, – Брехт показал дырку в шляпе.

– Боже мой, что творится?! – всплеснула руками Мария Федоровна. – Петр Христианович, вы едете в Москву сейчас с нами и потом в Петербург. Это приказ императрицы, – остановила его попытку отвертеться вдовствующая императрица.

– Мария Федоровна, сочту за честь, и ценю вашу заботу, но я еще всех кавказцев не пристроил. Нужно двадцать человек в Мариупольском полку разместить, жилье им подобрать, форму заказать. И жену полгода не видел. Опять же разобраться надо с заказчиками этого покушения.

– Но есть же полиция, и есть командир полка. А если на вас опять по дороге в Петербург нападут? – поддержал мать Александр. – Мне доложили, что один из разбойников жив. Нужно передать его графу Каверину. Пусть полиция найдет заказчика, а командиру Мариупольского полка я в дороге указ напишу, чтобы озаботился обустройством ваших горцев. Решено. Собирайтесь, князь, сейчас выезжаем.

Блин. Как отвертеться-то?

Глава 19

Событие пятидесятое

Я всё понял! Это заговор. Франция в опасности. Я спасу Францию!

Галантерейщик Бонасье. А. Дюма. «Д’Артаньян и три мушкетера»

Первый день путешествия Брехт провел в дормезе. Вместе с ним были соратник по всем его путешествиям Ванька и, конечно, Стеша. Не получилось в Москве выдать за приличного князя или графа, придется в Питере пристраивать. Обещал же. Отсыпался, планы строил. Корил себя еще, что так и не успел до Мариупольского полка добраться. Загубят все дело гусары без присмотра, не станут у черкесов учиться: сами с усами. В прямом смысле, сейчас в армии только гусарам разрешены усы. Отсюда, может, и поговорка пошла. Нужно будет, как в Петербурге окажется, черкесов и вайнахов забирать к себе. Хотя сам толком не знал, зачем его государь в Петербург дернул. Он же публично дал приказ ему отправляться на Кавказ, дуэль отмаливать.

Обедали на постоялом дворе, из которого сначала всех выгнали, а потом драили и готовили. Брехт удивлялся. Неужели нельзя послать вперед за пару часов лейб-гвардейцев, чтобы они подготовили «пиршескую залу». Император с Елизаветой сидели в это время в карете своей. По размерам такая же, как у Брехта, только двухместная. Вторая половина была печкой занята. И из трубы дым валил. Утром и правда было прохладно, но к обеду погода наладилась. Солнышко взобралось повыше, и ветер стих. Прямо очередное бабье лето настало.

Петр Христианович решил ноги размять и из дормеза выполз. И сразу подбежал к нему поручик преображенец и пригласил в карету к Александру.

Внутри вкусно пахло дымком, но было жарко. За тридцать градусов точно.

– Петр Христианович, как вы думаете, это опять поляки? – когда Брехт вклинился между выступом, что отгораживал печь от жилой, скажем так, зоны, сразу набросился на него Александр.

– Не буду гадать, Александр Павлович. Мне назвал разбойник фамилию человека, который им сделал заказ на мое убийство, он русский, Игнатов. Но тот же бандит сказал, что есть кто-то выше, кто и платил деньги. Это могут быть поляки. Точно так же это могут быть и не поляки. Надо было мне все же остаться, Александр Павлович, и найти этого Игнатова.

– Полноте, Петр Христианович, Каверин справится, у него в подчинении вся полиция Москвы, уж найдет одного Игнатова этого.

– Будем надеяться. А вы чем занимаетесь, скучаете? – решил съехать с темы Брехт. Про поляков говорить не стоило. Не надо перегибать палку. Пусть Александр сам решит, что их нужно геноцидить. На Госсовете отговаривать будут, но четыре случая это уже тенденция, может победить и решительная точка зрения.

– Скучаем. Думали даже в карты поиграть, – охотно переключился Александр.

И тут Брехт игру одну вспомнил. Точно еще никто в этом времени не придумал. Тут мысль дальше «фантов» не продвинулась.

– Ваше императорское величество, я тут, пока путешествовал, игру одну придумал. Интересная. Хотите научу?

Александр переглянулся с Елизаветой, и оба синхронно кивнули.

– Я назвал эту игру «Крокодил». Чтобы в нее играть, нужно только листок бумаги и грифелек.

– Plumbargo подойдет? – достала интересную штуку Елизавета. Она же подала Брехту альбомный лист, примерно формата А-4. Из папки достала с рисунками. Березы рисовала императрица и сестренок Александра.

Это был плоский кусочек графита, вставленный между двумя палочками. Брехт таких еще не видел. В доме Валериана Зубова карандаши вообще были странные, тогда ведь еще подумал, что можно на этом кучу денег заработать. У Зубова графитовый стерженек был обмотан толстой шерстяной ниткой. Компания KOH-I-NOOR уже должна существовать. Это, кажется, Австрия? Выходит, они вот таких уродцев пока делают. Нет. Точно надо попрогрессорствовать.

– Смотрите, ваши величества, – Брехт согнул листок, оторвал от него полоску и разделил ее на три части. – На этом листке каждый из играющих пишет одно слово. Это должно быть животное или предмет. Ну, дом, стул, морковь. Игрок придумает это слово и закрепляет это на голове водимого. А второй человек, играющий, должен ему это слово показать жестами, пантомимой, не произнося ни звука. Водимый должен это слово угадывать. И ведущий говорить – правильно или нет. Если играть с несколькими игроками, то будет весело. Вот давайте попробуем, а если вам понравится, то пригласим еще желающих.

– Запутанно немного, Петр Христианович, нельзя ли на примере показать, – сморщил высокий лоб император. Так-то лысина уже в двадцать с небольшим. Но ее парикмахеры пока чубчиком завитым прикрывают. Нужно рассказать, что ли, Александру, что лысина показатель высокого тестостерона и ею гордиться надо. Снять комплекс у человека.

– Конечно, Александр Павлович. Допустим, вы написали слово «крокодил». И мне на голову эту бумажку положили. И теперь должны мне его показывать жестами. Или раз нас мало, то может Елизавета Алексеевна это пока показывать, а я должен угадывать. Я ведь не знаю, что написано. Как показать крокодила?

И Брехт руками изобразил сжимающиеся или разжимающиеся челюсти аллигатора, потом слезы ручьями. Как хвост движется.

– А в чем же смысл веселия? – чуть не хором спросили император с императрицей.

– Нужно не очень простое слово написать, и водимый будет ошибаться, а остальные поражаться и веселиться.

– Хм. Ну, давайте попробуем, – Александр взял у Брехта бумажку и карандаш и, прикрываясь, что-то написал на ней. Потом долго переводил взгляд с Витгенштейна на жену и выбрал первого в подопытные. Показал жене бумажку и сунул ее в волосы Петру Христиановичу.

Елизавета наморщила лобик, а потом надула щечки свои прекрасные и приставила растопыренную ладонь ко лбу. Ну, чего от монарха ждать. «Царь» или «Король» написал. Только угадывать Брехт не стал.

– Олень? – И Петр Христианович радость, что так легко угадал, на горбоносой своей роже изобразил.

– Олень?! – оба хихикнули. – Нет, не олень, – Елизавета опять собрала на лобик морщинки и вокруг головы локоны изобразила. Парик? Ну, куда королю без парика?

– Понятно, это олениха, – «обрадовался» Брехт.

– Что? Олениха? – теперь не хихикали. Смеялись.

Отсмеявшись, императрица попробовала до этого тупоголового немца еще раз достучаться. Сама такая. Папа принц Баденский. Она в одну руку взяла скипетр, а во вторую державу. Так-то похоже. Брехт задумался, что, если рога и скипетр одновременно, на что это может быть похоже.

– Понял, понял, это торговец мясом оленьим.

– Почему торговец?! – опять хором чета возопила. Не смешно пока. Обидно.

– Ну, как же, взвешивает мясо, – и Брехт из рук весы изобразил колеблющиеся.

Теперь заржали в полный голос, на шум в карету заглянула Мария Павловна, сестра Александра.

Пришлось повторять для шестнадцатилетней девахи и будущей прабабки Вильгельма II и последнего. Потом для Марии Федоровны и следующей сестры – Екатерины. Той самой, которую потом Наполеон посватает, Александр откажет, и это станет одной из причин войны с Францией.

У Александра в карете было тесно и пересели в дормез к князю Витгенштейну. Но и там вшестером еле разместились. Пришлось на улицу выбираться. Благо денек разгулялся. На самом интересном месте, когда Мария Федоровна пыталась угадать слово «капуста», которое Брехт написал, их позвали обедать.

– Обязательно продолжим после обеда. Поедем в вашей карете, князь, – топнула ножкой не дождавшаяся своей очереди водить Екатерина. Видно, что оторва растет. Где-то читал Брехт, что некоторые гвардейцы после позорного Тильзитского мира захотят Екатерину, в то время любовницу Багратиона, поставить царствовать, Александра же сместив очередным апоплексическим ударом. Не успеют, девочку за принца Ольденбургского замуж выдадут срочно. Потом в Твери, куда уедет с принцем, назначенным губернатором, будет свой двор во время войны создавать. И опять на престол претендовать.

– Как прикажете, ваше высочество.

– Я всем прикажу! – И это в тринадцать лет. Не врут на этот раз календари.

Событие пятьдесят первое

Удивительный вопрос —

Почему я – водовоз?

Потому что без воды

И ни туды, и ни сюды.

Василий Лебедев-Кумач

Внезапный отъезд в Санкт-Петербург кучу планов Брехту поломал. Пришлось писать длинный и развернутый план отступления, который он и передал Йогану Бауэру. А кому еще? Обязательно в Москве со временем представительство хана Дербента придется организовать. Слишком много дел там намечалось. Но пока только немец управляющий есть.

Нужно будет как можно быстрее организовать более-менее комфортную перевозку в столицу целой кучи горцев. У графа Шереметева в имении пока оставались переводчик его, Зубер Шогенцуков, с братом и молодой женой. Брат – это тот самый недоучившийся мулла, сбежавший из Стамбула, на которого Брехт хотел возложить создание письменности для кабардинцев. Если в Реальной истории ее создали чуть позже на основе кириллицы, то почему не сделать этого раньше? Самый подходящий для этого кандидат. Бограт Шогенцуков владеет свободно арабским, кабардинским и турецким, чуть хуже персидским и татарским – легко справится с составлением алфавита.

Еще в графских деревнях где-то пристроены трое мастеров из Кубачей. Но это мастеров трое, а с членами семей – одиннадцать человек. Да инструмент со шмотками. Там же остались и десять молодых черкесов, что Брехт для себя в телохранители выучить хотел. В Студенцах застрял раненый Марат Хавпачев. И вишенкой на торте три танцовщицы из бывшего гарема хана Дербента. Всех жен его и почти всех наложниц новый избранный хан Дербента Петер-хан раздал своим друзьям: генерал-лейтенанту шамхалу Тарковскому Мехти и хану Кубинскому Шейх-Али-хану и только этих вот трех девушек, которые только попали в гарем в качестве наложниц и танцовщиц, забрал с собой. Теперь они в его доме в Москве. Нужно же их показать императору, не зря тащил через всю страну и с женой ругался. Должен влюбчивому императору танец живота понравиться.

Чуть не забыл про одного важного члена экспедиции. Он же двух мусульманских священников из Дербента забрал. Одного оставит в Москве, окормлять тех, кто в Мариупольском полку остался, а второго нужно переправить в Петербург, будет служить нравственным якорем для лейб-конвойцев императора. Всех этих людей и поручил Брехт Бауэру собрать и переправить в Петербург. А назад забрать шайров. Конечно, повыпендриваться пару дней в Петербурге на Слоне можно, а потом нужно отправить их назад в Студенцы. Покупал же для своего конезавода на племя, вот пусть там и размножаются. Сейчас в его деревушке солидный генофонд собран, и они с Тихоном на несколько лет вперед таблицу составили, кого с кем скрещивать. Брехт прикинул, что даже если новых лошадей не покупать, то к 1810 году поголовье увеличится в шесть раз. На целый полк хватит великанов, пушки возить.

Всю дальнейшую дорогу как по заказу светило солнце и ветерок слабый, откуда-то с юга или юго-запада тепло приносил, а потому днем ехали в дормезе у Брехта с большей частью императорского семейства и в «Крокодила» играли. Самое интересное, что когда монархам игра стала надоедать, то погода испортилась, зарядили дожди холодные осенние, и пришлось царственным игрокам перебираться в свои кареты с печным отоплением. Удачно. Если бы игра надоела, то может и не стали бы ее в Петербурге внедрять, а так по приезде сразу разнесут по всей столице, и князь фон Витгенштейн-Дербентский опять прославится.

В город въезжали уже при полностью раскисших дорогах. Экипажи еле двигались. Брехт с четверкой шайров мог легко обогнать кортеж, но передумал. И не зря, два раза пришлось ему своих великанов выпрягать и с их помощью помогать преодолевать монархам особенно угробленные куски дороги.

В Петербурге тоже дождливо и сыро, и холодно, и противно. Воняет так сильно плесенью и дымом, что прямо чих пристал к Петру Христиановичу. Весь город в дыму. Давление низкое, ветер с моря загибает дым вниз к земле и протаскивает его, смешав с моросью по всем улицам.

В доме бывшем президента Императорской Академии художеств Бецкова, который он завещал адмиралу Дерибасу, потому что тот был женат на внебрачной дочери Бецкого, а теперь снимаемым Брехтом у вдовы Дерибаса – Анастасии Ивановны, было прохладно и пусто.

Оставленные женщины и дворник поддерживали тепло только в людской. Пришлось на дворника шумнуть и даже помогать ему пять печей растапливать. Ванька простыл в дороге, кхекал и сопливил, да и Стеша тоже устала и намерзлась. Н-да, слуг придется нанимать больше. Так хотелось и самому в горячую ванну залезть, полежать, и этих товарищей следом отправить, а то совсем расхвораются. Но это ванна есть. Большая, медная. А вот горячей воды нет. И холодной-то нет. Нужно ведрами таскать с улицы. Если кто-то думает, что вода бежит по трубам в Северной Пальмире, то он заблужденец.

Сейчас жители Петербурга берут воду в реках и каналах, а те, кто живет далеко от воды, имеют колодцы. В газете вычитал Брехт, что сейчас их в городе 1321 штука. И город продолжает расти. С ведрами за водой не находишься, столица все-таки, а не деревня. Вся центральная часть – это дорогие доходные дома и дворцы, ужас сколько воды надо, чтобы поддерживать нормальную жизнь во дворце. Чтобы напоить и накормить хозяев и челядь, необходимо потратить не меньше бочки в день, а еще и уборка, и прочие надобности, купание барыни, например. Потому одна из самых престижных и доходных профессий в городе сейчас – это водовоз. Все же фильм «Волга-Волга» помнят. Вот точно так все и выглядит. Большая деревянная бочка. В газете же той самой про колодцы Брехт прочитал и про прожект строительства в Петербурге водокачек. Точнее, там не про сами водокачки, а про цены. Предполагалось, что воду не абы кому с них будут отпускать, а тем, кто купит годовой билет. И стоить он будет немалые по нонешним временам деньги, 7 рублей серебром.

И кто будет в эту медную большую ванну воды за полкилометра таскать? Пришлось с мечтой Петру Христиановичу расстаться, обтереться влажным полотенцем и удовольствоваться заваренными травяными чаями лекарственными от Матрены.

Событие пятьдесят второе

– Как ты забрал дом у банка?

– Я купил банк.

– Что, целый банк?

– Да как-то само вышло, по привычке.

Цитата из фильма «Лига справедливости»

На следующий день, оставив спутников болеть, Петр Христианович решил проведать братьев Барбе Йону и Морана. Все же, уезжая, оставил им двести тысяч рублей, просто огромные для этого времени деньги. Должны были добыть часовых мастеров и ювелиров из Швейцарии и Франции, а также построить здание для часовой мастерской. По мосту через Лебяжью канавку Брехт перебрался на Галерную улицу, где и находился ювелирный магазин братьев Барбе. Вывеска с аляповато нарисованной короной и браслетом была на месте.

Петр Христианович зашел в магазин, полно народу – торгуются, примеряют сережки и прочие жуковицы, а вот братьев – хозяев не видно.

Петр отловил приказчика, попытавшегося его по кривой обойти, и, развернув к себе, вопросил:

– А скажи мне, гой еси добрый молодец[10], где Йона Барбе или брат его Морана или Моран, как правильно?

– Иже еси на небеси… – запричитал мужичонка с козлиной бородкой в красивом кафтане.

– Померли? – Ну, ни хрена себе! Такие деньжищи вбуханы. – Оба?

– Да, бу-бу-бу… имя твое… Басурманин!

– Стоять! Бояться! – Брехт покрепче схватил вырывающегося приказчика. И тут понял, чего товарищ взбледнул. Он гусарский мундир за дорогу изгваздал весь, новый ему в Москве пошить не успели, и пришлось надевать золотую черкеску с мохнатой папахой черной. Огромный такой абрек нарисовался перед мужичонкой, вот он и струхнул.

– Иже… – начал по новой служащий ювелирного магазина.

– Тьфу на тебя. Русский я! А, ну да, немец я. Князь фон Витгенштейн. Так скажи мне, родной, где братья Барбе?

Креститься приказчик не прекратил, но взгляд перестал быть расфокусированным.

– В отъезде. – Вот и чудно. Живы, выходит. – Иван Савич во Францию уехал, а Матвей Савич приболел, дома они.

– Где дом? – А ну, да сейчас же хозяева магазинов на втором этаже живут, над своим магазином.

– На Офицерской. – Нет, выходит, ошибся.

– Отведи меня.

– Но, господин! – попытался дернуться приказчик.

– Я не местный, города не знаю. Проводи меня, и я замолвлю за тебя словечко перед Йоной Барбе.

Оказалось, недалеко совсем, на берегу Крюкова канала, на его пересечении как раз с улицей офицеров. По дороге Савва, так звали приказчика, рассказал, что улица так называется, потому что ее облюбовали офицеры Преображенского полка, снимают там жилье. А братья Барбе живут в отеле Жульена Сеппи, в меблированных комнатах, Савва тоже мечтает туда перебраться, как денег будет достаточно зарабатывать.

– Там чисто всегда и хороший стол. У Жульена работает отличный повар.

Пришли. Что можно сказать? Про дом. Ну, четырехэтажный дом, мрачный и серый. Про отель? Минимум мебели и запах чего-то подгорелого. Так ли уж хорош повар… И точно плох архитектор, не предусмотревший вытяжку нормальную. Про Морана? Точно болен. И угадайте с трех раз, как называется болезнь. Да, не надо гадать. Туберкулез и очень поздняя стадия, уже кровью харкает, а значит, все вокруг заражено. Даже заходить страшно.

– Чахотка? – Брехт прикрыл рот носовым платком.

– Да, ваше превосходительство, но вы не беспокойтесь. Это не заразно. И скоро полегчает. И я сразу приступлю к работе. Могу похвастать, мы очень удачно вложили ваши деньги. Прямо вот тут рядом мы купили огромное соседнее здание. Называется Литовский или Семибашенный замок.

– Ого. – Брехт на экскурсии в будущем мимо проезжал. Понятно теперь, что такое Офицерская улица – это улица Декабристов. А здание – это будущая тюрьма. На самом деле удачно вложили денежку – почти в центре Санкт-Петербурга огромное здание, и новое.

– Да, это удачное приобретение. Там был расквартирован Литовский мушкетерский полк. Но два месяца назад государь распорядился отправить его в Брест, и здание выставили на продажу. Мы с братом были первые и дали больше конкурентов. – Ювелир засмеялся, но почти сразу смех перешел в кашель, и Брехт пробкой вылетел за дверь.

Глава 20

Событие пятьдесят третье

Где шьют, там и порют.

Кто шьет да вышивает, тому скучно не бывает.

Портной гадит, а утюг гладит.

Весь следующий день и вечер этого Петр Христианович бегал по портным. Достало его нищенское существование, когда один мундир всего, только его запачкаешь и всё: хоть в подштанниках по городу ходи. Потому обошел с Ванькой пять мастерских портняжных и везде себе и сержанту Преображенского полка заказал по мундиру. Почему не в одном? Так просто: в пяти сошьют в пять раз быстрее. Кроме доломанов и ментиков заказал и вицмундир. Который был в Петербурге, тоже вылинявший и голубой. При этом ладно бы, но вылинял пятнами, и смотрелось это позорно, в таком на бал не пойдешь.

Бытует два заблуждения. Первое, это то, что гусары и прочие кавалергарды ходили на балы в своей повседневной форме, в сапогах, чакчирах и прочих доломанах. А второе – это что на балы офицеры ходили в специальной форме, которая называлась бальной формой или grand gala.

У Пушкина в «Евгении Онегине» при упоминании петербургского бала есть слова «бренчат кавалергарда шпоры». Шпоры на бальные туфли не наденешь, только на сапоги. Выходит, танцевали в форме?

Эти заблуждения француз портной в первом же «ателье» Брехту и разъяснил. У графа фон Витгенштейна этой информации в голове не было. И слушая портного, Брехт понял почему. Он, ну, в смысле – Витгенштейн, обычный солдафон и знать о grand gala ему не нужно. Он на таких мероприятиях не бывал.

Оказалось, что существует два вида балов. Специальные предметы бальной формы: кюлоты, чулки и башмаки – использовались только на самых больших, торжественных, официальных балах. Они проходили в императорских и великокняжеских дворцах, в здании Дворянского собрания, в посольствах ведущих европейских держав. Никто туда нищеброда немецкого не приглашал. Служил себе сначала на будущей Украине, потом в Москве, и в императорских дворцах не бывал почти, а на балах уж точно. Да и в английское посольство на бал зван не был.

Однако балы давали и люди попроще. И эти обычные балы, которые давали частные лица в своих дворцах, особняках, усадьбах и домах, назывались домашними, и там военные танцевали в сапогах и своих обычных панталонах, рейтузах или чакчирах, при этом все офицеры кавалерии, включая, естественно, и кавалергардов, звенели шпорами.

– Вам же новомодный вицмундир нужен, ваша светлость? – окончательно запутал его месье Lagueux. Если Брехт не путает, то звучит фамилия для портного смешно. Месье Оборванец.

– Что значит новомодный? Ввели новую форму? – Хотя… ни на ком же не видел. А, точно, Александр был на коронации в мундире английского покроя.

– С лета уже господа офицеры заказывают вицмундир с аксельбантами. И фалды на гвардейский мундир по английской моде, да с открытым лацканом. Но ниже пояса как обычно: белые короткие до колена суконные панталоны, затем шелковые чулки и башмаки с серебряными пряжками и треугольная шляпа в руках.

– Черт бы побрал этих лимонников! – под одобрительные кивки выругался Петр Христианович.

– Так какой вицмундир будем шить? – спросил его месье Оборванец.

– Оба два. Да и черт с ним, еще и гражданский фрак по английской моде с фалдами этими.

– Ого, правильный подход, ваша светлость, – мысленно, наверное, потирал руки француз. Жирный заказ.

– Стой, не все еще. Вот, держи листок. Там я нарисовал, ну, как мог, мундир новый. Мне нужно два таких. Один из хорошего зеленого сукна. Желательно цвета сосновой хвои. Второй тоже зеленый, но цвета жухлой желто-зеленой травы. Найдутся такие материи? В глаза смотри! – Петр Христианович отдал портному рисунок с формой типа «афганки».

– Я постараюсь, ваша светлость.

Хотел опять Брехт про старание на горшке ввернуть, но передумал. Не поймет француз и обидится, сошьет плохо.

– Не все еще. То же самое, ну, насколько это возможно, из плотной хлопковой ткани. Тоже двух цветов. В сукне летом на Кавказе жарко. Да, и вот такие рубашки тоже обоих цветов по дюжине, – Брехт выдал еще один рисунок, с гимнастерками, к которым привык в тридцатых годах.

– Ого, мне нужно будет помощников нанимать, – обрадовался Оборванец.

– Нанимай. Скоро приедут мои… друзья с Кавказа, а их чуть не два десятка человек и всех нужно будет обшить. Пока больше ни у кого заказы не принимай, я тебя работой на всю жизнь обеспечу. Только, Жером, смотри, гнилую материю не подсунь. Я только с виду большой и злой, а так я на самом деле очень злой. Чуть что – сразу из петушков каплунов делаю.

– Я не Жером, ваша светлость, – отступил на шаг портной, хозяйство прикрывая.

– Напрасно. Будешь Жеромом. Жером Лагуэ! Звучит?!

– Звучит, – кивнул, отступив еще на шаг, Оборванец.

Событие пятьдесят четвертое

Что бы ни делал альтруист и что бы у него ни находилось на подсознании, в итоге он получит свою «награду».

Ирэн Огински

Делать в Петербурге было нечего. Идти снова к больному и распространяющему палочки Коха младшему Барбе не хотелось. В голове-то осознание было, что столько этих палочек уже вглотнул и вдохнул, что еще несколько миллиардов уже не так важны, но все одно – ссыкотно. К тому же хоть и не микробиолог, а физик – знал, что все эти вирусы и бактерии мутируют постоянно. А ну как у Морана самая заразная мутация? Рано умирать, столько дел недоделанных. Отправил к нему доктора, из газет выуженного, но сказал перед этим, чтобы не умничал, а приготовил отвары из тех трав, что ему с собой Матрена дала. И порошок медведковый с медом еще выдал.

Решил Петр Христианович, что раз уж в Питере, то наведаться к старшему Чичагову и поузнавать, как два чичаговских училища в Петербурге и Выборге поживают. Василий Яковлевич постарел, совсем седой стал, но бодро ходил по небольшой комнатке, в которой Брехта принимал, и рассказывал, как с парнями на шлюпке чуть не утонул. Соревнования устроил между выборгскими курсантами и петербургскими, а сам на одной из шлюпок рулевым решил быть. Ветер не учли, и при повороте волна стала захлестывать шлюпку, парни перепугались и к одному борту все бросились.

– Это хорошо, что весу в них чуть. Утопили бы и меня и себя. Кхе. Кхе. – Нет, это не чахотка. Это смех такой.

– Василий Яковлевич, а вы что, плавать не умеете? – опешил Брехт.

– Моряки ходят.

«Под себя ходят!» – не сказал, конечно.

– Я про плавание в воде, без всяких кораблей и лодок, как дельфины.

– А, это. Нет. Не обучен-с, – обиделся.

– А я вот умею. Нужно будет вам найти в Петербурге или Выборге людей, что умеют плавать, и обучить пацанов, курсантов то есть.

– Ох, дожить до лета надо. Семьдесят шестой годок пошел, – но тут же вскочил адмирал и опять по комнате круги стал нарезать, на этот раз рассказывая про свои две попытки пройти из порта Кола на Камчатку. Было желание у наших освоить Северный морской путь на Дальний Восток. Даже планы стал строить Чичагов, что нашелся бы опытный моряк, да заинтересовал бы Александра, так он ему все записи свои передаст.

– И что, нет таких? – Брехт, отлично знавший судьбу всех прочих экспедиций, считая даже пароход «Челюскин», не стал расстраивать заслуженного адмирала неутешительными предсказаниями. Помнил из прошлого попаданства, что впервые за одну навигацию Северный морской путь будет пройден экспедицией Отто Шмидта в 1932 году на ледокольном пароходе «Александр Сибиряков». Далеко еще.

– Правильно вы вопрос задали, ваша светлость…

– Да называйте просто Петром Христиановичем, сто раз же просил, – напомнил адмиралу Брехт.

– Христианович так Христианович. Вопрос говорю, правильный вы, ваша светлость, задали. Завтра поутру подходите снова, будет у меня в гостях немец один презанятный. Крузенштерн фамилия. Опять приехал к государю с прожектом своим о кругосветном плавании. Пообщаетесь. Может, помочь ему сможете?

– А сын ваш, Василий Яковлевич?

– Он в свите сейчас у Александра Павловича, император ему недавно совсем звание генерал-адъютанта присвоил, но на коронацию не поехал, приболел. Простыл сильно. Государь собирается создавать Комитет по образованию флота. Сейчас прожект сей Павел составляет. А что, вдвоем-то сподручнее будет Александра Павловича уговаривать.

– Обязательно подойду.

Иван Федорович Крузенштерн – человек и пароход, конечно, же никаким Иваном Федоровичем не был. Если уж на русский манер переводить, то был он Иоганном Фридриховичем, а если по чесноку, то Адамом Иоганном фон Крузенштерном. Но это опять с русским искажением фамилии. А так фамилия читалась, скорее, как Крусеншерн.

Ровесник Витгенштейна и такой же нищий. Жил на скудное жалованье капитан-лейтенанта и подумывал уволиться со службы, женившись на более-менее состоятельной немке и осесть в окрестностях Ревеля, купив там мызу. Был он пятым ребенком в семье и никакого наследства ему не светило.

Как всегда, Павел в карьере человека и парохода свою кляксу оставил. Крузенштерн проходил в Англии стажировку, а тут Павел с наглами поругался, и военным морякам, проходящим обучение в Англии, поступила команда вернуться на родину. Вернулся. И начал забрасывать все военно-морские ведомства и самого императора прожектом кругосветного путешествия и налаживанием торговли на Дальнем Востоке. Разузнал, что Российско-американская компания (РАК) может гораздо дороже сбывать добываемые меха в Китай. Очень они там нравились знати. И это несмотря на жару. Нравились и все. Только ни вице-президенту Адмиралтейств-коллегии Кулешову, ни президенту Коммерц-коллегии Соймонову прожект не понравился, а последний вообще воспретил капитан-лейтенанту лично хлопотать в Петербурге. Сиди, мол, в своем Ревеле и не бухти.

– А есть ли люди, здесь, в Петербурге, которые готовы вас поддержать при разговоре с государем? – Брехт, наверное, мог бы и один потянуть это плавание двух шлюпов, но, честно говоря, денег было жаль. Деньги надо в рост пускать, а не в прожекты вкладывать, которые кроме проблем России ничего не принесут. Нужно найти еще дураков, которые вместе с ним впрягутся. Ну, графа Шереметева можно раскрутить. Должен за Жемчугову, в качестве благодарности, пойти навстречу Витгенштейну и вложить денег малую толику. А если вложит столько, сколько на бал потратил, то это почти все затраты и покроет.

– Граф Николай Петрович Румянцев – один из директоров Государственного вспомогательного для дворянства банка, а также директор Департамента водных коммуникаций. Он готов поручиться перед императором и выделить от банка заем на подготовку экспедиции.

– Уже хорошо. Это всё?

– К сожалению.

– А Российско-американская компания? Баранов, Булдаков, зять Шелихова Резанов? Вы не пробовали поговорить с этими господами?

– Я не вхож в этот круг, – поскучнел капитан.

– А я вообще не знаком ни с одним.

Брехт задумался. Помочь осуществить это плавание на два года раньше? Зачем? Никакой разницы, туда-сюда два года. Разве что?.. Нет, не получится. А если?.. Ни в коем случае! А?.. А вот это попробуем.

– Я попытаюсь помочь вам, Иван Федорович. Давайте я совершу пару визитов, и встретимся здесь же через неделю. Вы где-то устроились в Петербурге?

– Я неделю назад женился. Отбываю завтра в Ревель назад, – обрадованный Крузенштерн снова сник.

– Ну да, молодая жена. Согласен. Нужно по возможности уделить ей больше времени, ведь вы будете в плавании не менее двух, а то и трех лет. Хорошо. Я отправлю вам письмо с нарочным, и если что-то будет вырисовываться, то вызову в Санкт-Петербург.

– Премного благодарен, ваша светлость, а можно поинтересоваться, зачем вам это? Что-то я в последнее время не верю в альтруизм.

– Забавно. Поговорка такая у одного моего друга была: «Увидел альтруиста – убей». Они всегда подведут и предадут. Чтобы человек что-то делал честно и хорошо, он должен быть заинтересован в результате своих действий. Я хочу получить денежную выгоду, вы – известность и возможность осуществить мечту. Разные у нас цели, а вот высшая цель одна.

– И какая же у нас высшая цель? – протянул руку, прощаясь, капитан.

– Перед отплытием скажу.

Событие пятьдесят пятое

Такая красота – сила… с этакою красотой можно мир перевернуть!

Ф. М. Достоевский. «Идиот», гл. VII

В юности еще Брехт прочитал книжку Дейла Карнеги «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей». Особо теперь из той толстенной книги ничего и не помнил. Про марки только. Банальщина. Наверное, эти мысли были открытием в тридцатых годах в США, но время на месте не стоит, из мыслей и откровений превратились поучения Карнеги в то, что все и так знают и применяют. А в России и без Дейла все всё о взятках знают. Не подмажешь – не поедешь. Подмазать – это силу трения уменьшить. Те люди, которых Брехт решил навестить, были купцами, и деньги он шел у них просить, и взятка деньгами была бы глупостью. Прикинул Петр Христианович, а что он может подарить купцам-миллионщикам, чтобы те его на три буквы не послали? У него полно всяких золотых ювелирных украшений в секретной комнате. И что? Там нет ничего такого, чего богатый человек не может купить. Думал, думал, дошел до завиральной идеи, что нужно уговорить Александра дать купцам ордена. Или свои – Дербентского ханства вручить? Хрень. Его позолоченные блямбы не оценят. И с чего это Александр будет по его указке или просьбе ордена выдавать, с какого перепугу?! А если и удастся сподвигнуть его на это, то всякие Резановы и Барановы будут к государю благодарность испытывать, а не к Брехту.

Решил тогда Петр Христианович все, что знает о Российско-американской компании, записать на бумажку. Может, лучший подарок для купцов этих – совет, как деньги приумножить? Вспомнил про форт Росс, которого еще нет, решил с него начать. Окунул перо в чернильницу и… кляксу поставил. Блин, а ведь хотел давно изобрести металлические перья.

Стоять! Бояться! Вот лучший подарок для купца! Ручка с золотым пером, украшенная камешком каким-нибудь блескучим. Или с железным лучше? Изобрести пружинную сталь? Нужно идти к ювелирам. Патент в Англии и Франции оформить? Нет. Россия в ближайшие годы сначала с одной страной поссорится, потом с другой, потом снова с одной. Внешнюю политику при Александре так штормить будет, что никакие патенты, выданные русским, работать не будут. Вместо патента нужно просто наладить производство, а потом механизировать его. Пресс изобрести. И тогда ручная выделка конкурентов не будет мешать. Не потянут. В крайнем случае при его деньгах можно демпинговать, разорить товарища Джеймса Перри и иже с ним. Плюс нужен бренд. На ручке должен быть знак, что это сделано в России, и этот знак должен быть равен знаку качества.

Для начала нужен просто ювелир. Хороший, но не сильно богатый. И как его найти, объявление дать в газету? Нет, он же знаком с придворным медальером и автором неудачного коронационного рубля Александра товарищем Карлом Александровичем Леберехтом. С этим интересным немцем его Мария Федоровна познакомила. Интересен он тем, что вообще рисовать не умеет. Только копировать и резать по металлу и твердым камням. У императрицы он числится учителем. Скорее всего, именно благодаря ей он и получил в 1794 году от Петербургской Академии художеств звание академика, а по принятии им в 1799 году русского подданства назначение главным медальером Санкт-Петербургского Монетного двора. Академиком стал, даже преподавать в Академии художеств начал, в Италию был отправлен, постигать живопись, а рисовать так и не научился, но тем не менее он продолжает резать штемпеля для медалей и рублей, но лишь по рисункам, доставляемым заказчиками.

Сам Карл Александрович для задуманного Брехтом не годился, но он же преподает в Академии и у него есть ученики. Подскажет перспективного паренька.

Карл Александрович Леберехт нашелся у себя дома на Мойке. Брехт, когда договаривался с ним о выпуске дополнительно нескольких десятков коронационных рублей, дома у придворного медальера был, туда сразу и направился, как только план получения денег с купцов по полочкам разложил. Леберехт похож на государя. Внешне. Только в зрелые годы. Большие бакенбарды, высокий лоб, переходящий в лысину, которую немец пытается кудряшками скрыть. Кудряшки седые уже.

Князя фон Витгенштейна академик встретил радушно. Земляки же. Разговаривали на немецком, по которому Карл Александрович скучал. Жалко, что ли? Почему не уважить полезного человека.

– Ученика способного? – придворный медальер взлохматил кудри на висках. На Эйнштейна стал немного похож, всю красоту растрепал. Просто седые космы получились.

– Да, и не шибко богатого. Но умного.

– Хм, умные самому нужны. – Немец, блин, жадина-говядина.

– Первую его поделку вам презентую, дорогой Карл Александрович. Не пожалеете, – это еще и огромной рекламой среди учеников Академии художеств послужит.

– Ну что ж, через полчаса ко мне придет тот, кто вам нужен. Это Вольдемар Алексеев. Очень способный молодой человек. В свои семнадцать лет уже меня в искусстве резки по металлу превзошел. Сегодня должен задание принести – проект медали новой на коронацию Александр Павловича.

Подождали. Петр Христианович пока попросил показать, над чем сейчас уважаемый академик трудится.

– Оба на гевюр цузамен! – наткнулся Брехт почти сразу на интересную картинку. – Что это?

– А это один из вариантов коронационного рубля. Мне не понравился, – пренебрежительно махнул рукой Леберехт.

– А штемпель делали? Или как эта хрень у вас называется?

– Даже выпустили несколько штук на временном Монетном дворе в здании Ассигнационного банка на Садовой улице.

– Разве не в Петропавловской крепости монеты штампуют?

– Пока нет. Ремонт там идет. А на Садовой пока работают на оборудовании, изготовленном в России, – и паровые машины, и станки. Все сами здешние умельцы сделали.

Об этом стоит подумать, сделал себе пометку Петр Христианович.

– Карл Александрович, а можно мне такие монеты заказать?

– Только с разрешения государя.

– Попробую добиться разрешения.

На монете был изображен нормальный и вполне фотогеничный Александр в мундире полковника Преображенского полка. Красивая монета. Если расплачиваться ею в Дербенте и прочих ханствах Кавказа и Закавказья, то такие монеты будут гораздо дороже любых других, имеющих там хождение, даже при равном весе серебра. Красота мир не только спасет, но и купит.

Брехт, когда в будущем монеты собирал, про этот рубль слышал, и фотографии видел, но только фотографии, а еще название. «Воротником» специалисты называли. Один из самых дорогих пробников за триста тысяч швейцарских франков на аукционе ушел.

– А вот и ученик пожаловал, – услышав стук, резво устремился открывать дверь академик.

Глава 21

Событие пятьдесят шестое

Человек с ясной целью будет продвигаться даже по самой тяжкой дороге. Человек безо всякой цели не продвинется и по самой гладкой дороге.

Томас Карлейль

Н-да. Это не Лаврентий Палыч, лучший менеджер двадцатого столетия. Это просто пацан. Брехт порасспрашивал Вольдемара Алексеева о его умениях, вместе кофейку попили с конфетами у академика.

Что можно сказать? А сказать можно, что у парня, наверное, золотые руки, и он подойдет Брехту в качестве специалиста по изготовлению пуансона и матрицы для пресса по выделке стальных перьев. И подойдет, чтобы срочно десяток перьев для купцов изготовить вручную из золота. И в то же время он совершенно не подходит для места управляющего компанией, которая завалит Европу стальными перьями. Тут другие таланты нужны. С Володькой Петр Христианович договорился, что он завтра зайдет к нему в гости и принесет эскизы штучки одной, которую нужно будет из золота изготовить. Золото и камешки Брехт с собой принесет. Как и кусок красного дерева. Есть ведь у него приклады оставленных Демидовым ружей. Потом найдет специалиста, заменит на орех. Сейчас не время мелочиться, нужно изготовить несколько ручек, как можно быстрее.

Попрощавшись с медальерами, Петр Христианович поспешил на бывшую квартиру братьев Чарторыйских. Нужно было найти в кладовке подходящую золотую штуковину с несколькими небольшими драгоценными камнями из золота и нужно нарисовать эскиз пера. В детстве писал такими и потом, в тридцатые годы, в армии, когда служил, нет-нет да приходилось писать, должен вспомнить, как выглядят.

Нарисовал. Что-то не так, кургузо как-то смотрелось. Нарисовал второй эскиз с более широким плечом. И понял, что не так, перо в будущем имело центральное отверстие, которое не только собирало дополнительное количество чернил из чернильницы, но, главное, повышало гибкость зубцов конца пера и прочность всей конструкции, препятствуя облому зубца при сильном нажатии пера на бумагу. Посидел Петр Христианович с закрытыми глазами и после этого. Все одно немного не так было… Взял и перенес центральное отверстие ближе к переднему концу пера, и рифление сделал на кончике. А что, вполне себе. Похоже.

В качестве материала для перьев выбрал золотой портсигар, рубинами украшенный. Красное дерево и рубин вполне сочетаются.

Закончив с этой работой и на автомате проглотив чего-то, приготовленное кухаркой, Петр Христианович ушел в кабинет, сел у печи и задумался. Где в Петербурге можно взять менеджера, который с нуля организует производство стальных перьев? Стоять. Бояться. А что вообще для этого нужно? Нужен пресс. И молот. Здесь, в Петербурге, где нет водяных колес? Значит, привод нужен, как и на монетном дворе от паровой машины. Машину ему скоро из Англии привезут. Правда, он ее хотел отдать изучать Черепанову-старшему, чтобы тот быстрее и лучше паровоз сделал. Но может, одно другому не мешает. Пусть изучает, а заодно обслуживает сей агрегат. Выходит, нужно кроме менеджера найти Черепанова и выкупить его у хозяина. Он ведь крепостной. Взял Петр Христианович карандаш недоделанный и строчку на листке написал под номером один – найти Черепанова. Он сейчас где-то рядом с Петербургом изучает английские паровые машины. Наверное, не сложно найти, не так много паровых машин в Петербурге и его окрестностях.

Вторым пунктом написал – помещение, но тут же вычеркнул. На часовом заводе в Литовском замке все одно нужен будет тоже паровик, так что просто эти два производства нужно будет объединить.

Третьим пунктом шло железо. Брехт все-таки металлург по образованию, хоть и цветник, но как делать пружинную сталь, представляет. Сначала нагрев до восьми сотен градусов и закалка, потом снова нагрев до пятисот и отпуск. Ничего сложного. Ну, если термопара есть. Нету. Тоже не страшно. Он примерно помнит таблицу свечения металла в зависимости от температуры. Ему нужно, чтобы свет не перешел в оранжевый, оставаясь светло-красным или светло-вишнево-красным. Это для закалки, и темно-коричневый – для отпуска.

Только это не все, желательно легирование, не такое, как для нержавеек, но все же. Шведское железо, природой легированное никелем, как раз подойдет, желательно бы добавить марганца, но где же его взять? Попробовать можно и на простом шведском железе. А для начала просто купить в оружейном магазине обычное шведское ружье. Там хороший металл идет на стволы.

Н-да, только начал прогрессорствовать, как одна задумка сразу другую притянула. На каретах сейчас в большинстве ременная рессора. И только на царских экипажах Петр Христианович видел металлическую стоячую рессору. Выходит, лежачие рессоры еще не изобретены. А ведь там ничего сложного. В будущем, и, наверное, не очень далеком, такие рессоры будут изготавливать из закаленных полос стали заданной дугообразной формы. И делать будут эту рессору наборной под известную грузоподъемность экипажа из соответствующего количества полос. Заметочку поставить надо, но сейчас не до рессор. Нужно сначала запустить производство перьев.

Вот и последний пункт. Это – менеджер. Стоп. А на чем сейчас работают паровые машины? На дровах? На угле? Где берут уголь и почему его не продают населению? Продают дрова. Что сейчас с Донбассом? Юзовка? Есть уже?

Если и есть, то не простое это мероприятие: тараканить уголь с Донбасса сюда, в Петербург. Здесь есть горючий сланец и торф. Так себе топливо для паровых машин. Нефть возить из Чечни? Еще дальше, да и на чем, на телегах? Не смешно. По Волге до Рыбинска. А потом? Нет. Это не вариант. Только морем. Опять же нужны емкости. Тогда все же Донбасс и уголь. Северский Донец впадает в Дон, и вверх по Дону на барже, с бурлаками до Брянска, наверное. А потом до Двины и Риги, а дальше опять морем. Нет. Опять легче вокруг Европы. Ну да. Война же сплошная тотальная впереди. Англия с Францией на дороге. Не пойдет.

Ну, тогда придется пойти другим путем и перенести производство перьев в Лисичанск. Перья возить проще, чем уголь. Там и железо уже должны выплавлять. А легирование? Тьфу. Как жить без железных дорог?! Никак не получится прогрессорством заняться. Получается, проще в Петербурге все же перья делать и шведское железо сюда возить. А уголь? Уголь покупать древесный.

И нужен управляющий. Немец? Англичанин? Немец все же.

Что в итоге? В итоге нужно искать Ефима Черепанова и ушлого немца с техническим образованием.

Событие пятьдесят седьмое

Алкоголь убивает любые микроорганизмы, вплоть до мелких личностей.

Е. Ермолова

Кто ищет, тот обрящет. В Евангелие по Матфею, конечно, красивее: «Просите, и дастся вам: ищите, и обрящете: толцыте, и отверзется вам: всяк бо просяй приемлет, и ищяй обретает, и толкущему отверзется». Брехт хоть и безбожник, и латинянин проклятый, именно так на следующее утро и поступил. Нужно найти Черепанова? Нет, письмо Демидову на деревню дедушке в Италию он написал. Черт его знает, где Демидов с женою именно сейчас, он же путешествует там по европам, не сидит на месте. Но написал. Рано или поздно найдет. Написал и управляющему на Урал. Тоже не быстро туда-сюда ходить будет. Где Петербург и где Тагил? Да и что управляющий сделает? Он не сможет продать Черепанова. Это не его собственность. Он ему только работу вправе поручить.

Для начала Ефима этого найти надо. Слышал в музее в Екатеринбурге, что несколько лет Черепанов-старший провел именно в это время на железоделательном заводе в окрестностях Санкт-Петербурга. Как найти этот завод? Кто лучше всего знает про заводы? Конечно, банкиры. Туда и пошел с утра. В Государственный ассигнационный банк пошел. Банк находился на Садовой улице недалеко от моста через Мойку. Три этажа, и видно, что строил архитектор, а не прораб СМУ № 8. Если что, то фамилия его Кваренги. Брехта как большого начальника проводили к помощнику директора банка, надворному советнику Павлу Васильевичу Сизову.

– Железоделательный завод в окрестностях Петербурга? Так вы не директора нашего бывшего ищете? – поправил орден на шее банкир.

– С этого момента поподробнее.

– Мятлев Петр Васильевич при Павле Петровиче управлял нашим банком. Но теперь отправлен государем в отставку.

– А завод-то тут при чем? – прервал мхатовскую паузу Витгенштейн.

– Ох, простите, ваша светлость. Не с того начал. В 1795 году Мятлев заключил выгодный брак, взяв в жены графиню Прасковью Ивановну Салтыкову, старшую дочь фельдмаршала Ивана Петровича.

– И?.. – Что за люди? Клещами все из них изымай. Не экономят время ни свое, ни чужое.

– Завод в сорока примерно верстах на север от Петербурга, принадлежит Салтыковой Дарье Петровне, урожденной Нарышкиной. Но они в Москве, а заводом управляющий занимается, но Мятлев частенько там бывает. Готовится принять наследство.

– Как называется город или поселок? Что там?

– Не скажу, ваша светлость. Это вам к директору нашему бывшему.

– И где он?

– В опале он у государя. Безвылазно дома сидит во дворце на Галерной улице. Любой покажет.

– А из-за чего опала у господина Мятлева?

– Не знаю-с, только слышал из разговора, что император Александр Павлович относится к нему столь неблагосклонно, что назвал в числе тех придворных екатерининского царствования, которых не желал бы иметь даже лакеями, – снизил голос до шепота заместитель директора банка.

– Спасибо. Должник я ваш, Павел Васильевич. До свидания. Выручили. Не знал, как к этому делу подойти.

– Чем могу-с.

Проехал на извозчике Петр Христианович до дворца на углу Галерной улицы. Твою же налево! Как это семейство могло нажить такие деньжищи? За что Павел привечал этого человека? Или он на самом деле финансовый гений? Директор Ассигнационного банка, это если на будущие должности перевести, то глава Центробанка. Человек, который отвечает за печатание денег, за эмиссию.

На входе в парк стояли лакеи в золотой парче, на входе во дворец – двое. Дорога гранитными шлифованными плитами выложена. По краям брусчатка интересная сделана, такое впечатление, что в бетон камни укладывали. Неужели производство цемента уже освоено? Сам дворец покрашен в красивый желтый цвет. Шикарно живет бывший банкир.

– Тайный советник Мятлев Петр Васильевич дома? – подошел Брехт к ливрейным лакеям.

Те даже не поклонились толком, так, головами мотнули. Непонятно, то ли это поклон, то ли приглашение проваливать. Даже рычать на них Брехт не стал. Ему погладили выстиранный старый его гусарский мундир, и когда Петр Христианович в него залез, то понял, что в этом идти к Мятлеву нельзя. Все выцвело и обремкалось. Нищеброд. Хоть и генерал. Встречают по одежке, а с такой одежкой проводят на три буквы. Пришлось опять надевать золотую черкеску и папаху, смешно бы смотрелся в черкеске и треуголке генеральской с белой опушкой. Клоун.

– Доложи, дорогой, что его хочет видеть генерал-лейтенант князь фон Витгенштейн.

А не дрогнули лица. Подумаешь, немчик. Там полно нищих князей и герцогов, у которых по триста человек всех подданных. Те же Голштинские герцоги.

Вернулся халдей в золотых одеяниях минут через пять и молча дверь раскрыл. Проводил на второй этаж, где в барском халате обломовском и встретил его опальный банкир.

– Петр Васильевич, разрешите представиться? Я – Петр Христианович фон Витгенштейн. Шеф Мариупольского гусарского полка и по совместительству хан Дербента.

– Угу. – Человек был с похмелья. Выхлоп стоял, да еще и не благородный коньячный, а сивушно-чесночный. Не вовремя.

– Я вас не задержу, Петр Васильевич…

– Шампанское будете, князь? – собрал в кучку глаза Мятлев.

– Чего же не выпить с хорошим человеком? Пост закончился, сухоедения нет. Опять же доктора говорят, что в малых дозах шампанское полезно в любых количествах.

– Тогда прошу за мной, – не понял шутки юмора хозяин, да и немудрено, с раскалывающейся, должно быть, головой. Какой уж тут юмор.

Петр Васильевич был небольшого росточка, пухленький такой человечек с красным лицом, обрамленным волосами бесцветными, под парик закрученными. Но это не сейчас, сейчас неровными паклями все это на голове топорщилось. Кабинет находился через три комнаты, прошли по анфиладе из этих комнат. Больше всего они напоминали детскую библиотеку в Краснотурьинске, где Брехт детство провел. Сплошные стеллажи с тысячами книг разного формата и толщины, и указатели картонные с буквами алфавита, вычурно нарисованными.

– Как вам моя вифлиофика? – плюхнулся в огромное кресло у печи изразцовой Мятлев.

– Впечатляет. – Вифлиотека – это так сейчас библиотеки называют. – Сами не пописываете стихов или прозы?

Пришел очередной ливрейный, катя перед собой столик с фужерами и ведерком со льдом, из которого торчала бутылка шампанского. Еще вазочка с виноградом и яблоками стояла на столике и миска большая с красной икрой, рядом черный хлеб порезан. Гурман.

Вздрогнули. Кислятина. Шампанское не просто сухое, его еще потом уксусом разбавили. Когда успели? Пробку лакей при них в высоченный, картинами украшенный, в потолок запустил. Нужно наладить в Крыму производство полусладкого шампанского. Фурор произведет.

– Хочу… Знаете, Петр… Ик… Кисти… ик. Хочу книгу, как про Робинзона английского… ик… написать.

Эх, не получится разговора, два фужера шампанского да на старые дрожжи. Пора срочно просьбу озвучить, а то в потом с пьяным в стельку не договориться.

– Я, знаете, зачем к вам зашел, Петр Васильевич? Говорят, у вашего семейства завод железоделательный есть, где-то тут недалеко. Хотелось посмотреть, как железо выделывают. – Чуть не сказал «выплавляют». Плавить сталь еще не научились толком. Температуры не хватает. Даже, вот, скоро пудлингование изобретут, но и там только до тестообразного состояния смогут железо довести. Когда раньше фильмы исторические смотрел Брехт, то всегда поражался, когда показывают, как мечи в форму заливают, а потом проковывают. Какие мечи? Даже в начале девятнадцатого века, когда мечи уже никому не нужны, получить сталь, которую можно залить в форму, нужно ну очень постараться.

– Завод? А, так это вам к жене моей, Прасковье Ивановне. Это матери ее завод, в местечке Рай… вола.

– Рай? Где это? – Петр специально карту от англичанина доставшуюся принялся вытаскивать.

– Райвола, – послышался голосок нежный из-за уха.

Брехт обернулся. В черном строгом, закрывающем горло, платье бархатном позади стояла высокая красивая молодая женщина. Траур, что ли?

– У вас траур? Позвольте высказать соболезнование.

– А, это? – залилась колокольчиками женщина. – Это я репетирую роль Офелии. Смотрю, некому нас представить, – указала подбородком Брехту за спину.

Петр Христианович встал, посмотрел на заснувшего банкира бывшего и щелкнул каблуками:

– Петр Христианович фон Витгенштейн-Дербентский. Хан Дербентского ханства. И самодур страшный. Деспот восточный.

– Я слышала о вас, князь. Меня зовут Прасковья Ивановна, урожденная графиня Салтыкова. Железоделательный завод находится в селении Райвола. Он в собственности моей матери Дарьи Петровны. А что там вас заинтересовало, князь? Оружия завод не производит. Весь металл продается в Англию.

– Хочу посмотреть, как производится железо. Небольшую фабрику хочу открыть по… переработке железа. Кузнечное производство. Хотелось бы посмотреть вживую, как это делается.

– А поехали! При одном условии, вы для меня стихотворение напишете, не хуже, чем ваше «Я помню чудное мгновение». Весь Петербург его друг у друга переписывает. Божественная вещь.

Не хуже?! А что такие есть?

– Для чего вам, Прасковья Ивановна?

– Люблю я в домашних представлениях участвовать. По моей просьбе Карамзин Николай Михайлович сочинил водевиль «Только для Марфина». Это имение наше под Москвой, там у нас тоже театр свой был.

– Я не Карамзин, конечно. Куда мне. Солдафон и деспот… Прасковья Ивановна, а басня не подойдет? Вы ее сможете с выражением, в лицах, прочесть публике.

– Ура! Здорово! Обязательно басню, Петр Христианович! Подождите меня, я быстро соберусь. Погода наладилась. В удовольствие будет прокатиться.

Чего одного Пушкина грабить, и по Крылову нужно пройтись. Не для себя же. Для дела.

Глава 22

Событие пятьдесят восьмое

До научной революции большинство человеческих культур не знали культа прогресса. Золотой век они помещали в прошлом.

Юваль Ной Харари

Прасковья Ивановна – странная тетка. В экипаже сначала чирикала про свои спектакли и хвасталась, что даже на сцене Эрмитажного театра выступала, а потом вдруг замолчала и через секунду уже похрапывала, в прямом смысле этого слова. Не как шоферюга пьяный, но вполне ощутимо, с присвистом. Не в этом странность. Она сказала Брехту, что ехать до завода в этой Райволе не далеко. А они ехали уже часа два, и конца этому путешествию видно не было. Ехали среди леса. Если примерно со скоростью десять-пятнадцать километров в час четверка лошадей мчит, то уже чуть не тридцать километров отмахали.

Деревня с заводом на берегу реки показалась неожиданно, только по лесу ехали и вдруг бах – и все в черном дыму, звоне молотов и уханье паровика.

– О, я же говорила, что близко тут, уже и доехали, – пробудилась Мятлева.

Ну, теперь понятно, если всю дорогу спать, то и правда – быстро и близко.

Н-да, это не современный завод с высокими цехами и огромными окнами. Это песец, если одним словом. Землянка большая. Над землей только несколько рядов кирпича, а потом сразу крыша. Сейчас почти все здания такие. Так и стен почти нет, все под самую крышу, за редкими перерывами засыпано шлаком. Утеплились. Отапливать кроме дров нечем, а они дороги. В дальнем углу завода дымили две домницы. Именно не домны, а домницы. Руда болотная и железо получали прямым способом, без выработки чугуна. А что, хорошо – ни мартены не нужны, ни пудлингование даже. Железо, правда, низкосортное получается, все шлаками засорено. Именно этим, то есть удалением шлака из криц, и занималась английская паровая машина, присобаченная сложной ременной передачей к молоту.

Брехт, прикинув время и добавив два с лишним часа на обратную дорогу, не стал откладывать поиски будущего паровозостроителя. Около паровика, свистящего паром и чихающего дымом, крутился невысокий паренек с кудлатой бородкой, к нему Брехт и подошел с вопросом.

– Эй, парень, не знаешь, как мне Ефима Черепанова найти?

Товарищ бросил тянуть за непонятную цепочку и уставился в небо. Соображал, должно быть, где этого Черепанова найти.

– А зачем он нужон, вашество?

– Нужон и нужон. Где найти?

– Туточки, – и опять за свою цепочку тянуть принялся. Чего делает? Это что, такая регулировка мощности?

Бах. Бах. Заработал рядом молот. Искры посыпались, жаром пахнуло от красных криц. Брехт огляделся. Черепанову двадцать с чем-то сейчас. Примерно одного возраста с этим кудлатым дроздобородом. Разве вон тот помощник молотобойца, что крицы ворочает.

– Тот, что ли? – Брехт подергал Брехт паренька за рукав, указывая на молотобойца.

– Я – Ефим Черепанов.

– Это хорошо. Слушай, Ефим, мне переговорить с тобой нужно. Ты не можешь кому другому это дергание доверить? – кричать приходилось, все стучит, пыхтит и ухает.

– Не, сейчас ковка идет. Через полчаса освобожусь.

Брехт уже хотел начать права качать, князь он или не князь, но передумал. Пошел смотреть готовую продукцию. Небольшие прямоугольные в окалине и следах побежалости слиточки лежали вдоль стены. Хозяйка, а точнее дочь хозяйки, с Брехтом на территорию не пошла, осталась в кирпичном небольшом строении, что тут заводоуправлением является, за Брехтом по пятам ходил молодой паренек, по-русски не разговаривающий. Финн. Хотел спросить, можно ли на пробу парочку взять, может, и не нужно шведское железо, из этого перья получатся. Хотя, если его из болотной руды делают, то вряд ли оно чем легировано. Но на всякий случай парочку прихватил, не откажет Прасковья Ивановна за басню. Басню, кстати, всю дорогу вспоминал. В школе учил «Ворону и Лисицу», но ее нельзя, почти полностью подарил Хвостову, а вот Ванька – приемный сын, в Спасске-Дальнем целый день бубнил, заучивая «Стрекозу и Муравья», выучил ли ее Ванька, Брехт не помнил, а он в тот день болел, простыл немного и сидел дома, так за целый день бубнения сына выучил сам. Всю дорогу вспоминал. Может, и переврал несколько слов, но вполне себе получилось. «Попрыгунья Стрекоза лето целое пропела… На желудок петь голодный…».

В управлении слышался заливистый смех Прасковьи Ивановны.

Два немца развлекали хозяйку, рассказывая, как ходили в лес и заблудились. Смешного было мало, разве акцент у одного из этих товарищей.

– Прасковья Ивановна, можно я эти два слиточка заберу? – показал ей Петр Христианович свою добычу. – И дайте мне листок бумаги с карандашом, я по дороге басню вам сочинил.

– Петер?!

Брехт головой дернул, вроде на брудершафт не пили, но оказалось, что это она одному из управляющих команду дала.

Мигом появился лист бумаги и гусиное перо с чернильницей.

– Карандаш? – Народ рожу непонимающую скорчил. – Плюмбум. Свинец. – Показал, как пишут. Опять руками разводят. Пришлось писать пером. Клякс понаделал.

– Ой, прелесть какая! – бросилась его обнимать, целовать взасос Мятлева, когда Брехт написанное прочел. – Петр Христианович, вы лучший пиит в России, да и в мире всем, – и еще раз облобызала. А если ей «Парус» прочитать, она и не на такое пойдет?

В это время постучали. Пришел Черепанов. Молодой совсем. Может, он еще не тот Черепанов, ни опыта, ни знаний. А что, есть другой? Опять из Неметчины или Англии везти человека?

Брехт вывел парня на улицу и рассказал, что он от него хочет. Ефим шапку снял и репу стал почесывать.

– Томас Пайркер, комиссар Московской торговой компании, обещал мне вскорости привезти новую паровую машину англа Ричарда Тревитика. Он улучшил паровую машину Джеймса Уатта. Она работает на пару высокого давления, – добил парня Петр Христианович.

– Не, вы не подумайте, ваша светлость, я согласный, но ведь я в крепости, как и отец с матушкой, и брат Афанасий. Не властен над собой. Отправлен сюда опыт перенимать работы с паровиками.

– Я договорюсь с Демидовым. Он мой друг. Думаю, он мне тебя продаст или подарит, да всю семью твою выкуплю, если что. Письмо я ему написал и управляющему вашему.

– Так это вы говорите, ваша светлость. А ну как не удастся вам с барином договориться – в беглые запишут.

Твою же налево!

– Я, кроме того, с императором переговорю. Уж он тебя в обиду не даст. Главное, ты-то сам хочешь новое производство наладить?

– На новой машине паровой поработать? Кто бы отказался?

На самом деле?!! В стране нужно десять человек год разыскивать, кто бы согласился.

Событие пятьдесят девятое

Когда человек влюбляется, то начинает с того, что обманывает себя самого, а кончает тем, что обманывает других.

Оскар Уайльд

Получив согласие Черепанова, Брехт вернулся в управление, где барыня чаевничала, и спросил всех: и ее, и немцев – что нужно сделать, чтобы этого парня забрать с собой в Петербург?

– Да забирайте, – махнула рукой Прасковья Ивановна.

Петр Христианович объяснил ситуацию с Демидовым и управляющим завода в Тагиле, и повернулся к немцам.

– Жьялько. Карош мастир. Ошень карош. Зер гут, – начал качать головой тот самый Петер.

– А ну, цыть. Сказано забирайте, дорогой Петр Христианович, так забирайте, а если кто-то чего вякнет, то я им яйца пооткручиваю! – Чуть не этими словами, но по смыслу точно. И глазами сверкнула дочь хозяйки.

– Ваше сиятельство, мы не против, – пошел на попятную второй немец, у которого с русским получше было.

– Собираемся, Прасковья Ивановна, нам до темноты до города добраться нужно, – постучал по часам Брехт. – Уже почти два часа дня, а ведь обратно дорога не ближе, чем сюда.

– Сейчас, только чай допью, уж больно печенье вкусное жена у Петера готовит.

Брехт вышел, сказал Ефиму, чтобы он завтра собирался, получал расчет или чего тут ему получить нужно, и отдал написанный на бумажке адрес, который можно показать будочнику в Петербурге, если заблудится. И тут вспомнил, что ему управляющий нужен. Может, этот Петер молодой подойдет. Выучит русский.

– Не, ваша светлость, не подойдет он для такой работы. Ему махины не подвластны, он только людей может на порку отправлять. Вам вон тот паренек нужон. Это финн. Он в Стокгольме университет окончил. Очень грамотный человек.

– Так он русского не знает, да и молод, – не оценил конопатого финна Брехт.

– Каспер Киви отлично знает русский, но скрывает. Так узнаешь гораздо больше и о себе, и о людях. Он хитрый и умный. А еще он даже лучше меня в махинах разбирается.

– Вот как. Хитрый. Ну, пойдем, поговорим с ним.

Поговорили. Деньги. Двести пятьдесят рублей в год. Разве это деньги.

– Пятьсот. Завтра приезжай вместе с Ефимом. Женат?

– Я есть свообоодный.

– Женим. Завтра. Я после обеда дома буду.

– Я есть не хоотетть женьца.

– Завтра приезжайте. Все, мужики, прощевайте. Вон, Прасковья Ивановна уже руками машет.

На обратной дороге Мятлева не спала. Она переспала. Чуть не сразу набросилась на Петра Христиановича с поцелуями… переросшими в крепкую дружбу… телами. Так себе удовольствие. В неудобной трясущейся на неровностях дороги карете.

Когда порыв улегся, Брехт вспомнил, что одно главное дело в Петербурге у него пока не сдвинулось ни на сантиметр. Денег для организации кругосветного путешествия Крузенштерна не нашел пока.

– Прасковья Ивановна, ко мне тут капитан один обратился, прожект предложил организации кругосветного плавания на русских кораблях с русским экипажем. Они там острова всякие откроют, не хотите, чтобы один остров назвали в вашу честь?

– Денег надо? – поправляя подол платья, поинтересовалась Прасковья. А как уменьшительно-ласкательная форма этого имени будет? Праскуня, Куня, Параша, Паша?

– Можно я буду звать тебя Паша? – Улыбку получил. – Да хочу у богатых купцов денег попросить, Паша.

– Много? – И притянула, снова чмокнула в губы.

– Кхм. Много.

– Пятьдесят тысяч дам. И с отцом поговорю, он еще пятьдесят даст, а то и сто. Петер, мне нужен от тебя сын. Высокий, красивый и умный. И водевиль напиши. Для меня, хороший, чтобы его в Эрмитажном театре играть можно было.

– По рукам. С мальчиком можно и сейчас попробовать. Еще больше часа ехать. – Нет, не за деньги. Просто скучно ехать. Да и жить.

– О, Петер, я в тебе не ошиблась. Ты гениальный пиит.

– Я есть Грут.

Событие шестидесятое

Чувство спешки обязательно должно быть, без него вообще ничего сделать нельзя. Если нет ощущения «либо сейчас, либо никогда», то, скорее всего, вы будете не первые. И даже не вторые.

Илья Валентинович Сегалович

Хотел с утра Петр Христианович одной хотелкой заняться. Думал, пройти или, точнее, проехать по всем оружейным магазинам Петербурга и скупить все штуцера, да заодно договориться с хозяевами магазинов или приказчиками, чтобы привезли побольше в ближайшее время с разных стран винтовальных ружей, и желательно не только короткоствольных штуцеров, но если попадется, то и длинноствольных. Вышел, а на улице дождь моросит, и побоялся намочить оружие, заржавеет потом. Лучше на день отложить покупку, чем потом два дня драить, ржавчину устраняя.

Дел и кроме оружия хватало. Раз уж решил отправить Крузенштерна с Лисянским на пару лет раньше в кругосветку, то нужно на все возможные кнопки нажать. Следующей кнопкой, пока перья и ручки не готовы, был товарищ Румянцев. Он же – граф Николай Петрович Румянцев – один из директоров Государственного вспомогательного для дворянства банка, а также директор Департамента водных коммуникаций. Главное же занятие графа на сегодня, насколько понял Брехт, расспросив адмирала Чичагова, – это строительство Мариинской водной системы. Или проще – водного пути, соединяющего бассейн Волги с Балтийским морем, пролегающего от Рыбинска до Петербургского морского порта через приладожские каналы. А это, по словам старого адмирала, больше тысячи верст.

– Банк, что ли, строит? – не понял Петр Христианович.

– Банк? А, нет, Николай Петрович государем по весне еще назначен директором Департамента водных коммуникаций. Большой труд ему поручен – Волгу с Невой соединить.

Граф Румянцев был сыном того Румянцева, который Задунайский. Про того все знают, но и этот в истории отметился. Он будет канцлером империи лет двадцать. По существу, рулить курсом Российской империи будет почти все царствование Александра.

Встретились, можно сказать, на пороге. Румянцев, одетый в парадный кафтан с голубой Андреевской лентой через плечо, собирался в Зимний дворец на доклад к Александру. Как раз про Мариинскую водную систему спешил доложить, об успехах.

Как-то давно, в первой еще жизни, Брехт читал про Беломоро-Балтийский канал, и там было упоминание и про Мариинскую водную систему. Канал использовал приличный кусок пути, созданной еще при Александре системы каналов. Но не это удивило тогда, а время, необходимое кораблю, чтобы преодолеть путь из Астрахани до Невы. От четырех до пяти месяцев. То есть весной вышел из Астрахани и к поздней осени приплывешь к Петербургу. А потом зима. Выходит, за навигацию можно сделать только один рейс. И потом все эти суда где-то должны зимовать. И суда должны быть плоскодонные. Даже вспомнил, что этот тип судов «расшивами» назывался. Довольно большое парусное судно, способное перевезти около десяти тысяч пудов груза или сто шестьдесят тонн. Страшно долго и дорого. Оно себя даже окупить толком не сможет. Велика Россия.

Один из главных недостатков этого водного пути, насколько сейчас вспомнил Брехт – это то, что трасса проходила по безлюдным и малообжитым, заболоченным районам. Все время возникали сложности с тем, чтобы в достаточном количестве найти людей и лошадей для тяги судов и обслуживания судоходства. Бурлаки нужны не только на Волге, но и севернее Рыбинска.

В Астрахани Брехт в порт съездил, на верфь сходил, решил же себе флот построить. Сразу несколько этих «расшив» строили. Поинтересовался у управляющего, сколько это удовольствие стоит.

– От восьмисот до тысячи рублей серебром, – охотно пояснил корабел. Русский. Не только англичане и голландцы, оказывается, умеют суда строить.

– Мне пяток. – Больше лишних денег с собой не было.

– Ох, вашество. На пять лет вперед все расписано.

– И где узкое место? Лес, количество плотников?

– И лес, и плотники. Везде узко.

– Ладно. Порешаем. Тем не менее держи задаток и премию людям, получится быстрее, и о тебе не забуду.

Управляющий деньги взял неохотно, вздыхая. Не врал, должно быть, про проблемы.

Граф Румянцев с князем фон Витгенштейном был знаком. Стоял за спиной Александра, когда Брехт с поляками предлагал разобраться и организовывал лечение Елены Павловны.

– Петр Христианович, у вас что-то срочное? Мне через час во дворце нужно быть. Быстро уложитесь?

– Нет. Долгий и серьезный разговор, – честно признался Петр Христианович.

– Тогда лучше после обеда часов в пять сюда подъезжайте. – Румянцев с ноги на ногу стал переминаться, то ли правда спешил, то ли энурез.

– Договорились.

Интересно, когда Брехт в двадцать первом веке читал романы про попаданцев в прошлое, то во всех было написано, что скука тут и время медленно течет, и люди тормознутые, хрен раскачаешь. Наверное, это писатели про себя писали. Полежал на диване, посмотрел телевизор, напечатал страничку. А тут, бамс, и нет телевизора с интернетом. Чем заняться? Скучно! Ага, он вот ничего не успевал, вечно бегом. И люди вокруг многие носятся как угорелые, хрен застанешь дома.

И чем бы скуку развеять до пяти вечера? В обед, по его времени, в двенадцать часов, подъедут Черепанов и финский инженер с прикольными именем и фамилией – Каспер Киви. Киви – это по-фински камень.

Одно дело было. Всякий попаданец должен команду себе сформировать. А у него нет пока. Пора. Помочь ему может в этом один персонаж с лошадиной фамилией. Конечно, Овсов. Все четко по Чехову.

Глава 23

Событие шестьдесят первое

Стоматолог смотрит на человека сквозь зубы.

Со стоматологом не позубоскалишь.

Зубов много не бывает.

На перекрестке любых улиц стоит дощатая серая будка с полосками белыми. Или лучше сказать с ромбиками? Трапециями? Красота, в общем. И рядом с будкой стоит будочник. Форма у будочников полувоенная. Это так называемая «сермяжная броня» – казакин серого солдатского сукна с красным воротником, на голове шапка наподобие кивера, но без пера и пониже. Позже заменят на кожаную каску с навершием, кончавшимся не острием, как на касках военнослужащих, а круглым шаром. Вооружались эти господа алебардой, многие носили с собой веревку (бечеву) для связывания правонарушителей.

Будочник – это предшественник городового. Товарищ при будке должен был следить за порядком и чистотой на улице. Более того, он должен был следить за всем, знать, кто живет в каждом доме, и прочее и прочее. Каждый прохожий мог получить от него сведения обо всем, что касается жителей вверенной ему улицы. Только – Россия же, чтобы информацию добыть, нужно подмазать будочника гривенником на водку. За информацию нужно платить. Кроме работы справочным бюро будущий городовой наблюдал за порядком на вверенной ему городской территории, обязан был пресекать преступления и правонарушения, а также нарушения чистоты улиц города и нарушения противопожарной безопасности жителями и приезжими. Непосредственным начальником сих личностей являлся городовой унтер-офицер. Данные полицейские чины носили неофициальные названия: «бутари». К этому-то бутарю, кутаясь от сырости и промозглого, залезающего под одежду ветра, в епанчу, и подошел князь фон Витгенштейн.

– А скажи мне, братец, где проживает ваш главный начальник – петербургский обер-полицмейстер действительный статский советник Николай Сергеевич Овсов?

– Кхм. Кхм. На водку бы… – и, как нищий, руку протягивает.

– На водку? – Брехт вспомнил, как в конце прошлого года двое таких господ заставили его шапку снимать, проходя мимо Зимнего дворца, и раздумал в зубы дать вместо «на водку». В кармане, что специально пришили ему к черкеске золотой, был серебряный рубль.

– Сдачу дашь? Шучу, не вздрагивай, – Брехт бутарю рубль протянул.

– На Моховой в доходном доме госпожи Стрешневой, – грозно глянул на «шутника» басурманина полицейский.

Прилично. И денег теперь, чтобы извозчика взять, нет. Пришлось под этой моросью через половину города тащиться.

Овсов был дома – болел. У их превосходительства болел зуб. Точно по Чехову. Слуга, услышав про князя и генерал-лейтенанта, хоть и поглядывая подозрительно на одетого в басурманскую одежду великана, все же ушел доложить и вернулся с приглашением «пройтить».

Сухонький мужичок лет пятидесяти в халате парчовом и с замотанной щекой вышел из спальни, наверное, Брехту навстречу.

– Чем обязан, ваша светлость? – и кривится. И даже слезы в глазах. Что там было у Чехова?

– Коньяком и водкой полоскать пробовали?

– Угум.

– Табачный пепел к десне прикладывали?

– Угум.

– В уши вату, смоченную в водке, пихали?

– Вату? – Нет еще? Про йод и спрашивать не стоит. Блин, нужно отправить экспедицию в Архангельск за водорослями. И чем быстрее, тем лучше.

– Николай Сергеевич, мне колдунья моя, та самая, что сейчас принцессу Елену Павловну лечит, дала с собой настойку от зубной боли. Я, как до дому доберусь, пошлю с мальчонкой. Может, быстро отреагируете на мою просьбу, и я домой отправлюсь. За лекарством.

– Угум.

– Мне бы несколько человек каторжников, из бывших солдат, выкупить или каким другим способом в услужение залучить. Я за них отвечать буду. Сбежать не дам.

– Как же это?

– Настойка. И вспомоществование. Только я сам выберу. Я их потом с собой в Дербент заберу.

– Угум. Кх. А вот…

– Я к вам по этому вопросу завтра приду, когда подействует микстура.

– Угум.

Дома сразу в горячую ванну Брехт залез. Почти, правда. Сразу дал команду воду кипятить. А в это время чай с малиной пил и Ваньке инструкцию, собственноручно написанную под диктовку Матрены, три раза прочитал, чтобы тот ее обер-полицмейстеру Петербурга по памяти воспроизвел. Себе же оставил тоже зелья, мало ли, вдруг у самого зуб заболит. Пригодится инструкция. Тут к стоматологу не пойдешь. Нет стоматологов. Не лечат, только калечат, вырывая зубы. Если честно, то Брехт Матрене не верил, что ее настойка сработает. Если бы все было так просто, то в будущем всех настойками лечили. Прополоскал рот и все. Нет, нужно тысячи рублей отдать: за лечение, сверление, нервоудаление.

Полежал в быстро остывающей воде в массивной металлической ванне, подумывая о выведении формулы удельной теплоемкости вещества. Закон выведут через восемнадцать лет французские ученые Дюлонг и Пти. И это будет переворот в физике твердого тела. По нему можно будет определять атомную массу элемента. Сто процентов нужно опередить этих товарищей. Именно в этом вопросе приоритет России должен быть бесспорен.

Событие шестьдесят второе

Мы убьем его добротой, но только вместо доброты используем оружие.

Ефим Черепанов с Каспером финским пришли точно с боем напольных часов, доставшихся от Константина Чарторыйского. Сели на краешки обитых дорогущей золотой парчой стульев и руки на коленях сложили. Готовы внимать. А Брехт вдруг понял, что он побежал впереди паровоза. Нет еще паровика, и пару месяцев не будет. Нет, и тоже месяц точно не будет, матрицы с пуансоном, не куплено шведское железо. Ничего не готово и в ближайшее время не будет готово. Зачем пацанов выдернул? Пусть бы опыта набирались.

– Ладно, товарищи, я вам сейчас денег дам, сходите в ателье и закажите себе нормальную одежду для выхода в свет и несколько прочных, но не дорогих костю… Ну, рабочую одежду, в которой и будете трудиться.

«Товарищи» начали подниматься.

– Не всё. Плюхнитесь назад. Как закажете одежку, наймите извозчика и доберитесь до Литовского замка. Казармы Литовского мушкетерского полка бывшие. Я это здание купил. Подыщите для себя там комнату с печкой, где ремонт уже сделан. Там будете и жить, и работать.

– Так, вашество…

– Денег я дам на мебель, дрова и посуду, и наймите кухарку себе, если надо.

– Так, вашество…

– А производить ваша артель будет вот такие штуки, – Брехт показал чертеж и эскиз пера. – Это замена гусиному перу. Макаешь в чернила и пишешь, ничего затачивать не надо, только после письма кусочком ткани протер, чтобы не ржавело. Делать будем из шведского железа. Нужно, чтобы железо гнулось чутка, но и не ломалось при нажатии, пружинило.

– Пружело? – вытянул к нему ухо Каспер. А хвастал, что в совершенстве владеет великим и могучим. Или сейчас еще такого слова не существует? Да нет. Есть же в часах пружинки и в замке на ружьях. Стоп. Надо будет им учителя нанять. Пусть русский письменный и устный обоим подтянет.

– Как хорошая шпага, нужно чтобы железо сгибалось, а потом принимало прежний вид. Будем, как и шпаги, специальными методами термообработки делать наши перья вот такими пружинными. Я знаю как. Это как рессора на карете.

– Понятно, – кивнули оба синхронно.

А вот Брехту не очень понятно. Как, например, такой тонкий лист железа без вальцов изготовить? А вальцы как без специальных жаропрочных сталей?

– Сейчас уже делают матрицу и пуансон. В Англию я заказал паровик. Ваша задача изготовить пресс или молот, а лучше и молот, и пресс. Нужно и медленно давить, и быстро бить. Привод будет от паровика. Посмотрите помещения, прикиньте, что нужно купить. Да, в этом же здании будет работать и часовой завод. Скоро приедут часовщики из Европы, и чеканщики и ювелиры из Дербента. Я не знаю, как делают шестеренки для часов. Можно ли и их штамповать? Но когда будете прикидывать, какое нужно оборудование, то часовщиков имейте в виду.

Проводив, или все-таки выпроводив, пацанов, Петр Христианович глянул в окно, посмотреть, как ребята ловят извозчика. Чуть волновался за них, выдал им на все про все по сто пятьдесят рублей ассигнациями, а один из них – беглый холоп, второй – иностранец. Загребут в кутузку еще. Кутузка – это от фамилии Кутузов. Будет тут один деятель в будущем улучшать содержание заключенных. Не этот Кутузов, другой. Обер-полицмейстер Санкт-Петербурга Павел Васильевич Голенищев-Кутузов. Но это лет через тридцать.

Из окна глянул и понял, что до пяти вечера еще куча времени, а дождь прекратился, вполне можно пройтись по оружейным магазинам. И шведское железо посмотреть, и, вообще, штуцера прикупить.

«В уездном городе N было так много парикмахерских заведений и бюро похоронных процессий, что, казалось, жители города рождаются лишь затем, чтобы побриться, остричься, освежить голову вежеталем и сразу же умереть». Правы классики. Шел Петр Христианович по улице Галерной и смотрел на вывески. Парикмахерская, Похоронная контора. Рядом, всего в двадцати метрах, еще одна похоронная контора. Гроб новенький, желтым деревом сияющий, прислонен к стене дома прямо под вывеской. Магазин с вежеталем этим из самого Парижу. Ага, вот и оружейный магазин. Оказывается, Петербург ушел дальше уездного города N, здесь еще и пистолеты с ружьями продавались, чтобы побрившегося господина быстрее пристрелили. Не фиг. Зажился. Так на вывеске и написано на французском: «Лучшие дуэльные пары». А ведь дуэли запрещены.

В магазине было шумно и многолюдно. Два молодых человека это все создавали. Ругались, кричали, руками махали, бегали по магазину. Создавалось впечатление, что в нем толпа студентов, а не два хлюпика.

– Господа, можно вас попросить пойти вон, – вежливо обратился к ним Петр Христианович.

– Милостивый государь!

Ну что за век, вежливо же попросил? Погрозил пальцем «государю» этому Брехт.

– Господа! – вступился за Брехта продавец.

Пошумели, французов проклиная и ушли. Патриоты.

– Чего изволит, господин …? – оторвал Петра Христиановича от созерцания вывешенных на стену ружей хозяин этого богатства.

– Князь фон Витгенштейн, – представился Брехт. – Мне нужны нарезные ружья. Есть такие в продаже?

– Какие именно штуцера интересуют вашу светлость? Австрийские, золингеновские, французские, английские? Есть отличные из Дании.

– А есть карамультуки? Ну, длинноствольные индийские, афганские или турецкие винтовальные ружья с маленьким калибром? – Жалко было своего ружья, что князю черкесскому подарил. Хотелось такое вновь заполучить. Замечательная была винтовка.

– Как не быть? Вот индийское малокалиберное ружье, – продавец ткнул пальцем в девайс на стене.

Почти такое же. Тоже приклад черт-те как изогнут. Дешевле раз в десять. Ни золота, ни серебра.

– Замечательно. Все, что вы перечислили, заверните.

– Заверните?

– А… Стоп. Тут в соседнем магазине гробы продают. Соберите все, какие у вас есть, винтовальные пищали и в гробы упакуйте, чтобы не намочить по дороге. С этим покончено. Мне нужно шведское ружье. Гладкоствольное, или пистолеты. В общем, не важно, что это, потом все одно перековывать в пластину. Мне нужна пластина из шведского железа, – Брехт решил продавцу объяснить хотелку, вдруг что интересное подскажет. И не ошибся.

– Так может вам лучше, ваша светлость, купить шведский арбалет? Есть у меня такой. Там плечи как раз из пластин набраны.

– Покажи.

Показал. То, что надо. Конечно, все одно ковать. Но там уже точно пружинная сталь. При ковке свойства уйдут частично, но кто мешает потом снова закалить и отпустить, если потребуется?

– Вам один арбалет, ваша светлость? – продавец сиял: только что половину товара продал.

– А их несколько?

– Да, у меня три штуки. Давно лежат, никто не покупает, я вам скидку хорошую сделаю. Еще шведская хорошая сталь есть в ножах и штыках.

– А ведь правда. Их тоже все куплю.

Торговаться Брехт не стал, сказал продавец шестьсот десять рублей – столько и отдал. Половину магазина у товарища забрал. Тульскому штуцеру цена всего двадцать восемь рублей на серебро, золингеновскому длинноствольному – тридцать восемь. Вообще не деньги. И спрашивается, какого черта егерей не вооружить всех? Скорострельность? Ну, если двести человек одновременно, с расстояния двести метров, выстрелят прицельно и поразят двести человек, да даже сто пятьдесят, то неприятель может и в другую сторону побежать.

В следующем оружейном магазине ситуация почти полностью повторилась. У хозяина имелось восемнадцать винтовальных пищалей и три пары нарезных пистолетов. И тоже были шведские штыки. А еще во втором магазине был слонобой со стволом даже длиннее, чем у того, что ему Демидов подарил. И калибр больше. Пушка ручная настоящая, калибром миллиметров двадцать семь. Если к ней дульный тормоз присобачить, то по артиллерии противника с тысячи шагов бабахать можно.

Перед уходом из обоих магазинов Брехт хозяевам заказал, чтобы срочно везли со всей Европы штуцера. Он все купит. Восемь гробов еле-еле на нанятую телегу влезли. Народ шел, косился и крестился. Мор настал?

Настанет скоро.

Событие шестьдесят третье

И хитрили они, и хитрил Аллах, а Аллах – лучший из хитрецов.

Цитата из книги «Коран»

Директор Департамента водных коммуникаций граф Николай Петрович Румянцев был в благодушном настроении. Похвалил, стало быть, государь его за радение. Гостя пригласили в кабинет и налили фужер португальского портвейна. А чего, совсем неплохо. Умеют проклятые.

– Петр Христианович, я обмолвился государю, что вы ко мне утром приходили, так он велел попенять вам, что исчезли и не появляетесь. Завтра вас на семейный ужин ждут. Ну, да Александр Павлович сказал, что приглашение вам отправит.

– Премного благодарен, Николай Петрович, у меня к вам дело государственной важности.

– Слушаю вас, князь, – отставил фужер Румянцев.

– Я у адмирала Чичагова встретился на днях с неким капитаном Крузенштерном…

– Это вокруг света путешествие?!! – замахал на Брехта обеими руками сразу граф.

– Про него. Про путешествие.

– Я не моряк, но скажите мне, Петр Христианович, что кроме удовлетворения амбиций этого нем… этого капитана, принесет сие плавание державе нашей?

Петр и сам толком не знал. Курилы потом профукают. Просто подарят Японии, не в 1905-м, раньше гораздо, в семидесятых, кажется, годах, после проигранной войны еще и половину Сахалина отдадут. Остров на Гавайях, который вскоре добровольно войдет в состав империи, тоже потеряют из-за глупости Александра, не захотевшего это вхождение ратифицировать. Аляску продадут за копейки, и там какая-то еще мутная история будет и деньги исчезнут. Форт Росс вообще почти подарят.

Остается куча денег, что выкачали с Аляски в виде шкурок. И все. Сама экспедиция Крузенштерна на самом деле не принесет никаких дивидендов, кроме престижа.

– Престиж страны тоже важен. Но там куча неоткрытых островов и, кроме того, не изучены места южнее Камчатки. А еще там, южнее Аляски, есть очень богатая и плодородная земля, и если экспедиция возьмет с собой дополнительный третий корабль с переселенцами, то они освоят Калифорнию и будут снабжать наш Дальний Восток зерном, оттуда гораздо ближе и дешевле доставлять продовольствие, чем из Петербурга. Кроме того, там, в Калифорнии, растут гигантские деревья секвойя-дендроны, которые поднимаются вверх на пятьдесят с лишним саженей, и пихты еще, которые называются псевдотсуга. Эти тоже до таких размеров вырастают. В Корее есть корейский кедр. Неплохо было бы собрать семена и посадить их в Крыму. Они производят очень полезные выделения для лечения чахотки. Нужно же спасать Елену Прекрасную.

А что, убийственный аргумент. Пусть хоть один скажет, что сестру императора спасать не нужно.

– Если с этой стороны посмотреть?.. – Вот, первый на удочку попался.

– А еще в Корее растет маньчжурский виноград, который можно прямо в Москве или даже в Санкт-Петербурге выращивать на еду. Ягоды не большие, но все одно – это виноград.

– Что прямо настоящий виноград вот здесь вырастет и не замерзнет? – недоверчиво глянул на окно Румянцев.

– Вырастет и будет плодоносить.

– А вы откуда это знаете, Петр Христианович? – свел брови граф.

– Ну, это мы долго запрягаем, а ушлые голландцы и англичане давно в те места плавают, и диковины эти к себе завезли.

– Голландцы. И острова, говорите? – Румянцев уставился в переносицу Брехту.

Петр Христианович графа понимал – отдать полмиллиона рублей серебром – это непросто. Это куча денег. Дивизию вооружить можно. А именно такая сумма была написана в прожекте Крузенштерна.

– Остров открытый можно и в вашу честь назвать, Николай Петрович. Остров графа Румянцева. Или Румянцевский архипелаг.

– Так говорите, для Елены Прекрасной полезны диковинки сии? Неужели в пятьдесят сажен вымахают?

– Даже в шестьдесят. Я уже уговорил Прасковью Ивановну Мятлеву, урожденную Салтыкову, она пятьдесят тысяч даст на экспедицию и обещает отца на такую же сумму уговорить. А я, как хан Дербента, тоже готов вложиться в это мероприятие, мне там на Кавказе тоже эти великаны нужны. Пятьдесят тысяч серебром и я дам.

– Вот как, Салтыковы, говорите? Сто тыщ, говорите?

– Хочу и у графа Шереметева столько же попросить, – последний козырь Брехт использовал.

– Шереметев, Салтыков? Хм. Салтыков, Шереметев. А? А, чего уж. Я дам от себя пятьдесят тысяч и департамент мой выделит двадцать тысяч, если государь одобрит. Много же еще не хватает?

– Половины.

– Вот как, половины. Я, Петр Христианович, поговорю кое с кем и с Александром Павловичем тоже. Вы пока молчите. Договорились?

Чего тут не понять, хочет подать эту идею от своего имени, как же, все силы бросил на спасение принцессы Елены Прекрасной.

– Конечно, Николай Петрович. Вверяю сей прожект в ваши руки.

Глава 24

Событие шестьдесят четвертое

Бывает, что не хочется жить, но это вовсе не значит, что хочется не жить.

Станислав Ежи Лец

Невысокий сухонький человечек в расшитом золотом мундире, он же обер-полицмейстер Санкт-Петербурга действительный статский советник Николай Сергеевич Овсов был без тряпки белой на голове в этот раз. И смотрел на Брехта не жалобно, а грозно. А ведь знал. Старый опытный лис, и забыл поговорку, что оказанная услуга ничего не стоит. Ладно, не получилось по-хорошему, вдарим по почкам.

– Может, передумаете, Николай Сергеевич, – сделал последнюю попытку решить дело без садизма Петр Христианович.

– Да что вы себе возомнили, ваша светлость, чтобы я татями торговал?! – Тут что, скрытая камера или подслушивает кто-то, за той вон шторкой стоит?

Брехт дошел до шторы и отдернул ее, никаких товарищей из Тайной экспедиции за ней не было. Выходит, господин Овсов просто дурак. Чего там кот Базилио с лисой Алисой пели? «На дурака не нужен нож, ему с три короба наврешь и делай с ним, что хошь».

– Жаль, Николай Сергеевич, а я хотел после обеда того же мальчонку к вам послать с противоядием. Видите ли, для того, чтобы избавиться от боли в зубе, нужно убить нерв зубной. Именно он и болит. Пульпа называется. Однако, чтобы достичь «герметической реставрации», необходима вторая микстура. Она разлагает тот яд, что вы вчера приняли, и не позволяет пульпе снова нагноиться. Но пульпа ладно. Яд – ключевое слово. Если это противоядие не принять, то сначала с горшка вставать не будете, вечно будет по малой нужде хотеться, потом судороги в конечностях начнутся, а умрете от удушья. Легкие работать перестанут. Тяжелая смерть, на горшке, дергая членами и задыхаясь. До свидания, ваше превосходительство.

– Да я сейчас всю полиция Петербурга…

– Меня государь на ужин семейный пригласил на вечер сегодняшний, и я сейчас лечу принцессу Елену Павловну, я посмотрю, как ваша полиция всего Петербурга меня из-за стола у императора вытаскивать будет, а Мария Федоровна головой качать и спрашивать, а как же Леночка? Может, вы погорячились? Ну, зуб вчера сильно болел. Сегодня голова с утра как в тумане. Да и на горшок уже хочется, признайтесь. – Нейролингвистическое программирование – это наше всё.

– Я сейчас!!! – И убежал.

Вернулся назад человек с лошадиной фамилией не скоро и сине-красный весь. Пятнами.

– Простите, Петр Христианович. Дурак полнейший, точно, голова как в тумане. Так войдите в положение, о благе добропорядочных граждан пекусь.

– А что такое, Николай Сергеевич? Вот только зашел. Не знаю ничего о ваших бедах. Что-то случилось у вас? Как настойка ведьмы Матрены подействовала? – дал возможность отмотать назад Овсову Брехт.

– Замечательная настойка, буквально сразу уснул, а как проснулся – и не болит ничего. Не ведьма ваша Матрена, а добрая волшебница.

Нет. Так не пойдет. Матрену и Брехта нужно бояться.

– Ошибаетесь, дорогой Николай Сергеевич, вы бы видели эти волосатые бородавки у нее на подбородке и на носу. Жуть. Ей человека отравить – раз плюнуть. Ведьма и есть! Но полезная, если с ней по-доброму. Подарки очень любит. Душами! Черными душами. Убивцами всякими. Она из них силу черпает, когда зелья готовит. Одни высохшие мумии остаются в конце этого бесссссовского обряда… – Брехт скрючил пальцы на руках и стал их тянуть к обладателю лошадиной фамилии. И оскал еще вампирский изобразил. В кино часто показывали.

Бах. Перестарался, обер-полицмейстер в обморок грохнулся.

Ох, и это главный полицейский столицы. Измельчал народец. Сталина на них нету. Брехт, чтобы усилить воздействие, склонился над павшим… Нет, на ангела не похож, просто павший, и зловещим шепотом, как можно более скрипуче, как в детской сказке, произнес:

– Должок! – а потом похлопал по щекам.

– Ох, что-то мне дурно, ваша светлость. Не прикажете ли настойки прислать, я бричку отправлю?

– Конечно, дорогой Николай Сергеевич. Только после того, как получу в свои загребущие руки пять душ черных. Мне нужны солдаты, а лучше унтер-офицеры, которые офицеров побили или еще какое преступление в армии учинили. Хочу очистить мир от этих татей.

– Ик. Так, может, завтра.

– Сейчас, велите бричку вашу закладывать, а на обратном пути я вам настойку и выдам.

– Прооооохооор!!!! – завопил, засипел обер-полицмейстер.

Петербургская пересыльная тюрьма находилась при Управе благочиния на Моховой улице, то есть в самом центре города. В ста шагах Дворцовая набережная. Здание в четыре этажа смотрело на мир небольшими окошками, даже решетками не огороженными. Край непуганых дураков.

– Начальник Управления благочиния Сизов Петр Христофорович, – представил Овсов человека в голубом мундире.

– Вы уж сами, Николай Сергеевич, – подбодрил замолчавшего обер-полицмейстера Брехт.

– Петр Христофорович, есть сейчас в вашем ведомстве унтер-офицеры, что в армии бунтовали и какой разбой учинили? Пять человек нужно их… мне.

– Вестимо, ваше превосходительство. В пятой камере шестеро сидят из Литовского мушкетерского полка. Офицера, поручика Семенова, забили насмерть. Осуждены на пожизненное заключение в Сибири. Скоро и этап.

– Я их заберу…

– А как же?.. – склонил голову набок начальник голубой… а, нет… в голубом.

– Повесились они. Мук совести не вынесли, – подсказал Брехт.

– Бывает такое…

– Вот тут, – Брехт сунул господину книгу с вложенными в нее двумя билетами в триста фунтов стерлингов, – описание, как они все это учинили. – Шестьсот фунтов это три с половиной тысячи рублей серебром – заработок этого чиновника за десять лет.

Голубой книгу раскрыл, глаза выпучил, потом назад запучил и почти спокойно произнес:

– Представляете, ваше превосходительство, в пятой камере вчера сразу шестеро татей повесилось. Куда мир катится?! Прошу прощения, что не уследили. Так они что устроили, с одного из своих портки сняли, на ленточки разорвали, сплели бечевки и повесились. Вот истинный крест, все шестеро повесились. Каюсь. Не уследил.

– Ничего, Петр Христофорович, туда татям и дорога, самоубийцы в рай не попадают. Гореть им в гиене огненной.

Событие шестьдесят пятое

До чего люди любят карты и планы! А почему? Да потому, что там, на картах и планах, можно потрогать север, юг, восток и запад рукой.

Рэй Брэдбери, из книги «Машина до Килиманджаро»

– Петр Христианович, мне тут сегодня доложили об очередном вашем прожекте, – Александр кивнул головой, и Брехту слуга, ну прямо весь в золоте, подал на подносике серебряном фужер с вином.

Блин, чего опять такое напрожектировал, о часовом заводе донесли? О перьях. Или товарищ с лошадиной фамилией проговорился. Да нет, Овсов просто дурак, а не самоубивец. Тем более что Брехт с ним честно противоядием рассчитался. Приехали после тюрьмы к бывшему дому Чарторыйских, Брехт в гости обер-полицмейстера не позвал, сказал, что мальчонка через пару минут вынесет микстуру, которую прямо сразу нужно выпить, и не дай бог вырвет, тогда плохо все, потому нужно маленькими глотками пить. Застращал, в общем, мужика, а нефиг. Договаривались же. Пацан сказал – пацан сделал, а этот господин начал хвостом вилять.

Дома Петр Христианович налил в плошку грамм сто пятьдесят коньяка и сыпанул полную солонку соли. Побултыхал, подождал, пока растворится, но переборщил с солью, осадок остался, тогда слил в фужер, вымыл плошку, освобождая от не растворившейся соли, перелил назад, решил, что кашу маслом не испортишь, и сверху луковицу накрошил, снова перелил, процедил и Ваньку кликнул.

– Нет его, он к портному за заказом побежал, – зашла на кухню, где Брехт противоядие готовил, Стеша.

– Хорошо. Устал я уже по городу бармалеем ходить. Стеша, там внизу обер-полицмейстер сидит в пролетке. Вынеси ему эту плошку. Ага! И скажи, что Петр, мол, Христианович просил проследить пристально, чтобы ни капли не пропало. И смотри на него зло и презрительно. Сможешь?

– Постараюсь. Сам обер-полицмейстер? – взбледнула.

– Самей не бывает. Ты не перестарайся, а то он уже сегодня в обморок падал, но и без улыбок всяких.

Нет, не мог Овсов с лошадиной фамилией его сдать. Кто тогда? Император тут же подсказку выдал:

– Николай Петрович Румянцев мне рассказал о кругосветном путешествии.

– Помилуйте, Александр Павлович, я к этому прожекту косвенное касание имею. Его составил капитан Крузенштерн. – Ну, славу богу, не Овсов.

– Читал я прожект сего капитана, ничего кроме амбиций. Какой уж тут престиж России, если десятки капитанов совершили уже кругосветное плавание? Разве желание прославиться самого Крузенштерна. А у вас все по-другому. Цель есть.

– И что вы решили, ваше императорское величество? – Брехт вино хлобыстнул, кислятина. Нет, нужно быстрее начать свое производить.

– Граф сказал, что вы собрали уже половину суммы, я дам недостающие деньги, а что это вы там про остров Сахалин говорили Николаю Петровичу?

– Александр Павлович, а у вас есть карта Дальнего Востока?

– Конечно, специально перед вами рассматривал, пройдемте в кабинет, князь.

Прошли. Прикольно, идешь по музею, а вместо посетителей в тапочках, всякие лакеи снуют и младшие сестры Александра, потребовавшие поиграть с ними в «Крокодила». Брехт руками развел, мол, занят. Хрен там, Катенька ножкой топнула. Александр притворно пригрозил ей пальцем:

– Через несколько минут будем ужинать, а потом Петр Христианович в вашем распоряжении.

Карта была… Все равно что не было. Хоккайдо вместе с Сахалином составляли, как Камчатка, один полуостров, Курильские острова были не на месте, и их было мало.

– Это не карта, ваше императорское величество, я бы на вашем месте человека, который вам эту ерунду подсунул, отправил на Дальний Восток с экспедицией, чтобы он ее уточнил.

– А что не так и откуда вы это знаете? – принял грозный вид Александр, не иначе кто-то из его любимчиков подсунул карту.

– В 1787 году у берегов Сахалина во время кругосветной экспедиции побывал французский мореплаватель Жан-Франсуа де Лаперуз. Там он открыл пролив между островом Хоккайдо и Сахалином и начал плыть по проливу, отделявшему Сахалин от материка. Пройдя некоторое время вглубь, он увидел, что глубина становится критической, и повернул назад, решив, что Сахалин – полуостров. И самое интересное, он написал, что там сильное встречное течение.

– И что?

– Как может быть сильное течение, если это полуостров? Что там может течь? Он тупой, как и все французы. Сахалин – остров. И нам нужно основать там поселение и объявить его своим. А на Хоккайдо, который как бы ничей сейчас, отправлять на вольное поселение всех преступников, как англичане делают с Австралией. Пусть выживают, как хотят и как получится. Убивают и грабят небольшие поселения японцев, берут в жены девушек из народа айнов. Обживают этот большой остров. А когда освоят его лет через пятьдесят, то присоединить его к империи. Конечно, нужно завозить им морем порох и ружья, и зерно, но это все окупится сто раз, когда они войдут в состав империи, там можно будет основать военно-морскую базу, которая будет контролировать и Корею, и Японию, и Китай.

– Как же, по-вашему, выглядит карта? – протянул Брехту доисторический карандаш Александр.

Нет. Нужно карандашами тоже заняться.

– Не по-моему, а по картам капитана Лаперуза и отчету атамана Василия Пояркова. Он же сто лет назад еще написал, что Сахалин – это остров, а устье Амура не заселено. Можете, ваше величество, отправить экспедицию из Иркутска, пусть дойдут по Амуру до устья этой реки, убедятся, что Сахалин остров, и утрут нос невежде Лаперузу. Щелкнуть по носу любому французу – это удовольствие.

Александр поскучнел как-то, французолюб эдакий, разговаривали на лягушачьем языке, и Брехт решил заднюю включить.

– Но самое главное, что Крузенштерн привезет семена секвойи, псевдотсуги и корейского кедра. Эти растения в Крыму отлично приживутся и помогут в излечении Елены Прекрасной. А еще в Корее и на Дальнем Востоке можно у местных купить просто чудодейственный корень. Он называется женьшень. Настойка из этого корня еще больше будет способствовать выздоровлению больных чахоткой. Это такой интересный корень формой, как человечек, с ручками и ножками, и в нем сокрыты великие исцеляющие силы.

– Интересно. А скажите, Петр Христианович, а того, что мы уже сделали, не достаточно для выздоровления сестренки?

Брехт помедлил. Без антибиотиков? Да даже с антибиотиками, в будущем, от этой болезни будем умирать больше, чем от ковида, в разы.

– Нет, Александр Павлович. Эту болезнь полностью нельзя вылечить. Можно надолго продлить больному жизнь, даже на десятки лет. Если будут только соляные пещеры – на пять лет. Плюс пять лет – Крым. Добавить секвойи и прочие кедры с соснами – еще пять лет, добавить женьшень – еще пять. И Матрена пять. Уже двадцать. Может, Елена Павловна так окрепнет, что даже сможет родить еще ребенка. Нужно только не выпускать ее из Крыма. И мальчика на следующий год туда отвезти, пусть в теплом море плещется, вита… фрукты свежие ест.

– А что вы про Калифорнию говорили графу Румянцеву? – вздохнул Александр. И не зря. У него жена тоже от туберкулеза помрет, если Брехт не путает ничего.

– Нужно вместе с Крузенштерном отправить пару кораблей с переселенцами. Только эту часть экспедиции очень хорошо подготовить. Инструмент плотницкий взять с избытком, плуги и бороны немецкие. Даже агронома немца найти. Зерно разных видов и с разных мест взять, испытать, какое там лучше приживется. Семена всех овощей обязательно и маленькие кустики смородины, малины, яблони, вишни, груши и прочих деревьев и кустов. Корабль с экипажем потом оставить в их пользование. Пусть рыбу ловят, а потом сплавают вдоль побережья до Аляски, возьмут там меха и везут мимо Камчатки в Китай. Там продадут и купят продукты для Камчатки и Аляски, а еще ткани всякие и прочую мелочь для торговли с аборигенами на Аляске и в Калифорнии. На следующий год еще пару кораблей отправить. И так каждый год по одному-два корабля отправлять с переселенцами. И корабли оттуда не забирать. Покупать у Англии. Это не очень дорого. Шлюп стоит пятнадцать тысяч фунтов. Через десяток лет мы будем иметь в Америке большое поселение. На Аляске чуть меньше, но там сильно много и не надо пока. Увеличится количество людей на Камчатке, а продовольствие, что будет выращивать Калифорния, вполне обеспечит все эти наши форпосты на Востоке.

– Ух и перспективы вы нарисовали, Петр Христианович. Прожект так прожект. Запишите это на бумаге, обсудим на Совете. А Крузенштерну вашему скажите, что пусть готовится к экспедиции. И про растения ему все объясните. Со сметой пусть подходит к графу Румянцеву.

– Слушаюсь, ваше императорское величество.

– Да, полноте, Петр Христианович, просил же Александром Павловичем называть. Ну, пойдемте. Пора ужинать и потом в вашего «Крокодила» играть. А то Катенька скандал грандиозный устроит.

Не устрицы ели, и даже не пюрешку с сосисками. Александр воспитывался по-суворовски, и батянька тоже был аскет. Ели гречневую кашу с мясным соусом и черный хлеб.

Брехт не выдержал, и когда ему какой-то вопрос про еду задали, сказал, что черный хлеб нужно немедленно прекратить есть монаршему семейству или предварительно самим закупать зерно и перебирать. Там спорынья, а это еще хуже туберкулеза. Монархи хлеб побросали, а Александр потребовал подробностей. Пришлось рассказать и даже про свой опыт борьбы со спорыньей в Студенцах.

– То есть, Петер, Леночку не травят у вас там? – сделала неожиданный ввод Мария Федоровна.

– Нет, ваше императорское величество, не травят.

– Мать твою, а чего ты, урод, раньше молчал и нас травить позволял, если знал об этом? – чуть-чуть не этими словами и на французской мове спросила его Екатерина.

Пришлось рассказать и о посещении митрополита.

– Петр Христианович, а это все вы откуда знаете, и почему не знает никто другой? – опять за свое взялся государь.

– Да многие знают. Лет сто – сто тридцать назад, точно уж и не помню, жил в Голландии изобретатель ван Левенгук. Он придумал, как делать маленькие линзы, и изобрел микроскоп. Там все эти, как он их называл, «маленькие животные» видны в его микроскоп. Он о них писал письма в Лондонское королевское общество. Я думаю, если вы, Александр Павлович захотите, то можно купить в Голландии микроскопы Левенгука. Там увеличение около трехсот раз. Сами эти бактерии или маленьких зверей увидите, и споры ядовитые на ржи.

– Сашхен, мне нужен такой микроскоп, – топнула ногой Екатерина.

– Мне тоже, – подняла палец Мария Федоровна.

– И я хочу посмотреть, – успокоил их Александр. – Завтра же напишу нашему посланнику…

– Лучше и в Англию, и во Францию еще. Сто тридцать лет прошло, их не много осталось.

– А что сейчас не могут такие делать? – удивился государь.

– Пока нет. Там очень маленькие линзы, и никто не знает, как Левенгук их делал, утерян секрет, – пояснил Брехт и про себя добавил: «Кроме меня. Нужно будет в часовом цехе наладить производство микроскопов. Все же идут неправильным путем, пытаясь повторить изобретения голландца. Левенгук сразу маленькие линзы делал, оплавляя кончик стеклянной нити. Но пока об этом никто не знает и еще двести лет не узнают».

Глава 25

Событие шестьдесят шестое

– Вы утверждаете, что человек может поднять себя за волосы?

– Обязательно. Мыслящий человек просто обязан время от времени это делать.

Из фильма «Тот самый Мюнхгаузен»

Брехт сидел за столом и воровал очередную умную мысль из будущего. И это была не песня Фрадкина, и даже не книга Поселягина. Гораздо умнее мысль была. Кто ее родил, Петр Христианович не знал, а вот кто озвучил, знал точно. Рисовал он «Сталинский план преобразования природы». Точно его выполнить не просто, там же и гидротехнических сооружений полно, прудов, озер, каналов, а вот лесополосы в три ряда по обеим сторонам всех больших южных рек и хотя бы в одну полосу вдоль всех притоков, при желании государя, вещь вполне возможная.

Рисовал новым золотым пером, что сегодня утром принес ему Вольдемар Алексеев – самый способный ученик придворного медальера Карла Александровича Леберехта. Принес шесть ручек и саквояж небольшой, полный новых, теплых еще, серебряных рублей с Александром в военной форме, которые в будущем коллекционеры «Воротником» будут называть. Брехт получил разрешение императора на чеканку этих монет, но только для Дербента и на изготовление в качестве подарка Брехту на монетном дворе партии в сто штук. Но монеты, ладно, до Дербента еще добраться надо, а вот ручки были ко времени, и они были хороши. Никаких клякс. Еще чернильницу-непроливайку изобрести с карандашами нормальными и можно письменными приборами торговать.

Сейчас одной такой ручкой с кроваво-красным рубином в навершии деревянной палочки и писал Брехт свой сталинский план. Писал-писал, рисовал-рисовал на схематичной карте лесополосы вдоль рек Волга, Дон, Урал и Северский Донец, а на углу стола лежала карта, из дебильной, которую ему Александр показал, с островами Сахалин и Хоккайдо сросшимися, переделанная. И раз за разом к себе взгляд притягивала эта самодельная карта. Что-то не давало покоя. Петр Христианович отложил карту глобального преобразования климата на юге России и подтянул к себе схему с Сахалином. Что не так?

Стоять! Бояться! А Лаперуз ли дурак? А что, если Сахалин полуостров и между Сахалином и Хоккайдо нет пролива Лаперуза?! А не дураки ли все, кто правил Россией и СССР и снова Россией, начиная с Александра этого нонешнего? Пролив Невельского, то есть самая узкая часть Татарского пролива – это всего восемь, кажется, километров или меньше даже. И глубины там и правда небольшие, доходят до семи метров, практически делая невозможным судоходство. Этот пролив России не нужен. Более того, он, по чесноку, страшно вреден. По нему сплошным потоком и всегда, круглый год, идет холодная вода из Охотского моря, вдоль всего нашего Дальнего Востока до самой Кореи, а там сталкивается с Цусимским теплым течением, которое проходит повдоль всей Японии и уходит, так и не отдав тепло нашему Дальнему Востоку, в пролив Лаперуза.

Предположим, взять эти семь с чем-то километров, засыпать скалой и сделать перешеек, соединяющий Сахалин с материком. Тогда это холодное течение пойдет, никуда не денется, по восточному побережью Сахалина и упрется в Цусимское течение, развернет его и пойдет вдоль берегов Японии, резко сменив там климат. Половина японцев просто вымрет, а половина откатится в каменный век. Ну и часть переселится южнее. Главное, что этого хищника, который всегда вредил России, не станет. А потом можно перегородить точно так же и не такой уж большой пролив Лаперуза. И тогда холодное течение пойдет вообще вдоль восточного берега японских островов и полностью заморозит Японию. А Цусимское течение превратит наш Дальний Восток в субтропики, каковыми он и является, если ориентироваться по широте. Ведь Владивосток с Сочи на одной широте. Даже чуть южнее Владивосток.

Интересно, а почему такая элементарная вещь не пришла в голову Сталину или Путину? Это наши территориальные воды и построить там дамбу нам никто не может запретить. И кирдык Японии. Ее экономика не выдержит такого резкого похолодания и, самое главное – похолодания навсегда. Там у нас на Дальнем Востоке добывают уголь и еще чего-то. И на Сахалине, если Брехта память не подводит, есть город Угольное или Угольный. Куда-то же отвалы девают, почему в море не ссыпать? Подогнал к проливу Невельского железку и потихоньку вали туда камни. Что такое семь километров – ерунда. Несколько лет – и Сахалин полуостров. А Япония – холодные острова, слабо пригодные для жизни. И нет у сынов Ямато этого угля. Нечем отапливать жилища. Почему наша экономика плохо конкурировала с Западом? Много причин, но одна из существенных – холодный климат. Вот, пусть на равных конкурируют. При Путине если так сделать, то соседка просто разорится, а при Александре Павловиче, как ни прискорбно (хнык, хнык), половина населения Японии вымрет.

Петр Христианович с удовольствием соединил на карте остров с материком тонкой чертой и, вздохнув, вернулся к прожекту преобразования природы. Рано думать про Сахалин, до него еще Крузенштерну доплыть надо и подтвердить, что это остров. Пока нужно юг России обустроить. У Сталина были созданы специальные хозяйства типа МТС, которые занимались созданием этих лесополос, забыл уже Брехт, как они назывались, не важно название. Важен факт. Их тоже нужно создавать – эдакие хутора, вдоль обоих берегов всех южных рек, и в обязанность этих хуторян будет входить сначала посадка лесонасаждений, а потом присмотр за ними. Как людей заинтересовать, кроме небольшой зарплаты? Легко. Зарплаты вообще можно не платить. Выделить людям десятин (или гектар) по двадцать и пусть, сколько смогут, обрабатывают или на самом юге овец разводят. Налогом не обкладывать, и даже разрешить для проплывающих судов постоялые дворы устраивать со столовыми. Как в будущем вдоль всех автомобильных дорог.

И кто же лучшие хуторяне на территории Российской империи? Прибалты, естессссственнно. И их сейчас очень мало. Всех эстов тысяч двадцать пять и остальных немногим больше. Все они на эти хутора с радостью и переселятся. Не будет никогда вымирающих русофобских республик создано. И никакого ущемления. И никакого геноцида. А кто не захочет? А кто не захочет, отключим газ. А, нет. А кто не захочет, у того сгорит хутор и ему предложат переселиться на Волгу или реку Урал еще раз. Общаясь с русскоязычными бурлаками, сами выучат язык и обрусеют. И селить так, чтобы рядом с эстами латгалы и жемайты селились, а не эсты. Расстояние от одного хутора до другого десять верст. Переженятся и русскими станут. Были крепостными, станут свободными, никакой не геноцид. Наоборот совсем. Освобождение, процветание, благоденствие.

А как же немецкие бароны в Прибалтике, они кого будут эксплуатировать? Да элементарно, пусть пленных поляков и французов эксплуатируют. Это Александр в той истории рыцарем был долгонько, а в этой должен перековаться пораньше и деспотом стать не после войны с Наполеоном, а до. Все мужское население Франции, принимавшее участие в походе на Россию, должно двадцать лет отработать на ее нивах. Вам земли нужно было? Да пашите на здоровье. Как всю вспашете, еще выделим. Семьи? А и семьи привозите. Кто-то же немецким баронам должен исподнее стирать. Лучше всего для этого подходят француженки. Стоит она, над корытом нагнувшись, стирает подштанники, а сзади подкрадывается барон, нет же никаких баронов, подкрадывается Karl Friedrich Hieronymus Freiherr von Münchhausen. Тут ключевое слово – фрайхерр (барон). Или просто херр.

Событие шестьдесят седьмое

Все левые маскируются умело…

Что не борьба, то за правое дело!

Наталья Розбицкая

Ручки с золотыми перьями сработали не так, как Брехт задумывал. «Так» в целом тоже сработали, господа из Российско-американской компании, после вручения ручек и покровительственного взгляда государя, решили, что не деньги главное в этом мире, в этом мире главное свое имя увековечить, в названии гор там, или рек, или островов. Хочет капитан Крузенштерн плыть вокруг глобуса, так пусть плывет во славу русского флота и государя императора. Заселить Калифорнию, а чего хорошо это, ежели госу… Ну, нет так нет. Сами купим крестьян на вывод и на пару корабликов-то наберем. Плуги железные и бороны, и топоры, и пилы? Так крестьян раз купили, то не бросать же их с голоду помирать, конечно, нужны плуги. Лошади, ну, лошадей у испанцев проще купить. Там это ничего не стоит.

Зря ручки делал и дарил. Мог бы просто с Александром переговорить. Это в первый день так подумал. А оказалось, что всем, в том числе и Александру, вещица понравилась. Пришлось поднос отдать медальеру и табакерку с камешками.

– А когда же я буду делать пуансон и матрицу? – приуныл Вольдемар Алексеев, впечатлявшийся огромным заказом.

– И действительно?

Понятно, что в ручном режиме делать перья руками Алексеева нерентабельно. Брехт задумался. Где-то нужно найти десяток обычных ювелиров, разобрать их на специализации, один палочку с навершием делает, второй – само перо, третий – зажим для крепления пера. А медальер пусть занимается, чем и должен заниматься – штампом.

Все по щучьему велению и произошло. Только об этом подумал, как прибыл огромный обоз из Студенцов и Москвы. Все его горцы прикатили. А там как раз три ювелира. Посадил их в мастерских монетного двора пока работать Петр Христианович, с разрешения Карла Леберехта. Кривился австрияк, но Брехт руками развел и, как бы по секрету, шепотом, сказал, что все царское семейство такие ручки себе затребовало, или послать монархов куда подальше? Как думаете?

– И вам изготовим, Карл Александрович. А еще у меня мысль есть. В следующем году у нас будет пятьсот шестьдесят лет битве Александра Невского на Чудском озере или «Ледовое побоище». Почему бы вам не выпустить серебряные рубли, посвященные этой битве или самому Александру? Прямо вижу: на аверсе бюст Александра Ярославича с мечом и слова по кругу: «Кто к нам с мечом придет, от меча и погибнет». Ярославич в одеяниях русского витязя с шеломом острым на голове в кольчуге, а на реверсе внизу надпись один рубль, а вверху профиль Александра Павловича и надпись сверху в полукруге «Преемник славы».

– Думаете, государю понравится? – прямо подпрыгнул придворный медальер.

– Обязательно. Даже думаю, наградит вас Александр Павлович. Только не уродуйте государя, он красивый мужчина, просто соблюдите все пропорции.

– Осознал уже пагубную свою устремленность к римским образцам. Пусть ваши горцы поработают, да и несколько своих учеников им в подмогу поставлю: и мастерство переймут, и сами, может, чему абреков этих научат, не зря же время на них тратил, – сменил гнев на милость придворный медальер.

Литовский замок легко принял всех переселенцев. Ремонт после бардака, оставленного съехавшими мушкетерами, закончили, прислугу наняли. Здание замечательное, разделено как бы на два крыла, и имеют эти крылья собственные выходы, так что Брехт для черкесов несколько комнат зарезервировал у правого выхода и теперь их туда поселил. Рядом и шестерых унтер-офицеров, бывших обитателей этого замка, поселил. С мужиками переговорил. Конечно, виноваты, забили вшестером офицера. Били, пинали, пока тот не помер от внутренних кровотечений, скорее всего, какую-нибудь селезенку или печень порвали. И началась драка, когда они пьяные были. Что ни одного грамма на их чашу весов не добавляет. А добавляет то, что поручик Семенов сам руки регулярно распускал и бил солдат налево и направо в своей полуроте. Если верить этой шестерке. Полурота была особая. Застрельщики. Вооружены все были штуцерами. Мужики все взрослые, младше тридцати и нет никого. Четверо подпрапорщиков, один портупей-прапорщик и один каптенармус, отмечали именины Кузьмы с лошадиной фамилией. Нет, не Овсов. Кузьма был Кобылкин. И это не лошадь, а кузнечик. Был Кузьма родом с Омска, а там этот вид саранчи водится.

Брехт им без имен и координат рассказал про Сему Тугоухого и его подельников. Не про то, чем они занимались, сказал, что воевать на Кавказе помогали, да в Москве от татей помогли отбиться, и что теперь он им землю в Крыму купил и денег дал на покупку крестьян на вывод.

– Если хотите через пару лет так же зажить, то подчиняетесь мне и не шебуршите. Если не хотите, то можете идти на все четыре стороны. С этого дня вы числитесь мертвыми. Самоубийцами. Повесились в тюрьме. Домой возвращаться не советую. Ничем хорошим это не кончится.

– А сего делать-то надоть? – Этот Кузьма целый портупей-прапорщик и выступил от имени бывших сослуживцев главным. Сибиряк, сколько лет прошло, а буква «с» в словах некоторых чувствуется.

– Учиться воевать по-настоящему. Нет, сразу отвечу на ваш вопрос. Не умеете вы воевать. Да, отвечу на ваш вопрос, я умею. И вас научу, вместе с вами буду учить еще одиннадцать горцев и пацанчика одного.

– А опосля, вашество, сто деть будем? – Ветераны согласно кивнули, и им интересно.

«К свату будущему заедем. Убьем и ограбим. Князь Доминик Иероним Радзивилл зажился на Земле», – не сказал.

– Посчитаемся с ворогом одним. Большая сволочь. И мне и России много вреда принес.

– Я согласен, – Кузьма оглядел унтеров бывших, те степенно боднули головами нечесаными, вшивыми, должно быть, – и общество согласно.

– Ну, и гут. Завтра пойдем к портному, одежку вам закажем. А сегодня в баню и все волосы на теле там сбрить. Даже на жопе и пипиське, ясно ли?

– Понятно. Вши, богато их в тюрьме. Сами с радостью.

– Всё, пошли квартиры выбирать. Я купил дом бывший, где ваш полк квартировался.

– Кхм, так это, вашество, там нас люд опознать могет.

– Вона чё? Не высовывайтесь пока. Еду вам Ванька будет приносить. Купите водки, вина хлебного – выгоню на улицу. Потом бороды отрастите, под абреков одеты будете, никто не опознает, и говорить будете на черкесском языке. Прорвемся.

Событие шестьдесят восьмое

Разум всегда сдается первым, не тело. Секрет в том, чтобы заставить твой разум работать на тебя, а не против тебя.

Арнольд Шварценеггер

– Зачем укротитель щелкает бичом, когда в цирке с тиграми работает? – спросил Брехт у построившихся на заднем дворе Литовского замка людей.

– …

– Ладно, – Петр Христианович махнул рукой. Именно так он учил молодых спецназовцев в Спасске-Дальнем. Начал и тут, на автомате. Сказал и сам рассмеялся. Какой на хрен цирк? Ни один из них не был в цирке и ни один из них не видел тигра. Ну, вон Кузьма, может, видел медведя. В Сибири бывают медведи. А Джарим, самый старший из черкесов, мог видеть барса.

– Зачем, ваше превосходительство? – неожиданно спросил Матвей, один из подпрапорщиков.

– Ну, раз спросили – отвечу. Щелкает он не для того, чтобы тигр боялся, а для того, чтобы отвлечь его. Тигр готовится к прыжку, и тут щелчок. И внимание тигра отвлечено.

– Ясно.

– А говорю я вам это для того, чтобы вы поняли, что прежде, чем броситься на врага, нужно на долю секунды отвлечь его внимание.

Брехт выстроил тринадцать черкесов, шестерых унтер-офицеров и Ваньку в огромном внутреннем дворе Литовского замка. Легко футбольное поле влезет. Удачное здание купил Йона Барбе. Замечательную полосу препятствий построить можно.

Черкесы решили тренироваться все, даже недоучившийся мулла Бограт Шогенцуков. Зубер – старший брат будущего создателя кабардинского алфавита, не возражал, здоровое тело ни одному богослову еще не помешало. Вот и получилось тринадцать черкесов и шестеро унтеров, плюсиком одиннадцатилетний Ванька. Но Ванька только после обеда подключался.

Есть в Петербурге интересная лютеранская школа – училище святого Петра[11]. Еще при Петре немцы для своих детей при церкви создали. Интересная вещь, между прочим, там будет преподавать, позже, конечно, сам Ленц, а еще чуть позже сам Менделеев. Пришел Брехт на Немецкую или Миллионную улицу, где школа располагалась, Ваньку пристраивать, и с ходу наткнулся на еще одну легенду физики и механики. Экономике детей учил Иоганн Бекман. Какой уж из него экономист, Брехт не знал, а вот то, что этот человек придумал или придумает еще термин «механика» и сделает этот термин наукой, точно знал. Сам про него статью в журнал писал, пристал к нему директор гимназии как-то, что нужна от их учебного заведения статья в журнал, разнарядка. Болонская, мать ее, система. Статьи обязательны. Покопался в физиках, что преподавали в России, Брехт, и показалось ему, что этот подвижник вполне статьи достоин. А сейчас стоит в парике и улыбается.

– Гутен таг.

– И вам не хворать. Иоганн Фридрихович, дело у меня к вам есть. – А чего? Каспер с Черепановым, может, и гении самоучки, а тут такой налим сам в сети заплыл, пусть поможет ребятам пресс и молот нормальный спроектировать. А потом и на нормальный токарный станок, с массивной станиной и двумя бабками, можно замахнуться. Налимы они такие. Жирные.

– Жирные! Жирные старые свиньи, вот вы кто, ни один не может сделать выход силой и подъем переворотом, – Брехт смотрел, как его воинство будущее болтается на турнике, как сосиски.

– Ваше превосходительство, так а вы не жирные? – это болтающийся сейчас мулла спросил. Кто другой, так можно и в лобешник бы засветить, а тут служитель культа. Опять же светоч культуры братского народа будущий.

– А ну, геть со снаряда. Учитесь, пока жив.

Ох, мать твою! За лето и правда килограммов набрал бохато. Зимой в Студенцах спокойно все исполнял, а сейчас пришлось зубы стиснуть, но по пять раз того и другого сделал, и спрыгнул после красивой склепки с турника.

– Уууу! – сказал отряд.

– А теперь сотня отжиманий. Раз. Раз. До конца опускаемся. Два, черт с вами. Два. До конца.

Глава 26

Событие шестьдесят девятое

Если рыцаря ударить по левой щеке, то он… упадет на правый бок.

Рыцарь – королю:

– Сир, я славно потрепал ваших врагов на западе!

– Но у меня никогда не было никаких врагов на западе!

– Теперь есть, сир.

Так все пафосно, что даже смешно. Взрослые дядьки, которые занимают очень ответственные государственные должности, не расстались с детством. Няньки или француз гувернер читали им сказки французские на ночь и рыцарские романы, мальчики мечтали стать такими, как в книжках, отважными рыцарями, а теперь вот выросли, да даже постарели в основном, и тут Павел их мечту детства помог осуществить. Всех желающих в России сделал рыцарями ордена… Кстати, прикольно, сама должность Великого Магистра или Гроссмейстера переводится на русский язык: «Его Самое Выдающееся Высочество». В России еще и название взяли переврали, причем по дороге, надо полагать, в ересь впали, выдумали несуществующего святого и его именем назвали орден рыцарский. И все это по непонятной причине. Ладно бы это при Сталине или Брежневе произошло, когда ничего про святых уже не знали и языками не владели, но сейчас-то все дворяне тремя-четырьмя языками владеют, а многие и под десяток языков знают, и такой ляп. Орден в России называют «Мальтийским орденом святого Иоанна Иерусалимского». Такого святого нет. На самом деле орден называется «Орден братьев иерусалимского госпиталя святого Иоанна Крестителя. Иоанн Креститель – Предтеча Господа. Этот святой. Кроме этой ереси еще и ошибка перевода. Кратко называют орденом госпитальеров (des hospitaliers). А называется орден, если уж на латыни (l’Ordre hospitalier), и это переводится – Странноприимный орден.

Ну, да ладно, скоро Александр, один черт, чтобы не ссориться с англичанами, снимет с себя полномочия все и вообще разгонит это сборище ненаигравшихся детишек. И правильно разгонит. Никакого толка от него без Мальты нет, а Мальту англичане даже по Амьенскому мирному договору 1802 года не вернут. По этому договору стороны освобождали некоторые территории, занятые во время войны. Англия должна была в обязательном порядке вывести свой гарнизон и покинуть остров Мальту, который должен быть возвращен Ордену святого Иоанна Крестителя, и прекращала ведение военных действий. Можно порадоваться. Ведь руководство ордена в России пока. Вот только наглы, ну, надо же, оказались хитрыми. Бывает же?! Вот же ж?!

Англия отказалась от Мальты, «чтобы не покинуть ее никогда». Не подкрепленное должной силовой поддержкой со стороны Наполеона и достаточной настойчивостью со стороны России, это положение так и осталось фикцией на бумаге.

Передышка по Амьенскому договору длилась недолго. Отказ Англии очистить Мальту послужил поводом к разрыву Амьенского договора. В мае 1803 года война между Францией и Англией вспыхнула вновь. И трудно даже с трех раз догадаться, на какой стороне окажется Россия.

Брехта приняли в орден… пусть будет Мальтийский орден. Торжественно приняли. Привели в Воронцовский дворец, надели черный плащ огромный с белыми мальтийскими крестами, завязали глаза и по лестнице, поддерживая за руки, провели в большой зал с плотными шторами. Свечи большущие чадят. Факела два даже горят. Во что потом потолки превратятся? Стоят по кругу эти детишки великовозрастные, а нет, есть молодые вполне. Например, Константин с Александром. Ого, и Кутузов здесь.

Петра Христиановича, Великий Бальи, он же Великий Гофмейстер, а в миру обер-гофмаршал, обер-камергер и директор Императорских театров, Нарышкин поставил пинком под колено на эти колени и всучил здоровущую свечу, сальную что ли. Вонь несусветная от нее.

Замогильным голосом на латыни со страшным акцентом, закашлявшись еще от вони свечи, Нарышкин, тьфу, Великий Гофмейстер, спросил Брехта: «Обещает ли он иметь особое попечение о вдовах, сиротах, беспомощных и о всех бедных и скорбящих?»

– Аз есмь. – Нет. Конечно. Нужно полностью все про вдов и скорбящих повторить. Хорошо хоть Витгенштейн отлично латынь знает. Сам бы Брехт такой фразы не осилил.

После этого Великий Бальи вручил Петру Христиановичу обнаженный меч, говоря, что меч этот ему дается на защиту вдов и сирот и для поражения всех врагов католической церкви. Католической?! Серьезно? Не попутали? Хоть бы переписали под Россию на православную. Хотя, Брехт слышал, что Великого Магистра утверждает Папа. А папа католик. Н-да, чего-то Павел опять намудрил. Пока Брехт поражался, Нарышкин вручил ему еще и золотые шпоры. Пафосно опять возопив, что они служат для возбуждения горячности в конях, а потому должны напоминать ему о той горячности, с какою он обязан исполнять даваемые им теперь обеты. Что же касается собственно золотых шпор, надеваемых на ноги, которые могут быть и в пыли, и в грязи, то это знаменует презрение рыцаря к сокровищам, корысти и любостяжанию. Любостяжанию? Это что? А, они же раньше обед безбрачия давали. Ну, тут вам не там. А слово осталось.

– Клянусь.

– Хочешь ли ты повиноваться тому, кто будет поставлен над тобой начальником от Великого Магистра? – продолжил коверкать латынь Нарышкин.

Брехт подготовился и выучил ответ.

– В этом случае я обещаю лишить себя всякой свободы.

– Не состоишь ли порукою по какому-нибудь долгу, и сам не имеешь ли долгов? – Великий Гофмейстер вопросительно глянул на Витгенштейна.

А что если сейчас сказать, что должен банку тысяч десять, то братья за него долг заплатят?

– Клянусь честью, нет на мне долгов ни своих, ни чужих.

По окончании всего этого Великий Бальи показал Брехту вервие, бич, копье, гвоздь, столб и крест. Которые подносили к нему остальные собравшиеся по очереди. А Нарышкин объяснял бестолочи немецкой, какое значение имели эти предметы при страданиях Христовых, и внушал, что обо всем этом он должен вспоминать сколь возможно чаще. В заключение этого утомительного действа Великий Гофмейстер надел Петру Христиановичу вервие на шею, говоря, что это ярмо неволи, которое он должен носить с полною покорностью. Затем «братья» приступили к новициату и облекли его в орденское одеяние. Такой же плащ надели, только размеры поменьше, а белые мальтийские кресты побольше.

Всё, Брехта подняли, шторы раскрыли, пасмурный октябрьский день во дворец впустили, обнимашки и целовашки устроили. И все в губы лезут целоваться. Мать их, теперь рот срочно нужно с мылом вымыть, половина, наверное, сифилитики. Нет, дайте срочно водкиииииии…

Вот и водка налита,

Да какая-то не та.

Вроде пробую напиться,

Не выходит ни черта…

Кто-то умный написал.

Событие семидесятое

Одно-единственное правило: заключил сделку – следуй ей.

Цитата из сериала «Сверхъестественное»

Большая часть бальи отправилась за стол, коньячок под ананасы с рябчиками вкушать. Брехта же Александр с Константином задержали и в курительную комнату увели. Все трое не курили. Не приучены пока или еще, или уже, но не курили. Брехта, перед тем как по ананасам вдарить, Священный Совет Державного Ордена святого Иоанна Иерусалимского двумя званиями облагодетельствовал. Избрали Петра Христиановича бальи и Великим Хранителем. Правда пока не объяснили, что такое этот Великий Хранитель и чего он хранит. Подозревал Брехт, что это министр финансов, но черт их там, в далеком прошлом, разберет, ведь лет шестьсот ордену, может, он какие регалии хранит. Гвоздь там из гроба Господня. А может, он здоровье братьев охранять должен? Не все плюшки за беспримерный подвиг, а именно захват малыми силами Дербентского ханства. Священный Совет постановил наградить князя фон Витгенштейна, как теперь уже члена Священного Совета Мальтийского ордена, Большим Мальтийским крестом с «военными трофеями». Который ему сразу и вручили. Был и минус, такой, растудыт его в качель, весомый минус. Оказывается, бесплатный сыр только в мышеловке. А здесь прямо дорогущий сыр. Пармезан. В орден принимались малолетние и совершеннолетние, то есть до пятнадцатилетнего возраста и после. За прием в орден малолетние должны были заплатить 2400 рублей, а совершеннолетние – 1200 рублей. Желавшие быть принятым в орден должны были доказать свое благородное дворянское происхождение, насчитывавшее не менее 150 лет. С Брехта спрашивать постеснялись грамоты дворянские. Граф же Священной Римской империи. У предков даже собственное независимое государство было. О чем Великий Госпиталарий, в миру – главный директор Государственного заемного банка, президент Коммерц-коллегии и действительный тайный советник бальи князь Гаврила Петрович Гагарин всем торжественно напомнил. А чего? Мысль мелькнула у Брехта. Вот на Венском конгрессе можно и назад независимое княжество получить или даже Великое герцогство. Каринтия – это где-то в Тироле. Замечательное место. Австрия, правда, под боком. Так на нее вскоре Венгрия нападет, и если Николай не вмешается, то от Австрии ничего толком не останется. А Россия может под шумок забрать Львов и Краков, и он, как наследник Спанхеймов, заберет себе всю Словению.

Дожить надо. В общем, за членство в ордене и за Большой Мальтийский крест с «военными трофеями» и бриллиантами с него еще восемьсот рублей стребовали. Итого: две тысячи рублей. А рубль двадцать граммов весит. Четыре пишем, нули прибавляем. Сорок килограммов серебра! За вот эту фитюльку?!

Пригубили портвейн. Нет, все же нужно отправить человека в Португалию, чтобы научился делать. Нет в России сейчас нормального вина, кроме португальского портвейна.

– Петр Христианович, прибыл новый посол из Великобритании. Я только ради вас появился на этом… – Александр обвел руками непонятно курительную комнату. – Я уверен, что на переговорах с послом вопрос о Мальте и Мальтийском ордене встанет. Ваши советы мне почти всегда не нравятся. Они радикальные. А потом понимаю, что нужно было именно это и делать, не работают полумеры. Неприятно это признать, но доброта чаще всего кулаку проигрывает. Что можете сказать про Мальту? – Государь чуть пригубил из фужера и отставил его, чуть не уронив, попал на край пепельницы.

Мальта. Бесплодный кусок земли, который сотни лет пытались превратить в рай. И ничего не получилось. Пришлось товарищам разбойничать, хотя создавался орден для борьбы с пиратами в том числе. И при современных орудиях на кораблях это не крепость. Все перестраивать и кормить европейских уродов. И только перестроишь, как появятся еще более мощные орудия, и опять – просто мишень, а не крепость. Или, как англичане, там нужно держать целый флот. У России полно других проблем. Просто трата денег. Но поторговаться с великобританцами стоит. Они этого не понимают. Павел столько крови со всех попил с этой Мальтой, что и Наполеон, и лорды думают, что это прямо самый ценный приз в Средиземном море. Ионические острова, которые сейчас фактически принадлежат России, хоть там и турецкий флаг развевается, гораздо лучше подходят для базы нашего флота, и они раз в пять по сумме больше Мальтийского архипелага по территории и ближе к Черному морю расположены. Да и население в основном православное и дружелюбно к России пока настроено. Построить там русские школы, учить детей, потом этих детей отправлять в Москву в университет, а потом через десять лет на государственные должности назначать только обучавшихся в Московском университете – с промытыми мозгами русофилов. И всяких архиереев тоже обучать в Москве.

И что же можно потребовать с Англии за Мальту и отказ от этой вот детской мишуры. Заводы?! Все остальное сами завоюем. И сельхозакадемию. С агрономами, ветеринарами, биологами хорошими. Нужно Тимирязевскую академию основать в следующем году с филиалом в Санкт-Петербурге. Заводы? Оружейный, который будет производить винтовки Бейкера. И завод по производству станков ткацких. Не специалист Петр Христианович в этой области, но самолетный станок англичане уже давно должны были изобрести. Вот пусть и построят завод, который такие ткацкие станки будет выпускать.

Все это Брехт, как мог более доходчиво, государю и цесаревичу и рассказал. Не перебивали, слушали.

– У вас, Петр Христианович, как это ни странно звучит, учителя были лучше моих. Повезло вам с учителями. А России и мне повезло, что ваш отец решил перебраться к нам.

– У моего отца была поговорка. Если ее на русский перевести, то немного коряво выйдет: «Везет тому, кто везет». Вы можете ею воспользоваться.

– Везет?

– Везет, работает, тащит воз.

– Ага, понял, и как же я могу этим воспользоваться?

– А нет, я не про воз. Про немцев. Там, в Европе, война. И она на десятилетие. Засылайте комиссаров в немецкие деревни, предлагайте переселиться в Поволжье, в Крым, в верховья Иртыша, на Дон. У России много очень плодородных неосвоенных земель. Только нужно создать переселенческий комитет, который будет выделять землю и стройматериал переселенцам. Помогать им на первых порах. Просто крикнуть айда к нам – это обречь людей на страдания и отбить охоту у следующих. Нужна переселенческая программа.

– А с Мальты нужно потребовать еще у Великобритании библиотеку и школы, в смысле учителей. Всех, – вспомнил Петр Христианович, допивая портвешок.

Интерлюдия

Граф Виктор Павлович Кочубей вместе со всем императорским семейством в Петербург не поехал. Рад бы, как говорится, в рай, да грехи не пускают. Виктора Павловича не пускали не грехи, а огрехи. Да и не свои. Фома Игнатов дело, порученное ему, провалил. Граф, тьфу ты, князь фон Витгенштейн жив. И не просто жив, а еще и одного из своих несостоявшихся убийц скрутил живым. А что делают с врагом, если он в руки правильные попадает? Руки эти неудачнику боль всяческую причиняют, и сведения о том, кто его на душегубство сподвиг, выпытывают. У Каверина самого, конечно, не такие руки, не правильные. Так обер-полицмейстер сам и не будет пытать, найдет людей охочих. Все расскажет парнишка этот, что попался в сети полиции.

Виктор Павлович, узнав о неудачном покушении, сначала запаниковал. Всё полиция вытянет из попавшего к ним в руки и на него выйдет. И в этом случае дружба с государем не поможет. Александр, он воспитан, как рыцарь, и такой способ устранения этого проклятого немца его взбесит, тем более немец опять успел отличиться – теперь он единственная надежда всего монаршего семейства. Один знает, как лечить чахотку. Откуда вот только? Странный, вообще, этот великан, смотришь на него: гусар и вояка, солдафон тупой, – а надо же, все, что советует государю, всегда правильно. Откуда знания и умения такие? Жаль, отец у этого дуболома умер, не узнать ничего про него.

Паника не больше часа длилась. Походил по кабинету, что Васильчиков ему предоставил, граф и понял, что если он одну вещь провернет, то никто на него не выйдет. Что Каверин может узнать? То, что послал этих троих татей на убийство графа, опять, князя Витгенштейна, некто Фома Игнатов. Найдут Игнатова. Велика Россия, а найдут. Всю полицию империи подключат.

А если найдут и пытать начнут, то тут все им Фома и выложит. Значит, надо сделать так, чтобы Фома ничего сказать про графа Кочубея не смог. Лучше всего хранят тайну мертвецы. Виктор Павлович остановился перед роскошной резной коробкой с парой дуэльных пистолетов. Лепаж. Лучшие.

Граф приоткрыл коробку, пулелейка, мерный цилиндрик, пыжи. Даже несколько уже отлитых пуль.

Оказалось: все легче легкого. Кочубей подъехал на извозчике к дому Игнатова и, когда тот вышел, сказал, что плохо все, поймали его татей. Нужно уезжать из Москвы, срочно. Беги, собирай деньги. Отвезу в Подольск.

Через полчаса, когда заехали в лес, граф приказал остановиться извозчику и шепнул Игнатову:

– Этого отпустим, тут в ста метрах в лесу, на своротке, телега с надежным человеком ждет.

– А этот? Не расскажет? – похлопал по котомке Фома, там что-то звякнуло железное.

– Что расскажет? Что двое в лес ушли? Кому расскажет? Кто его-то искать будет? Сотни в Москве извозчиков.

– Как скажете, ваше сиятельство.

Виктор Павлович, прикрывая лицо воротником, расплатился с извозчиком и отпустил его. Постояли, подождали за кустом, пока пролетка из виду скроется. Ну, а дальше просто. Кочубей шел впереди, намеренно подставляя спину Игнатову, чтобы того успокоить. А потом как бы нечаянно оступился и чуть не упал.

– Заблудился, что ли? Уже прийти должны. Ну-ка, Фома, посмотри за теми кустами.

Фома пошел к кустам, а граф Кочубей почти спокойно, руки все же подрагивали, достал пистоль, проверил порох на полке, скусил запасной бумажный патрон и подсыпал на полку свежего пороха. Прицелился в центр спины. Бах! Руку дернуло, и пороховой бело-серый вонючий дым заволок все впереди. Пришлось обойти это облачко, в лесу ни ветерка. Игнатов лежал на животе и сучил ногами, пуская кровавые пузыри. В легкое, должно быть, попал, решил Виктор Павлович. Он был завзятый охотник, промахнуться не мог с такого-то расстояния. Десятки раз приходилось Кочубею кабана добивать и оленя, ничем этот Фома не лучше свиньи. Провалил такое простое дело. Пусть в ад отправляется, выскажет все своим разбойникам. Граф вынул из ножен охотничий нож и воткнул его раненому в основание черепа. Игнатов дернулся и затих.

Возвращался в Москву Виктор Павлович с максимальной скоростью, то и дело переходя на легкую трусцу. На окраине удачно поймал извозчика и уже через полчаса собирал вещи в доме бывшего екатерининского фаворита.

– Уезжаете, Виктор Павлович, – увидев уже собранного Кочубея, старый вельможа состроил грустное лицо. – Скучать опять один остаюсь.

– Ничего не поделаешь. Государь отбыл, и мне пора. Тут еще проблемы с послами. А я, как ни крути, вице-канцлер.

– Ну да. Ну да. С богом.

Дорогу до Петербурга граф Кочубей толком и не запомнил, все планы мести строил. До чего только ни додумался, впору романы писать начать. А разрешилось все легко. Поехал не домой, а в усадьбу другого Васильчикова под Петербургом, к отцу жены Марии Васильевны – Василию Семеновичу. Жена там была.

Приехал, а там все на дворе и с каким-то унтером в зеленой форме необычной общаются. Шапка такая смешная.

Ну, пообнимались, поцеловались со всеми, а солдатик этот так и стоит чуток поодаль.

– Кто это? – спросил Васильчикова Кочубей.

– Рекрут вернулся. Отслужил двадцать два года и вернулся вот. Егерем был. До подпрапорщика дослужился. Говорит, ежели не врет, что из своего штуцера не меньше двух сотен врагов положил.

Егерем? Из штуцера. А ведь хорошая мысль.

– А можно я его заберу, Василий Семенович?

– Да почему нет, забирай, ни семьи у него ни осталось, ни кола, ни двора. Кто от холеры преставился, кто так помер, не знаю, что и делать с ним. Забирай. Одной заботой меньше. Только ты ведь знаешь, он ведь не крепостной. Он теперь в военном сословии. Инвалид. Хочешь, переговори, найми в услужение. Мне он тут не нужен.

– А что он хочет? Чего вы говорили?

– Кабак хочет в селе открыть, денег просит, – махнул рукой Васильчиков.

– Денег? Ну, денег так денег. Как звать солдатика?..

Примечания

1

Слободской дворец будет основной московской резиденцией императора до пожара 1812 года. Сперва там находилась усадьба канцлера Бестужева-Рюмина. Позже по поручению канцлера Екатерины II Безбородко здание было полностью перестроено по проекту Кваренги. Еще позже дворец перестраивался архитектором Казаковым. Ныне – Московский государственный технический университет.

2

Инсургент – повстанец, член вооруженного отряда гражданского населения, противостоящий властям.

3

Мариинский от имени императрицы – Мария.

4

Пехотная винтовка образца 1800 года.

5

16,5 мм.

6

762 мм.

7

Инфантерия от infante – юноша, пехотинец, название пехоты как рода войск.

8

Рабоче-крестьянская инспекция – система органов власти, занимавшаяся вопросами государственного контроля.

9

Трактриса (линия влечения) (от лат. trahere – тащить) – плоская трансцендентная кривая.

10

«Гой еси» приветственно-величальная формула в значении «будь жив!» или «будь здоров».

11

«Петришу́ле» (нем. St. Petri-Schule) – одно из старейших учебных заведений России и первая школа Санкт-Петербурга, основанная в 1709 году как школа при лютеранском приходе Святых Апостолов Петра и Павла.

Content

Андрей Готлибович Шопперт
Красавчик. Две столицы

Глава 1

Событие первое

Событие второе

Глава 2

Событие третье

Событие четвертое

Событие пятое

Глава 3

Событие шестое

Событие седьмое

Событие восьмое

Глава 4

Событие девятое

Событие десятое

Событие одиннадцатое

Глава 5

Событие двенадцатое

Событие тринадцатое

Глава 6

Событие четырнадцатое

Событие пятнадцатое

Событие шестнадцатое

Глава 7

Событие семнадцатое

Событие восемнадцатое

Глава 8

Событие девятнадцатое

Событие двадцатое

Событие двадцать первое

Глава 9

Событие двадцать второе

Событие двадцать третье

Событие двадцать четвертое

Глава 10

Событие двадцать пятое

Событие двадцать шестое

Событие двадцать седьмое

Глава 11

Событие двадцать восьмое

Событие двадцать девятое

Глава 12

Событие тридцатое

Событие тридцать первое

Событие тридцать второе

Глава 13

Событие тридцать третье

Событие тридцать четвертое

Глава 14

Событие тридцать пятое

Событие тридцать шестое

Событие тридцать седьмое

Глава 15

Событие тридцать восьмое

Событие тридцать девятое

Событие сороковое

Глава 16

Событие сорок первое

Событие сорок второе

Событие сорок третье

Глава 17

Событие сорок четвертое

Событие сорок пятое

Событие сорок шестое

Глава 18

Событие сорок седьмое

Событие сорок восьмое

Событие сорок девятое

Глава 19

Событие пятидесятое

Событие пятьдесят первое

Событие пятьдесят второе

Глава 20

Событие пятьдесят третье

Событие пятьдесят четвертое

Событие пятьдесят пятое

Глава 21

Событие пятьдесят шестое

Событие пятьдесят седьмое

Глава 22

Событие пятьдесят восьмое

Событие пятьдесят девятое

Событие шестидесятое

Глава 23

Событие шестьдесят первое

Событие шестьдесят второе

Событие шестьдесят третье

Глава 24

Событие шестьдесят четвертое

Событие шестьдесят пятое

Глава 25

Событие шестьдесят шестое

Событие шестьдесят седьмое

Событие шестьдесят восьмое

Глава 26

Событие шестьдесят девятое

Событие семидесятое

Интерлюдия

Примечания