Катя Качур

Капля духов в открытую рану

Все события и герои романа вымышлены, совпадения случайны.

© Качур Е., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Глава 1

Ася долго торговалась и наконец встретилась с продавцом в метро. Огромный детина со взглядом ребенка и румянцем на белых щеках передал ей нечто похожее на сейф для некрупного огнестрела. Ася стянула картонную коробку с черной лаковой шкатулки, распахнула ее, словно шкаф с двумя створками, и издала сдавленный звук, который никто не услышал за грохотом прибывающего поезда. В шкафчике, как в гробу, внутри дорогого драпированного шелка покоился флакон с темно-коньячной жидкостью и квадратной крышкой в крупных черных кристаллах.

– По-моему, воняет ужасно, – заговорил парень, но она его не слышала.

Вцепившись мертвой хваткой в шкатулку, не реагируя на неловкого продавца, помогающего придержать коробку, она осторожно начала выковыривать из гроба стеклянного затворника. Флакон поблескивал от тусклого света подземки. На золотой табличке было выгравировано De la nuit 2 Roja[1]. Доверив шкатулку розовощекому, Ася сняла хрустальную крышку и сделала пшик на запястье. Та-да-а-ам! На клавиши опустились огромные руки Рахманинова, вдох, и сольминорная прелюдия заглушила рев несущихся навстречу друг другу поездов, человеческий гомон и демонический вой сквозняков Московского метрополитена. Ася оторвалась от перрона и полетела в потоке мощного многоголосья древесно-амбровых аккордов, подсвеченная цветочно-пряным нимбом и буквально разрываемая на миллиарды маленьких Ась животно-спермовым мускусом, стираксом и кастореумом[2].

– Фу-у-у. Как такое можно нюхать? А я вот собираю кроссовки Адидас. У меня их сто девять пар. Даже с Олимпиады-80 есть.

– Что? – Ася спустилась на землю. Рухнула с соль-минорного облака на мраморный перрон. Полезла в сумку, достала четыре заготовленные пятитысячные купюры.

– Ваще не понимаю, как можно заплатить за это говно сто косарей в магазине. Маме подарили, она учительница. Готовила одного дебила к экзаменам. А это его родители всучили, лучше бы бабки в конверт положили, ей-богу. А вам че, нравится?

– Это – шедевр, – забормотала Ася, на лице ее всплыла блаженная улыбка. – Здесь больше ста пятидесяти компонентов, здесь мускус натуральный. И струя бобра тоже натуральная. А их запрещено уже всем парфюмерным домам использовать, кроме него. – Ася замолчала, будто боялась произнести имя парфюмера всуе.

– И вы этим будете поливаться? – спросил детина.

– Нет, что вы, это совсем не носибельно. Это для коллекции. А вы кроссовки только своего размера покупаете?

– Не, не только. Где ж я сорок второй возьму, например, тридцатых годов? Тоже для коллекции собираю. Но они хоть не так воняют, как этот… шедевр. – Он засмеялся своей шутке.

Ася представила ряды ношеных кроссовок и подумала, что запах пота мужских ног можно было бы передать, например, сочетанием землистых пачули, шафрана, мускуса и жасмина. Да, такого индольного жасмина в духе винтажного «Джоя» Жана Пату[3]. Кстати, еще пару лет назад, когда Ася только начала вливаться в жиденькие ряды парфманьяков (точнее, в среду этих безумных интровертов, которые сидят на форумах под аватаркой какой-нибудь бабочки или чау-чау и выдают свои «фу» той или иной новинке, благоговея при этом от «того еще Герлена, ты же помнишь»), слово «индольный» казалось ей прилагательным чего-то чистого и звенящего, как новогодний колокольчик, «дол-ин-дол-ин-дол». Но позже выяснилось, что эти циники так романтично обозвали привкус эдакого дерьмеца в аромате. «Ах, мне здесь слегка индолит» – означает запах кучки испражнений под благоухающими кустами и деревьями. Вкрапления нечистот, спермы, пота, крови, засаленной кожи в райских кущах всегда особенно будоражили носы этих странных людей. «Фу, компот, нет изюминки», – говорили они на аромат, не содержащий в себе ничего порочного.

Ася стала остро чувствовать запахи, когда потеряла вкус к жизни. Впрочем, и в детстве в ее восприятии сначала возникало ощущение влажной кожи, чернозема, белой краски, а потом ей в лицо летел новенький футбольный мяч с комом земли из-под носка лысого, как гуманоид, Владика – соседа по даче. Или, приезжая на каникулы в Москву, она любила, стоя на незнакомом перекрестке, закрывать глаза и по запаху угадывать, в какой стороне ближайший вход в метро: из пасти переходов столичной подземки шел особый воздух – смесь железной дороги, мраморных стен, пыльных люстр, колоннад и огромного разношерстного людского толковища. Но раньше Ася не придавала этому большого значения. Мир вокруг был полон картинок, прикосновений, желаний, помыслов, событий. Мир вокруг был центробежен и устремлялся к Асе, хотела она того или нет. А потом, вдруг или постепенно, Ася как-то проворонила этот момент, круглый мир сменил траекторию вращения, оттесняя Асю к краю, а затем и вовсе переставая соприкасаться с этой девочкой, девушкой, тетенькой в очках и оттопыренными ушами.

Глава 2

Славочка гневно ткнул головкой смычка в спину пианистки, а потом шмякнул по нотам перед ее носом.

– Фальшивишь! – почти взвизгнул он, передернувшись.

Она не обернулась, только стиснула зубы. Славочка не терпел фальши, он чувствовал неверную ноту всем телом, его прошибало током от горла до пятки, и было втройне обидно от того, что для него, пятиклассника, новогодний школьный концерт – нечто особенное, а эта четвероклашка будто отбывает наказание. Он брезгливо посмотрел на ее руки. Крупные кисти, которые так хвалили в коридорах учителя («Какие руки! Полторы октавы! Рахманинов в юбке!»). Тыльная сторона ладони была покрыта красными и расцарапанными цыпками, как спина старой жабы, обляпанная бородавочной коростой. Какая мерзость, человек с такими руками не должен быть музыкантом! Его собственные белые кисти с длинными пальцами и утонченными ногтями не имели ничего общего с этим убожеством. Славочка вздохнул, приставил скрипку к бархатной подушечке под подбородком, взмахнул смычком и раздраженно рявкнул:

– С третьей цифры!

Дарья Сергеевна, пристукивая сапожком о сапожок от холода, всматривалась в морозное окно, откуда доносилась скрипка ее сына. Она всякий раз замирала, видя, как изящно он вскидывает смычок, и представляла его слегка покрасневшие пальцы, скользящие по грифу, и натянутый конский волос, мечущийся по струне. Представляла, потому что видеть этого уже не могла: окно класса хоть и было на первом этаже, но все же довольно высоко от земли. Она всегда тайком от сына приходила послушать его уроки, благо жила неподалеку и обычно в обед возвращалась из магазинов. Поставив авоську с батоном и двумя бутылками кефира на снег, Дарья Сергеевна мечтательно закрывала глаза и думала: как же хорошо, что сшила Славочке эту подушку на шею: выкроила из затертой бархатной юбки ладные куски, оторочила черным атласом, обрезки которого незаметно ухватила в соседнем ателье, и посадила на тонкую черную резинку из мужниных трусов, закрепив на шее позолоченной застежкой от старой театральной сумочки. Эта подушечка выгодно отличала сына от скрипачей-одноклассников, у которых упором для инструмента служила пористая мочалка-губка, что продавалась в хозтоварах. Когда они собирались вместе на концертах, сразу было видно, у кого большое будущее: Славочка казался на голову выше остальных, стоял с прямой спиной и вскинутым подбородком, со стрелками на брюках, в отутюженной накрахмаленной блузке. В кого сын имел такую стать, Дарья Сергеевна не могла даже и предположить. Ее родители и четверо братьев были коренастыми деревенскими крепышами, плечистыми и коротконогими. Муж в молодости, возможно, и казался высоким и ладным, но последние десять лет пьянства вытравили из него всю красоту, а из нее – даже память о том, каким интересным он был женихом. Одно раздражало Дарью Сергеевну: Славочке снова в качестве аккомпаниатора дали эту дурацкую Аську. Ведь ходила она к учительнице, просила по-хорошему и по-плохому: Любу, дайте ему Любу, светловолосую и тонкую нимфу, они же так ангельски смотрятся вместе. «Не держит ритм ваша Люба», – огрызнулась тогда скрипачка Алла Ивановна и просочилась через Дарью Сергеевну, перегородившую высокой грудью коридор, как сквозь шифоновую занавеску.

Ася держала ритм, как атланты небо. Поэтому во всех ученических ансамблях ее сажали «на басы» за фортепиано (если это был коллектив из четырех пианистов) или же аккомпаниатором под скрипачей, ведущих главную партию. Асе доставалось унизительное «ун-ца – ун-ца». К уроку под названием «аккомпанемент» она не готовилась в принципе, читала с листа и изнывала. Славочка бесил ее больше остальных. Он был, безусловно, поцелован. Такая точеная шахматная фигурка, которую с любовью достали из человеческой глины. Из этого же месива, впрочем, была извлечена и Ася, может, не столь трепетно и изящно. Но в ней сразу забилось сердце, а от него даже не исходило никакого запаха. Славочка был похож на крупную бабочку, которую природа забыла разрисовать красками. Идеально вырезанные крылья без цвета и той живой пудры, сдунь которую, и бабочка не смогла бы летать. Пожалуй, его пудрой была музыка, он играл очень нервно, судорожно. Ася всегда раздражалась, слыша его этюды или отрывки пьес, но потом, сама того не желая, долго прокручивала скрипичную тему в голове. Именно в его, Славочкином, исполнении. Когда музыка заканчивалась, он вновь становился бесцветным, несмотря на начищенные ботинки и эту вызывающе роскошную подушечку под подбородком. Его мама – крупная женщина с тонкой талией и высокой острой грудью всегда была в поле зрения. Она приходила на все зачеты и экзамены, все время спорила о чем-то с учителями в узком коридоре музыкальной школы, ходила с сыном за руку по одним и тем же улицам, попадалась в очередях в одних и тех же магазинах. Она пахла зажаркой, «Красной Москвой» и нафталиновым пальто. Возможно, эта Дарья Сергеевна была и красива: крупные губы, хорошо отцентрированный нос, вскинутые артистические брови. Но темные глазки перебирали этот мир, как деревянные счеты, ловко взвешивая для себя все нужное и презирая все неподходящее. Однажды зимой, когда Ася возвращалась из школы после шестого урока и по привычке остановилась у соседнего дома покормить подвальных кошек, они пересеклись со Славочкой и Дарьей Сергеевной. Ася вываливала из целлофанового пакета куски маминых беляшей, стянутых из холодильника, сосиски из школьной столовой, замоченный в супе хлеб и варенное в нем же мясо с жиром (фу-фу!). Пять кошек метались у нее под ногами, предвкушая трапезу. Они знали, когда у Аси заканчиваются уроки, и со всего подвала неслись ближе к вентиляционной дырке, чтобы успеть урвать кусочек. Сидя на корточках и гладя ободранные головы, бодающие ладонь, Ася почувствовала пристальный взгляд. Неловко обернулась, висевший наперекосяк ранец соскользнул с плеча. Пробормотала «здрасьте». Дарья Сергеевна не ответила. Ее глаза были острыми, застывшими, заледеневшими. В буквальном смысле отмороженный Славочка (на улице было минус двадцать) стоял безжизненной молью, посверкивая алыми ушами из-под рыжей пыжиковой шапки. Ася затолкала пустой пакет в ранец, растерла ладони снегом, натянула жесткие варежки и, морщась от боли – цыпки дико саднили, – поспешила домой.

– Мам, пойдем, холодно, – сказал Славочка.

Дарья Сергеевна не двигалась с места. Перед глазами стояла послевоенная помойка возле городского мясокомбината. Они с подругой Надькой среди дюжины оборванцев выжидали за сугробами, когда тетя Таня по прозвищу «Жиртрест» в два часа дня придет и сбросит с плеча два холщовых мешка. Кряхтя и беззлобно матерясь, она развязывала веревку и вываливала на помойку отходы своего цеха – все, что осталось от свиных и говяжьих кишок, прошедших несколько варок. Как только Таня-Жиртрест скрывалась за поворотом, ватага грязных детей кидалась на зловонную кучу, напихивая в рот, мешки, карманы неприглядные трубчатые куски. А дальше шли домой и смеялись с набитым ртом: кишку можно было сосать как угодно долго, она сохраняла мясной вкус, пока не превращалась в жеваную бумагу, которую смачно сплевывали на снег.

– Мам, пойдем, Катюшу из садика нужно забрать! – Дарья Сергеевна очнулась, и они отправились в детский сад.

Ася иногда встречала их втроем. Рядом со Славочкой и его мамой шла блондинистая кудрявая девочка, копия своего брата, только раскрашенная всеми цветами радуги: в яркой вязаной шапочке, с голубыми глазами, алым ртом и сияющими щеками. Она держала Славочку за руку и смотрела на него снизу вверх с безусловной любовью. В этот момент часть радуги проецировалась на Славочку, он вытягивал губы и чмокал воздух, посылая ей поцелуй. Похоже, они любили друг друга. Между ними был невидимый связующий канат. Такая же мощная пуповина тянулась от Дарьи Сергеевны к Славочке. А вот между мамой и дочкой ниточка была совсем прозрачной.

Позже, уже в старших классах, когда Ася слышала сольные концерты Славочки (он единственный из всех городских дарований играл с местным симфоническим оркестром), ей казалось, он черпает вдохновение только от ярких щечек и незабудковых глаз своей сестры. Потому как все остальное в этом мире не вызывало у него никаких эмоций. Он снисходительно принимал аплодисменты немалого зала городской филармонии и вспыхивал короткой и яркой нежностью только в тот момент, когда Катюша поднималась на сцену и дарила ему букетик простеньких цветов.

В день окончания Асей музыкальной школы на экзамен в качестве гостей были приглашены преподаватели местного музучилища и Славочка, почетный выпускник школы и почетный же студент самого училища, которого ввиду гениальности взяли сразу на второй курс. Ася играла Баха, Шопена, Рахманинова. Она выросла и к маю была уже потемневшей от загара. Выгоревшие завитки светлых коротких волос (странно, раньше у нее были косы) смешно прикрывали оттопыренные уши и трогательно ее украшали. Она подошла к роялю, несуетливо убрала с сиденья лишнюю подставку, села, долго отодвигала и придвигала стул, как кошка, уминающая себе место перед сном, поставила загорелую ногу на педаль и опустила руки на клавиши. Славочка заволновался. Персиковые нежные руки, изумительная кожа (где же цыпки?), мощные рахманиновские аккорды, шепот педагогов: «Какая редкая музыкальность, какие эмоции!» Он попытался сглотнуть комок в горле, но не смог, так и просидел до конца ее программы, разрываемый досадой и завистью, восхищением и ненавистью одновременно. Ася закончила. Встала, легко поклонилась и вышла из зала с непостижимой ему отстраненностью, будто экзамен был для нее не ключевым этапом, а рядовым событием. За этим спокойствием не замечалось труда, она, свободная птаха, просто перепорхнула с ветки на ветку. Пока подводили итоги, выпускники толпились в узком коридоре. Славочка вышел вместе со всеми, достал пачку «Мальборо» и вытянул губами сигарету.

– Привет, Славец! Красивое курево! Как там пашется, в музшараге? – В школе еще остались старые приятели.

– Помаленьку, – сквозь сигарету процедил Славочка и отправился на улицу.

Ася стояла с девочками, что-то обсуждала, смеялась, потом резко повернулась и скрылась за углом дома. Славочка пошел за ней, схватил за руку.

– Ты куда?

– В «Природу», там новых рыбок завезли. – Она двинулась по направлению к магазину «Природа», расположенному в том же доме, что и музыкальная школа. Славочка прибавил шаг.

– Результаты пропустишь, – не вынимая сигареты изо рта, сказал он.

– Девчонки позовут. – Она потянула на себя тяжелую дверь со стеклянными вставками. Славочка, поспешно докурив, зашел за ней внутрь.

В квадратных аквариумах вдоль стены плавала всякая живность. Толстая продавщица с химической завивкой на голове кивнула Асе как знакомой.

– Привезли? – спросила Ася.

– Золотых пару, – ответила она.

– Где?

– Вон там, в крайнем.

Ася зашла в пространство между прилавком и аквариумами. Было видно, что она завсегдатай. Славочка шагнул за ней.

– Куда, молодой человек?! – Продавщица перегородила проход.

– Он со мной, теть Валь.

– Следи за ним, отбегу пописать. – Тетя Валя теребила грязноватый фартук.

Они оказались в узком коридорчике между аквариумными стеллажами. Ася прижалась носом к стеклу. К ней подплыла желтая толстая рыбка и хапнула ртом воздух. Славочка пытался уместиться за ее спиной, неуклюже уперся копчиком в прилавок, поравнялся глазами с Асиным затылком. Она положила ладонь на стекло и постучала пальцем. Желтая толстуха метнулась к ее руке.

– У тебя были цыпки. – Его дыхание обожгло Асе шею.

– Врачи сказали, слишком нежная кожа. Чуть холод, сразу трескается.

Ревели компрессоры, на поверхности воды, как газировка, лопались пузырьки воздуха, пахло водорослями, ряской, сухим рыбьим кормом. Комок в Славочкином горле застрял намертво, сердце переместилось в область кадыка, глухо и отчаянно билось о стенки сосудов и рвалось наружу. Он дотронулся губами до ее шеи. Золотистое выгоревшее подпушье защекотало нос. Она пахла яблоком и влажными листьями. Это был не плотный запах его матери, не дурашливый запах сестры, не умилительный запах их болонки, в живот которой он любил утыкаться лицом. Это был незнакомый запах, от которого у него свело желудок. Ася повернулась, он резко вспотел. Она уперлась глазами в пульсирующую вену на его влажной шее. Казалось, через нее в один момент пыталась протолкнуться вся кровь в его организме. Ася коснулась венки языком, провела кончиком по соленой траектории.

– Ты вкусный, – шепотом сказала она.

Резко хлопнула дверь, ей в такт задрожали стенки аквариумов.

– Аська, оценки!

– Ну вот и я!

– Славочка, что ты здесь де…

Врата ада разверзлись одномоментно. Вернулась продавщица, в дверь магазина втолкнулись две Асины подруги, за ними белело лицо Дарьи Сергеевны…

На подведении итогов Асю отметили последней. Встала преподаватель училища, поправила очки, торжественно, как в ЗАГСе, объявила: «Анастасия Кречетова. Общая оценка пять с плюсом. Мы предлагаем вам поступить в наше училище… без экзаменов». Все бешено зааплодировали. «Ишь ты!» —прошипела Дарья Сергеевна, которая продолжала, как родная, посещать все школьные мероприятия, встречи и проводы даже после ухода ее сына. Славочка на секунду почувствовал прилив небывалой гордости.

– Спасибо. – Ася улыбнулась. – Но у меня другой путь.

– В смысле? – оторопела учительница.

Славочка задохнулся.

– Я закончу десятилетку и пойду к своей мечте, – высокопарно ответила Ася, хотя никакой мечты у нее не было.

– Без музыки? – спросила учительница.

– С музыкой. Но в душе.

В узком коридоре кишели выпускники. Пахло пионами. Все смеялись, тискали друг друга, обнимали учителей, возбужденно спорили, восхищались, плакали. В воздухе витала бессознательная исключительность. Исключительность молодости, безусловность таланта, неизбежность огромной счастливой жизни. Радостная вспотевшая толпа вывалилась на улицу. Асю потоком унесло в сторону парка, Славочку Дарья Сергеевна потащила домой. Ася обернулась – его лицо было белым, отрешенным, с крупными каплями пота, нереально красивым. Ей показалось, что продолжение неизбежно, что сейчас он отцепится от своей матери и побежит вместе со всеми. Но скрипач удалялся. Ее подхватила толпа и затолкала в отъезжающий от остановки автобус.

Глава 3

У Славочки четвертые сутки держалась температура 39,5. Он метался, кричал, плакал, не приходя в сознание. В бреду он видел Аськины руки. Видел, как на нежную кожу кто-то мертвецки зеленый дует ледяным воздухом, и они трескаются, покрываются красными бугорками, кровят. Мозг буравила мысль, что уродливыми, смешными и уязвимыми в этом мире становятся самые нежные и беззащитные создания. Что его сильная здоровая кожа плевать хотела на холода и морозы. Что под коростой рук, которые он презирал, которые ему аккомпанировали много снежных зим, скрывался нежный росток всего самого желанного в этой жизни. Он рыдал, брал эти ладони, целовал их, прижимал к лицу. Они гладили его, перекидывались на клавиши, на плешивых кошек, снова скользили по его телу. Он прижимался губами к ее шее, не мог надышаться яблочным золотистым подпушьем… Через пять дней Славочка открыл глаза. На лбу у него лежала мамина рука.

– Ну слава богу! – Дарья Сергеевна, шатаясь от смертельной усталости после бессонных ночей, поставила на табурет перед постелью куриный бульон с фрикадельками.

– Мамочка… – Он откинул одеяло, сел на кровати, потянулся к бульону. На простыне темнели желто-бурые пятна.

К вечеру Славочка взял инструмент. Попробовал разыграться, но руки не слушались, пальцы превратились в негнущиеся палки. Дарья Сергеевна заметила припухлость на суставах. На следующий день сын не мог держать ложку, корчился от боли, смотрел испуганными глазами: «Мам, я не смогу больше играть?»

– Родненький мой, деточка моя, ты будешь играть, ты лучше всех будешь играть. – Она прижимала к губам каждый его палец.

Врачи сказали, что от неизвестной бактериальной инфекции началось воспаление суставов. Назначили антибиотики, противовирусные, положили в стационар, поставили капельницы. Славочке было шестнадцать лет. Врачи долго перекидывали с места на место его карту, не в силах определиться, взрослый он или еще ребенок, в результате отправили в основное инфекционное отделение городской больницы. Дарья Сергеевна договорилась с главным врачом, ждала его до полуночи около подъезда дома, и тот разрешил ей спать в коридоре, недалеко от Славочкиной палаты. За это Дарья Сергеевна мыла полы в отделении и туалетах, убирала утки из-под тяжелых больных. В обеденный перерыв с двумя пересадками на трамвае и автобусе добиралась до дома, варила живительный бульончик с фрикадельками, кормила Катюшу, кричала на подвыпившего мужа, уныло стынущего на диване, заливала термос и неслась обратно в больницу. Славочку выписали через три недели. Облегчения не было.

Спустя пару месяцев Дарья Сергеевна возвращалась домой после очередной консультации с городским медицинским светилом. Он расписал новый курс лечения и, заглянув ей в глаза, проникновенно сказал: «Вы должны понимать, мамаша, максимум – он будет держать чашку, ни о какой игре на скрипке не может быть речи. Суставы деформированы, обратный процесс невозможен. По крайней мере, такого я еще в своей практике не видел. А уж поверьте, я много чего повидал». На остановке автобуса две женщины в деревенских пуховых платочках вели беседу, сильно окая.

– И вот батя-то встал, как Илья Муромец с печи, и пошел. И пальцы-то его кривы полегоньку стали уменьшаться, и даже валенки прежние налезли.

Дарья Сергеевна встала, зачем-то нелепо размашисто перекрестилась не в ту сторону (с детства была атеисткой), нависла над бабами.

– Ради Христа, помогите, сын погибает. – Слезы полились по ее черным от горя щекам.

Женщина рассказала, что возила отца в Ставропольский край: приезжаешь, налево-направо, направо-налево, потом по прямой от автовокзала, станицу не помню, красным написано, буква «А» упала и в траве валяется. Там Анна живет. Целительница, ясновидящая. К ней все едут.

Дарья Сергеевна в два дня собрала Славочку, Катюшу (с нетрезвым отцом оставлять было страшно), к полуночи съездила на вокзал, заняла очередь за билетами, купила на одну верхнюю и две боковые полки плацкарта три места до Ставрополя и отправилась в путь. Катюша радовалась, здоровалась со всеми в вагоне, с аппетитом ела, пила сладкий чай в подстаканниках. Славочка безжизненно свисал с верхней полки. Через два дня доехали. Местные жители несколько раз направляли Дарью Сергеевну с детьми по ложному пути, но на городском базарчике дородная продавщица творогом вспомнила: «Станица Полтавская, кажись, там Анка с мужем и живет сейчас. Мы с ней в одном классе учились». Она сунула Катюше в рот кусок жирного творожка с изюмом. В Полтавскую на автобусе Дарья Сергеевна со Славочкой и Катюшей добралась только к вечеру. Небольшие, но ухоженные каменные домики по одну сторону от дороги, по другую – поле, куинджевский закат, деревянная табличка «Полт…вская», буква «А» валяется в жухлой траве.

– Вы к Анне? – из ближайшего дворика вышел мужик и оглядел троих путников, как товар.

– К Анне.

– Тридцать рублей за комнату в сутки. У меня как раз съехали жильцы. Через пару дней подойдет очередь. Поди займи пока, а я детей твоих в дом провожу.

– Курорт вдвое меньше стоит стоит, – возмутилась Дарья Сергеевна.

– Ты, наверное, не на курорт приехала.

– Нет денег. Только на лечение и обратную дорогу.

Мужик оглядел Дарью Сергеевну со всех сторон: измученное лицо, застиранные руки, но грудь высокая, талия тонкая, бедра крутые.

– Мыть, убирать, обед готовить умеешь?

– Пальчики оближешь.

– Седьмой дом, отсюда направо. Иди, запишись, будете в сенях спать, у меня там тепло. – Он взял пожитки и пошел к крыльцу.

Несмотря на поздний час, у дома Анны толпился народ, в окнах горел свет. Дарья Сергеевна подошла к отдельно стоящей кучке людей.

– Живая очередь?

– Нет, просто вечерние встречи. А записаться у Зинаиды, помощницы, можно. Толкни калитку, постучись в дверь, – доброжелательно ответила молодая женщина в платке и длинном зимнем пальто с потертым норковым воротником.

Дарью Сергеевну встретила суровая Зинаида. Завела в маленькую комнатку-кладовку, там стоял простой стол, табуретки. Открыла толстую студенческую тетрадь в клетку, взяла ручку, подняла глаза.

– Чем болеешь?

– Не я, сын. Суставы… а он скрипач.

– Завтра не приходи. Приходи послезавтра. Анна принимает с восьми утра и до пяти вечера. С двенадцати до трех у нее обед. Суббота-воскресенье – выходной. Будешь ждать у дома. Если крикнут – зайдешь, нет – значит, на следующий день придешь.

– Ишь ты! – ухмыльнулась Дарья Сергеевна.

– Не «ишь ты», – резко вскинулась Зинаида. – Не огород копает, через свою кровь всех пропускает. Ей вообще два раза в неделю принимать надо, а не гробить себя. – Зинаиду задели за живое, ее лицо налилось кровью.

– Да я ж не знала, – потупилась Дарья Сергеевна. – Как заведено, так и сделаю.

Вышла к людям, огляделась. Заметила неподалеку от дома Анны поляну, на которой впритык, одна к одной, были разбиты палатки. В общей массе цвета военного брезента мелькали несколько разноцветных импортных куполов. Прошлась по улице, всюду полушепотом приезжие рассказывали друг другу о бедах, исцелениях, врачах, мытарствах. В станице, видимо, было заведено совершать этот вечерний променад горя и надежды. Кроме приема Анны, делать тут было абсолютно нечего.

Дарья Сергеевна вернулась в дом к мужику. В сенях было действительно тепло, к стене тулился большой топчан, накрытый кучей несвежих стеганых одеял, стояли колченогие венские стулья, затертый сервант с разношерстной посудой и крохотный столик. Хозяин вынес из комнаты горячий чайник с плиты, копеечные печенья. В дом не приглашал. Все четверо уселись за столик, Дарья Сергеевна выложила остатки еды из поезда: спинку от жареной курочки в сухарях, два яйца, лимонные круглые конфеты в россыпь. Достала из серванта непромытые липкие тарелки, вздохнула, разломала надвое куриную спинку, положила детям и добавила по яичку. Печенье и конфеты высыпала в общую тарелку.

Катюша, помыв руки ледяной водой в садовом умывальнике со смешным язычком, который надо было толкать вверх-вниз, с аппетитом начала есть. Славочка уставился в одну точку, к еде не притронулся. Дарья Сергеевна отхлебнула чай, взяла печенье. Мужик метнулся в комнату, принес початую бутылку водки, достал две заляпанные стопочки, поставил на стол, наполнил доверху.

– Ну добро пожаловать. Степан.

– Дарья.

– Дети у тебя красивые. Девчонка особенно. – Он потрепал Катюшу за щечку. – Давай, Дарья, хлебнула горя, хлебни водочки.

Они чокнулись, выпили залпом. Степан потянулся к Славочкиной тарелке за курочкой, но Славочка резко накрыл его руку своей ужасной пятерней с распухшими суставами и подвинул тарелку Катюше.

– А малой-то сечет! – Степан подмигнул. – Не мертвец он вовсе, придуривается.

Снова сбегал в комнату, принес тарелочку с нарезанным хлебом и салом. Дети, измученные дорогой, легли на топчан, накрывшись горой одеял, прижались друг к другу и тут же уснули.

– Несчастная ты, Дарья… – У Степана развязался язык. – Погубила ты в себе женщину. А красивая ведь баба, все при тебе.

Дарья Сергеевна, опрокинувшая сотку на полуголодный желудок, впала в небытие, разомлела в тепле и заревела. Вот так навзрыд, дурой, белугой, не боясь разбудить детей, не стесняясь выглядеть распухшей, ревела и ревела, уронив голову в ладони. Степан долго смотрел на нее, не забывая опрокидывать одну рюмку за другой, а потом крякнул:

– Ну все, пойдем лечиться.

Приобнял Дарью Сергеевну за талию, провел через большую комнату в маленькую душную клетушку без окна, с кроватью и настенным ковром. Уложил, раздел и, не целуя, долго, по-мужицки возился взад-вперед с почти уже бесчувственной квартиранткой.

Первую ночь за последние полгода Дарья Сергеевна проспала без снов до девяти утра. Открыла глаза, ничего не понимая, увидела перед собой одетого бодрого Степана.

– Ну ты спать, матушка, сегодня две комнаты заселяются, нужно все прибрать, обед приготовить…

Дарья Сергеевна, судорожно натянув платье и хлопковые колготки, выскочила из комнаты и остолбенела: сени остыли практически до уличной ноябрьской температуры. Дети, крепко обнявшись, спали, почти с головой зарытые в одеяла. На подушке плотно прижалась к Катюшиной щеке свернутая клубком трехцветная кошка. Дарья подошла ближе: лица детей были абсолютно белыми, ангельскими и красивыми. Она почувствовала себя грязной шлюхой, хотя и сладко выспавшейся.

День прошел в хлопотах. Дарья Сергеевна, перемывала с триалоном липкую посуду, стирала в тазу Степаново белье, несколько штанов и рубашек. Из принесенных им продуктов варила суп, готовила голубцы, компот, все время подкармливая Катюшу, которая вертелась рядом. Несколько раз подносила к губам так и не вставшего с постели Славочки то бульон, то капустный пирог, то вареники с картошкой.

На следующее утро они вместе с сыном пошли к дому Анны. Сильно похолодало. Степан дал им зимние тулупы. Катюша осталась дома. Время тянулось медленно. Замотанные в пуховые шали и какие-то тряпки люди стояли, сидели, ходили вдоль по улице, переговаривались, вздыхали. Время от времени на крыльцо выходила Зинаида и зычно кричала: «Артамоновы! Беляев! Солдатенко!» Фамилии десятикратно повторялись в толпе.

Часам к четырем Дарья Сергеевна уже понимала, что сегодня им не попасть на прием, как вдруг люди заголосили: «Клюевы! Где Клюевы?»

Схватив за запястье безучастного Славочку, мать рванулась к двери. Зинаида раздела их и провела в большую и красиво обставленную комнату с пушистым ковром, югославской стенкой, начищенным хрусталем на полках и удобными креслами за большим столом. В одном из них сидела простая и толстая женщина с короткой высветленной «химией» на голове. Дарья Сергеевна растерялась. Она представляла себе бабку в платочке, со свечами и иконами на стенах, пучками засушенных трав и лягушками в банках. Анна улыбнулась, жестом показала Дарье Сергеевне сесть поодаль, на стул около стены. Славочку пригласила в кресло перед собой, взяла его руки в свои ладони. Долго прощупывала пальцами каждый его сустав, гладила локти, колени, лодыжки, тяжело опустившись перед подростком на четвереньки. Встала, обернулась к Дарье Сергеевне: «Пойдите, погуляйте, мама. Пять дней будете ходить ко мне на лечение. Оплата и все вопросы – к Зинаиде». Дарья Сергеевна вышла в арку без двери и оказалась в соседней комнате, которую, следуя за Зинаидой, вначале и не заметила. Сделав два шага в сторону, она замерла, чтобы слышать и краем глазом видеть, что будут делать с сыном.

Анна пристально смотрела на Славочку. У нее были мясистые щеки, цепкие серые глаза, немного смещенный набок нос, пухлые губы. В целом, если бы не умный взгляд – лицо продавщицы в молочном отделе. Она взяла со стола ножны, достала кинжал и стала водить вдоль Славочкиного тела, будто счищала с него кожуру, что-то приговаривая и периодически ужасно рыгая. Чем дальше, тем больше тело ее содрогалось отрыжкой, и в итоге она кинулась в скрытое помещение за шторкой, где, судя по звукам, ее жестоко вырвало. Через пять минут Анна вышла опустошенной. «Мама, заходите!» – крикнула она, будто не сомневалась, что Дарья Сергеевна никуда дальше соседней комнаты и не уходила.

– Завтра и впредь парень пусть приходит один. Вас, мама, даже на порог не пущу, – строго сказала целительница.

Дарья Сергеевна, измученная, рассчиталась с Зинаидой («по-божески», подумала, доставая купюры из затертого кошелька), привела Славочку домой и строго сказала Степану, что спать ляжет в сенях с детьми, а в комнату будет заходить только для уборки и готовки.

– Да ладно, Дашунь, по рюмочке-то выпьем, – подмигнул Степан.

Дарья Сергеевна опять разревелась. Они снова сидели за маленьким столом в еще не остывших сенях. Дашуней ее называла мать. Она являлась ей во снах в огненной одежде, закрывая лицо поднятым локтем.

– Обними меня, – просила Дарья.

Но мать мотала головой и пятилась назад. Стыдилась своего лица еще при жизни. Их называли рыжиками – сборщиц гранат, которые работали на местном заводе боеприпасов. От взрывчатого вещества кожа приобретала оранжевый оттенок, волосы становились тыквенными, а руки – грязно-желтыми, с красными дужками под ногтями и вокруг лунок. Мать приходила домой и щеткой до крови терла кожу. Однажды она вернулась раньше времени и, не снимая резиновых сапог, упала на холодный пол.

– Мам, ты чего? – Дашуня наклонилась над ней, втягивая ноздрями привычный запах пороха и костра.

– Ты больше с нами не живешь, – сказала мать.

– Как?

– Кормить тебя больше не буду. Выходи замуж и убирайся.

От ледяной обиды восемнадцатилетняя Дашуня прокусила губу, кинулась в дверь и столкнулась с безумным и поседевшим отцом.

– Мать погибла, – прошептал он синим ртом. – Цех взорвался, рыжее пламя полощет над городом.

– Так вон она лежит… – пролепетала Дашуня.

Отец рванул в комнату, упал на колени и начал сгребать жену с пола, пытаясь прижать к себе. Из его груди вырывался не то плач, не то волчий лающий кашель. Он елозил грязными кургузыми пальцами по ее оранжевым волосам и выл:

– Жива, дура, жива-а-а…

Мать затравленными глазами смотрела на него и тихо стонала:

– Меня выгнали сегодня, Сергуня, с работы выгнали. Без выплаты пособия, я брак выдала, брак. Мы нищие, нищие…

– Вот так и пришлось выйти замуж. За первого попавшегося Юрку, что ухаживал. – Дарья Сергеевна всхлипнула.

– Не любила его, что ли? – спросил Степан.

– Да никого я не любила. Я, Степ, вообще к мужикам равнодушна. Все эти ваши поцелуйчики мокрым ртом, все эти ваши кряхтенья – неинтересно мне все это, Степ! Вот дети – это да. Славочка. Да и Катюша. Души в нем не чаю. То есть в них.

– В нем-то не чаешь, а на дочурку наплевать тебе. – Степан откинулся на спинку стула. – Мне б такую дочурку. Моя-то выросла, в город уехала. Букой была, вся в жену, Царство ей небесное. А твоя – цветочек аленький. Пока ты там сына лечишь, мы весь день вместе. Звенит, как колокольчик, сердце прям радуется. Я уж ее и на лошади катал, и закат встречали, и стол жильцам накрывали. И леденцов купил. И в щечку целовал, и в ручку. Моя она как будто.

Все дни Дарья Сергеевна хлопотала по дому Степана, а когда Славочке нужно было идти к Анне, вопреки ее наказу, доводила сына до ворот целительницы, юркала в калитку, обходила дом сзади и заглядывала в окно, как тогда, в музыкальной школе. Кроме кремовых занавесок с разводами и помпезной хрустальной люстры ничего увидеть она не могла, но напряженно вслушивалась в надежде понять, как идет лечение.

На последний, пятый сеанс Анна пригласила Славочку к половине пятого вечера, концу приема и концу рабочей недели. Так же водила кинжалом, шептала, срыгивала. Славочка сидел на стуле и все пять дней не чувствовал вообще ничего. Просто отстраненно наблюдал, как эта тяжелая женщина вертится вокруг него, иногда опускаясь на колени, с трудом вставая, мучительно рыгая и периодически убегая в уборную за занавеской, чтобы сплюнуть отрыжку. Но в какой-то момент, когда Анна над его головой совершала кинжалом круговые движения, он отключился, впал в транс и очнулся только от того, что окно резко открылось, холодный ветер полоснул ему по лицу, а Анна закричала: «Кто-о-о?»

– Мама, – выдохнул Славочка.

Анна вдохнула кубометр воздуха, что-то забормотала и снова завопила: «Кто-о-о?»

– Аська, – гаркнул Славочка чужим голосом, не вполне осознавая, что именно его речевой аппарат вытолкнул это имя.

Анна отрезала это еще теплое слово от Славочкиных губ, шире раскрыла окно, выпустила нагретый комнатный воздух в ледяное предзимнее небо и резко закрыла ставни. Потом задергалась в конвульсиях, побежала к унитазу за занавеской и долго сотрясала воздух мучительной рвотой.

– Ну хватит. – В комнату вбежала взволнованная и заплаканная Зинаида. – Хватит, Аня, я больше не могу это слышать. – Приняла на руки выпавшую из-за занавески целительницу и подвинула к ней кресло.

– Все, Зин, иди, иди, накрывай ужинать. И позови эту, мать его, под окном вон торчит, – сказала она и обернулась к Славочке:

– Пройдут твои суставы, сынок, все пройдет. А если без любви не сможешь женской, так приезжай сюда, все верну. Только один приезжай, без матери.

Окоченевшая Дарья Сергеевна зашла в теплую комнату.

– Зинаида назначит вам травы, пусть пьет три месяца. – Анна переменилась в интонации, говорила отрывисто, строго, потом кивнула Славочке: – Выйди!

– Оставьте его, мама. – В голосе Анны звенело железо.

– Как оставьте? – Дарья Сергеевна оторопела. – Вы в своем уме, он же сын мой! Кому, куда, где я его оставлю? Да он кровиночка моя, жизнь моя. – Она залилась слезами.

– У вас муж есть, дочь есть, вот ими и займитесь. – Женщины встретилась глазами. Анна смотрела внутрь зрачков Дарьи Сергеевны. Но та выдержала взгляд и пошла в атаку, как боксер на ринге. Сжала зубы, налилась кровью:

– Никогда не оставлю. И никому не отдам.

– Да и черт с вами, езжайте домой. Лечение окончено.

Анна ела оливье, Зинаида суетилась, подкладывала ей на тарелку то огурчики, то маленькие бутерброды с сыром, то поджаренные тефтельки. Налила обеим по рюмочке, села рядом. Обе выдохнули, выпили залпом.

– Ну что? Девчонку отрезала? – спросила Зинаида.

– Девчонку.

– А надо было мать.

– Да я б не выжила, если б мать отрезала. Видала, сколько силищи в этой стерве?

– Задавит она парня.

– Задавит. – Анна кивнула с набитым ртом. – Судьба у него красивая, его еще нам с тобой по телевизору покажут.

Сестры засмеялись, прожевывая тефтельки.

– Зато девочку спасла. Налей-ка мне еще водочки. Мамаша эта ее б со свету сжила по-любому. – Анна наколола на вилку огурчик, уставилась на него и загрустила. – Детей только у него не будет. Род заканчивается. А жаль. Красивый пацан. Породистый.

Дарья Сергеевна возвращалась с сыном к Степану по дороге вдоль поля. Марсианский закат отражался в лужах и стеклах домов с другой стороны.

– Мам, красиво здесь, да? – первый раз за несколько месяцев очнулся Славочка и по-детски шлепнул ногой по луже, разбрызгивая закат. – Так есть хочется. Мам, а ты утром вареники делала, да? В сенях пахло. С вишней, мам?

Дарья Сергеевна остановилась, взглянула сыну в исхудавшее лицо. В глазах ее стояли слезы. За долгие мучительные полгода он ни разу не попросил есть. В кожаном ремне каждую неделю нужно было делать новую дырку, ближе к центру, чтобы брюки хоть как-то держались на тощих бедрах. Куртка висела на нем, как на пугале, сделанном из старой швабры.

Она взяла его лицо в свои руки и, всхлипывая, стала покрывать поцелуями.

– Родной мой, деточка моя, тебе и правда легче? И супчик дома есть, и вареники, и пирог я испеку, все для тебя, мое золотце, сердечко мое, сладость моя…

– Мам, ну не плачь, пошли домой, быка бы сейчас съел.

Из дома выскочила всегда веселая Катюша. Славочка раскрыл объятья ей навстречу, она запрыгнула ему на шею, обвивая руками и ногами.

– А дядя Степа меня снова на лошадке катал!

Он кружил ее, как пушинку, теплый, любимый, нежный комочек, вечный кусочек радости. Он не представлял жизни без нее, перегрыз бы горло любому, кто решился бы обидеть сестру.

– Братан, да тебе полегчало! Все-таки Анка наша – мощь! Не зря к ней люди со всего мира прутся. – Степан был красный, оживленный, широкий душой: сегодня они сидели не в сенях, а за большим столом в комнате. С самоваром, с бутылью самогона, с блестящими, перемытыми Дарьей Сергеевной рюмками. Славочка ел, как тигр, срывая зубами мясо с куриной кости, запихивая в рот одновременно все, что лежало на столе. Дарья Сергеевна лоснилась от пота и рюмочки самогонки, улыбалась, открывая зубы, и даже хохотала над сальными Степановыми шутками. Катюша сидела на коленях Степана, а он, обняв ее одной рукой, другой широко описывал круги, оживляя сцены из своей героической жизни и попутно сшибая со стола то тарелку с закуской, то рюмку, то уже полупустую бутыль.

Когда дети легли спать, они вдвоем остались за столом, и Степан вдруг сник:

– Дашунь, так вы завтра уезжаете, что ли?

– Уезжаем, Степ, уж и Катька школу пропускает, и Славочке, даст бог, придется в училище восстанавливаться. И болонка у нас там, надеюсь, не померла. Да и муж… – Она осеклась.

– Оставайся, Даш. Разве ж плохо тебе со мной было? Ты – вот прям моя баба, Дашунь, тебе налей рюмочку – и ты на все готова, а хозяйка какая… Катюшу б здесь в школу отдали, а Славку б твоего в Ставрополь отправили… ну, там, на скрипке… или на чем он лабает?

– Лабает? В Ставрополь? Да ты в своем уме, Степан? Где ты, а где мой Славочка! Его Москва ждет, весь мир его ждет! – Она бросила стальной взгляд, от которого Степан мгновенно отрезвел и почувствовал себя нищим актером, сыгравшим за рубль свою ролюшку и выброшенным на улицу пинком под зад.

Дарья Сергеевна вымыла посуду и ушла спать в сени к детям. Степан остался один, допил бутыль и уснул, уткнувшись в миску с остывшими варениками.

Глава 4

Спустя месяц Славочкины суставы вернулись в прежнее состояние, боль ушла, пальцы стали подвижными. По нескольку минут в день он брал инструмент и пытался разыгрываться. Дарья Сергеевна, собрав старые и свежие рентгеновские снимки, приехала к медицинскому светиле, ворвалась без очереди, потрясла у него перед лицом и шмякнула на стол проекции Славочкиных рук.

– Чашку держать не будет? – торжественно продекламировала она. – Да его в музучилище назад приняли! Вы все его еще узнаете! Доктора херовы!

Славочка пропустил больше полугода, его восстановили, но с потерей одного курса. За время болезни в училище пришел новый педагог – Филипп Андреевич Изугов, в прошлом преподаватель Гнесинки, непонятно почему сосланный из столицы в провинциальный город. Он долго присматривался к Славочке и предложил перейти к нему в ученики от Анны Георгиевны Петросян, известной в Н-ске скрипачке. На общем собрании решение одобрили. Славочка стал заниматься под руководством Филизуга (так струнники за глаза прозвали москвича). Они, помимо уроков, встречались в свободных классах вечерами, и спустя год Славочка не просто набрал былую силу, но и продвинулся в технике настолько, что его сразу перевели с первого на третий курс. Сам Филизуг был весьма виртуозен, истово верил в Славочкину гениальность, и на концертах, в том числе филармонических, они чаще выступали дуэтом, передавая и подхватывая соло от одного другому, артистично улыбаясь и подмигивая друг другу, на лету меняясь смычками и исполняя другие, необязательные, но очень волнующие зрителей трюки. Филизуг был немолодой, высокий, одного роста со Славочкой, подтянутый, худощавый, элегантный, с крупными и некрасивыми, но выразительными чертами лица. В обычной жизни он носил голубые джинсы и свободные пуловеры с V-образным вырезом, темно-синий в крапинку шейный платок и дорогие ботинки с узким носом. Его будто бы вырвали из какого-то европейского будущего и сплюнули в Н-ске в конце девяностых, настолько он был непровинциальным, незашоренным, непохожим на всех остальных. На выступлениях они стояли со Славочкой в смокингах и бабочках, стареющий, но еще сильный лев-отец… И набирающий мощь молодой горящий лев-подросток – оба смотрелись восхитительно, купались во влюбленных глазах женщин, срывали неистовые аплодисменты, снисходительно принимали букеты цветов. Неудивительно, что Славочка во всем копировал своего учителя, обожал его талант, его свободу, проводил с ним большую часть жизни в репетициях, концертах, ресторанах, беседах.

Зимним вечером они занимались в большом зале училища (администратор оставила им ключи) с двумя роялями и помпезными шторами на холодных окнах, репетировали 1-й концерт Чайковского для новогоднего выступления. Филизуг аккомпанировал Славочке (он элегантно владел фортепиано, читая с листа), останавливался, возбужденно брал скрипку, показывал неудавшийся фрагмент, снова садился за рояль. Славочка был изможден концом недели, огромной нагрузкой. Пальцы заплетались, он хотел маминых фрикаделек и полноценного сна. Филизуг орал.

– Слава, проснись! Ты что, почувствовал себя охренеть каким гением (гнев Филиппа Андреевича был одухотворенным и высокохудожественным)? Ты четвертый раз долбишь эту вариацию, будто всаживаешь кол в вурдалака. Здесь любовь, Слава-а, любовь в ее чистейшем, кристаллизованном виде. Ты любил кого-нибудь, кроме себя, гребаный эгоист?

Славочка опустил скрипку, закрыл глаза. Филизуг стоял в эффектной позе, махал руками, фонтанируя сочными образами и матерясь. Перед Славочкиными глазами поплыли картины маленького зала музыкальной школы, тоже с двумя роялями Petroff, Аськины руки на клавишах, сумасшедшая энергетика, чувственность музыки из-под ее пальцев… О чем она думала в этот момент? Откуда была такая мощь любви в этой ушастой дурочке? Кого она любила? Своих драных кошек? Губастых рыбок? Славочка вновь физически ощутил запах подпушья на ее шее, прикосновенье горячего языка… Как бы он хотел в ответ попробовать на вкус ее кожу… Если бы только в дверь не ворвалась мама и Аськины подруги… Славочку затрясло, закололо в суставах, он вскинулся, поднял скрипку и заиграл, через боль, через слезы, через дрожь, которая вплелась в мощное вибрато…

Филизуг заткнулся, подошел почти вплотную к играющему ученику, отодвинул пюпитр, вонзился глазами в его зрачки. Сквозь слезы увидел Славочкины влажные щеки. Увидел красную вспотевшую шею, пульсирующую вену. Славочка оборвал пассаж и бросил смычок…

– Умеешь любить, да? Умеешь любить, засранец? Кого, признавайся, ты сейчас целовал этой музыкой? Кого, чертов ангел? – Филизуг колотился, как от судороги. Он метнулся к стене, выключил свет и вплотную придвинулся к Славочке. Резким движением дернул скрипку из его руки, положил на стул. Ладонями сжал его лицо. Притянул к себе. Губами прижался к губам.

– Филипп Андреич, вы чего? – Ошалевший Славочка безуспешно попытался вырваться.

– Для тебя я Фил, просто Фил, понял, говнюк? Я люблю тебя, понял, засранец, люблю с первого твоего появления в этой гребаной шараге. Я не удавился в этом вашем Мухосранске только потому, что встретил тебя. Я живу только тобой, придурок, ты – уникум, понял, дебил? Мы поедем в Москву, ты поступишь в Гнесинку, ты будешь блистать, я буду твоей тенью, я готов быть твоим смычком, мальчик…

Когда погас свет, Дарья Сергеевна, как всегда, мерзнущая под окном, выдохнула: занятие закончилось. Но Славочка не выходил. Она подошла к двери училища, вернулась к окну, потом снова к двери. «Ладно, хоть не по девкам шляется», – подумала Дарья Сергеевна. Через полчаса дверь открылась сильным пинком, на улицу вышел Славочка.

– Мама, зачем ты тут?

– Сыночек, я как раз из магазина. – Дарья Сергеевна засуетилась.

– Какой магазин в десять вечера, мама! Почему ты ходишь за мной по пятам, мама? – Славочка сорвался на фальцет, швырнул на снег футляр со скрипкой, упал в сугроб и зарыдал. Мать кинулась, неуклюже приседая на опухших ногах (венозный застой прогрессировал), подняла инструмент, потянула сына за пальто.

– Пойдем, родненький, ты устал, дома супчик с фрикадельками. Все хорошо, Филипп Андреич не зря с тобой так долго занимается, он чувствует твой дар, он хочет, чтоб ты был знаменитым…

Славочка выл, лежа в сугробе, его пальто стояло колом и сотрясалось от рыданий, он больше не хотел фрикаделек, он хотел вернуться в маленький кабинет с ушастой девочкой за пианино, в которую тыкал смычком, он хотел закрыть дверь на сто замков, на сто ключей, на сто оков. Хотел остаться в этом кабинете навсегда, навсегда. И чтобы не было потом. Чтобы этого потом ни секунды больше не было…

Глава 5

Май перевалил за середину, надвигался школьный выпускной бал. Ася сидела вместе с Алкой, одноклассницей и подругой, в скверике перед давно потухшим фонтаном и ела жирную соленую чехонь, купленную у бабок на остановке девятнадцатого трамвая. На лавочке была расстелена «Волжская коммуна». В конце сквера у палаток разворачивалась драка.

– Опять рэкетиры к Кощею нагрянули, – констатировала Алка, отрывая зубами рыбий плавник.

– Че у тебя с ним? – прожевывая прилипшую к зубам рыбу, спросила Ася.

– Да ниче. Козел он. И вообще ты знаешь, кому принадлежит мое сердце.

Алкино сердце, как, собственно, и Асино, колотилось при виде одного из актеров в фильме «Гардемарины, вперед!», они любили его горячо и совместно, обсуждая каждую новость, которая выходила в газетах или передаче «Кинопанорама». Раз в месяц обе наведывались в районную библиотеку, брали в читальном зале пачку журналов «Экран» и садились за задний стол небольшой комнаты. Сначала листали свежий номер, прислонившись головами друг к другу, потом Алка доставала маленькую шоколадку «Россия» и начинала рьяно шуршать ее оберткой из вощеной бумаги и фольги. В это время Ася выдирала из журнала нужные листы с вожделенными фотографиями гардемарина для себя и Алки, а вечером они рассматривали трофеи, ревели и мечтали. Одно из этих фото, там, где актер, накачанный и бритый, с мечом в руке и геенной огненной на заднем плане, Ася вставила поверх портрета ахалтекинской лошади. Этот портрет в рамке под дешевой пленкой подарила ей на день рождения дорогая тетя. Ася любила тетю, любила лошадей, но Жигунова любила больше. Поэтому, выцарапав гвоздем пленку, она затолкала под нее кумира и повесила над столом.

Алка была не столь изобретательной. Она клеила Жигунова прямо на обои, за что каждый раз получала скрученным полотенцем от «мамки» – на самом деле бабушки, которая растила Алку одна после гибели ее матери при родах и женитьбе отца на другой женщине. Отношения с «мамкой» были тяжелыми. Марья Ильинична запрещала Алке все: встречаться с мальчиками, гулять с девочками, носить короткие юбки (жопу-то открыла свою жирную!), краситься, приходить после восьми вечера. Алка попирала все запреты. Обладая кустодиевскими формами, она раньше своих ровесниц лишилась девственности, красилась наотмашь, знала всех владельцев ларьков в округе не только в лицо и нередко влипала в истории, от которых у Аси шевелились уши. При этом всегда была весела, независтлива и бескорыстна. Ася доверяла ей свои секреты.

– Знаешь, кого я видела? Клюквина! – сообщила Алка, догрызая рыбий хвост.

– Кто это?

– Ну который с тобой в музыкалке был. – Алка не училась в музыкальной школе, но знала от Аси все новости.

– Клюева?

– Ну да. Он на городском конкурсе выступал. «Мамку» туда пригласили как работницу тыла, и она меня потащила. Он там на скрипочке своей пилил. С ним еще педераст какой-то стареющий возился. Ваще красивый, козел.

– Педераст?

– Не, Клюков твой.

– Он такой же мой, как и твой. Вообще странный он, знаешь. – Ася задумчиво обсасывала остатки мяса на рыбном скелете. – С одной стороны, пресный, как вот эта чехонь до засолки, ни запаха от него нет, ни цвета. С другой стороны, как начинает играть, вот прям дышать нечем, вот, знаешь, родила бы ему пятерых сыновей и всю жизнь пылинки бы с фрака сдувала. А потом придет в тонику, задерет свой подбородок надменный, и думаешь: как такое вообще в голову могло прийти? Жлоб жлобом.

– Куда придет?

– Да неважно. Давай, заводи нашу.

Алка вдохнула, пафосно подняла в руке рыбий хвост и, дирижируя им, загудела на одной низкой ноте:

Тумба-тумба-тумба-тумба…

Ася закатила глаза и вступила первым сопрано:

Пли пли плиси тумба

Ква, ква, ква

А дерла мерла шерла

Тумба-тумба-тумба-тумба

Полевая, строевая, тум-ба-а-а!

Они громко захохотали, но осеклись, когда в центре драки, куда были вовлечены уже около пяти-шести мужиков, раздался выстрел. Алка резко встала.

– Сейчас Кощея порешат, пошли… – И рванула к сваре. Ася дернулась за ней.

В середине месива лежал Кощей с разбитым лицом, вокруг мялись плотные и лысые братки.

– Вы че, его убили? – завопила Алка.

– Да не, пуганули только, а ты кто, толстуха?

– Невеста его. Много должен?

– А ты че, хочешь за него отработать? – Браток схватил Алку за руку.

– Оставь ее! – заорала Ася.

– А тебе чего, ушастая?

– Бутылочку воды продайте. После рыбы пить хочется. – Ася дебильно улыбнулась.

– После рыбы пивка надо пить. – Обстановка постепенно разряжалась, Кощей завозился, начал вставать на четвереньки. – Поехали, девки, с нами, все будет – и водичка, и водочка.

– Да не, в другой раз. – Ася резко толкнула Алку, и одномоментно они дали деру в сторону жилых домов, благо знали в своем районе каждую тропинку и укрытие.

– Смотри, как бегут, – рыгнул один из свары. – Одна такая цок-цок-цок – стройняга, а другая тыц-тыц-тыц – пышечка волшебная. Догоним? Чур, мне толстуху.

– Да не, поехали, потом отловим как-нибудь, – сплюнул другой, и толпа села в новенькую «шестерку», оставив Кощея корчиться на пыльном асфальте.

– Слышь, Алка, я зареклась с тобой ввязываться в приключения. – Они добежали до небольшого дворика, спрятались под балконом первого этажа и, тяжело дыша, включили кран, торчащий из бойницы подвального помещения. Зажурчала ржавая струйка воды. Ася умыла лицо, подождала, пока сольется ржавчина и, сложившись в три погибели, припала губами к крану, сильно вывернув голову набок. Напилась, подпустила подругу. Алка смешно встала на четвереньки и тоже впилась в кран накрашенным ртом. Ася захохотала. Алка стояла, как корова у водопоя, и, захлебываясь, тоже давилась смехом.

Асе почему-то вспомнилось, как однажды Марья Ильинична жаловалась на внучку:

– Ась, ну представляешь, открываю я комнату, а она стоит на четвереньках перед этим кобелем с автозаправки – домой привела, представляешь? Стоит и ртом это его хозяйство трогает! И, главное, делает все это под образа́ми гардемарина вашего гребаного, которым она все обои засрала. Мы ж с ней только месяц назад обои поклеили, Ась!

– Да ладно, МарьИльинишна, просто она винтик на полу потеряла, вот и стояла. – Ася мучительно сдерживала смех.

– Из мозгов ее никудышных этот винтик вывалился. Эх, Аська, какая ж ты еще маленькая. А моя-то дура рано созрела, проблем-то с ней сколько! Помру я, кто ж ее, идиотку, защитит?

Подруги уселись на скамейку возле пустой песочницы.

– Может, тебе надо было в музучилище пойти? – Алка достала зеркальце и подкрасила губы огрызком темной помады. – Комплиментировала бы ему за роялем. – Она наигранно выделила все буквы «о».

– Аккомпанировала, – поправила Ася.

– Ну или так.

– Не. Я вторым номером не играю, ты ж знаешь. У меня будет свое соло.

Глава 6

Тот факт, что она – пуп земли и мир вертится вокруг, Ася чувствовала с детства. Ее любили родители, любили дедушка с бабушкой, любили кошки и собаки. Ей доставляло удовольствие кого-то спасать, лечить, видеть, как тощее становится упитанным, лысое – пушистым, гнойное – здоровым, грязное – чистым. Процесс созидания и развития ее вдохновлял, напитывал радостью, наделял силой. Разрушение же было невыносимым. Она не могла смириться со смертью. Рыдала над сбитой машиной собакой, тащила с дороги труп, зарывала за гаражами, а потом выла ночами, испытывая всю ту боль, которая, как ей казалось, обрушилась на это маленькое лохматое существо. Вступала в бой с бандой обкуренных старшеклассников, которые гонялись за обезумевшей кошкой. Неслась на них с криком и папкой для нот, будто в ее руках была как минимум секира: укурки разбегались, кошка пряталась в подвал. Она была органична в любой компании, не тянула одеяло на себя, но и не отдавала другим. Была убедительна в своих доводах, художественна в словесных образах, трепетна к талантам, снисходительна к бездарям. Хорошая девочка. Жизнь не предоставляла ей случая стать плохой. С детства умела нравиться мальчикам. Не всем подряд, но самым лучшим. В садике ее караулил за каждым углом, помогал натягивать колготки и целовал в кустах на прогулке всеобщий любимчик Сережа. В младших классах носил огромные эчпочмаки и чмокал жирными от мясного сока губами самый симпатичный в классе Рашид, в старших – не давал прохода и зажимал в раздевалке желанный всеми одноклассницами накачанный Вовчик. На дачном участке она дружила со Стасиком – самым синеглазым и светловолосым во всей округе. Они были вместе с раннего детства, каждое лето прикипали другу к другу намертво, а потом, перед началом осени, родители растаскивали их по домам, не давая ни единого шанса на встречу. Мамы-папы были лишь дачными соседями: «Добрый день! Как выросли дети!» – «До свидания, до следующего лета!»

Возможно, поэтому за три летних месяца от Стасика Ася узнавала больше, чем за весь год от всех учителей сразу. В девять лет Стасик научил ее курить и делать детей. У его отца была голубая «Волга» – единственная машина на всей просеке. Он открывал ворота и загонял ее на специально выстроенную платформу: две деревянные колеи для колес, под которыми была вырыта ремонтная яма. Каждый вечер, открывая ворота, отец емко матерился: в яме неизменно вырастало какое-то жилище: то для индейцев, то для бобров, то для ласточек. Он брал лопату, стоявшую у калитки, и рушил все к чертям собачьим, чтобы автомобиль мог заехать на парковку. Но, подобно пчелам, на которых не действовали никакие ядохимикаты, Стасик с Асей с утра снова строили вигвамы и гнезда, пока машина отца отсутствовала.

– Давай покурим, – предложил однажды Стасик.

– Я не умею. – В семье Аси не курили.

– Это легко. – Стасик отломил огромный высохший стебель с полостью внутри и разделил его на соломинки. – Вот, спички у отца стырил.

Они улеглись внутри выстроенного в ремонтной яме хлипкого шалаша из сухих веток и накрылись старым одеялом, лежа на котором отец обычно ковырял брюхо своей Волги. Стасик взял в рот соломинку, поджег противоположный конец спичкой и начал тихонько втягивать и выпускать дым изо рта.

– Теперь ты.

Ася зажала зубами соломинку, друг с третьей попытки ее поджег. Она что есть мочи вдохнула, в доли секунды соломинка загорелась, полоснув пламенем по губам. Ася вскрикнула и отшвырнула горящий стебель в сторону. Пылающая трубочка упала на ватное одеяло, Стасик рванулся, головой задел ветки, шалаш упал на них, подхватываемый огнем.

Соседей по даче не удивило пионерское пламя, здесь к вечеру часто сжигали мусор и устраивали костры. Когда приехал отец, внутри ямы догорали угли, вместо въездных досок торчали черные, играющие искрами деревяшки. Рядом стояли два обезумевших ребенка с выпученными глазами. Они успели выскочить в первые секунды, опалив только волосы, ресницы и брови.

– Вашу мать! – только и смог произнести отец.

– Это все Ася! – закричал подбежавший лысый Владик, прозванный «гуманоидом». Владик был младшим двоюродным братом Стасика, их дачи стояли рядом, не разделенные забором, дом был общим с двумя крылечками с разных сторон. Владика тоже оставляли на все дни одного, но в общие игры его не брали в виду крайней тупости (был на три года младше) и склонности к стукачеству (не упускал возможности наябедничать на обоих). Стасика в наказание обычно запирали в доме, и он был вынужден проводить в компании гуманоида длинные и скучные дни.

На неделю Стаса изолировали от Аси. Отец выстроил металлическую платформу для парковки, а в яму опустил железную крестовину, похожую на противотанкового ежа. Асю коротко постригли, она читала «Сына полка» и «Повесть о Зое и Шуре», заданные на лето. Когда Стасика выпустили из-под домашнего ареста, он пришел к Асиному окну, оперся плечом о бревенчатую стену дачного дома и тихо предложил:

– Давай сделаем детей.

– Из чего? – поинтересовалась Ася.

– Из себя.

– Я не умею.

– Это легко. Ты меня любишь?

– Как Зоя Космодемьянская Родину? – каждый говорил о пережитом.

– Да.

– Нет. – Ася боялась пыток.

– Ну просто как друга? – с надеждой спросил Стасик.

– Как друга – да.

Был холодный дождливый день. В воздухе пахло приближением осени, моросил мелкий дождь. Ветки вишен транслировали его вниз с утроенной силой.

– Пошли на чердак, – скомандовал Стасик.

Ася повиновалась. Вообще-то она всегда его слушалась. Во-первых, он был на два года старше, во-вторых, всегда точно знал, что делать. На чердаке стоял узкий топчан с наваленными на него старыми пальто и шубами из вылезшего искусственного меха, перекошенный стол, несколько табуреток. На столе – электрическая плитка, выключенная из розетки, на ней старый эмалированный чайник, белый с розовыми цветочками на облупленном боку.

– Здесь холодно. – Ася поежилась. Пахло плесенью и старыми тряпками.

– Я включу чайник. – Стасик поднял крышечку, проверяя, есть ли вода.

Плитка нагревалась медленно. Стасик утрамбовал пальто на топчане.

– Откуда берутся дети? – с видом учителя в начале урока спросил он.

– Из живота, – вполне научно ответила Ася.

– А как они туда попадают?

– Они там зарождаются. – Ася явно была подготовлена.

– Почему они там зарождаются? – продолжал тестировать Стасик.

– Потому что… ну, не знаю… ну приходит время, и они зарождаются.

– Они зарождаются из-за того, что мама с папой начинают сильно обниматься. И прижимаются друг к другу пиписьками.

– Клево.

– Если мы сейчас будем так делать, когда ты вырастешь, у нас будут дети.

Ася задумалась. Она не могла понять, хорошо это или плохо. Было холодно, и ей хотелось уже начать действовать. Стасика она не стеснялась. Из года в год они вместе голышом купались в баке для полива с теплой зеленой водой, мотылем, существующим в разных стадиях своего перевоплощения в комаров, и жуками-водомерками, истерично метущимися по глянцевой поверхности.

– Давай, – выдохнула Ася.

Они разделись, бросили мокрую от дождя одежду поверх греющегося чайника, легли на вонючий топчан, крепко обнялись. Стасик был очень горячим, пахнущим здоровым, но грязноватым детским телом.

– Приятно? – спросил он.

– Тепло-о-о, – протянула Ася.

– Мне тоже тепло, ты как печка. – Он вжался своим маленьким и мягким писюном ей в пупок.

– Чувствуешь?

– Да-а-а. Пахнет горелым.

Стасик вжался еще сильнее.

– А сейчас?

– Что-то горит.

– Это я горю. Любишь меня?

– Люблю, только ты очень сильно на меня давишь. – Его ребра впились ей в грудь, ключицы давили на шею.

– Я мерзну, обними меня. – Стасика трясло.

Ася стала натягивать на него пальто и шубы. Они зарылись в тряпки, как в кокон, и уснули.

Когда спустя пятнадцать минут вернулся отец, из окна чердака валил дым.

– Твою ж мать! – выдохнул он.

Чайник выкипел, одежда на нем сгорела дотла, столешницу из пластика лизали языки синего пламени. Малюсенькая чердачная комната наполнилась едким дымом. Отец вбежал, кашляя и задыхаясь, начал забрасывать пламя шубами и пальто с топчана. Схватил голых, сонных, надышавшихся дымом детей в охапку, как пучок толстых веток для костра, и, спотыкаясь, спустил их по старой лестнице с чердака. Убедился, что дышат, и вновь кинулся обратно тушить остатки огня.

– Какого черта вы там делали? – орал отец.

Подоспевший гуманоид Владик поддакивал каждому его слову.

– Мы делали детей, – призналась Ася.

– Из чего-о-о? – голос отца срывался.

– Из себя.

– Вашу ма-а-ать!

– Стасик очень горячий, – пролепетала Ася. – По-моему, у него температура. Не меньше тридцати девяти. – Она знала в этом толк, часто простывала, и мама каждый раз качала головой, озвучивая показания градусника. – Ну я пойду, меня бабушка ждет.

Несколько следующих лет Ася активно ездила по пионерским лагерям и со Стасиком не встречалась. Столкнулись лбами только, когда ей исполнилось четырнадцать. Стасик оканчивал школу, волосы из белизны ушли в пепел, глаза стали суровее, кожа на лице огрубела и покрылась редкими прыщиками. Они коротко поздоровались, запылали от стыда щеками, и каждый скрылся в своем доме. И уже в студенчестве, когда дачу вынужденно продавали, Ася на несколько часов приехала попрощаться с детством и встретила Стаськиного отца. Он был на новом «Фольксвагене» («Порше» по меркам Н-ска), стоял один у калитки, опершись бедром на багажник, курил «Мальборо». Ася увидела его как будто впервые. Крепкий, невысокий, светловолосый, полысевший посередине, синеглазый, как Стасик. Жутко обаятельный. В потертых джинсах и майке-поло с гольфистом на эмблеме.

– Здрасьте, Николай Васильич!

– Привет, банда! Ух, красавицей выросла!

Они вдруг тепло обнялись, он расцеловал ее в обе щеки. Ася подумала, что, вероятно, он всегда был мировым мужиком: ни разу не пожаловался на нее родителям, ни разу не отнял ни сливы, ни горох, ни крыжовник, которые она зачем-то воровала у Стасика на даче и была поймана с поличным, не выставил счет за сгоревшую автоплощадку и комнату. Никогда не рассказывал об их проделках своей жене, маме Стасика, высокой отрешенной блондинке, которая редко приезжала на дачу и своими длинными фуксиевыми ногтями не вписывалась в гармонию местных кустов и грядок. Наверное, он ее сильно любил.

– Как Стасик?

– Скоро женится. А ты?

– Я не скоро. Спасибо вам. За все. – Голос Аси задрожал.

– Да ладно, все у тебя будет хорошо. – Он крепко прижал ее к себе, обдав чем-то гораздо более дорогим, чем одеколон «Спортклуб»[4]. – Ты ведь не девка – огонь!

Глава 7

Это был диоровский «Саваж», 95–96-го года выпуска[5]. Он обжег ноздри, как только она сняла крышечку. Внезапно, как боль от плетки, перед глазами встала просека с проплешинами щебенки, деревянные щербатые заборы (лезь не хочу), перекошенные калитки, одна смешнее другой. Их собственная была особенной – в виде домика с треугольной крышей, из серых досок, вымоченных многолетними дождями. Ася часто, теряя под ногами почву, мучаясь от бессонницы, мысленно открывала эту калитку. Входя в нее, перешагивая через тонкий волосок памяти, как Алиса в Стране чудес, сразу становилась маленькой. Перед глазами был заросший сад с кустами малины. Вдали – зеленая веранда бревенчатого дома с привидениями. На веранде бабушка, полосатая кошка, запах жареной картошки. А дальше – крыши соседних домиков без удобств, покрытые то рубероидом, то вагонкой, то черепицей, – трогательно убогих, совершенно разных, абсолютно уникальных в своей незамысловатой архитектуре. Еще дальше – кудрявые верхушки дубовой рощи, уходящей в бесконечность, в вечное путешествие. Ася думала, что, покидая этот мир, она обязательно должна пройти именно по этому пути. Через эту калитку, по этой утоптанной земляной дорожке, оставляя где-то сзади и под собой возню двух детей в шалаше, бабушку с тревожными глазами, кошку на веранде, дремлющую на спинке выцветшего дивана, и обязательно отца Стасика, модного, матюгающегося, в попытке загнать свою машину на заваленную ветками стоянку.

– Пока, Николай Васильич!

– Пока, банда! – крикнет он и посмотрит в небо голубыми Стасиковыми глазами.

– Может, и этот возьмете? Прекрасный фужер[6] старой школы. – Седой парфоман терпеливо ждал, пока Ася придет в себя.

– Нет-нет, я винтажем не увлекаюсь. Только селектив[7]. – Она расплатилась и стала засовывать в сумку заляпанный лютановский колокольчик с притертой крышечкой и Пале-Роялем на этикетке. Это был один из первых ее парфюмов – Серж Лютан Шерги (Chergue)[8]. Медово-табачно-специевая патока, бальзам на сердце. Асю всегда удивляло: почему у старых парфманьяков всегда заляпанные флаконы и грязные квартиры? Почему, имея такое острое обоняние, способное различить несколько десятков компонентов в духах, они мирятся с запахом грязи, засаленных диванных ручек, засиженных мухами холодильников? С тех пор как Ася залипла на парфюмерии, походы по таким квартиркам стали весьма частыми. Все парфманьяки паслись на Авито, и ежедневное прочесывание объявлений стало Асиным привычным занятием. Покупать духи в бутиках и сетевых магазинах в этой среде считалось глупым и недостойным. Бутики – исключительно для изучения. Ася очень любила маршруты от небольшого магазинчика «Молекула» на Неглинной через ЦУМ с его огромными парфюмерными рядами на первом этаже до небольшого, но пафосного корнера в «Модном сезоне» на Охотном Ряду. Она совершала паломничество в эту мекку много лет каждую неделю, а то и чаще, знала в лицо всех консультантов, сама рассказывала им что-нибудь познавательное, ибо набирались они через хедхантер и, кроме улыбок, не могли выдать из себя никаких знаний по предмету. Из карманов ее джинсов, пальто, курток, шуб постоянно вываливались бумажные надушенные блоттеры разной формы, с многочисленными виньетками разнообразных брендов. На обучающих курсах консультантам дарили тестеры – флаконы духов без коробки, чаще с лазерной надписью или стикером Not for sale, которые те ввиду небольших зарплат продавали на Авито таким же маньякам, как Ася. Круг замыкался. За годы своего хобби в записной книжке Асиного телефона собрались Махмуды, Тагиры, Давиды, Асхеды – оптовики, у которых тоже можно было выкупить флакончик-другой.

Поначалу, утонув в собственных желаниях, изучая бренды, направления, течения, тематики, Ася участвовала в «распивах» и покупала «отливанты» – маленькие флакончики со спреем (атомайзеры, или в простонародье «фуфырики»), в которые предприимчивые девы перепшикивали или переливали духи из родного флакона, вытягивая жидкость шприцем. Позже она уже сама стала разливать парфюмы по пять или десять миллилитров, пытаясь вернуть часть денег от явно дорогого увлечения. Первое время духи многоярусно ютились на прибитой полке в темном углу коридора. Когда количество флаконов перевалило за тридцать, коллекция начала кормить саму себя: нарядные пузырьки менялись, продавались, покупались и потихоньку прирастали. В голове Аси появилась четкая система «вау-хотелок» и «фу-глупостей». В комнату был куплен шкаф, и вся стеклянная братия, натертая до блеска, расставилась по полкам, как новобранцы под матюги красномордого прапора.

Со временем в тематических группах на Фейсбуке к Асе пришла слава великого аутентификатора. Она разбиралась в тонкостях шрифта, особенностях внешних и внутренних изгибов флаконов, вогнутостях и выпуклостях табличек и многой другой ерунде, которую не могли уловить обыватели, но отлично знали бывалые парфманьяки. Фейкоторговцы, как тараканы, постепенно привыкающие к отраве, шлифовали свое мастерство подделки и занимали на этом рынке активную и вполне уютную нишу. Год от года их профессионализм рос, и они умело копировали не только флаконы, но и верхние ноты популярных композиций, так что порой догадаться о подделке можно было, только прослушав аромат в раскрытии в течение получаса и более. Ася не попалась на фейк ни разу. У нее была чуйка. Чуйка на оригинал. И не только в духах.

Глава 8

Впервые эту чуйку увидела в ней руководитель новостей в местной телекомпании «События Н-ска». Анна Федоровна Соколовская только перешагнула сорокалетний рубеж и вела ежевечерние новости в эфире Н-ска, когда Ася еще ходила в детский садик. Она была вполне свежа, но внутри уже громко тикали часы, делая ее, в принципе неплохую бабу, нервной и стервозной. Как-то, психанув в своем мужском коллективе (который самолично и создала, трепетно отбирая каждую особь), она сказала, что наберет новых корреспондентов с улицы и заткнет всем их поганые рты. И оказалась права. Вместе с тучей людей с улицы пришла окончившая университет и болтавшаяся целое лето без дела Ася. Съездив стажером на несколько съемок, Ася отписала тексты, и, читая их, Соколовская поняла, что в лице этой милой ушастенькой девочки на Н-ское телевидение пришла другая эпоха. Асин язык был лаконичным, образным, пульсирующим, как аорта младенца. Анна Федоровна для порядка поправила несколько слов и протянула Асе исписанный лист:

– Молодец!

Ася засияла, не подозревая, что та же Соколовская построит несложную интригу и выпрет ее уже через год. Но пока она с головой нырнула в профессию, которая стала ее крылатой силой на долгие лета.

Первым потрясением стал собственный голос, записанный в студии. Несмотря на то что Ася читала патетические стихи на весь школьный зал в День победы и на двадцать третье февраля, ее голосок в записи оказался прижатым двумя прищепками к бельевым веревкам.

– Надо добавить низов, – сказал старый оператор Иван Петрович, единственный окончивший профильный вуз – ВГИК.

От причастности к людям, стоявшим на ступеньках ВГИКа, внутренний Асин гордячок распухал и хорохорился.

Вторым прорывом в осознании себя оказался новенький пейджер, выданный всем корреспондентам новостей для быстрого реагирования. Пейджера не было еще ни у кого из Асиных друзей и знакомых, поэтому она специально заправляла майку в штаны, чтобы на поясе был виден этот вибрирующий и пищащий экранчик. Абонент 5502. Это было равносильно агенту 007 местного разлива. Когда на очередном праздновании очередного дня рождения Ася танцевала медляк с корреспондентом Сеней Лисовским, в области ниже пупка она ощутила настойчивое движение.

– Это не я. – Скромный Лисовский забегал глазами. – Точнее, я бы тоже не против, но это он, подлец. – На его животе бестактно вибрировала черная коробочка.

Как-то летом Соколовская допустила роковую ошибку, уйдя в двухмесячный отпуск. Программу вели парни, но когда на море уехал последний из них, в эфир посадили Асю. Она была уже заметным корреспондентом, бойким и неугомонным, в голосе присутствовали нужные низы, а потому инъекция эфира была оправданна. Много лет спустя, глядя на VHS-ные записи[9] себя самой на Н-ском телеканале, Ася давилась со смеху. На экране сидела очаровательная кукла, у которой двигался только рот. Все остальные части лица застыли в бесконечном ужасе, руки неестественно лежали на столе параллельно друг другу, ладонями в одну сторону, пиджак жил своей жизнью, совершенно отдельно от тела.

– Пиджачок нужно сменить, – посмотрев первые эфиры, сказала Алина Ланина, рекламный продюсер телекомпании.

Алина была дамой божественной ухоженности с безупречным строгим каре и безупречно сидящими брючными костюмами. О том, что это заслуга дизайнеров Сен Лорана, Ася тогда даже не догадывалась. Алина пригласила Асю в свою машину, и водитель отвез их в небольшой частный магазинчик, хозяйка которого расплачивалась с телекомпаний бартером – шмотками за рекламу. Поскольку в брендовых вещах в студии никто замечен не был, а реклама крутилась в самый прайм-тайм, все искоса поглядывали на Ланину, совершенствующую свой имидж день ото дня.

– Подбери что-нибудь девочке, – сказала Алина хозяйке и села в дизайнерское кресло, закуривая.

Спустя два часа Ася, как в зарубежных фильмах о золушках, вышла с кучей вещей, среди которых к эфиру были пригодны лишь один пиджак и пара шелковых блузок без рукавов.

– Мне все это нужно куда-то сдать? – робко спросила Ася.

– Оставь себе, оденься по-человечески, – покровительственно ответила Алина.

На следующий день они поехали к личному косметологу Ланиной, которая пыточно выщипала Асины брови в струнку и наложила макияж из палетки, количество цветов которой повергло Асю в шок. Ничего богаче двухцветных теней «Елена» в Асиной тряпочной косметичке не было.

В следующий эфир Ася села преображенной. В ней появилась какая-то богемность московских телеведущих, что сразу отметил замгубернатора Н-ской области Сергей Жуков. После заседания экономического комитета, на который Ася приехала как корреспондент (после двух-трех сюжетов в день, сделанных для новостей, садиться в эфир ведущей было устоявшейся региональной практикой), он прижал к груди ее руку и шепнул: «Мое сердце бьется чаще из-за тебя».

Соколовская осознала, что поступила опрометчиво, в первое же рабочее утро после отпуска. Она отсмотрела несколько Асиных эфиров и пригорюнилась. Чьих это рук дело, Анна Федоровна поняла сразу: с Алиной Ланиной у них были крайне натянутые отношения. И выбить себе эфирный пиджак за счет рекламного бартера Соколовская не могла уже больше года. Ася оказалась лишь пешкой, Анна Федоровна не хотела ее терять, но от соперницы нужно было избавляться.

– Что за убожество! – прокомментировал эфирную картинку ее любовник, главный режиссер Юрий Палыч. На общей летучке раз в неделю он делал разбор полетов. – Я спрашиваю, что за убожество! Кому пришло в голову посадить этого совершенно не киногеничного человека в студию? Что за пиджак, позвольте спросить! Главный оператор, вы совсем ослепли, что у вас в кадре?

Народ сидел погасший, но никто не сказал ни слова. Процедура травли была частой и отработанной.

– Держись. – После летучки к ничего не понимающей Асе подходили друзья-коллеги и прощались, как перед расстрелом.

– Ты понимаешь, что ты – ничтожество, ты выгорела, исписалась. – Главреж Юрий Палыч прижал ее в углу коридора и обдал запахом пота, парами алкоголя и богардовского One man show[10].

Ася не понимала. Ей казалось, что она только занесла ногу перед прыжком, что у нее хватит сил свернуть горы.

– Вы меня еще увидите. – Она сжалась, пытаясь остановить слезы.

– Где? – глумясь, засмеялся главреж, сверкая круглыми очками.

– На первой кнопке, – брякнула Ася, даже не подозревая, насколько провидческой окажется эта фраза.

Глава 9

Главный редактор конкурирующей телекомпании Артур Арганов беззастенчиво рассматривал Асю сверху вниз и обратно:

– Знаешь, мне кажется, тебе нужно вести что-то очень женское, – произнес он со сладостью в голосе.

– Почему вы так решили?

– По форме твоего бедра. Я видел, как ты играла в бильярд.

Общегородские тусовки журналистов всех трех телекомпаний Н-ска были популярны, и Ася их часто посещала. По бартеру телевизионщиков принимали боулинг-центры и бильярдные залы. Ася вспомнила, как готовилась к той вечеринке. Самыми дорогими в ее наряде были колготки – она купила их у какого-то барыги за четверть зарплаты. Черная сетка с крупными цветами по бокам. На вещевом рынке было подобрано лаконичное черное А-образное платье выше колена и найден синтетический розовый шарф, небрежно намотанный на шею. Туфли Ася взяла у мамы – румынские, черные с металлическими ромбами и застежкой на лодыжке а-ля Валентино. Она играла в бильярд, как водится, сразу нашлись учителя мужского пола, которые, стоя сзади, руководили каждым движением. Арганов курил в толпе поодаль, и, закончив игру, Ася встретилась с его хищным взглядом.

От женской программы она отказалась. Предложила свой документальный проект по экономике и промышленности, дышащей на ладан. Два года моталась по городам и селам губернии, буровым и заводам, получила «Тэфи-регион»[11] и загрустила. Небо Н-ска уже давило ей на макушку, и Ася решила махнуть в Москву. Арганов, к удивлению, отпустил ее с миром, подарил гигантский букет бордовых бархатных роз, чмокнул в нос и сказал: «Почему-то я за тебя не волнуюсь».

Билет на поезд в один конец, датированный 26 мая 2000 года, Ася сохранила на всю жизнь. Поселилась сначала у знакомых, заняв одну комнатку из трех, спустя время сняла квартирку рядом с Яузой в Медведково. Дорога до телецентра на трамвае занимала около сорока минут. Конечная была у Останкинского пруда, дальше нужно было пять минут идти пешком. Еще в Н-ске Ася отправила свои резюме на несколько федеральных каналов, договорилась о встречах и теперь ехала на первую из них. Выйдя из трамвая, мучаясь от боли в животе (привычной при волнении), она вдруг уперлась в огромную афишу на круглой железной тумбе: «Ярослав Кречет и Московский симфонический оркестр. Карл Орф. Кармина Бурана». Асе показалось, что она проглотила шерстяной носок. Горло стало сухим и колючим. На столбе красовался Славочка, пафосный, возмужавший, с каштановыми волосами до плеч, во фраке и бабочке. На заднем плане металось пламя, как когда-то на постере полуголого Жигунова.

– Кречет? – почти крикнула она. – С какого перепугу?

Славочка просто взял ее фамилию «Кречетова» и отбросил все лишнее. Ася почувствовала, что ее цинично изнасиловали, но при этом она как-то ухитрилась получить удовольствие.

– Ну ты, Клюев, даешь, мамочкин сыночка, ты даешь… – Она споткнулась и упала, разодрав на коленке черные колготки. Славочка непостижимым образом продолжал вплетаться в ее судьбу, наполняя солоновато-сладостной слюной самое чувственное место под языком. Она ощущала, как по-прежнему держит ритм в его жизни, и осознание этого почему-то делало ее счастливой.

Глава 10

Славочка выходил с однокурсниками из дверей Гнесинки поздним вечером. На перекрестке Поварской и Малого Ржевского переулка наткнулся на Филизуга, давно замерзшего в ожидании. Воротник серого короткого пальто был поднят, малиновые уши просвечивались насквозь чугунным фонарем у подъезда дома Шуваловой. Он сильно сдал, поседел, похудел, ручейки морщин на его лице превратились в реки. Москва его, потомственного москвича, как-то совсем растворила. Богемность и выпуклость, которой так восхищался Славочка в Н-ске, сошла на нет, он был жалок и даже убог.

– Фил, ну я же просил, не надо ждать меня здесь.

– Славик, я очень устал, я ложусь в больницу. – Филизуг дрожал от холода.

– Боже, а как я устал от этих манипуляций. Хорошо, ложись, только позвони мне и сообщи, где ты.

Славочка стеснялся Филизуга. Его ждали друзья, которых он неимоверными усилиями завоевывал почти три года. Ему было стыдно перед самим собой, ведь это Филизуг через свои прежние связи договорился о прослушивании в Гнесинке, Филизуг привез их с мамой в Москву, разместил в своей маленькой комнатушке в коммунальной квартире в Староконюшенном переулке. Эту коммуналку должны были вот-вот расселить, дав жильцам по двухкомнатной квартире где-то в Крылатском, но процесс затягивался. Первые полгода они жили странной семьей, спали на диване вдвоем с мамой, а Филизуг ютился на раскладушке. Вечерами репетировали, пока редкие оставшиеся соседи не стучали кулаками в стену. Дарья Сергеевна в это время готовила на общей кухне ужин из продуктов, которые добывала неимоверными усилиями. Денег ни у кого не было. Нервы звенели струной «ми» второй октавы, и каждый играл на ней свою партию.

Дарья Сергеевна уехала из Н-ска через месяц после того, как Филизуг увез Славочку в Москву. Жизнь ее стала пустой, к тому же Славочка схватил ангину, загибался от столовской еды и нечеловеческой нагрузки – его взяли сразу на второй год обучения, но программа была очень сложной. Курс, на который он попал, невзлюбил провинциального гения. И прежде всего из-за Филизуга. О нем в Гнесинке ходили гадкие слухи. Об этом Славочка узнал в туалете после первой недели обучения. Два альтиста стояли в очереди в кабинку, и когда Славочка просачивался между ними на выход, пропели: «Филь-кин маль-чик-с-паль-чик!»

Дарья Сергеевна тоже почувствовала неладное. Недели через три после того, как Славочка с Филизугом сели в поезд, она встретилась возле подъезда с учительницей из музыкальной школы и гордо сообщила ей, что сын принят в Гнесинское училище и отбыл с педагогом в Москву.

– Он у вас умница, – подтвердила учительница. – Вот только где будет работать Филипп Андреевич?

– Будет преподавать, как и прежде.

– В Гнесинке? Не-ет. Туда ему путь заказан, ему чуть статью не пришили, за мужеложство.

Дарья Сергеевна не знала такого слова, но ночью заснуть не могла. Она соединила в голове все соты в один улей, и руки ее стали ледяными от ужаса. На следующий день состоялся разговор с Катюшей, мужем и его сестрой, живущей в соседнем доме. Было решено, что Катюша переедет жить к тете и будет заканчивать старшую школу под ее надзором, муж закодируется и бросит пить, а она поедет помогать Славочке в Москву. Вскоре на Казанском вокзале в 5.38 утра ее с двумя чемоданами встречал Филипп Андреевич – Славочка лежал с температурой.

– Зачем вам два чемодана, мама? – спросил сонный Филизуг.

– Кастрюли, крупа, мед, варенье. – Она перечисляла это и смотрела Филу между глаз, будто вбивала туда длинные гвозди.

– Крупа-а-а, – простонал Филизуг и прогнулся под тяжестью неподъемной ноши. – Носи-и-ильщик!

– Какой носильщик, деньги на ветер пускать. – Она вырвала один чемодан из его рук и энергично пошла по перрону. Филипп Андреевич торопливо семенил сзади.

Они зажили втроем в одной комнате, вместе ужинали, занимали очередь в туалет сразу на троих. Беспощадно ругались с алкашами-соседями, защищая друг друга, и безжалостно же друг друга уничтожали, когда соседям было не до них.

– Мама, зачем вы опять положили в суп эту крупу, в ней же мухи! – Филизуг и рад был бы поесть в столовой или кафе, но Дарья Сергеевна заведовала деньгами, отбирая стипендию у сына и зарплату у Филиппа Андреевича (тот устроился ночным сторожем – не мог заснуть на своей раскладушке под храп Дарьи Сергеевны).

– Не мухи, а жучки. Попался один – велика драма! Жри и не высовывайся.

– Что значит – «жри»? – заводился Филизуг. – Я не животное. Это моя квартира, мама, и вас сюда никто не звал!

– Ты – не животное? А кто ты?

– Я – музыкант!

– Был бы ты музыкантом, Филипп, тебя бы не выгнали из Гнесинки, и в этом гадюшнике ты бы не жил! Козел похотливый.

– Мама, прекрати! – У Славочки на нервной почве задергался глаз, и он, пытаясь зажать его рукой, задел ложку и опрокинул на колени суп. – Хватит!

– Вы видите, до чего довели сына? – орал Филизуг, пока Славочка, воя, бежал в туалет застирывать брюки.

– Я его довела? – Дарья Сергеевна уже бежала вслед за Славочкой. – До чего ты бы его довел, если б я не приехала!

– Да заткнитесь уже все! – Дорогу Дарье Сергеевне преградил низенький, сложенный будто бы поперек, Игоряня. Он круглые сутки работал на стройке и пытался отоспаться в единственный выходной. – Сейчас нос сломаю уродам.

Игоряня занес огромный кулак над Дарьей Сергеевной, Филизуг подскочил на помощь, удар пришелся ему по плечу.

– Не трогай музыканта! – визжала Дарья Сергеевна, вцепившись в майку Игоряни.

Славочка тихо плакал, сидя на унитазе. Ему никогда так не хотелось совершить самоубийство, как в эти моменты.

Однажды Филизуг пришел поздно вечером, Дарья Сергеевна со Славочкой уже поужинали. Он был с букетом роз и красивым пакетом в руке.

– Ишь ты, пижон! – прошипела Дарья Сергеевна. – Все остыло уже на столе, сам разогревать будешь!

– Ты че, Фил, с банкета? – спросил Славочка.

– Уважаемая Дарья Сергеевна! Дорогая наша мама! – пафосно произнес Филизуг.

Все застыли, ожидая подвоха.

– Поздравляю вас с днем рождения! Будьте счастливы!

Славочка онемел. У Дарьи Сергеевны навернулись слезы. Она встала, подошла к Филизугу, они неловко обнялись, исколовшись шипами.

– Зачем же денег столько угрохал на цветы-то! – только и смогла произнести Дарья Сергеевна. – Можно ж было мяса купить…

– Не волнуйтесь, я их украл. И это тоже вам. – Филизуг достал из пакета бутылку красного, засунул ее под мышку, а пакет протянул Дарье Сергеевне.

Она открыла, развернула темно-зеленое платье из дорогой плотной ткани.

– Да зачем же ты потратился, дурачок, оно ж мне все равно не полезет.

– Полезет, – отрезал Филизуг. – Переоденьтесь, а старое выбросьте, видеть его больше не могу.

За полгода Дарья Сергеевна не сменила ни одного наряда. В двух чемоданах, которые она привезла с собой, из личных вещей были только трое трусов, лифчик и толстая вязаная кофта темно-бордового цвета. Она зашла за занавеску, долго возилась, а потом крикнула:

– Сыночка, помоги застегнуть!

Славочка подошел, долго пыхтел.

– Я ж говорила, что мало.

Филизуг не выдержал, отодвинул Славочку и сам аккуратно застегнул «молнию» на вспотевшей спине Дарьи Сергеевны. Мужчины отошли. Дарья Сергеевна неуверенно вышла из-за занавески. Платье было ей впору, подчеркивало и высокую грудь, и тонкую талию, и крутые бедра. Тапочки она сняла, осталась босиком, стыдливо улыбалась, одергивая юбку.

– Неплохо, – оценил Филизуг.

– Ма, ты такая красивая, – смущенно сказал Славочка, упрекая себя, что не вспомнил о дне рождения матери.

– Я еще бусы надену.

– Ни в коем случае, только платок, дорогой шейный платок. Подарю на Новый год. – Филизуг посмотрел на Славочку, и они кинулись целовать обмякшую Дарью Сергеевну.

Сели за стол на общей кухне, Фил принес из комнаты чешские фужеры – подарок поклонниц, разлил вино.

– Зачем же ты такое дорогое купил, сказал бы мне, я б свое… э-э-э… спиртное принесла. – Дарья Сергеевна, обычно властная, заискивающе суетилась.

– Ну уж нет, ваше пойло пусть лакают алкаши. – Филизуг был явным хозяином положения. К нему вернулась былая стать, лоск, элегантность. Славочка опять смотрел на него с восхищением, они переглянулись, вспыхнула искра.

Дарья Сергеевна не обиделась, только заметила:

– Ну так дай бог им здоровья, моим алкашам, на их деньги и живем!

Оба засмеялись, Славочка был в недоумении, но рассмеялся тоже.

Дарья Сергеевна умудрилась без прописки устроиться в продуктовый магазин продавщицей. Но денег не хватало, и она научилась приторговывать спиртным в розлив. Учителем и сподвижником стал чернявый дворник Шадгиз. В его подсобке на электроплитке работал самогонный аппарат из молочной фляги, трубок, склянок и алюминиевого ведра. В огромных бутылях бурого стекла бродило сусло на слипшихся фруктовых ирисках, которые Дарья Сергеевна приносила из магазина как просроченный товар. Раздутые медицинские перчатки, словно руки утопленников, жутковато приветствовали хозяев, брага слюнявилась пузырями, пришептывала, бубнила и обидчиво вздыхала. Очищенный дистиллят дворник разливал в пустые винные бутылки и вручал Дарье Сергеевне для реализации. Он же и поставил ее «на точку» – в удобное местечко во дворах между Староконюшенным и Калошиным переулками.

– Здесь будешь стоять, никто не тронет, а тронет, меня позовешь, – сказал Шадгиз.

Дарья Сергеевна исполняла эту роль впервые. К подкладке пальто крепко пришила суровыми нитками два внутренних кармана для бутылок. Прорепетировала перед зеркалом выражение лица – независимо-непробиваемое. В первый день никто не подходил, хотя болтающиеся туда-сюда синяки оглядывали ее и шептались. На второй день один из них решился.

– Почем бормотуха?

– Тысяча стакан, как батон белого. – Дарья Сергеевна робела.

– Наливай. – Бомж грязными руками с желтыми ногтями вытащил помятую купюру и протянул липкий граненый стакан.

С тех пор тропа к Дарье Сергеевне не зарастала. Она стояла полтора часа вечером после работы и час утром – синяки тянулись опохмелиться.

Правда, Шадгиз обманул: на третий день возле нее возникла пара – мужик в куртке из темной плащевки, от которой пахло краской, и баба с пропитым лицом, но цепкими глазами.

– Кто разрешил, сучка? – Мужик схватил Дарью Сергеевну за лацкан пальто, подтянув к себе.

– Шадгиз, – выдавила она пересохшим горлом.

– Кто-о-о? – Мужик врезал Дарье Сергеевне по лицу, она отшатнулась, но он поймал ее за воротник. Пальто расстегнулось, обнажило бутылку во внутреннем кармане. Мужик выхватил ее и замахнулся снова. Дарья Сергеевна закрыла руками голову.

– Оставь ее, – вступилась баба. – Интеллигентная она, вишь?

– Чтоб тебя здесь не было, шмара. – Мужик засунул бутылку себе за пазуху, и они отправились вниз по улице.

Дарья Сергеевна с горящим лицом кинулась домой. Пожаловалась Шадгизу, он неспешно чинил деревянный забор перед газоном.

– Будешь платить мне больше, придется еще ему отстегивать. Это Андрюха, пасущий на районе, он теперь не отвяжется.

К вечеру у Дарьи Сергеевны от глаза вниз по лицу разлился кроваво-красный синяк. Славочке и Филизугу сказала, что ударилась об угол холодильника в магазине. Но спустя месяц Филипп Андреевич случайно наткнулся на Дарью Сергеевну «за работой». Она ловким движением наливала алкашу первачок, ссыпая горсть мелочи в карман. Филизуг хотел пройти мимо, но решил, что это будет слишком благородно, и подошел вплотную.

– Что же вы, мама, бухлишком торгуете?

– Да ладно, Филипп, а жрешь ты на что? Херувим нашелся. Только Славочке не говори, будь человеком.

Подходя к дому, Филизуг, усмехнулся: дал бог тещу!

Остаток мерло дрожал на дне бутылки, хлипкий стол трясся в такт взрывов смеха. Все трое были возбуждены и благосклонны друг к другу.

– А теперь, друзья мои, приговор, – поднимая последний бокал, серьезно сказал Филизуг. – Я договорился с ректором Гнесинки. Слава переезжает в общежитие на Хорошевке. Дарья Сергеевна едет домой в Н-ск, а я остаюсь один. Потому что в этом сумасшедшем доме я больше жить не могу. Точка.

Дарья Сергеевна опустила фужер, не пригубив.

– То есть как домой? Как это в общежитие? А где он будет есть? Где он будет репетировать?

– Там же, где и все другие студенты, мама. Славочка – большой мальчик. Он справится.

Глубокой ночью Дарья Сергеевна ушла спать, поджав губы. Славочка и Филизуг курили на лестничной площадке.

– У тебя кто-то есть? – спросил Славочка.

– Есть. – Филизуг помедлил. – У меня есть бессонница, есть нервный срыв, есть тремор, есть панические атаки, есть пиелонефрит в стадии обострения. Я в таком бредовом сне, Слава, не жил никогда. У меня есть безвольный сынуля и есть тоталитарная теща. И я сплю с ними в одной комнате, буквально в одной кровати, ем из одной миски, как солдат на передовой, отдаю честь и получаю, в свою очередь, по морде лопатой.

– Но ведь ты сам привез нас сюда, Фил.

– Я привез сюда тебя одного, Слава, я не знал, что прицепом приедет твоя мать. – Филизуга трясло. – Я привез тебя в надежде, что мы перекантуемся год-другой в этой чертовой коммуналке, а потом будем жить в Крылатском. Я был уже в этой квартире, понимаешь? Там окна на восход, там простор с пятнадцатого этажа до горизонта. Ты думаешь, я не вылечил бы тебя от ангины? Зачем она приехала?

– Фил…

– И вот что. Я договорился, в конце года ты примешь участие в прослушивании, на которое съезжаются представители оркестров и импресарио из разных стран. Это дает возможность играть с лучшими симфоническими коллективами здесь и в Европе. Ты должен покорить их. Ты покоришь, говнюк. Только это… надо взять псевдоним. Твоя фамилия – Клю-клю-клюев – безвольная, тряпочная какая-то. Придумай что-то короткое, дерзкое, как удар, как вспышка. Понял?

– Понял.

Глава 11

В общежитии Славочку подселили к двум струнникам – Костику и Антону. Антон, длинный и апатичный парень, был дальним родственником ректора, и на отделение скрипки его взяли с большой натяжкой, отодвинув пару крепких музыкантов из регионов. Костик – маленький, жилистый, белобрысый, с крупными руками, виолончелист из Самары. Он прошел по конкурсу сам, но из-за пристрастия к алкоголю второй год был под угрозой отчисления. Оба парня, абсолютно неконфликтные и беззлобные, приняли Славочку дружелюбно. Спустя месяц, ночью, перед сном, он вдруг остро ощутил пьянящую свободу. Никто не рвал его на куски – ни мама, ни Филизуг. Никому не было дела, где он поел, куда пошел, с кем встретился, о чем говорил. Он спал один в кровати, рядом мелодично похрапывал Костик, Антон постанывал ему в унисон, за окном шум Хорошевского шоссе сливался с шелестом почти опавших, покрытых мокрым снегом деревьев – ничего более гармоничного и умиротворяющего, казалось, в этом мире и быть не могло. Славочка засыпал счастливым. Он уже полюбил молчаливого Антона и незамолкающего Костика, который рад был свежим ушам и бесконечной тихой пластинкой рассказывал истории из своей жизни.

– Машка, она, знаешь, такая рыжая фурия, прямо вот сердце, как яйца, мне сжала, – делился Костик, умываясь за соседней раковиной.

– Котофая фена фрофессофа? – Славочка чистил зубы, не особо вслушиваясь.

– Жена профессора? Кто это? А-а-а! Нет, то была жена проректора, у нас с ней все кончилось. Машка – она такая бизнесвумен, такая стервочка, знаешь, глазищи такие зеленые, ведьминские, хватка такая железная, ух, я бы ее!

– Где ты ее подцепил? – Славочка намылил пену и начал водить по лицу многоразовым станком с бритвой «Нева», подпирая языком щеку.

– На благотворительном вечере для ветеранов. – Костик тоже приступил к бритью.

– Так она Сталинград защищала?

– Да не защищала она Сталинград. Она сетью ларьков владеет. Я выбежал перед концертом водочки пропустить в ларек, и тут она, Слав, такая паркует голубой «БМВ», выходит, такая рыжая. Пальто длинное до пят, Слав, от Валентино, ноги от коренного зуба, высоченная, на каблучищах, и мимо меня к окошку, выручку забирать.

Славочка положил станок на раковину, взглянул на бреющегося Костика. В треснутом неровной паутиной зеркале отражалась лишь его макушка. Чтобы выбрить подбородок, он старательно поднимался на носочки.

– Она тебя заметила?

– Нет, конечно, я сам к ней подошел. Говорю: любите ли вы «Времена года» Вивальди? Она такая: да. Говорю, так пройдемте, я лично для вас и сыграю. Она такая: пройдем. И села с бабулями в первый ряд. И я играю, а она плачет, из зеленого глаза ручей прям течет, Слав, клянусь. Потом банкет был для ветеранов, мы с ней сели за общий стол в уголок и давай за победу выпивать, за родину, Слав. Она говорит: Костик, ты – гений, переезжай ко мне, будешь мне Вивальди по ночам играть.

– Так что же ты не переехал?

– Я заснул, Слав. А проснулся – ни банкета, ни рыжей, ни хера. Лежу на земле, рядом инструмент. Шандец, думаю, разбил деку. Расчехлил – слава богу, цела моя красавица!

В середине декабря 1999 года Костик принес в общагу кота.

Дежурил вечерами у ларька в надежде снова встретить Машку, стучал в окошко, покупал двести грамм водки, выпивал, ждал снова.

– А она вообще здесь бывает, Аня? – Костик просунул в окошко красную морду.

– Да не знаю, вроде на Канары укатила. – Толстуха Аня сидела в двух пальто и перчатках с обрезанными пальцами. – А чем я тебе не хороша?

– А ты Гегеля от Бебеля не отличаешь, о чем с тобой говорить?

– А зачем со мной говорить? Со мной и помолчать можно. Я и закрываюсь через пять минут уже, у меня и пельмени дома.

От слова «пельмени» у Костика заурчал живот, он замерз и был уже в том состоянии, когда разница между Машей, Аней, Гегелем и Бебелем была не принципиальна. Они долго ехали с Аней к ней домой, сначала на метро, затем на автобусе. Потом ели горячие пельмени, запивали водкой, долго целовались, кувыркались в постели. Аня была большой, мягкой, как подушка, с белыми ресницами, жемчужными зубами и серыми глазами. В какой-то момент он, стоя голым на кровати, пропел ей сарабанду Баха ре минор для виолончели, назвал ее Машей, получил с размаху по морде и был выставлен за дверь почти голым. Аня с рыданьями вышвыривала его одежду, порциями, с интервалом в пять минут. Он долго колотился в ее дверь, пока почти под утро она не открыла в остервенении:

– Чего тебе, урод?

– Где я нахожусь?

– Черемушки, – гаркнула Аня, хлопнув дверью перед его носом.

Костик вышел во двор. Мороз сковывал лицо и руки. Он сел на лавочку, закурил. Хотел прилечь и умереть, но заметил на краю лавки маленький шерстяной комок. Взял в руки. Это был замерзший полуторамесячный котенок. Почти мертвый. Белый с черными пятнами. Костик растер его тельце, надышал ему в нос горячим воздухом с перегаром. Затолкал за футболку, к голому телу, утянул куртку и отправился искать остановку автобуса. Пока доехал до метро «Новые Черемушки», пустили первые поезда. Долго трясся в вагоне, засыпая и просыпаясь, несколько раз проезжая мимо «Китай-города», где нужно было пересаживаться, возвращался снова. На финишной прямой почувствовал, как возле сердца что-то зашевелилось. Вытащил оттаявшего котенка, расцеловал его в нос. В общагу прибыл к подъему. Зашел измученный, достал кота.

– Это Варфоломей. Он будет жить у нас. Ему – молока, мне – рассолу.

Антон уложил Костика в постель, Славочка пошел в коридор к холодильнику, взял банку из-под соленых огурцов и соседское молоко.

– Этому уже ничего не надо, – сказал Антон, махнув на кровать. – Он спит.

Славочка долго искал, во что бы налить молоко, Антон подцепил последний кусок ставриды из консервной банки и кивком головы дал понять, что сейчас помоет и принесет обратно.

Варфоломей пил, захлебываясь и чихая. Он был грязный, тощий, с черными подтеками из носа и глаз.

– Все равно его выкинут, кто-нибудь да настучит, – сказал Антон.

– Нужно найти лоток и газеты. – Славочка смотрел на тельце, надувающееся от молока, как рыба-еж.

К вечеру Костик протрезвел, искупал кота под краном в туалете, намыливая глаза и нос, завернул в свое полотенце. Варфоломей урчал с подвыванием, норовя ткнуться головой в подбородок Костика. Славочка купил ему мороженую кильку, Антон раздобыл лоток. Варфоломей сразу продемонстрировал железную дисциплину, пописав в лоток, съев сваренную рыбу и улегшись спать в чехол из-под Костиковой виолончели.

– Умный парень, – усмехнулся Антон. – Может, продержится.

Ночью Варфоломей подошел к Костиковой кровати и деликатно мяукнул. Костик загреб его рукой с пола и сунул себе под мышку. Так они и проспали два оставшихся года.

Кот оказался крайне музыкальным. Когда Антон мусолил на скрипке одну и ту же фразу, повторяя ее из раза в раз, Варфоломей, спящий на Костиковой постели, отводил назад ухо и издавал низкий матерный звук «маво-о-о» с ударением на последний слог. Костика он слушал благоговейно, с широко раскрытыми глазами, сидя на полу, и поворотом головы следил за смычком виолончели вправо и влево. Славочкины трели начинал вкушать с кровати, а потом бросался к его ногам и истово терся, оставляя на брюках клоки белой шерсти. Вскоре слава Варфоломея как музыкального критика облетела всю общагу, и кота начали носить на прослушивание желающим. Такса была установлена жесткая – килограмм мороженой кильки. В результате такого бизнеса стремительно вырос и набрал вес не только Варфоломей, но и Костик. Всякий раз, возвращаясь после ночных приключений, он съедал вареную кильку из маленькой кастрюльки в холодильнике, за что получал от Славочки или Антона крепкий подзатыльник, потому что кот оставался без завтрака. Варфоломей уже свободно фланировал по коридорам общаги, был обласкан, а его фирменное «маво-о-о» стало нарицательным.

– Ну как Игорь сыграл на экзамене?

– Да ужас! Сплошное маво-о-о.

Глава 12

Дарья Сергеевна вернулась в Н-ск в воскресенье и с вокзала заехала к сестре мужа. Однако выяснилось, что Катюша к тете даже не переезжала, осталась с отцом в родной квартире. Дарья Сергеевна, медля, открыла ключом замок своей двери и встала на пороге. Из кухни пахло грибным супом и гренками, пол был перекрашен свежей краской, на стенах – новые обои с пальмовыми листьями. Из комнаты торпедой, заливаясь и виляя хвостом, вылетела болонка, вышли недоуменные Катюша и муж. Дарья Сергеевна не давала телеграммы, а домашнего телефона у них не было.

– Мама? Все в порядке? – Катюша с Юрием, казалось, были разочарованы. – Как Славочка? Что с ним?

– Да все хорошо, я просто соскучилась по всем вам…

Они обнялись, Дарья Сергеевна отметила, что от мужа не пахнет перегаром, он выглядит упитанным и посвежевшим. Сели обедать, Катюша восхищалась маминым изумрудным платьем, не замолкая рассказывала, как они с папой делали ремонт, как папа устроился слесарем в ЖСК, как они купили почти новый диван у соседей, как она выходит отличницей в полугодии, как Сеня, болонка, перенесла отит, как папу приглашают на частные вызовы и платят вдвое больше, чем на работе. Дарья Сергеевна не ожидала такого всплеска жизни и позитива в ее отсутствие. Растерялась, ела Катюшин суп, отмечая, что он гораздо вкуснее того, чем питались они в Москве. Потом переоделась в домашнее, села на новый диван, затосковала.

– Катюш, может, махнем к Славочке на каникулы?

– К Славочке? А можно? – Катюша по-детски запрыгала, подбросила вверх плюшевого зайца, поцеловала отца и бросилась обнимать Дарью Сергеевну.

– Так и я бы к сыну съездил, – неуверенно ввернул муж.

– Точно, поехали все вместе! – Катюша разрумянилась от радости и возбуждения.

– Да, Юр, где мы там вместе жить-то будем? Да и с работой у тебя все наладилось, оставайся, успеем еще вместе-то.

Муж махнул рукой и пошел на кухню обвисшей походкой: приехала, твою мать…

За неделю до Нового года Славочка встретил недалеко от Гнесинки Филизуга. Они не виделись почти месяц, и Славочка нашел Филиппа Андреевича веселым, но похудевшим. К своему удивлению, он вообще забыл о существовании учителя, настолько всецело захватили его бытие в общаге и студенческая жизнь в целом.

– Пойдем, у меня два билета на потрясающую израильскую труппу, – скомандовал Филизуг. – Танцы, мой мальчик, танцы, которых ты еще в своей куцей жизни не видел.

Славочка выдохнул. Он мечтал свалиться на кровать, положить на живот теплого Варфоломея, пока Костик совершал ночные подвиги, и заснуть пораньше. Но Филипп Андреевич энергично взял его под локоть.

– Я расписал программу на три месяца вперед, у нас с тобой море концертов, встреч, спектаклей и незабываемых ночей, мой друг.

– Фил, я валюсь с ног. Через неделю годовой концерт, прослушивания, выступления, и вообще я хочу тридцатого декабря вырваться в Н-ск.

– Мальчик мой, забудь об Н-ске, ты приехал покорять мир, а не мотать сопли на кулак.

Они сидели в душном переполненном зале. Под неритмичную музыку открылся занавес, девушка в черном купальнике начала биться в конвульсиях: выламывала руки, шла на полупальцах, вывернув колени, запрокидывала голову так, будто шея была перерезана в области горла и моталась на одном лоскутке кожи, касаясь затылком спины. Славочку передернуло, он посмотрел на Филизуга, затаившего дыхание. Ученик попытался пристроиться на чехол от скрипки, которая лежала на коленях, и заснуть, но Филипп Андреевич толкнул его в бок:

– Смотри, какая новизна формы, какая пластика!

Славочка сделал усилие, чтобы сосредоточиться. На сцену вышла, точнее, выползла группа женщин и мужчин в обтягивающих купальниках. Так же выламываясь, будто им перебили суставы, показывала что-то похожее на предсмертные конвульсии. Славочка вспомнил репортаж с чеченских полей, когда взрывом снаряда у солдата оторвало обе ноги и руку. Он был еще жив, от шока не понимал, что произошло, и пытался бежать, двигая окровавленными остатками конечностей. На сцене происходило нечто подобное. Но к войне это не имело отношения. Танцовщики изображали любовные однополые страсти, отчаянье, неприятие обществом, крах желаний. Славочка резко закрыл руками рот, понимая, что сейчас его вырвет. Зажмурил глаза. Это была эстетика болезни в самой гнойной ее стадии.

– Фил, пойдем, прошу тебя! – прошептал он, сдерживая подкатывающий изнутри комок. – Тебе придется за мной убирать.

Филизуг, придерживая Славочку под локоть, протискивался по ряду вдоль шикающих зрителей, крайне недовольный.

– А тебе все бы на хороводы в кокошниках смотреть, провинциальная девочка! – отчитывал он бледного Славочку, еле стоявшего на ногах. – Современное искусство нужно уметь понимать.

– Фил, отпусти меня домой.

– Что есть твой дом? Общага? С каких это пор?

– Мне там хорошо. От меня никто ничего не требует.

– Не говори ерунды. – Филизуг поднял руку, частник-бомбила плавно остановился у бордюра. – К лету мне дадут квартиру с видом на горизонт, и мы переедем туда.

Он запихал измученного голодного Славочку в такси и повез в коммуналку на Староконюшенный.

– Покажи мне, как твоя левая рука, не пережимаешь? – Они сидели в комнате на диване после бутербродов с чаем, приготовленных Филизугом на скорую руку.

– Фил, ты реально считаешь, что я, проснувшийся в семь утра, сейчас, в двенадцать ночи, буду тебе играть?

– Хочу еще посмотреть на твое спиккато[12], пробегись по «Полету шмеля» прямо с начала.

Славочка послушно встал, достал скрипку, размялся по децимам[13], прошелся по полутонам хроматической гаммы и взлетел июльским полуденным шмелем так, будто был сытым и отдохнувшим на морском побережье.

– Кто с тобой работает? Ты мне нравишься, – удовлетворенно закивал Филизуг.

– Варфоломей.

– Новый преподаватель?

– Кот. Он дико не любит, когда передавливают звук. Сразу начинает кричать «маво-о-о». – Славочка изобразил Варфоломея, обратно закрывая кофр. – Его Костик спас от смерти, очень хороший педагог оказался. Кстати, сегодня была моя очередь покупать ему кильку. А теперь иди на хер, Фил…

Славочка прислонился к подушке и в секунду уснул. Филизуг долго смотрел на его лицо. Провел рукой по волосам.

– Какой же ты еще ребенок…

Глава 13

Андрей Нехорошев скучал в своем кабинете начальника корреспондентов утреннего телевещания. Федя, его помощник, навис над электронным шредером, скармливая ему один лист бумаги за другим. Афанасий Гераниевич, зав технической службы, составлял графики монтажей. Все трое напряженно ждали конца дневного выпуска программы, чтобы откупорить початую бутылочку каберне, стоявшую под столом у Феди. Дверь открылась, в кабинет зашла девушка.

– Здравствуйте, я – Анастасия Кречетова, мы с вами договаривались о встрече. Я журналист из Н-ска.

– Пиво Н-ское – радость вселенская, – вдумчиво произнес Федя слова из набившей оскомину рекламы.

– Из Н-ск-а-а, – протянул Нехорошев, рассматривая Асю в упор, и добавил глумливо: – А что ж вы делаете у нас?

– Хочу у вас работать, – улыбнулась Ася, подумав, что «началось».

– У нас все хотят работать. Чем удивите?

Ася достала кассету, протянула Нехорошеву, тот нехотя вставил ее в проигрыватель.

– Куда мотать? – спросил он.

– Куда хотите.

На перемотке Ася в нарядной студии активно махала руками и мультяшным голосом тараторила о чем-то с грузным и седым мужчиной в орденах и без руки.

– Поздравление ветеранов? Почетно, – сказал Нехорошев, поглядывая на шнурки своих дорогих ботинок. Переход от бежевых брюк через носки цвета кофе латте к обуви оттенка капучино был безупречен.

– Это Дмитрий Козлов. Конструктор космических кораблей. Речь идет о жутком состоянии завода, они вместо ракет вынуждены производить чайники, – пояснила Ася.

На экране замелькали кадры ракетостроительной отрасли. Огромные сопла, внутри которых копошились люди в халатах, громадные детали на распорках, панорамы по гигантским пространствам брошенного завода. Первый вице-премьер российского правительства, тоже одетый в халат, шагал с делегацией по цехам, указывая вперед, как Ленин в будущее, и отчитывал идущего рядом седого человека без руки. Дальше шла прямая речь высокого чиновника в кадре.

– Ну вот видно, с зампредом правительства общались, не только с дедулечками, – съязвил Нехорошев.

Асе вспомнился этот день, когда на завод приехал первый вице-премьер… Вместе с ним на самолете прилетели несколько десятков столичных журналистов. Анна Метлова, специальный корреспондент федерального канала, где работал Нехорошев, смотрела на всех снисходительно. С ней были оператор, звукооператор и продюсер. Небывалая роскошь для провинциалов, которые мотались по городам и весям с одним оператором, как с человеком-оркестром. Чиновник важно ходил по заводу, что-то говорил, кого-то слушал, кивал, поучал, давал указания. Все благоговели. Кроме Козлова. Он упорно пытался донести проблемы своего ЦСКБ высшим чинам, подробно, на пальцах единственной руки объясняя причины кризиса в отрасли. Показывал на людей, на пустые цеха, на куски ракет, лежавших на полу, как части тела громадного человека. Кстати, часть своего тела, а именно руку, оторванную взрывом гранаты в сорок четвертом, он взял с собой и сам принес в ближайшую медсанчасть.

– Не пригодится, сынок, прости, – сказал ему седой врач с усталыми глазами, обрабатывая обрубок плеча нехитрым обезболивающим – хлорэтилом.

За вице-премьером, то забегая вперед, то шагая с ним параллельно, двигалось полтора десятка камер. Около тридцати журналистов живой гусеницей сопровождали каждое движение делегации, сжимали кольцо, когда главный чиновник останавливался, и расплывались многоножковой амебой, когда снова устремлялся вперед. Его удалось зажать в плотный круг. У всех корров до вечерних эфиров оставалось не более двух часов. Федералов ждали перегоны[14]. Местным предстояло лететь в свои студии, набирая текст шариковой ручкой в блокноте на коленке. Вице-премьер покорно остановился. К нему метнулись с десяток удочек с длинными и брендированными микрофонами на концах. Охрана отодвинула журналистов на приличное расстояние. Ася застонала. Ее дешевый микрофон на проводе без названия телекомпании (на студии уже год ожидали прибытия кубиков[15]) не доставал даже до середины московских удочек. Пришлось сесть на корточки, выползти вперед и протянуть руку. По кругу пробежал смешок. Ася понимала, насколько нелепо выглядит среди маститых коллег, но не записать звук на единственном пресс-подходе было совершенно невозможно. Посыпались вопросы. Москвичам цель визита была абсолютно безразлична (да и была ли цель?), они спрашивали об общеполитической ситуации, конфликтах в смежных ведомствах, общественной палате, Чечне. Зампред говорил охотно и долго. Спустя полчаса спина у Аси затекла, колени превратились в гнутую застывшую арматуру и дико болели, рука с микрофоном дрожала от напряжения. Возникла секундная пауза, и она сумела вставить свой вопрос:

– На прошлом заседании правительства вы заявили, что гособоронзаказ будет сокращен, и заводы должны наращивать выпуск гражданской продукции. Как полагаете, какой именно цех этого предприятия нужно переоборудовать под тазы и корыта? Что будем запускать в космос через пять лет: кастрюли или самовары?

Настала тревожная тишина. Вице-премьер заулыбался, обратился к местному губернатору:

– Распустили вы журналистов, Андрей Алексеевич, много позволяете, не боитесь, что на шею сядут?

Лицо у Аси горело, сердце молотком разбивало мозг. Губернатор залепетал невнятное. Зампред улыбнулся:

– Да ты встань, хорошенькая. Чего ж на корточках сидеть.

– Микрофон короткий, – сказала Ася, с трудом разгибая чугунные колени и спину.

– Так, может, пора бы с длинными работать? Айда с нами в Москву? – Его глаза стали маслеными, люди зампреда не смущали.

– Возможно, и пора. Только на вопрос дайте ответ, пожалуйста.

Чиновник ответил емко и грамотно, и именно эти слова вошли потом во все информационные программы страны. Их диалог продолжался около пятнадцати минут, ее уши и глаза горели удовольствием от удачной журналистской добычи.

Вечером после эфира Асю вызвал к себе Арганов. Рядом с ним в кабинете с длинным столом стояли двое мужчин в костюмах. Одного из них Ася видела рядом с вице-премьером.

– Асюша, – Артур виновато почесал лысину. – А поезжай-ка с этими молодыми людьми к Виталию Аркадьевичу (так звали зампреда) и поговори с ним по душам о проблемах Н-ской области. Очень ты ему понравилась, хочет тебя видеть.

– Артур, ты обалдел? – Ася сжалась в комок, попятилась к двери. – Я никуда не поеду.

– Ну не глупи. От таких предложений не отказываются. Ты просто побеседуешь. – Артур надавил на последнее слово.

– В десять вечера? Просто побеседую? Ты в своем уме? Я похожа на девочку по вызову? – Ася негодовала.

– Я же говорил, что она не захочет. – Арганов обернулся к охране, нервно улыбаясь. – Может, как-то по-другому решим вопрос?

Двое в костюмах, отодвинув Арганова, подошли вплотную к Асе. Один, со стальными глазами и разбитыми в пельмени ушами, спокойно произнес:

– Тебя никто не тронет, будь уверена, но поехать надо.

Асю привезли в частную гостиницу в центре города, провели в единственный номер на третьем этаже для ВИП-персон. Телохранитель с ушами-пельменями постучался и пропустил Асю вперед.

– Входите!

Ася зашла в богатую и вычурную комнату. Темная мебель с золотыми вензелями была частично задрапирована бордовой бархатной тканью. На окнах висели такого же цвета тяжелые шторы с витиеватым ламбрекеном. В центре, рядом с исполинской кроватью, на пушистом светлом ковре стоял зампред в махровом халате, запахнутом на голое тело, и в кожаных тапочках с закрытым носом. Ася присела на пуфик в коротком коридорчике.

– Мне сказали, что меня не тронут.

– Ну что ты, хорошенькая, испугалась? – зампред подошел к ней ближе. – А какая шустрая была днем, на заводе?

– Чего вы хотите? – Асю мелко трясло.

– Просто поговорить, просто выпить шампанского, да пройди уже, чего в коридоре-то села?

– Отпустите меня, Виталий Аркадьевич. – Ася с ужасом смотрела на кровать. – Вы не получите никакого удовольствия, я вообще никакая в постели, и потом, у меня СПИД.

Вице-премьер замер от неожиданности, а затем громко захохотал:

– Ну ты даешь! Не валяй дурака, ничего я с тобой не сделаю, никакая она в постели.

Ася прошла, села в кресло перед журнальным столиком. На нем стояли фрукты и шампанское в ведерке со льдом. Зампред наполнил фужеры, чокнулся и произнес пафосно:

– За процветание Н-ской области!

– Ладно. – Ася покосилась на полы его халата, обнажающие полные волосатые ноги.

– Закуси, наверное, голодная.

– Мне бы мяса с картошкой. – Ася стремительно захмелела после первого бокала, зажевывая шампанское большой виноградиной.

Зампред проигнорировал ее слова и налил снова. Выпили еще раз. После сумасшедшего дня без обеда ее совсем разморило, по телу разлилась слабость, страх улетучился полностью.

– Ну, – сказала она, – фигли ты меня позвал?

– Вот это нормальный разговор, а то СПИД, сифилис! – обрадовался чиновник.

– Сифилиса у меня нет.

– А СПИД?

– Есть.

– Врешь!

– Проверь давай! – Она смотрела ему прямо в глаза, под которыми собрались нездоровые темные мешки. Закинула ногу на ногу, короткая юбка задралась, обнажая кружевные трусы. Он сел перед ней на пол. Положил голову на колени.

– Поехали со мной, Настя. Мне так нужна такая вот умная, хваткая, красивая девочка. Я тебя в эфир посажу. На любой канал, куда хочешь.

– Дайте денег Козлову, – не унималась Ася.

– Кто это?

– Конструктор.

– Дам. А ты поедешь со мной?

– А ты женат?

– Да-а-а. Танечка у меня такая хорошая, такая хорошая…

Он долго рассказывал о своей жене, старой теще, сыновьях. Заплакал, начал водить пальцем по ее ногам, рисуя немыслимые узоры, целовал ей руки, ступни… Ася была в тумане, глаза слипались. Очнулась, услышав равномерный храп. Зампред спал, полусидя на полу, уронив лицо ей в колени. Она в несколько движений освободилась от его тела, переложив тяжелую лысеющую голову на кресло. Сходила в туалет, вышла в коридор. Пельменеухий стоял рядом с дверью.

– Перминова, двадцать пять, – отчеканила она свой адрес.

Внизу их ждала губернаторская машина. Ася приехала домой, съела миску оладушков, которые напекла мама, и замертво упала на кровать.

Наутро она отсмотрела в записи сюжеты федеральных каналов. В репортаже Анны Метловой было сказано: «Зампред российского правительства прибыл в Н-ск, чтобы ознакомиться с состоянием космической отрасли. Вице-премьер осмотрел цеха Н-ского завода, центральную площадь города и знаменитую Н-скую набережную».

– Глубоко, – произнесла вслух Ася. – Только на фиг было переться с целой свитой в Н-ск, если то же самое можно написать из Москвы, не сходя со стула?

– Федералы, че уж там, – ответил Арганов, поглядывая на Асю заискивающе виновато и не решаясь спросить, чем закончился ее вечер.

– Дедулечку не трогайте. Он запустил в космос «Восход», «Восток» и «Союз». А ваш зампред пытался запустить пятерню мне под юбку. И то безуспешно. – Ася оттопырила губу, опустила сумку на пол и закинула ногу на ногу, демонстративно открывая коленку с зияющей дырой на черных колготках.

– О-о-о, как я его понимаю. Надеюсь, на тебе были такие же колготки с дырами на коленках? – Нехорошев закатил глаза, подмигивая коллегам, которые уставились на новую корреспондентку. – Как же я люблю этих провинциальных красоток!

– Да, это наш стайл, – сказала Ася, встала, нажала кнопку ехit, забрала кассету и направилась к двери.

– Настя! – окликнул Нехорошев. – Ну ты не пропадай, подходи в понедельник, у нас как раз раздача заданий корреспондентам.

– Подумаю.

Глава 14

Ася вышла в вестибюль. Через час у нее была еще одна встреча в Останкино. Она поняла, что ближайшие колготки сможет купить только в переходе метро ВДНХ, в одном из десятков киосков, торгующих всем подряд: от пирожков до сланцев. Ноги были чудовищно растерты новыми туфлями, настроение после Нехорошева упало ниже плинтуса.

– О чем задумалась, не хочешь перекусить?

Ася вздрогнула, она здесь решительно никого не знала. Худенький парень, младше года на три-четыре, смотрел на нее огромными светлыми глазами с длинными девчачьими ресницами.

– Привет, мы знакомы? – Она заулыбалась, хватаясь за его дружелюбие, как за соломинку.

– Макс. – Он протянул ей руку.

– Ася. – Она пожала. – Вот упала, колготки нужно срочно купить.

– Так это в соседнем здании, пойдем через переход, покажу.

Макс оказался свой в доску. Они подружились в одну секунду, и Асина жизнь осветилась маленьким, но ярким фонариком. Макс тоже был журналистом, из Нижнего Тагила, и уже несколько месяцев бродил в поисках работы.

– С кем встречалась? – спросил он.

– С Нехорошевым.

– Ну и как?

– Реально не хороший, полный придурок.

Макс смешно изобразил Нехорошева: его взгляд на носки с ботинками, наклон головы, ухмылку. Ася расхохоталась:

– Ты тоже с ним знаком?

– Да, с ним все знакомы. Это же замкнутый круг. Сначала ты идешь к Нехорошеву в «Утро доброе», потом к Митяеву на «Времечко», затем к Парасекову в «Сегоднячко», потом к Шагалову на «Добрый день, друзья» и так по кругу. Ну, не считая метровые каналы.

– Слушай, я сейчас как раз к Шагалову и собираюсь. – Ася удивилась тому, какой неиндивидуальный путь ей придется пройти.

– Шагалов нормальный, только там за сюжет платят копейки, и носиться по всему городу надо, в один репортаж – до десяти экспертов, кроме главных героев, минимум авторского текста, максимум синхронов[16].

– Вообще-то я так не очень люблю.

– Все равно сходи. Начинай везде и сразу, берись за любую работу, а там как сложится. У кого где фортуна стреляет. Конечно, лучше у Нехорошева закрепиться. Там хоть гонорары приличные. Пятьдесят рублей за сюжет. А пока давай по сосиске в заднем проходе!

– В смысле? – Асины глаза округлились.

– Там, с заднего входа в АСК-3[17], откуда мы пришли, самая дешевая забегаловка, сосиски в тесте почти даром, из картона, конечно, но голод фиксируют.

Ася выдохнула. В туалете она переодела купленные колготки телесного цвета, и они вновь пошли по кишке длинного перехода в первоначальное здание. Пройдя его насквозь, очутились в «заднем проходе». С одной стороны от двери был киоск, где две полные продавщицы суетились перед огромной очередью, наливая кипяток в «Доширак», разбавляя водой порошок «Юпи» и подогревая в микроволновке сосиски в тесте. С другой – стояли в ряд длинные столы с лавками, битком набитые шумящим народом.

– Похоже на предбанник ада. – Ася оробела.

– Не ссы, здесь все свои, такие, как мы с тобой. – Макс взял ее за руку и поставил рядом с собой в длинную очередь, которая, впрочем, двигалась быстро. Попутно он со всеми здоровался, жал руки мужчинам, сыпал комплименты девушкам всех возрастов.

– Это Ася, она работает у Нехорошева, – то и дело повторял Макс каждому входящему.

– Макс, – шепнула Ася ему в ухо, – но я же не работаю у него!

– Ну как-то же мне нужно тебя представить! – ответил Макс ей на ухо, одномоментно прихватив губами мочку.

Они взяли по сосиске с кофе из пакетика и сели в тучу гудящих людей.

– Это Ася, моя девушка, работает у Нехорошева, – еще раз громко объявил Макс, обнимая Асю за талию.

– У тебя вроде вчера была другая, – крикнул кто-то из толпы.

– С сегодняшнего дня это моя любовь на всю жизнь.

Они впихнулись в крошечное свободное место на скамейке, Макс задел локтем товарища, пролив часть кофе Асе на колготки. Достал несвежий носовой платок, начал оттирать, встав перед ней на коленки на грязный пол из крупной плитки. Ася визжала, все ржали, толкались, травили байки и анекдоты. Все это показалось Асе дико романтичным, она будто влилась в среду, где все были родными и равными. Разговоры шли о съемных квартирах – кто, где, за сколько, о гонорарах, о начальниках, о каком-то Лосе, неизвестном Асе, но крайне популярном чудике, вызывавшем гомерический хохот. Она чуть не опоздала на следующую встречу, и они вновь неслись по бесконечным коридорам, переходам и перемычкам до нужного кабинета. Закрыв за ней дверь, Макс сел на корточки в коридоре и ждал окончания разговора, как навеки верный пес.

За две недели Ася получила задание в четырех телекомпаниях. Вставала в шесть утра, неслась на съемку, отписывала на коленке, монтировала до позднего вечера. Путалась в адресах, не знала Москву даже примерно, однажды, наговаривая текст в микрофон, ляпнула «Савеловская» вместо «Савёловская».

– С Сыктывкара, что ли, – ухмыльнулся монтажер.

Ася промолчала. Она закурила, питалась в «заднем проходе», сломала каблук, перешла на кроссовки, спала по четыре часа в сутки, купила на папины деньги первую мобильную «Моторолу» размером с тапок. В итоге получила приглашение во все программы сразу.

– Ну ты даешь! – завистливо резюмировал Макс. – Куда двинешь?

– Да сама не знаю. – Ася была настроена на авторскую программу, как в Н-ске, но в ней пока видели только корреспондента.

Как-то во время просмотра прямого эфира «Сегоднячко» ее «Моторола» запела металлическую мелодию.

– Привет, девочка с дыркой на коленке! – раздался в трубке веселый голос.

– Привет, кто это?

– Андрей Нехорошев.

– Очень приятно. Чем обязана?

– Да я соскучился по тебе. Слышу, в «Сегоднячке» работаешь. Давай приходи, что-нибудь придумаем.

На следующий день она снова сидела в его кабинете с Федей и Афанасием Гераниевичем, занятыми тем же, чем и в прошлый раз.

– Вас тут всех как заморозили, – сказала Ася, вспоминая, сколько успела сделать за этот месяц.

– А мы никуда не торопимся, – ответил Федя, отправляя на съедение шредеру исписанную бумагу. – Постоянство – залог хорошего пищеварения.

Асин желудок, набитый бумажными сосисками, отозвался солидарностью с Федей противной ноющей болью.

– Откуда узнали мой телефон? – спросила она.

– Макс дал. Мы, если нужно, со дна океана достанем. Ну что, попробуем поработать на главный канал России? – Нехорошев заулыбался и в этот момент стал похожим на обаятельного сытого кота.

– Красивые носки, – сказала она, посмотрев на безупречный переход от голубых джинсов к ботинкам цвета нави через дымчато-синий хлопок.

– Знает, чем подмазать, – ожил вдруг Афанасий Гераниевич. Федя засмеялся. Нехорошев довольно прищурился. У него были белесые брови и глаза под цвет носков – дымчато-синие.

Как-то незаметно для себя Ася остановила выбор на программе Нехорошева. Он оказался грамотным редактором, хотя порой включал большого начальника, был человеком лояльным и даже мудрым. Ценил хороший слог, быстроту мысли и женское общество. Несколько раз приглашал Асю в кино, впрочем, как и других журналисток, водил в кафе, шутил, смотрел на нее подолгу, не мигая, глазами цвета дорогих носков-индиго.

– Армани, – признался однажды Нехорошев. – Носки – только Армани.

– Как скажешь, Андрюша.

Глава 15

Это было летнее воскресенье. Безнадежно лил холодный дождь. Нехорошев сменил девятку «Жигулей» на новую темно-синюю «Вольво» и заехал за Асей похвастаться и покатать. Двинулись по трассе в Софрино, в полузаброшенный пансионат, в прошлом – для сотрудников телевидения. Нехорошев был москвичом из семьи генерала МВД и проводил в этом санатории свои детство-юность среди известных дикторов, ведущих, актеров и певцов. Стрелка скорости зашкаливала за двести, капли дождя бежали по стеклу вверх.

– Андрей, не гони, дорога мокрая. – Ася впечаталась в сиденье, вспоминая, как он и раньше выжимал из старой девятки сто пятьдесят километров в час.

– Да ладно, надежная девочка. – Нехорошев летел торпедой по шоссе, которое захлебнулось июльским ливнем, и не чувствовал скорости.

Он уже два года ходил кругами вокруг Аси, то показывая свою крайнюю заинтересованность, то абсолютное равнодушие. Отстоял перед начальством ее авторский проект, посадил в эфир, потом резко убрал, снова посадил. И так бесконечно… Ася привыкла к этим настроенческим качелям, ценила как руководителя, посмеивалась над его истериками и приступами мрачности. Отсматривая готовый сюжет после ее командировок, он безошибочным чутьем определял, с кем из героев репортажа у нее была взаимная симпатия или приключение, и даже интуитивно чувствовал по тому, как снят материал и стендап[18], влюблен ли в нее оператор или равнодушен. После одной из таких поездок на Камчатку Нехорошев не находил себе места. Ася вернулась спустя десять дней командировки, куда он сам же ее и отправил, загадочная, с блаженной полуулыбкой на лице. Светилась изнутри, как наливное яблочко, смотрела сквозь него, отвечала невпопад. Он мучительно пытался отгадать в отснятом материале, кто же смог так вскружить ее ушастую и умную голову, но понял, что этот кто-то остался за кадром. Ася и впрямь влюбилась в главного редактора камчатской газеты, который встречал московскую делегацию во главе с министром природных ресурсов. Брутальный двухметровый мужик бандитского вида, лысый, в кожаной куртке, он одинаково активно сотрудничал как с правительством, так и с преступными группировками в икорном бизнесе. Она сошла с трапа самолета, измученная девятичасовым перелетом, дважды облитая пьяным соседом сначала колой, затем кофе, в мокрых штанах и единственным желанием рухнуть на кровать – в Москве было три часа ночи, в Петропавловске-Камчатском – полдень.

– Иван. Я здесь, чтобы решать все ваши проблемы, – заявил он в аэропорту.

– Мне бы сухие джинсы. – Ася собиралась впопыхах, в ее рюкзаке были один запасной свитер и куртка на гусином пуху, в которой она раньше летала на Северный полюс.

– Описалась? – У него был густой редкий бас, переходящий в инфразвук.

Ася задрала голову наверх, чтобы разглядеть его лицо.

Она походила на мелкую рыбешку перед исполинской мордой кита или касатки. Ивану перевалило за сорок, он был чуть грузноват и производил впечатление горы, которая может защитить от всех ветров. Прозвище «Скала» прицепилось к нему еще с детства.

– Джинсы будут. Девочки, кто не взял купальники? Сейчас едем на горячие источники.

Купальники не взял никто. Иван наметанным взглядом окинул трех журналисток из разных изданий и, не спрашивая размер груди, купил в магазине рядом с аэропортом три раздельных костюма и резиновые тапочки.

– Джинсы есть? – спросил он продавщицу.

– Нет.

– Салфетки?

– Пятьдесят рублей пачка.

Он взял несколько пачек салфеток, огромной ладонью накрыл Асину руку, отвел в пустынный отсек за перегородкой. Не говоря ни слова, расстегнул ей джинсы и, присев на корточки, ловкими движениями начал запихивать по нескольку салфеток под мокрые пятна.

– Чтобы не простыла, приедем на точку, найду тебе штаны.

Она смотрела сверху на его лысину и чувствовала себя маленькой девочкой, которой больше не нужно ни о чем думать. Непривычное ощущение принцессы, сладкой вишенки на торте защекотало внизу живота и на уровне коленок. Ася закапризничала:

– Не хочу на источники, хочу спать.

– Ближайшие десять дней я буду решать, что тебе хотеть, – отрезал Скала.

Вся журналистская делегация уселась в микроавтобус и долго ехала по буеракам в неведомом направлении. Министр со свитой должен был прилететь назавтра утренним рейсом. Ася сидела рядом с Иркой, красивой темноволосой и кареглазой корреспонденткой журнала «Профиль». Они познакомились еще в московском аэропорту, но не сумели сесть вместе в переполненном самолете. Иркин рюкзак был еще меньше Асиного.

– Да вообще, предупредили за пару часов, даже домой не успела заехать, запасные трусы купила в киоске – и на самолет, – сообщила Ирка.

Волею случая они были одеты одинаково: синие джинсы, светло-голубые свитера с высоким горлом. Одна – блондинка, другая – брюнетка, быстро нашли общий язык, смеялись над одними шутками и, как выяснилось позже, остались близки на всю жизнь.

Журналистов привезли в небольшой отель возле горячего гейзера. Богато накрытый стол ломился от морских деликатесов. Красную икру ели столовыми ложками. Бутылки спиртного стояли гроздьями. К трапезе присоединились корреспонденты местных газет и телекомпаний. Кто-то передал Асе новые брюки. К вечеру всех повели в сауну с выходом на источник. Москвичей высыпали в бассейн кучей, как мальков в аквариум. За ними попрыгала местная пресса. В горячей воде после плотного обеда и полутора суток без сна все разомлели. Из сумеречных набухших туч прямо на плечи и головы падал хлопковый снег. В какой-то момент пришла толпа местных бандитов и встала у бортика.

– Вот этих трех федералочек не трогать, – сказал Иван. – Я за них башкой отвечаю.

– Остальные надоели. – Глава группы предприятий по переработке икры, тощий, ушлый, молодой мужик по прозвищу Самоха, курил, высматривая добычу.

– Только попробуй, пристрелю к чертям.

– Подержи, Скала. – Самоха снял печатку и часы с мерцающими бриллиантами, протянул Ивану. Быстро разделся до плавок и прыгнул в бассейн. Иван, матерясь, сунул золото в карман его брюк, брошенных на бортике, скинул с себя одежду и моржовой тушей ухнул в воду.

Ася с Иркой и Наташей, манерной, чудаковатой девушкой из газеты «Культура», плескались на противоположной стороне бассейна. Самоха акулой подплыл к ним и начал кадрить Наташу. Она громко смеялась и визжала, закидывая голову.

– Вот дура, – сказала Ирка.

– Ну от бандюгана потом не отвертишься, – согласилась Ася.

– Откуда знаешь, что бандюган?

– Да я их за километр чую. Выросла в неблагополучном районе Н-ска. – Ася вспомнила школьно-студенческие приключения с Алкой. Именно тогда у нее появилось чувство божественной рубашки на теле: в отличие от Алки она ни разу не попадала в переплет. Несмотря на то что ходила с ней по лезвию одной бритвы.

– Не нравится мне все это, смотри, еще четверо в бассейн прыгнули. – Ирка смахнула снег с ресниц.

Мощным брассом к ним подплыл Иван.

– Девчонки, не волнуйтесь, все под контролем.

– Ты тоже под их контролем? – спросила Ася.

– Маленьким девочкам, которые писаются в самолете, нельзя задавать такие взрослые вопросы.

– Мы еще работать не начали, взрослые вопросы будут впереди, – заверила она.

Иван исполинским китом плавал вокруг Аси с Иркой, создавая шаманскую воронку, на которую никто не решался посягнуть. Попытался завлечь туда и Наташу, но она, повиснув у него на шее, прошипела:

– Не трогаешь сам, не мешай другим.

Ася усмехнулась:

– Сильно одичала в голубой Москве.

– Может, он женится на ней, сделает королевой Петропавловска? – предположила Ирка.

– Да, только, похоже, местные королевы быстро перегрызут ее столичное и культурное горло…

Всю следующую неделю они мотались по морским портам, заводам, хозяйствам по разведению кижуча и лосося, плавали на старых судах с водным патрулем, рассуждали о критическом положении рыбного хозяйства Камчатки. Иван рассказывал о кораблях-призраках, нарушающих запрет и квоты на отлов рыбы во время нереста, о вымирании нерки, о криминальных схемах отмыва икорных денег и переправке десятков тонн товара за рубеж. Консервные заводы стояли, пугая зияющей пустотой огромных цехов. Для съемок процесса вызвали двух работниц из соседних домов, включили конвейер, принесли развесную икру, разыграли процесс упаковки в маленькие и жестяные баночки. Каждый рабочий день заканчивался бесконечными столами, сервированными икрой и крабами, бассейнами, термальными источниками. За общим столом собирались все: министр со свитой, директора заводов, журналисты, местный криминал.

– Россия в миниатюре, – шепнула Ася Ирке во время пафосной речи чиновника, поднимающего бокал.

– Макет государства, – согласилась Ирка с набитым ртом.

Министр положил на Асю глаз, прощал ей крамольные речи, влюбленно смотрел, подтрунивал. Все чиновники и бандиты млели от Иркиной красоты. Главного криминального авторитета Самоху обезопасила Наташа.

– Ну что, Настя, когда мы с тобой решим все вопросы? – Министр смотрел на Асю сально, явно давая понять всем сидящим, что это – его добыча.

– Какие именно? Как долго ваш рыбхоз будет закрывать глаза на нелегальную торговлю икрой за бугром? – парировала Ася с набитым ртом. Она в отличие от других не тупила взгляд под его натиском.

– Это наше-то министерство – рыбхоз? Дерзко! – Все засмеялись, но он метнул хищный взгляд в сторону братвы. – Вот ты, Самоха, разъясни федеральному телеканалу, почему твой завод стоит, а стол ломится от икры?

Самоха поперхнулся, резко отложил вилку, встал, как двоечник на экзамене, что-то промямлил:

– Так это… Квоты… Вы же сами…

– Садись, дурак. – Министр раздраженно махнул рукой и обратился к Асе: – Ты вот такая умная, материал собираешь, а сидишь с нами за одним столом, икру наворачиваешь.

– Внедряюсь в среду, – ответила Ася.

– Своей хочешь стать? Так я тебе другой путь подскажу. Безопасный.

– Безопасных путей не ищем.

– Дерзит, – обратился он ко всем сидящим. – Дерзи, дерзи, пока меня это заводит.

После застолья министр отвел Ивана в сторону и ткнул его в грудь.

– Ну ты, Скала, сделай уже что-нибудь. Видишь, страдаю я.

– Так вы ж сами дали указание, чтоб ни один волос с журналистов не упал, я и сторожу, – попытался оправдаться Иван.

– Нравится мне она, – сказал чиновник просто.

– Мне тоже.

– А ты здесь при чем? У тебя жена – следит за тобой, шпионов нанимает, сын в третьем классе. Воспитывай его и верность блюди.

– Откуда вы…

– Я все знаю, Скала. Про вас про всех. И всех вас за яйца держу. – Его глаза налились кровью. – Делай, что говорят. Сегодня устал я. А завтра вечером жду ее у себя.

Назавтра съемочный день закончился раньше обычного. Иван повез делегацию на безлюдный пляж Охотского моря. На берегу, в черном вулканическом песке, застрял огромный траулер, на его разбитом волнами борту грустила облупленная надпись «Кибартай».

– Попал на мелководье этим летом, – пояснил Иван. – Не знают, что с ним делать, такую махину на глубину не вдруг оттащишь.

На пляже быстро соорудили стол, который с ловкостью скатерти-самобранки накрылся закусками и спиртным всех видов и мастей. Пластиковые тарелки прижали камешками от порывистого океанского ветра, стаканчики Иван выдавал только наполненными алкоголем. Министр на встречу не приехал, командировка подходила к концу, все уже передружились и почти любили друг друга.

– Ну, друзья, надеюсь, эту поездку не забудет никто! – прогудел Иван.

– Благодаря тебе, Скала! – крикнул Самоха, и его подхватил гул одобрительно-восхищенных голосов. – Хлопнем!

Троекратное «ура» ветер разорвал в клочья и унес к горизонту.

– А знаете, что человека нельзя считать побывавшим на Камчатке, если он не искупался в Тихом океане? – пытаясь перекричать ветер, продолжал Самоха.

– Это вызов? Принято! – У Аси горели глаза и щеки, светлые короткие волосы разлетались на ветру, уши дерзко торчали.

– Замолчи, дурак, – пробасил Иван. – Она ж и вправду сейчас полезет. На улице три градуса тепла, а в воде – четыре.

– Ну да, у меня и купальник с собой, – сказала Ася под общий визг и гогот и направилась к микроавтобусу, где лежали все рюкзаки.

– Я с тобой, – рванулась Ирка.

– Вот дуры-ы-ы, – протянула Наташа, крепко прижимаясь к Самохе.

Иван занервничал, из двери автобуса Ася с Иркой выскочили уже в купальных костюмах и понеслись к берегу. Сливочно-серая волна ударилась об их колени. Ирка быстро окунулась и с визгом побежала обратно. Ася, нырнув с головой, поплыла в сторону горизонта. Иван метался по берегу, срывая с себя куртку, джемпер, майку, пытаясь развязать ботинки. Он разволновался и поймал себя на том, что если она сейчас пропадет под водой, то он потеряет ее навсегда. Эта мысль холодным скальпелем резала грудь.

– Наза-а-ад! – срывал он горло.

Она вынырнула, развернулась к берегу, помахала ему и быстро начала сокращать расстояние. Иван кинулся в воду, но Самоха схватил его за руку.

– Не будь дураком, она круто плавает, не видишь? Куда ты потом мокрый денешься? Звонил министр, через час приедет.

Иван выдохнул, начал одеваться. Ася уже ступила на песчаное дно, пенистая вода долго скрывала ее по пояс, по колено… И бесконечно долго по щиколотку на длинном и погубившем «Кибартай» мелководье. Толпа на берегу орала и махала ей руками, впереди возвышалась медвежья фигура Скалы. Воздух перед ним поплыл, Ася двигалась будто в замедленной съемке, неспешно качая бедрами и улыбаясь, как на рекламе тридцатиградусного Майами. Она что-то закричала и перешла на бег. Изо рта шел пар, хрупкую фигуру лизали волны.

– У меня чуть сердце не разорвалось, – отрывисто произнес Иван, покрывая ее плечи своей курткой. – Быстро в автобус.

В салоне уже переодевалась Ирка, веселая, разгоряченная, окруженная поклонниками. Иван снял с себя нижнюю хлопковую футболку и начал энергично растирать Асю, как щенка после купания. Выпихнув мужчин за дверь, обе оделись и вышли к общему столу. Все засуетились, начали усиленно вливать в новоиспеченных пловчих алкоголь, заматывать их шарфами и толстовками, делая похожими на проигравших французов 1812 года.

– За наших безбашенных девчонок! – заорал Самоха и опрокинул в рот пластиковый стаканчик. Остальные последовали его примеру.

– Идем, покажу тебе то, о чем ты мечтала, – шепнул на ухо Иван, взяв Асю под локоть.

Они пошли к воде, к накрененному «Кибартаю», и, оставив толпу позади, уединились за его гигантской кормой. Ветра здесь не было, тяжелое небо в рваных тучах давило на океан. На горизонте, сливаясь с общей серостью, стояли два громадных судна.

– Это корабли-призраки, – загадочно сказал Иван. – Сейчас они сорвутся в небо и растворятся в облаках.

– Романтик?

– Нет, такой же циник, как и ты. Конечно, они воруют наши недра и сплавляют в Японию.

Она как-то задумчиво, не улыбаясь, посмотрела на него. Волна, набравшись сил, ударила о ржавый борт. «Кибартай» охнул, покачнулся, застонал, мачта хрустнула. Иван подхватил вздрогнувшую Асю и припал горячим ртом к ее губам. Она поднялась на цыпочки и обмякла, потеряв почву под ногами. Целовались долго, упоительно, бесконечно. Ветер содрал ее капюшон, высушил влажные волосы. Начался мелкий дождь, волны избивали и без того раненое тело «Кибартая», он выл гулким железом, как воют солдаты после проигранного боя, плакал ребенком с переходами во вдовьи причитания. Иван клялся, что никогда никого так не любил, никогда так не боялся потерять женщину, никогда не отдаст Асю в лапы министра, чем бы ни пришлось ему поплатиться. Ася млела, кровь с алкоголем, приправленная тихоокеанским воздухом, черным вулканическим песком, стонами погибшего траулера, стучала в голове медленным тяжелым метрономом и не давала повода усомниться в сказанном.

Дальше было нечто похожее на дешевый детектив с плохой погоней. Иван решил спрятать Асю заодно с Иркой у друзей в небольшом городке Вилючинске, министр звонил ему не прекращая, посылал на поиски машину с охраной, дергал Самоху. Скала придумывал отговорки, дескать, уехали на съемки и связь потеряна. Вернулись в свой охотничий домик, на источниках возле Петропавловска, глубоко за полночь.

– Здрасьте, Борис Иваныч! – прошептала Ася.

Министр лежал на полу поверх красного ковра, босиком, в тренировочных брюках и клетчатой фланелевой рубашке, расстегнутой на выпирающем животе.

– Я ждал тебя целый вечер, ты совершила ошибку, – устало произнес он, не повернув головы.

– Вы не единственный в этом кабинете министров, кто ждал меня целый вечер, – спокойно ответила Ася.

– Думаешь, выиграла? Влюбилась в этого козла? Хочешь, погадаю на ладошке? – Он приподнялся на локте, приглашая глазами подойти ближе. Ася опустилась перед ним на ковер. Он сел, согнув колени, поправил светлую прядь на ее виске, взял в руки теплую Асину ладонь, поморщился от боли в груди.

– Тебе нужно быть женой, дурочка. Женой, а не любовницей. – Он водил пальцем по линиям на ладошке. – Бурный секс продлится недолго. Он пару раз приедет в Москву, разорвет тебе сердце в хлам, а потом его выследит жена и подвесит за яйца. И он тебя сдаст. Вот такой брутальный, мощный, героический, непобедимый – сдаст тебя как последний подонок.

Так оно и случилось.

Глава 16

– Расскажи мне лучше, как у тебя с этим бугаем с Камчатки? Все кончено? – Нехорошев летел по трассе, обгоняя редкие машины.

– Откуда знаешь, что он бугай?

– Видел вас недалеко от Останкино. Ты вдвое меньше его казалась.

– Да, кончено.

– Переболела?

– Ну так. Хотела вены резать.

– Что помешало?

– Отсутствие практики. Налила ванну, взяла скальпель – брат-хирург подарил, села в воду и затупила: вдоль или поперек? На запястье или возле локтя? Потом думаю, как же моя Жужу? Вдруг ее выбросят на улицу, когда найдут мой труп, она будет мокрая и голодная просить милостыню у жестоких людей?

– А дальше? – спросил Нехорошев.

– А дальше взяла шампунь, вымыла голову, покормила кошку и легла спать.

– Тоскуешь?

– Уже легче. Знаешь, что помогло?

– Нет.

– У него как у главного редактора городской газеты была своя колонка раз в неделю. Расследования: контрабанда икры и все такое. И вот после того как он пропал, друзья привезли мне камчатскую газету с его статьей. Знаешь, язык, обороты, слог, рассуждения – убожество, детский лепет. Примитивнее, чем в «Мухосранске-ТВ». И так мне полегчало сразу, прямо отлегло от сердца.

– А как я пишу, тебе нравится? – Нехорошев парковал машину у ворот пансионата советских времен.

– Ну ничего, сойдет.

– Так у меня есть шанс? – Он открыл дверцу, подавая Асе руку и раскрывая над ней зонт.

Они пошли по треснутой плитке мокрых дорожек к большому серому корпусу с балконами, перепрыгивая через лужи и пытаясь удержаться вместе под куполом зонта.

– Скажи честно, почему мой сюжет о камчатских проблемах не вышел в эфир? Почему отменили программу, дали отбой гостям? – спросила Ася. – Это твоя ревность или министр рыбхоза дал отмашку? Ведь такая была титаническая работа.

– Водку пить с мужиками – титаническая работа? – съязвил Нехорошев.

– Одно другому не мешает, ты – корреспондент в прошлом, должен понимать. А материал сам видел.

– Видел, материал убойный. Прости. Позвонили руководству канала, а я не стал сопротивляться. Обиделся на тебя.

– Фигасе, обиделся. Если б я сейчас не согласилась с тобой поехать, ты бы взял с собой Ленку. Или Юльку, или Аньку-редактора. И что, мне завтра на работе игнорировать твое задание?

Нехорошев открыл тяжелую дверь, и они попали в огромный холодный вестибюль.

– Знаешь, еще десять лет назад здесь яблоку негде было упасть. А вот за той колонной в буфете местная достопримечательность Халя Давыдовна разливала каберне.

Они заглянули в пустой буфет, подошли к барной стойке, из-за занавески показалась дородная женщина в жилетке и кокошнике продавцов СССР.

– Андрюша?

– Тетя Халя?

– Женился? – Халя Давыдовна вышла из-за стойки, они обнялись, хлопая друг друга по спинам и троекратно целуясь.

– Я – одна из его подружек, – уточнила Ася.

– Ну как обычно. – Буфетчица обнажила золотую коронку. – Уж сколько он их сюда перетаскал.

– Что ж вы меня палите? – Нехорошев по-детски зарделся. – Красненького бутылочку и всего, что есть поесть.

– Ты же за рулем, Нехорошев, рехнулся? – возмутилась Ася.

– Я только бокальчик, а тебе не привыкать, как я понял.

Сели за столик рядом с огромным – от пола до потолка – окном, залитым дождем. За стеклом расстилался парк с кустарниками, проплешинами неряшливых клумб и кривыми дорожками. Халя Давыдовна принесла бутерброды с сыром и копченой колбасой, покрытые целлофановой пленкой, кексы и печенье «Мария».

– Меня в колхозах на съемках шикарнее встречают, – сказала Ася, когда буфетчица отошла. – А в таких пансионатах мы отдыхали с мамой-папой, когда мне было лет десять или двенадцать.

– Это портал в прошлое, в наше счастливое детство. – Андрей поднял бокал, они чокнулись, выпили. – Привыкла, понимаешь, быть народной артисткой.

Из оконных щелей сквозило, монстера в огромной кадке качала листьями.

– Знаешь, у меня дома есть отросток пальмы в бутылке. – Нехорошев мучительно прожевывал колбасу. – Хочу ее пересадить, не знаю как. Поможешь?

– Нужно горшок купить, грунт хороший, гравий и в фазу растущей луны совершить шаманский обряд, – посоветовала Ася.

– При чем здесь луна? – удивился он.

– Она главная.

Ася тянула вино и, задумавшись, смотрела на Нехорошева. Развитый торс под тонким кашемировым пуловером, выгоревшие ресницы, глаза, на этот раз принявшие цвет бутылочного стекла. Светлые, как у Аси, волосы, явно уложенные пеной. Классический городской пижон. Они казались одной масти. Только у нее – волжские широкие скулы, а его узкое лицо скорее было каноническим. Серые джинсы с белыми кроссовками в этот день объединяли молочно-сизые носки. Асе он всегда казался странным: неглупым, даже привлекательным, но без той безусловной, как у Скалы, искры, которая рождает в ответ отток мозга из черепной коробки в живот.

– Вот за что я люблю журналиста и телеведущую Анастасию Кречетову, так это за хороший аппетит и устойчивость к алкоголю, – подытожил Нехорошев, когда на дне бутыли показалась лысина.

– Вторую я не осилю, – сказала Ася. – Разворачивай культурную программу, иначе усну.

– Ну раз хляби небесные отменили нам шашлыки и обнимашки в лесу – погнали обратно в Москву, в кино. А по пути я завезу тебя в одно место.

Они снова неслись по мокрой трассе, заплаканный лес в боковом стекле летел навстречу. На еле заметном повороте Нехорошев затормозил и свернул на узкую грунтовую дорожку, окруженную корабельными соснами. Дорожка уперлась в маленький, почти игрушечный отель с кукольной территорией, выложенной терракотовой плиткой, альпийскими горками и туями с крошечными пахучими шишками. Приветливая хозяйка вышла показать свой отель. В холле пахло дорогим кофе, на первом этаже был бассейн с морской водой, сауна с можжевеловыми ветками, несколько массажных комнат. По винтовой деревянной лестнице – наверху – располагались номера. В один из них хозяйка провела гостей:

– Оставлю вас пока здесь, подумайте, обсудите, если решите остаться или приехать в следующей раз – скажите Лене на ресепшне, всего доброго!

Ася подошла к окну. Высоченные ели тянулись смолистыми лапами к подоконнику. За ними не было видно неба.

– Здесь должны жить гномы. А в зачарованном лесу стоять замок, – вздохнула она.

– Больше всего на свете я хочу провести здесь ночь с тобой, – сказал Нехорошев.

Ася не ответила. В ее молчании чувствовалась усмешка. «Трепло. Скала бы давно начал действовать», – мучительная обида на Ивана вновь прошлась мурашками по спине.

– Поехали, в кино опоздаем. – Она развернулась и пошла к двери.

Нехорошев был зол на себя, на Асю, на дождь, на конец выходных. Он вдавил педаль газа и остервенело вцепился в руль. На шоссе они выскочили с визгом, пробуксовывая на скоростном повороте. К вечеру машин на трассе стало заметно больше, все стягивались к Москве. «Нелепый, никчемный день», – пронеслось у Аси в голове. Небо рыдало, темнело, Нехорошев разогнался до двухсот пятидесяти километров в час.

– Луна, говоришь, главная? – Он явно вел какой-то внутренний монолог сам с собой и выдавал Асе лишь его обрывки. Она не отвечала.

Внезапно длинная оранжевая фура, которую он собирался обогнать, издала странный всхлип, резко вильнула носом в сторону, поскользнулась, развернулась и, перегородив трассу, боком забуксовала по мокрому асфальту. Несущийся впереди них черный «Мерседес», с которым Нехорошев играл в догонялки, с визгом влетел под арку между задними и передними колесами фуры, сдирая по пути крышу и череп водителя. Ася закричала, срывая горло, подушка безопасности больно выстрелила ей в лицо и грудь, рот наполнился соленым вкусом, сознание дало вспышку и отключилось.

Очнулась она под рев сирен «Скорой помощи» и милиции. Нехорошев и седой человек в белом халате тащили ее с переднего пассажирского сиденья. Она застонала, тупая боль в пояснице не давала высвободиться от лопнувшей подушки и ремня безопасности. Нехорошев подставил шею, она обхватила его и медленно вылезла из машины. Новенькая «Вольво» полулежала на боку в кювете на огромной куче строительного мусора. Андрей взял Асю на руки и отнес к спиленным веткам, наваленным неподалеку. Врач «Скорой» прощупал позвоночник, попросил подвигать пальцами ног.

– Где болит?

– Вот тут ломит, – показала она на крестец.

Он еще раз прошелся пытливыми пальцами по ее телу. Ася медленно встала, сделала несколько шагов.

– Думаю, просто ушиб, шок, язык вот себе прокусила. В больницу нужно обратиться, сделать рентген. В рубашке родилась, молодец. Ну, сами разбирайтесь, ребята, здесь без вас праздника хватает.

Доктор встал, пошел по направлению автомобильного месива, рядом с которым в жутко ровный ряд санитары выкладывали на асфальт все новые тела, застилая их посмертной темно-зеленой пленкой.

– Не смотри туда. – Нехорошев взял ладонями ее лицо и отвернул от дороги. – Смотри на меня.

Он уткнулся носом в ее нос. Его радужки, на тот момент одного оттенка с погребальной пленкой, слились в единое бездонное око, ободранные щеки пахли кровью.

– Вот если бы ты сейчас не выжила… Или нет, если бы я сейчас не выжил, и ты бы пришла с кучей нашего останкинского сброда на мои похороны, увидела бы, как мой гроб выносят из церкви, и удивилась бы, какой он, то есть я – маленький, как я мог уместиться в этот гроб. Как нелепо смотрится рядом с моей улыбающейся фотографией этот черный бархат с красными рюшечками. Как плачут мои родители, как Анька-редакторша кладет мне в ноги красные гвоздики, а этот твой дружок Макс говорит какие-то общие слова, поглядывая на тебя похотливым глазом.

– Макс мне больше не дружок.

– Не перебивай. Ты бы положила мне в гроб две конфетки – халву в шоколаде, которые я покупаю тебе всякий раз, когда мы пьем чай в пресс-баре. К тебе подошла бы моя мама и сказала: «Асенька, он так тебя любил, так страдал, так мучился». И ты бы залилась слезами, потому что ты думала, что этот лох просто не знает, чего он хочет. А этот лох, оказывается, безумно тебя любил, бредил тобой, мечтал о тебе. И ничего тебе не говорил…

– Андрей…

– Не перебивай. И ты бы увидела, как мой холодный лоб целует красивая незнакомая женщина, а с ней рыдает девочка… Это моя бывшая жена и дочка.

– У тебя есть дочь?

– И ты бы подумала, что тысячи мужчин были женаты, у тысячи тысяч есть дети, и это не мешает им признаться в любви при жизни, а не ждать, когда твой рот зальют воском и ты ни хрена не сможешь сказать!

По щекам Нехорошева, пробивая себе дорожки в прилипшей крови, лились слезы. Ася размазывала их грязными ладонями, прижималась губами к его глазам, рыдала, дрожала от холода, бесконечного ледяного дождя и запаха чужой смерти.

– Ты выйдешь за меня замуж, родишь мне сыновей. Будешь покупать мне носки. Мы посадим пальму. Ты проведешь шаманский обряд. Все будет как надо. С луной я договорюсь.

Он резко отпрянул, подбежал к гаишнику, что-то громко стал ему объяснять, совать купюры из намокшего кармана. Затем они оба вернулись к машине. Начали подкладывать ветки под колеса, Нехорошев сел за руль, завелся и после нескольких попыток, дергаясь взад-вперед, выехал из кювета на шоссе перед местом аварии. Гаишник помог развернуться в обратную от Москвы сторону. Нехорошев пожал ему руку, выбежал из автомобиля, увлек за собой Асю и, посадив ее на заднее сиденье – передняя дверь была искорежена, – надавил на газ. Они вновь свернули в зачарованный лес и через пятнадцать минут вошли в фойе с запахом можжевельника и дорогого кофе. Лена на ресепшене вскрикнула, увидев недавнюю парочку с окровавленными лицами, но взяла себя в руки и проводила их в номер на втором этаже.

Они долго мылись под душем, изливающимся с потолка широкими струями, обнимались, сплетаясь телами. Молчали, ловили языком воду друг с друга, намыливались земляничным шампунем и снова смывали с себя эту нелепую катастрофу, которая впиталась в кожу сильнее грязи и крови. Постель была хрустяще-белой, на ней отражались розовые языки камина. Ася дрожала, хотя было сильно натоплено. Сознание давало сбой, прорываясь наружу от тончайших ласк – Нехорошев оказался на редкость искусным любовником – и тупой боли в прокушенном языке и где-то там, внизу спины.

Глава 17

В кабинет к Ивану Захарычу, несколькими этажами выше ресторана «Пекин», всегда рвались люди. Секретарша Анечка профессионально держала оборону. Ради ее неизбитой красоты клиенты готовы были терпеть многочасовые ожидания в приемной. Она варила кофе с густой пеной и поддерживала каждого нужным взглядом. Женщинам, теряющим часы ради пятиминутного разговора с шефом, искренне сострадала. Мужчинам в зависимости от возраста и статуса подносила чашечку либо с поволокой в глазах и приоткрытым ртом, либо со взором когтистой царицы, позволяющей себя созерцать без страха быть обезглавленным. Филизуг ворвался в приемную в заснеженном пальто и с букетом нарциссов. Анечка, которую разрывали вопросами по двум телефонам, мгновенно положила на стол кричащие трубки и поднялась с кресла. Они нежно обнялись, обескураживая ожидающих, и Анечка тут же проводила Фила за дверь к Ивану Захарычу. Очередь недовольно зашикала.

– Филипп, ну хлопотала она за тебя, хлопотала. Вскружил ты ей голову. – Иван Захарыч радушно поднялся навстречу, пожимая руку и хлопая Филизуга по плечу. – У тебя пять минут, дружище. Прости, разрывают на части.

– Ваня, послезавтра в Гнесинке будет годовой концерт у струнников. Ты должен посмотреть на одного мальчика. – Филипп Андреевич даже не стал снимать пальто.

– Ты издеваешься, Филипп? Да меня звезды, народные артисты за бешеные деньги умоляют взяться за их раскрутку. Мальчик из Гнесинки? Прийти на отчетник?

– Ты знаешь меня с детства, Ваня. Мое чутье – это твои будущие деньги. Среди народных артистов такой бриллиант ты не найдешь.

– Что я буду с ним делать?

– Сольную программу, Ваня. Во всех странах. На всех континентах.

– А тебе зачем?

– Ради искусства, Ванечка, рафинированно ради искусства.

– Хорошо, что Анюта не слышит. Она все твои сольники в плеере переслушала, без ума от тебя, кретина. А ты опять за свое… Мальчик из Гнесинки…

Занавес открылся, студенты в крахмальных рубашках и черных бабочках взволнованно толпились за кулисами. Славочка разминал руки, поправлял на шее мамину бархатную подушечку. Он не успел в парикмахерскую рядом с общагой и вынужден был взять у альтистки Зои лак для волос, чтобы уложить отросшую до плеч шевелюру. Зоя светилась от счастья и на правах владелицы лака несколько раз прошлась пальцами по его волосам, правильно распределяя каштановые пряди. Славочка не обращал на нее внимания, переговариваясь с Антоном:

– Меня в конце отделения поставили. А у них поезд в девять вечера приходит на Казанский. Не знаю, как разорваться. Какого черта их несет!

– Ну я-то в начале. Отыграю да и поеду встречу. Ты только опиши мне их и номер поезда-вагона дай, – успокоил Антон.

– Мама такая крупная, высокая. Сестренка Катька смешная, синеглазая, с ямочками на щеках: – Славочка потеплел. – Вот по ней я реально соскучился. Ты все-таки самый надежный, братан.

– Да ерунда. Смотри, кто в зал пришел. – Антон выглянул из-за кулис. – Сайгонский Иван Захарыч.

– Кто это?

– Да продюсер офигенский, потомственный импресарио. Че только он здесь забыл? А рядом с ним мужик, который тебя встречает по вечерам.

Славочка поморщился. Филизуг начал его раздражать. К ребятам подошел Костик. Воротник его рубашки завернулся вовнутрь, бабочка обреченно висела на растянутой резинке. От него пахло спиртным.

– Костян, перед выступлением можно было не нажираться? – Антон был искренне расстроен.

– Да я немного, вдохновения лишь черпнул. – Костик пытался пригладить чуб.

– Зоя, займись лучше нашим коллегой, приведи его в концертный вид. – Славочка смахнул с себя альтистку, как назойливую муху.

Зоя, вздохнув, брезгливо начала поправлять Костику рубашку.

Иван Захарыч мерно посапывал под фуги и прелюдии, не открывая глаза ни на монотонного Антона, ни на запыхавшуюся Зою, ни еще на десяток гнесинских студентов. Филизуг его не тревожил. Сайгонский поднял веки, когда душный зал прорвало ностальгическое виолончельное глиссандо Костика.

– Талантливый парень, – шепнул он Филиппу Андреевичу. – Но сопьется, умрет в канаве.

– Откуда знаешь?

– Я их сотнями видел. Они всегда играют как в последний раз.

Зал долго не отпускал Костика. Он растрогался, сыграл на бис кружева «Вариаций на тему рококо» Чайковского. Потом поклонился в пояс, как посыльный перед царем-батюшкой. Его бабочка на обвисшей резинке достала до пупка, и первые ряды загоготали, утирая слезы.

– Ей-богу, прекрасен, шут гороховый, – умилялся вспотевший Иван Захарыч. – Ну ладно, разбуди, когда твой лабать начнет.

– Да ты и сам проснешься, Ваня. Из гроба встанешь, – вальяжно развалившись в кресле, заверил Филизуг.

– Джузеппе Тартини. «Дьявольские трели». Соната для скрипки с оркестром. В роли оркестра – наша незабвенная пианистка Клавдия Ивановна. – Студент-конферансье волновался, заглядывая в бумажку. – Партию скрипки исполняет Ярослав Кречет.

Филизуг вздрогнул. Он не ожидал, что Славочка возьмет псевдоним, даже не обсудив с ним варианты. Новое имя хлестнуло Филиппа по сердцу, он вдруг почувствовал, что самый близкий человек проходит через него, не оборачиваясь, как сквозь застиранное белье на веревках, мешающее видеть солнце.

Зал замолчал. Первое же вибрато в Славочкиных пальцах вплелось в оглушительную тишину бархатным бутоном, который плавно, волнующе, пульсируя и дрожа, начал раскрываться бесстыжим, порочным бордовым цветком. Не сорвать, не измять его в руках было невозможно. Зрителям стало тяжело дышать. Он трогал не струны. Он кончиками пальцев касался запретных мыслей, фантазий, чувств. Филизуг закрыл лицо ладонями. Этим невозможно было делиться со всеми. Это было лично его. Выбрано, выпестовано, отогрето, вылеплено руками. Смотреть на киношную Славочкину красоту казалось невыносимым. Его будто выбрали из миллионного кастинга на роль лучшего скрипача Вселенной. Филипп застонал, резко повернулся к Сайгонскому. Иван Захарыч сидел бледный с застывшим и изумленным взглядом. Его губы двигались, руки дрожали. С последней нотой он вскочил, потеряв дорогой плетеный портфель, и, не стесняясь отбить вместе со всеми ладони, закричал на весь зал: «Ты мой, сукин сын!»

Глава 18

Антон бежал по перрону, поезд уже стоял, потоки пассажиров текли ему навстречу. У последнего вагона виднелись две женские фигуры. Антон выдохнул, запыхавшись, затормозил перед ними на покрытом ледком асфальте.

– Дарья Сергеевна, Катя?

– Мы. А где Славочка?

– У нас отчетный концерт идет прямо сейчас. Я уже отыграл, пойдемте, провожу вас в общежитие. Давайте меняться.

Антон передал Катюше футляр со скрипкой и взял ее чемодан. Дарья Сергеевна вручила ему одну из сумок.

– Как здесь красиво! – Катюша улыбалась. Падал снег, в ямочку на ее щеке опустилась ювелирная снежинка. – Просто волшебство какое-то!

Антон пожал плечами, он не видел ничего волшебного в заплеванном перроне, воняющем мазутом, грязными матрасами и недочищенными туалетами из вагонов.

– Здание вокзала словно замок. В каком году его построили? – Катюша не унималась.

– Не знаю. – Антону не приходило в голову интересоваться историей вокзалов.

– Катя, смотри же под ноги, – одернула дочь Дарья Сергеевна.

Они спустились в метро, час пик уже миновал, но сидячих мест в вагонах не было. Антон стиснул зубы, Дарья Сергеевна цепко ухватила поручень. Катюша очарованно оглядывалась – в Н-ске только начинали строить первую ветку метро. Вдруг закрыв лицо руками, будто увидела НЛО, она шепнула на ухо Антону:

– Смотрите, живые панки, с ирокезами! Какие модные, я никогда не видела панков своими глазами. Правда, что они здесь так в институт ходят?

– В наш – нет. А вообще – да. – Антон был поражен способностью старшеклассницы восторгаться обыденными вещами.

С самого детства его ничего не удивляло. Родившись, Антон принял этот мир весьма равнодушно, будто был знаком с ним давно и даже участвовал в его создании. На фотографиях с детсадовских утренников среди веселой ребятни Антон стоял понурым отрешенным зайцем. На школьных концертах – переросшим унылым ботаном с непропорционально маленькой скрипочкой, на которой учился играть без энтузиазма, но и без трагедии, свойственной одногодкам. Он не причинял хлопот родителям, хотя и не давал повода для гордости. Поэтому они были рады пристроить сына в столичный институт, как только он вырос, подальше от родного города.

Пока дошли до общаги, началась метель, и Катюша восхищалась заснеженной Москвой, будто попала в сказку Андерсена на этапе счастливого финала. Она так радушно заулыбалась вахтеру, что тот забыл гаркнуть: «Куда, вашу мать?» – и пропустил троицу к лифтам. Перед заляпанной дверью в комнату она остановилась, прижав ладони к губам, словно именно оттуда должна была выпорхнуть птица счастья. Вместо птицы под ноги гостям нырнул заспанный Варфоломей, и Катюша засмеялась от восторга, подняв его за подмышки на руки.

– Ладно, пристройте Катю ночевать, а я поехала к Шадгизу, он обещал мне сдать какое-то жилье, – устало сказала Дарья Сергеевна, окинув взглядом упрощенную обстановку общежитской комнаты. – Поцелуйте от меня Славочку, увидимся завтра.

Она чмокнула Катюшу в лоб, переложила из чемодана в свою авоську собственноручно закрученные соления с бутылкой водки и попрощалась.

Антон вышел на кухню и вернулся с горячим чайником и открытой банкой сгущенки. Они сели пить чай. Катюша попыталась налить сгущенку каждому в блюдце.

– Зачем? – удивился Антон. – Придется же мыть лишнюю посуду. Из банки вкуснее.

Варфоломей прыгнул на колени Антону и стал загребать лапой по столу, требуя свой порции сгущенного молока. Антон дал облизать коту свою ложку, а потом задумчиво положил ее себе в рот.

Катюша залилась смехом:

– Какой вы чудесный! Зачем же после кота?

Антон растерялся. Понял, что выглядит придурком. Покраснел. Попытался сбросить Варфоломея, но тот, уцепившись когтем, повис на концертных брюках. Катюша непрерывно смеялась, наполняя воздух сотней колокольчиков. Антон не выдержал, отодрал кота и тоже захохотал. Вытирая слезы, он не мог оторвать взгляда от влажных глаз и ямочки на щеке, такой нежной и глубокой, что там, казалось, могла бы застрять ночная звезда. На мир вдруг вылилась огромная банка краски, будто через компьютерную программу пропустили старый черно-белый фильм, и он стал трехмерным, выпуклым, горячим.

– Это чей смех? – Славочка с Костиком застыли перед дверью в комнате. Они вернулись с концерта, поддав по пути в честь окончания учебного года и предложения Славочке сотрудничать с крупнейшим продюсером и импресарио.

– Антон? – предположил Костик в недоумении.

– Разве он смеется? Ты слышал, чтобы он когда-нибудь смеялся? – Славочка толкнул дверь, замерев от удивления.

– Господи, он влюбился, – выдохнул Костик, ставя виолончель в угол комнаты.

Катюша бросилась на шею Славочке, они с нежностью расцеловались. Парни отвернулись, засмущавшись.

– Моя любимая сестренка, – представил Славочка.

– Мы уже поняли, – резюмировал Костик, целуя девушке руки.

– Ты так оброс, и ты пьяный! Как же я скучала. И папа. Он тоже так скучал! – Катюша не выдержала накала эмоций и заплакала.

– Нереальная милота, чудо какое-то, – задумчиво произнес Костик, заглатывая остатки сгущенки. – Если бы не вы, пацаны, я б женился на ней сию секунду.

Глава 19

Новый год встречали в коммуналке у Филизуга. Антон в последний момент сдал билет домой в Питер, пытаясь надышаться одним воздухом с Катюшей. Дарья Сергеевна наготовила салатов и зажарила курицу, Славочка помыл в коммуналке пол, Филипп Андреевич купил шампанского и развесил гирлянду на ковре и шторах. Костик собирался к Машке и даже втащил елку в ее квартиру на Кутузовском, но, напившись раньше времени, был изгнан за пару часов до боя курантов. С горя позвонил Славочке и получил четкие инструкции, как добраться до Староконюшенного переулка на метро. В чехле его виолончели – он собрался посвятить Машке «Испанскую серенаду» Глазунова – был припрятан костюм Деда Мороза для ролевых, как ему мечталось, игр. Красный кафтан, шапку и бороду Костик прихватил под шумок в Союзе ветеранов, где накануне выступал в праздничном концерте. На заработанные деньги купил Машке две бутылки хереса, которые в итоге и прикончил, засмотревшись на ее тонкие лодыжки, пока в коротком платье от Шервино она развешивала шары на елке.

Все уже сидели за накрытым столом, когда он вошел. Утирая капли пота под красной шапкой и отплевываясь от ватной бороды, Костик хрипло продекламировал:

Залез Костян на табуретку,

И тут заходит Дед Мороз.

Пришлось прочесть стишок про зиму,

А с суицидом подождать.

Парни оживились, засмеялись, женщины недоуменно переглянулись. Костика усадили между Дарьей Сергеевной и Катюшей. Он жадно набросился на салаты, пропихивая ложку в узкий разрез между усами и бородой. Дарья Сергеевна брезгливо отодвинулась, вспоминая вечно пьяного на всех праздниках мужа. Катюша сердечно сняла с него скоморошьи доспехи и налила шампанского. Костик с благодарностью кинулся ее целовать, за что получил от Антона крепкий подзатыльник.

– Друзья, – поднялся Филизуг. – В новом году каждый пройдет свой путь. Для кого-то это будет путь к славе, для кого-то – дорога к забвению. Одни расстанутся со своими страхами, другие – со своей любовью. Так выпьем за то, чтобы навсегда запомнить этот миг, когда мы, молодые и красивые, сидим за одним столом и имеем счастье видеть друг друга, слышать друг друга, восхищаться друг другом!

– Филипп, ну за упокой, ей-богу, – пробурчала Дарья Сергеевна, поднимая со всеми бокалы. – Просто будем здоровы и счастливы!

Все чокнулись, зашумели, в телевизоре появилось румяное лицо президента. Он тоже пожелал счастья. Когда пробили куранты, Филизуг надел красную шапку Костикова Деда Мороза, взял большой целлофановый пакет с Памелой Андерсон и начал торжественно доставать подарки. Дарье Сергеевне вручил шелковый платок к зеленому платью, Катюше с Антоном – упаковку шоколадных сникерсов, Славочке – дорогое кожаное портмоне. Костик в планах на подарки не значился. Но не обиделся, поскольку к этому времени мерно храпел, откинувшись на спинку дивана.

– И у меня для тебя есть подарок, Филипп, – встала Дарья Сергеевна.

– Ну что вы, не надо, – сконфузился Филизуг.

Дарья Сергеевна нырнула в сумку рядом с диваном и вытащила бархатный черный чехол для смычка на длинной «молнии».

– Чтобы ты, Филипп, продолжил свой путь как талантливый педагог и музыкант. Сама сшила. Не обессудь.

Филизуг остолбенел. Он и правда как-то упоминал, что в музыкальные магазины не завозят футляры для смычков. Но не ожидал, что эта толстокожая женщина способна слышать хоть кого-то, кроме собственного сыночки. Чехол был элегантный, двуслойный, с вышитой золотыми нитками виньеткой «Ф.А.И.» Филипп Андреевич обнял Дарью Сергеевну. На глаза навернулись крупные слезы.

– Спасибо, мама.

– Ну что ты, сынок… все будет хорошо. – Она погладила его по волосам широкой и натруженной ладонью.

Славочка опять почувствовал себя неловко. Загруженный репетициями и концертами, он снова не успел никому приготовить подарки.

– А давайте сыграйте квартетом, – вдруг предложил он. – «Зиму» Вивальди! Костян, вставай, обормот пьяный!

В каком-то эпическом порыве все вскочили, набросили на себя одежду, взяли инструменты и шумной компанией двинулись на Арбат. Возле театра Вахтангова было людно, группа акробатов на ковре показывала номера. Мужчины выстроились, сверили инструменты, подтянули Костику под попу ящик из-под шампанского, что-то обговорили под руководством Филизуга и вступили. С первых нот вокруг играющей четверки появились парочки, потом компании, и через несколько минут музыкантов обступила толпа, завороженная глубоким и симфоническим звучанием Вивальди. Горели фонари, шел снег, Дарья Сергеевна безуспешно пыталась прикрыть шарфом расхристанного Славочку. Катюша, замерев, зажав губами кусочек пушистой варежки, смотрела, как взлетают смычки, как рдеют щеки и мечется на ветру отросшая шевелюра ее брата, как вдохновенно запрокидывает голову и прикрывает глаза Антон, как уходит в себя и становится абсолютно отрешенным Костик в шутовском кафтане Деда Мороза, как учитель со странной кличкой Филизуг дирижирует головой и одновременно скользит по грифу изящными и покрасневшими от мороза пальцами. Как толпа взрывается аплодисментами и восторженными криками, требует на бис, не отпускает, окружает в кольцо, и новогодняя выходка превращается в полноценный часовой концерт.

– Всем срочно водки! – командовал протрезвевший Костик, когда они, хохоча и подпрыгивая, возвращались домой. Напоследок он успел пробежаться вокруг зрителей с красной шапкой и собрать неплохой гонорар.

– Это мой самый счастливый Новый год, – шепнула Катюша Антону.

– И мой, – ответил он. – Выходи за меня замуж.

– Я же школьница. – Она засмеялась.

– Я дождусь. – Он незаметно для Дарьи Сергеевны нагнулся и чмокнул ее в ямочку на щеке.

– Я все видел, – погрозил Славочка.

– Прошу руки твоей сестры, – парировал Антон.

– Братан, ты – единственный в этом мире, кому я могу ее доверить, – серьезно сказал Славочка, и они обнялись, хлопая друг друга по спинам.

Дома пили горячий чай вперемешку с водкой.

– Ты заметил, как он вывел стаккато, какая пошла вибрация, как ожили арпеджио, – шепнул Славочка Костику, кивая в сторону Антона.

– Жаль, что Варфоломей не слышал, – задумчиво ответил Костик. – Интересно, что бы он сказал?

Под утро Антон с Костиком уехали в общагу, Дарья Сергеевна с Катюшей ушли на квартиру, которую сдал им на неделю Шадгиз, Славочка остался у Филизуга.

– В этом году ты покинешь меня, – констатировал Филипп Андреевич.

– Фил, что за бред? Что за декадентские настроения? Просто ты привык держать меня на поводке. А я уже не щенок, – ответил Славочка, сладко растягиваясь на заваленном подарками диване.

Глава 20

В новом году Филизугу дали квартиру. Он набрал больше учеников, чтобы обставить ее и произвести на Славочку впечатление. Но с каждым днем чувствовал, что теряет силы. Лечиться Филипп Андреевич не любил, полагал, что это возрастное недомогание, и со временем все пройдет. Иван Захарыч организовал репетиции Славочки с московским симфоническим оркестром. Филизуг позвонил Сайгонскому и попросил официально назначить его Славочкиным педагогом.

– Ты что, хочешь поссорить меня с дирижером? – возмущался Иван Захарыч. – Знаешь, чего мне стоило убедить их начать работать с неизвестным музыкантом? Пацаном, студентом? Учи его сколько влезет вне официальных репетиций, зачем лезть на рожон?

Но Славочка уже стал неуловимым. Не выходил на связь, не являлся в условленное место, не звонил. Осенью Филизуг встретился с бывшим своим поклонником, врачом-гематологом. Тот встревоженно покачал головой и положил музыканта на обследование в кремлевскую больницу. У Филиппа Андреевича диагностировали рак крови четвертой степени. Потянулись невыносимые месяцы химиотерапии. Славочка не давал о себе знать, Филизуг рискнул позвонить в Н-ск. Дарья Сергеевна приехала через три дня. Пришла в больницу с полными сумками лоточков, баночек, пакетиков с едой, сладостями, соленьями. Филипп Андреевич дал ей ключ от новой квартиры в Крылатском. Она ездила к нему каждый день, меняла белье, покупала фрукты, кормила с ложечки. Филизуг угасал.

– Мама, я хочу увидеть Славика, – повторял он бесцветными губами.

– Филипп, через две недели его первый сольный концерт. Ну афиши уже по всей столице. Хочешь, чтобы он сорвался? Я даже не звоню ему и не говорю, что живу в Москве. Зачем беспокоить? Отыграет, и тут же ему сообщу, даю слово.

– Этого концерта не было бы без меня… – стонал Филизуг.

– Ты много дал ему, Филипп, это правда. Но и взял сполна, чего уж там. – Голос Дарьи Сергеевны стал железным.

– Я хочу его послушать. Достаньте мне билет, пригласительный. Сайгонский, гадина, игнорирует, не берет трубку.

Дарья Сергеевна не выполнила обещание. На концерт Славочка выслал всей семье приглашения в Н-ск, отец с Катюшей приехали в день выступления. С Дарьей Сергеевной они пересеклись прямо на ступенях филармонии. В зале не было свободных мест, Иван Захарыч знал толк в пиаре. Славочка блистал, оркестр полюбил его за божий дар и редкое трудолюбие, программа была составлена из популярной классики, концерт вызвал большой резонанс. Дарья Сергеевна хотела было сообщить сыну печальную новость после выступления, но побоялась испортить всеобщий праздник. В следующие дни Славочку приглашали в эфир нескольких телевизионных каналов, на фотосъемки для глянцевых журналов, и она вновь решила, что весть о трагедии будет неуместной. Лишь через неделю, когда они всей семьей отмечали начало блистательной карьеры в ресторане, Славочка спросил:

– А что сказал Фил? Я не заметил его в зале? Он же был? Он, наверное, обиделся на меня, я так замотался, не звонил ему…

– Фил умирает… – Дарья Сергеевна отложила вилку с ножом и закрыла лицо руками.

Славочка держал пергаментную руку Филизуга и рыдал.

– Я не знал, Фил! Я послал тебе пригласительный на Староконюшенный, я спал по четыре часа в сутки, я не заметил, как пролетели эти месяцы…

– Не надо себя корить. – Филизуг мучительно улыбнулся. – Твоя мать права, я заслужил такой конец. Спасибо, что пришел. Как ты сыграл? Не зажался, доволен собой?

– Я принес тебе запись. Костик сделал. Прямо за кулисами писал на микрофон. Послушаешь, скажешь мне завтра, что думаешь? – Славочка поставил черный магнитофон на тумбочку возле кровати.

– Разве это важно? – усмехнулся Филизуг.

– Крайне важно. Я ждал твою оценку много лет с дрожью в коленях. Я светился от твоего одобрения. Ты ведь мало хвалил меня, в основном ругал… Помнишь, как ты ставил мне пальцы после болезни? Заново учил играть…

– Я помню каждую минуту с тобой, Славик. Я ведь сразу понял, что греюсь в лучах гения. Это было счастьем – учить тебя. Я до сих пор не умею играть так, как ты. Ты поцелован богом, мой мальчик.

– Я завтра принесу инструмент. Я буду играть тебе каждый день, пока ты не поправишься.

На следующий день Славочка, пропустив занятия, примчался к Филизугу в больницу к девяти утра. Из палаты доносились звуки его концерта с кассеты, поставленной на непрерывный повтор. Дверь была открыта, Славочка вошел, колени подкосились, он прижался спиной к стене, роняя скрипку. Сестра вынимала катетер из застывшей вены. Лицо Филизуга было просветленным, резные губы замерли в улыбке. Славочка страшно закричал, схватил со столика магнитофон и с размаху швырнул его на пол. Старый двухкассетник крякнул, раскололся на части, но странным образом продолжил крутить пленку с незабвенной «Зимой» Вивальди. Той виртуозной, разрывающей сердце «Зимой», что они играли на Арбате в самую счастливую новогоднюю ночь на свете.

Глава 21

Ася с Нехорошевым поженились через два месяца после аварии. Она уже была беременна, начался ранний токсикоз, но переносить свадьбу было поздно. Стоял теплый октябрь. В ресторане собралось человек сто. Как говорил Нехорошев, вся останкинская кодла, которую он живо представлял на своих похоронах. Ася похудела, на ней было розовое дизайнерское платье с открытыми плечами. Тамада, остроумный парень из телевизионщиков, сыпал небанальными шутками и конкурсами так, что даже Ася взрывалась смехом, несмотря на подступавшую тошноту. Редактор Анька – высокая эффектная девушка с круглыми глазами – удивлялась:

– Как ты могла его на себе женить?

– Он меня изнасиловал в бессознанке, я забеременела, – отвечала Ася.

– Нехорошев умеет насиловать? Блин, почему не я попалась ему в тот день?

Ася не могла ответить на этот вопрос. Иногда ей казалось: поехал бы он тогда в пансионат с Анькой или еще с кем-нибудь, на этой свадьбе в розовом платье была бы не она.

– Ты его любишь хотя бы? – Анька пыталась докопаться до истины.

– Ну да. Подтяни сюда селедку, плиз.

– Как наиграешься, отдай его мне, – заключила Анька, держа в пальцах с ведьминским острым маникюром селедочницу.

– В очередь за Риктовой, она первая занимала. И вон те помидорки солененькие подгони, подруга.

Ася высасывала сок из помидоров, разглядывая гостей. Рядом с Нехорошевым на танцполе по-прежнему вилась девчачья свита. На противоположном конце длинного стола сидели Макс с Лосем. Бывшие друзья. Ася улыбнулась, вспоминая начало своего пути. Посиделки в «заднем проходе», обсуждение начальников, в первых рядах которых был ее нынешний муж. Макс быстро поменялся, когда Ася стремительно поднялась. Он еще работал на гонорарах, когда она уже стала штатным корреспондентом и ведущей. Он продолжал веселить народ в «заднем проходе», в то время как она могла себе позволить быстрые, но крайне дорогие перекусы в пресс-баре. Упрекнуть ее было не в чем. Она пахала как ломовая лошадь. Сидеть с бывшими соратниками не было ни времени, ни интереса. Иногда за ее счет в пресс-баре угощался Дмитрий Лосев – тот самый чудик по прозвищу Лось, о котором она услышала в первый день посещения Останкино. Лось был похож на зависающий компьютер с крайне перегруженной памятью. Чуть располневший, элегантный гедонист в сером добротном пальто, он зачесывал волосы назад и подолгу смотрел вдаль. Даже если впереди была стена. Писал хорошо, но лениво. Работал в небольшой телекомпании, себя не перетруждал, получал мало, но зато был часто свободен. Он появлялся в «заднем проходе» под всеобщий гул и одобрение. Любил учить приезжих журналистов, как нужно правильно выстраивать текст и формулировать главную мысль. Сочетал в себе несочетаемое. Мог в одной руке держать дорогой кожаный портфель, а в другой – купленную селедку за хвост. Именно Лось и привил Асе любовь к селедке. Он знал, в каких магазинах близ Останкино продавались лучшие экземпляры с нужной степенью жирности и засолки. Они долгое время дружили втроем: Ася, Макс и Лось. Часто вместе ходили по магазинам и вещевым рынкам, выбирали друг другу одежду, хвастались обновками. Приходили к ней в гости – в съемную однокомнатную квартиру в Медведково, философствовали, смеялись. Асе казалось, что она нравится обоим. Однажды майским днем пошли гулять на ВДНХ. Купили несколько бутылок «Балтики», девятки. Ася не любила пиво, но под разговоры одолела пол-литра. Сидели на лавочке в ряд, она – в середине, они по краям. Все захмелели. Дул ласковый ветер, впереди было море планов, жизнь щекотала своей непредсказуемостью. Парни одновременно с двух сторон положили руки ей на колени. Она затаилась, с интересом ожидая, что будет дальше, давая себе слово, что не выберет никого, дабы не разрушить дружбу. Медленно скользя по ее коленям, их руки нежно соединились, пальцы сплелись. Асю пробило током. Она вскочила, разорвав этот узел, почувствовала, что сейчас ее стошнит. Не попрощавшись, обиженная и негодующая, ушла восвояси. Но ребятам было уже совсем не до нее.

Лось на другом конце стола поднял рюмку с наколотой на вилку селедкой и в воздухе чокнулся с Асей. Она ответила тем же.

– Будь счастлива! – крикнули они с Максом хором.

– Уже!

К невесте подсел Андрон – журналист из Донецка с лицом бомжующего Де Ниро.

Они появились в Останкино одновременно. Он был неприметным, сливался со стенами, говорил странно и отрывисто и не вызывал у Аси никакого желания сблизиться. Как-то оба очутились в одной из тех забегаловок, которые шли рядами от метро ВДНХ до главных ворот ВВЦ. Было жарко, сели за белый пластиковый столик прямо на улице, купили шаурмы с колой.

– Я с тобой соревнуюсь, – сказал Андрон.

– Ф каком фмыфле? – Ася надкусила шаурму, и та предательски выпала из лаваша на джинсы.

– Мне нравятся твои сюжеты, нравится, как ты мыслишь, как просто излагаешь сложные вещи.

– Новостийная школа. А в чем заключается соревнование? – спросила она.

– Каждый раз я делаю сюжет и понимаю, что он лучше, чем твой.

– Это честь для меня. Оказывается, я – шкала для самовлюбленных. – Она, не найдя салфеток, облизала пальцы.

– Для самобытных, – уточнил Андрон. – А ты видела мои репортажи?

– А что, они выходят в эфир? – уязвила его Ася.

– Посмотри, мне интересно твое мнение. Кстати, не знаешь, где найти дешевого гримера?

– Понятия не имею. Хочешь перевоплотиться?

– А у меня нет постоянной формы, я и есть перевоплощение. – Андрон философски смотрел вдаль – на сноп пшеницы, что держали рабочий с колхозницей над главными воротами ВВЦ.

«Придурок», – решила Ася и все же к сюжетам Андрона начала присматриваться. Некоторые показались ей полным бредом, но на парочке она с удовольствием залипла. Андрон в отличие от нее не нес зрителю никакой информации. Он, как фокусник, играл фразами, вещами, оборотами, а главное – своим лицом. Абсолютно прозрачный в жизни, на экране Андрон блистал, меняя образы. Все, что Ася передавала с помощью слова, он доносил сменой костюмов, грима, тональности голоса, хитростями монтажа.

– Не думала, что так можно в рамках классического репортажа, – призналась она ему спустя пару недель.

– Мы же не в программе «Время» работаем. И в этом наше преимущество. Но не вздумай меня копировать. Если ты к своему точному слову добавишь мои фокусы, мне придется снова вернуться в Донецк.

– Ну, пару приемов я у тебя украду. Для начала.

Это было самым увлекательным в Асиной жизни соревнованием. Неожиданно Андрон стал для нее мерилом таланта и возможностей. Они обсуждали планы на предстоящие съемки, придумывали приемы, монтажные эффекты, показывали друг другу свои сюжеты до эфира, критиковали, восторгались, валились со смеху, плакали. Каждый вечер бежали в кабинет Нехорошева к доске, где вывешивался лучший сюжет дня и недели, чтобы убедиться в своей неоспоримой гениальности или посыпать голову пеплом.

– Ты безумно талантлив, – не раз говорила ему Ася за кофе в пресс-баре.

– Я лишь отражаю тебя, – отвечал Андрон с денировской улыбкой.

В такой творческой эйфории они провели около года, пока не настал вопрос, кому в редакции дадут должность специального корреспондента. Место было одно, и после новогодних праздников все были возбуждены, ожидая решения руководства. Нехорошев представил высшему начальству две кандидатуры: Аси и Андрона.

– Я буду плакать, если выберут тебя, – сказала Ася. – Даже не знаю, от чего сильнее, от обиды или от гордости.

Андрон лишь прищурился глазами, излучая взаимность.

Вопрос должен был решиться со дня на день, когда в пресс-баре к Асе подсела Анька-редактор.

– Меня повысили, – похвалилась она. – Я теперь шеф-редактор недели.

– А знаешь почему? – спросила Ася.

Анькины круглые глаза от удивления стали похожими на блюдца.

– Потому что ты – реально умная девка, и работать с тобой одно удовольствие.

– Фу-у-у, думала, в чем-то подвох. А вот мне тебя поздравить не с чем. Может, надо было промолчать…

– Ну ты никогда не молчала, не молчи и сейчас. – Ася напряглась.

– Андрон…

– Его взяли спецкорром?

– Нет.

– Он умер?

– Нет.

– Так почему у тебя такой похоронный голос?

– Я думаю, он все-таки умер. Для тебя. В общем, я не хотела это слышать, но услышала. Когда стояла в приемной директора. А он был внутри.

– И…

– В общем, Андрон кричал Олегу Федоровичу, что он не понимает, как такую дуру можно было повысить до специального корреспондента.

– Какую дуру?

– Тебя. Ну совсем дура, не понимаешь?

Ложечка затряслась в Асиной руке, отбивая жигу по краешку чашки.

– Ты ошиблась. Андрон и кричать-то не может, – прошептала она.

– Прости. – Анька положила свою руку с алым маникюром на Асину трясущуюся ладонь. – Спецкорром все же выбрали тебя…

Андрон начал разговор в своей отрывистой манере.

– Ты чудо как хороша сегодня, я ослеплен твоими открытыми плечами! Жаль, что не видел их раньше.

– Тебе тоже идет этот пуловер. – Ася кивнула на свитер, который Андрон носил шесть лет, не снимая.

– Раз ты пригласила меня на свадьбу, значит, больше не дуешься? – с надеждой спросил он.

– Это не я, это Нехорошев, он составлял списки. – Асе не хотелось его прощать.

– А он не в курсе всего того, ну… – Андрон замялся, пытаясь подобрать оправдательные слова своему поступку.

– Наверное, нет, если Анька ему не рассказала. Где ты работаешь? – перевела разговор Ася.

– Так, нигде. Перебиваюсь где придется.

– Талант нынче не в цене?

– Да какой талант. Я ведь только отражал тебя. – Андрон включил улыбку Де Ниро.

– Не ври. Я на гадости не способна.

– Я имею в виду творчество. Я зеркалил твой свет. Как в том спецэффекте с шаром диско, помнишь? – Андрон засуетился и перешел на шепот: – Слушай, раз уж вы с Нехорошевым в таких близких отношениях, может, напомнишь ему обо мне?

– Ты что, Андрон, не переоценивай. В близких отношениях я была с тобой. А с ним я всего лишь сплю.

Зазвучали вступительные ноты аргентинского танго. Ведущий сказал что-то пафосное, все отошли на край танцпола. Нехорошев пригласил Асю на танец, они заскользили по паркету. Исполнить на свадьбе танго было Асиной идеей. Она нашла в интернете танцовщика Васю, и в десять вечера после работы они ходили с Нехорошевым в маленький зал недалеко от Останкинской башни. Вася был тонким и улыбчивым бальником, ему нравилась эта белобрысая пара, и он с энтузиазмом учил их эффектным па. В рабочее время, когда Федя и Афанасий Гераниевич выходили покурить, Ася закрывала изнутри дверь в кабинете Нехорошева, и они репетировали танго.

– Все-таки они оба придуриваются, – шепнула Анька-редактор своей подруге Риктовой. – Все у них серьезно и надолго.

– Я тоже подозреваю, что мы не дождемся, – кивнула Риктова.

Ася с Нехорошевым двигались легко и ритмично, воздух вокруг них исходил тем легким свечением, которое бывает у пар, объединенных неслучайно и, возможно, навеки. Они смотрели друг на друга с легкой улыбкой, заранее прощая все ошибки, описки и кляксы в долгой, только еще начатой совместной повести. Гости стояли в умилении, родители плакали. На последнем аккорде Нехорошев эффектно бросил Асю на колено и завис над ней коршуном. Она замерла, изогнувшись, обвив его бедро тонким каблучком. Все закричали и захлопали в ладоши. Ася неслышно застонала: «Спина-а-а». Нехорошев притянул ее к себе, прижался носом к носу и прошептал: «Я же говорил, нужно давно сделать рентген».

Из ресторана выходили вечером, на Тверском бульваре было людно, машины толпились в пробках, вливаясь фарами в нарядную уличную иллюминацию.

– Смотрите, Анастасия Кречетова! – Десятилетняя девочка восторженно задергала родителей, и те заулыбались, разглядывая Асю с Нехорошевым, как наряженных манекенов в ЦУМе. Девчушка порылась в розовой сумочке, достала ручку с блокнотиком и протянула Асе:

– Распишитесь, пожалуйста!

Ася радушно рисовала автограф, ее обступили уже несколько человек, желая счастья и процветания. Пьяный мужик долго тряс руку Нехорошеву, нескромно выясняя, за какие достоинства его выбрала народная артистка России.

– Вообще-то она ведущая, – процедил Нехорошев. – И это была моя идея посадить ее в эфир.

К ресторану, проталкиваясь сквозь пробки, подъехал длинный черный «Линкольн».

– Андрюша, прости, голубчик, как смог, так приехал! Боже, Настенька, какая ж вы красавица, зачем вам этот остолоп, выходите лучше за меня. – Из открытой дверцы вылезал тучный мужчина в бежевом костюме с фарфоровой улыбкой. Они обнялись с Нехорошевым, толпа расступилась, толстяк подошел к Асе.

– Видел ваши эфиры, вы прекрасны, сударыня, – церемонно сказал он, целуя ей руки. Из машины вышел шофер с большим праздничным пакетом и кудрявым букетом роз, и пока хозяин «Линкольна» возился, что-то распаковывая, Ася взглянула на Нехорошева.

– Кто это? – губами беззвучно спросила она.

– Старина Сайгонский – продюсер, импресарио: классическая музыка, не гнушается шоу-бизнесом, ну и тому подобное. Знаем друг друга с детства.

– Иван Захарыч, я, голубушка, любите и жалуйте, – подхватил Сайгонский. – Хочу в эфир к вам привести пару-тройку прекрасных личностей. Ну и вы звоните мне, когда вам станет грустно, а этот козел вас обидит или просто надоест.

Сайгонской заграбастал Асю, сминая ей платье, целуя в щеки и шею так, что Нехорошеву пришлось оттаскивать его под добродушный хохот гостей и прохожих.

Глава 22

– Фил, я не знаю, как с ней себя вести. Она упертая, подключила маму. А мама, сам знаешь, давит танком: «Женись, Славочка!» Да еще Сайгонский буквально держит за горло: «Это же такой трюк, Славик, такой пиар-ход!»

К Славочке, скрипя снегом, подошел дворник.

– Командир, я все сделал, это… Убрал, мрамор протер, ну цветы купил, вот матрасик тебе постелил на скамейку. Теплый матрасик?

– Да, да. – Славочка раздраженно обернулся на беззубого старика, достал из внутреннего кармана пальто бумажник, сунул дворнику купюру. – Иди отсюда. Не мешай.

– Да че я мешаю-то, вот прям переговоры на высшем уровне! С живыми надо переговоры-то вести, а не жопу морозить на граните. – Старик долго ворчал, удаляясь по узкой протоптанной в снегу тропинке.

Славочка вздохнул:

– Все же как ты думаешь, что делать? Не могу я с ней, чужая она.

С высокой мраморной плиты Филизуг смотрел на Славочку с любовью. Это выражение, скопированное гравером с фотографии, поставило точку в выборе надгробного мастера. Несмотря на негодование Дарьи Сергеевны, Славочка обратился в несколько агентств по изготовлению памятников. Он боялся, что Филиппа Андреевича на мраморном фото сделают таким же нелепым, как после похоронной подготовки – в гробу Фил лежал с неестественно надутыми щеками, напомаженными губами и выглядел насмешкой над самим собой. После похорон Славочка дал себе слово, что будет ходить на могилу ежедневно столько месяцев, сколько они не виделись с Филизугом перед концертом. Потом это стало потребностью, и он ездил на Миусское кладбище каждую неделю в течение нескольких лет. Кладбище не было тихим, через забор по Сущевскому валу ревели машины, вороны надрывали горло где-то на ветках деревьев и важно топтали заснеженные дорожки. Рядом на аллее стояли пафосные памятники цыган и братков, поваливших друг друга в девяностые. Дарья Сергеевна тоже было хотела поставить плиту, где Филизуга изобразили в полный рост со скрипкой (фото взяли еще с Н-ского концерта), но Славочка замахал руками.

– Мама, это пошло!

«Совсем одурел, – жаловалась Дарья Сергеевна соседке. – Такие деньги угрохал, заказал четыре плиты с разными портретами, а потом три велел разбить при нем в крошки. Боялся, что лицо учителя будет валяться на какой-нибудь свалке». Соседка по дому Алена, пышная хохлушка в медово-яичной маске на лице, кивала головой. «Отож! Кабы мне завещали квартиру в Москве, я б десять таких памятников заказала!» Дарья Сергеевна поджимала губы, понимая, что об этом вот уже два года говорит весь ЖЭК, и гневно шипела: «Великий учитель оставил наследие великому ученику. А вы, торгаши, сами себе заработаете!» Она очень полюбила эту квартиру, обставленную Филизугом с большим вкусом. Особенно ей нравилась огромная, по меркам Н-ска, кухня с зеленой каменной столешницей, на которой она замешивала тесто и крошила салаты к приходу Славочки. В модной плите с гигантской духовкой и варочной панелью всегда поднимался пирог, булькал борщ и шкворчали оладушки.

С недавнего времени Славочка начал приводить домой Ванессу – крошечную худенькую брюнетку с бойкими глазами, усаженными рядами мягких черных ресниц так, будто пришлось побрить норковый воротник, чтобы нашпиговать мехом ее веки. Ванесса была скрипачкой из Франции, весьма популярная на своей родине. Ее нашел Сайгонский во время гастрольного тура Славочки по городам Европы. Сметливым взглядом он сразу оценил, как трогательно будет выглядеть на сцене эта пара – статный Славочка и хрупкая, всегда с обнаженной фарфоровой спиной Ванесса. Они встретились в парижском кафе, после того как Сайгонский пригласил ее на Славочкин концерт. Разгоряченный Иван Захарыч в красках расписывал Ванессе перспективы и гонорары. Она слушала растерянно, теребя пальцем завиток на коротких волосах, и беззастенчиво рассматривала Славочку. На следующий день на репетиции в небольшой комнате парижской консерватории Ванесса решительно закрыла дверь на замок, подошла к Славочке и обвила его шею кукольными ручками.

– Целюй меня! – Она увлекалась русским языком, гордясь тем, что кто-то из ее предков бежал из Петербурга в Европу после революции 1917 года.

Славочка оторопел, замотал головой, как бестолковый бычок, бессмысленно замычал. Ванесса цепко обхватила его голову и сама впилась ему в губы. Славочка запаниковал. Он не знал, что делать со скрипкой и смычком, куда пристроить руки. У Ванессы была бархатная кожа, пахнущая белыми простынями, и прохладные нежные ладошки. Она походила на новенькое миниатюрное мыльце, которое выкладывали в дорогих отелях на сияющий фаянс раковин. Соприкасаясь со Славочкой, Ванесса размылилась, стала влажной, потеряла форму и выскользнула из рук.

– Совсем не нравлюсь? – удивилась она.

– Ты очень хорошенькая, Ванесса, – зачем-то по-английски ответил Славочка.

– А почему равнодушен? – напирала она по-русски.

– Я просто растерялся.

– У тебя есть любимая в России?

– Нет.

– Ты – гей?

– Нет.

– Тогда я всему тебя научу. – Она посмотрела в его глаза, будто оценивала масштаб предстоящих вложений в учебу и процент окупаемости.

– Давай продолжим репетировать. – Славочка попытался перевести разговор. – С третьей цифры ты вступаешь очень напористо, думаю, тебе просто нужно влиться в мою тему.

– Я попыталась влиться в тебя, но ты не захотел.

У Ванессы была прекрасная техника, ее маленькие пальчики летали по грифу, будто к каждому из них были приделаны мультяшные крылышки. Смычок подпрыгивал, взмывал стремительно и опускался, пружиня на струнах в балетном плие. На зрителей она производила неизгладимое впечатление: крошечная и метущаяся феечка с кожей цвета английского фарфора и головой одуванчика, опыленного сажей. Славочка наблюдал за ней увлеченно, как за диковинной зверюшкой, коалой или сурикатом, умиляясь, как движения лапок-мордочек напоминают наши, человеческие. Музыку он не слышал. «Пропускай ее через яйца, кретин, через легкие, через глотку, слышишь!» – всплывали в памяти вопли Филизуга. Ванесса не пропускала музыку ни через то, ни через другое, ни через третье. Бах, Шуберт, Стравинский отскакивали от нее, как горошины от новенького ламината. Впрочем, Славочкины терзания рикошетили от нее тем же образом. Ванесса поставила цель – завоевать русского Паганини – и карабкалась вверх, ловко цепляясь лапками за сучки и ветки.

– Славочка не болел тяжело в детстве, Дария? – беззастенчиво спросила она Дарью Сергеевну, когда он впервые пригласил ее домой.

– Нет, а что? – Мама подняла на нее изумленные глаза, продолжая острым ножом шинковать морковку в салат.

– Он взрослый мужчина, а не знает секса. – Ванесса следила за пулеметной очередью, с которой оранжевые кусочки вылетали из-под ножа.

– Его секс – это музыка. Начни с душевных разговоров, приучи его к себе, приготовь что-нибудь вкусненькое, – поучала Дарья Сергеевна. – На вот, строгай огурец.

Ванесса взяла огурец в маленькие ручки, внимательно осмотрела его со всех сторон, будто видела впервые.

– Моя мать сначала работала в приюте для животных, а потом в хосписе для детей-аутистов. Она приручала раненых собак или детей с заболеваниями мозга. У Славочки было тяжелое детство? Вы его били? Его насиловал отец?

– Типун тебе на язык! – взвилась Дарья Сергеевна. – Что ты мусолишь этот огурец, положи его! У Славочки тонкая душа.

– Значит, вы его били…

Они уже дали несколько совместных концертов в России, по Москве были расклеены афиши с их фотографиями, но Сайгонскому не хватало пикантных историй. Он хотел личных подробностей, хотел детей, машин, путешествий, измен и скандалов. У Ивана Захарыча были прикормлены журналисты и блогеры, все они с распахнутыми желтыми клювами жаждали от него информационной пищи.

– Славик, через месяц я играю вам свадьбу, – сообщил как-то Сайгонский бодрым голосом. – И мне похер, нравится или не нравится, спишь или не спишь, будешь улыбаться как миленький. А через полгодика заведешь себе любовницу. Или любовника.

– Как скажешь, – устало ответил Славочка. – Только напомни мне с вечера, что надеть и куда явиться.

Перед свадьбой Славочка попросил Сайгонского устроить ему гастроли без Ванессы, дабы разобраться в себе и побыть одному. В Лондоне моросил дождь, оставалось пару часов до концерта в Барбикан-центре, и он направился в кафе выпить латте с пирожным. Нарядные цветные витрины на улице отражали его фигуру в черном плаще под черным зонтом, выхватывая ярким пятном лишь белый воротник наглаженной мамой рубашки. Он подумал, что в его жизни всегда были только эти два цвета. Черный фрак – белая манишка, черный зал – белая сцена, черный рояль – белое платье аккомпаниаторши. Черный памятник Филизуга – белая кожа Ванессы. Последнее сочетание его мучило, раздражало, разрывало на части. Он был виноват перед своим учителем и перед этой французской девочкой. Они оба так жаждали напиться им, что он вынужден был выводить краник из своей аорты и, задыхаясь, питать их самим собою, нарезать кусочками свое тело и, корчась от боли, кормить их с ложечки: соответствовать их вкусам, ожиданиям, подчиняться, привыкать, зависеть, страдать угрызениями совести. Не отдавать себя было невозможно: без этого они увядали, умирали, бесконечно укоряя его и умоляя.

Не понимая зачем, Славочка открыл тяжелую дверь зоомагазина и зашел внутрь теплого влажного помещения. Приветливая продавщица заулыбалась. Он двинулся в сторону аквариумов и уткнулся носом в стекло. Бесшумные компрессоры, совершенно не пахнущие тиной водоросли, гранулированный корм, не похожий на сухих толстопузых дафний и вонючего подтухшего мотыля из магазина «Природа» рядом с его музыкалкой. К лицу подплыла угловатая золотая рыбка в короткой юбочке располневшей балерины.

– Верни мне запах, рыба моя, – прошептал он. – Верни мне цвет.

Славочка закрыл глаза и беззвучно заплакал. Волной нахлынул Аськин выпускной экзамен, ее загорелая шея, терпкий дух советских грязных аквариумов. Он резко отпрянул от стекла и было устремился на выход, но уткнулся в такие же, как у него, заплаканные темные глаза. В противоположном аквариуме, на мягкой подстилке, сидел маленький замухренный йорк и смотрел сквозь него безнадежно, не взывая ни к жалости, ни к помощи. Рядом на стекле маркером была написана цена.

– Что с ним? – спросил Славочка.

– Умер хозяин, остался один, выставили на продажу, – мило ответила продавщица.

– Я забираю его.

Продавщица позвала помощника, он надел перчатки, достал собачонку из заточения и протянул Славочке.

– Может, походите несколько дней, пообщаетесь, поймете, поладите ли?

– Я улетаю послезавтра. Помогите мне организовать ему справки для билета на самолет. Мы с ним поладим. – Славочка расстегнул пальто, прижал пса к дорогому пуловеру, подаренному Ванессой, накрыл его ладонями. Йорк покорно уткнулся ему в грудь.

Через полчаса они сидели в соседней кофейне. На полу стояла комфортная клетчатая переноска. Пес безропотно лежал на коленях у Славочки и тоскливо смотрел вниз, на витиеватые ножки столика. Славочка погладил его, вплетаясь пальцами в длинные пряди.

– Прорвемся, старик, прорвемся.

Зазвенел мобильный. Йорк вздрогнул, не поднимая головы.

– Славик, дружище, как ты? – Голос Костика в трубке был блуждающим, отчаянным. Славочка по первым полутонам понял, что его вновь откуда-то выперли.

– Я в Лондоне, на гастролях. Ты опять в хлам, Костян?

– Да, Машка… Она выгнала меня, мы подрались… Пожирает меня, почему я не работаю? А у меня в доме ветеранов только один концерт был вместо запланированных четырех. Я устроился в пиццерию…

– Ты играешь в пиццерии? – Кусок венского пирожного застрял у Славочки в горле.

– Да нет, я там поваром работаю. Ты же знаешь, я из чего угодно хавчик сделаю. Но я сжег заказ в первый же день. Они вычли у меня из аванса… – Костик завис. – А на Казанском сейчас всех бомжей выгоняют из здания. Холодно…

– Варфоломей с тобой?

– Нет, у Машки. Она его лососем кормит. Говорит, не отдам кота, загубишь его… – Костик всхлипнул.

– Кость, хорош бухать. Я вышлю тебе денег. Сгоняй к Антону с Катюшей. Помойся, проспись, ну… постирай рубашку, что ли. Купи Машке букет, покайся. Пропадешь ты на улице, кретин…

– Славик, ты друг, вот ты настоящий друг. – Костик зарыдал в трубку.

– Ну ладно, Костян… – Славочка глотнул кофе. – Я вот тут женюсь скоро…

В трубке булькнуло:

– Зачем?

– Да я сам не понимаю, зачем. Сайгонский пиар строит.

– А кто она?

– Ванесса Гэллери – скрипачка из Франции. С которой у нас сейчас туры совместные.

– Так она ж не музыкальна ни хера. – Костик протрезвел. – Там же ни души, ни эмоций – голая техника!

– Кость, ну вот она от меня тоже голую технику хочет. Только в другом роде.

Костик помолчал.

– Э-э-э… ну так отдай девочку мне, я ее так умотаю, она тебя даже видеть не захочет!

– Это вариант…

Они засмеялись, от души, громко, беззаботно, утирая слезы с глаз. Как смеялись в убогой общаге на Хорошевке, сметая время, смывая водопадом всю налипшую, засохшую, разъедающую грязь.

Йорк поднял на Славочку удивленные виноградины глаз. Парочка за соседним столом с интересом разглядывала еще минуту назад элегантного и сдержанного мужчину, который заливался детским смехом, дрожа всем телом и по-мальчишески всхлипывая на вздохе. Официантки заулыбались, прикрывая рот ладонью. Славочка выронил телефон и пролил кофе. К нему поспешила девушка в белой рубашке с салфеткой в руке и пока вытирала со стола, пыталась насладиться лицом черного мистера, смахивающего слезы белым платком.

– Все хорошо? – спросила она.

– Прекрасно, просто прекрасно.

Славочка расплатился, оставив хорошие чаевые, засунул в переноску собачонку, надел плащ и поспешил в отель. В витринах отразился прежний черно-белый джентльмен, но уже с рыжей сумкой в клетчатом стиле. Костик всегда вносил в его жизнь нелепо-яркое жизнерадостное пятно и, будучи полной противоположностью, точно считывал его мысли и состояние. Только рядом с ним Славочка чувствовал себя настоящим, не дорисованным, не доведенным до идеала чьим-то воображением, свободным от возложенных чужих надежд, прогнозов, ставок и смет. Он восхищался Костиковой свободой как в выборе женщин, так и собственной судьбы: просрать свой талант и свою жизнь, ни о чем не сожалея, – Славочка мог об этом только мечтать.

Вернувшись с гастролей, он попросил маму разузнать о той женщине, к которой они в юношестве ездили лечиться в Ставрополье. Дарья Сергеевна занервничала:

– Да где ж я тебе ее найду. Ни телефонов, ничего. Да и Степан, наверное, уж сдох. – Она промурашилась, вспоминая жаркие бредовые объятья. На груди лежал теплый шелковый Йорик, полюбивший ее в ту же секунду, как она приняла его из рук измученного перелетами сына. Дарья Сергеевна тосковала по болонке, оставленной с мужем в Н-ске, но Йорик вмиг затмил собою всех собак, тянущихся за ней с детства.

– Мое родненькое, мое любонькое, моя сыночка-кровиночка, – тихонечко приговаривала она, чтобы не услышал Славочка, и целовала его в шерстяной лобик между моргающими виноградинами.

Славочка пил кофе в кабинете Сайгонского, размашисто утопая в черном кресле и барабаня красивыми пальцами по мягкой податливой коже подлокотников.

– Захарыч, обдумай. Струнное трио хотя бы на один московский сезон – разве это плохая идея?

– Славик, отвали уже трехфазным током. Я не имею дело с бухариками, будь они трижды Крейслерами. Сегодня он сыграет как бог, а завтра не вспомнит своего имени.

– Я его закодирую. – Славочка подался к портсигару на столе и вытянул тонкую сигарету.

– Заведи лучше собаку, – раздраженно посоветовал Иван Захарыч.

– Уже… – Славочка затянулся и выпустил ниточку дыма.

– Тогда ребенка. – Сайгонский нервно рылся в кипе каких-то бумаг.

– Захарыч, я тебя никогда ни о чем не просил. Ты мне Костика, я тебе свадьбу с Ванессой.

– На фиг он тебе сперся? Отстегивай ему матпомощь каждый месяц и угомонись, Слава.

– Мне не хватает поэзии в музыке. Меня мучают ночные кошмары, где Ванесса забивает гвозди в гробы великих композиторов. Они молят о пощаде, Захарыч. Я просыпаюсь в холодном поту. – Славочка нарисовал сигаретой в воздухе надмогильный крест.

– Иди к черту. – Голос Сайгонского потеплел.

– Значит, заметано. – Довольный Славочка резко вскочил, затушил сигарету и вышел за дверь.

Глава 23

Машка сидела за компьютером и подгоняла счета. Она давно уже позакрывала все киоски, рассчитала продавцов и перешла на продажу бытовой техники оптом, неспешно работая дома. Ее колоссальный бизнес-мозг выстроил мегасхемы закупок-продаж, обналичек-откатов, и ни одному из мужчин, что прибивались к ее гнезду на Кутузовском проспекте, было невдомек: как можно, не выходя из-за компьютера, ежедневно снимать со счета пачки крупных купюр. Машка увлекалась эзотерикой и таро, тщетно пытаясь выйти замуж, но лишь беспомощно барахталась в кругу нищебродов и пьяниц, которых она вытаскивала из грязи, отмывала, обучала делу и вновь вышвыривала на улицу из-за отсутствия способностей и благодарности. Партнеры по бизнесу ее побаивались, она была стальной и жесткой. Ухаживали лишь водилы и грузчики, по быдлости своей не осознавая ни материальной, ни интеллектуальной пропасти. Из них и приходилось выбирать. Костик вроде бы был исключением: нежным, романтичным, много говорящим о музыке, играющим на своей побитой виолончели, но у Машки напрочь не было слуха. А когда музыкант напивался, то ничем не отличался от шоферов и разнорабочих, которых она нанимала для отправки грузов из пункта А в пункт Б.

Варфоломей растекся на столе возле компьютера и лениво наблюдал за мышкой, которой она двигала по коврику. Он раздобрел на хорошей еде и по своим размерам догнал Машкину мейн-куншу Тосю. Стерилизованная Тося была рада мужчине в доме, но порой бесилась, когда хозяйка целовала Варфоломея в губы, оставляя на его подбородке ярко-красную помаду. Варфоломей вырывался и матерился басом: маво-о-о.

От звонка в дверь вздрогнули все трое. И втроем же пошли открывать. На пороге стоял Костик с букетом роз, несоразмерным его росту, и высокий шатен в темном костюме и пепельно-розовой рубашке.

– Мария, простите этого козла. Он больше никогда не будет. Меня зовут Ярослав, я его друг. Здравствуйте!

Машка отступила, втягивая носом изысканный парфюм, ноги ослабели, голова закружилась.

– Добрый день, проходите…

– Машуль, ну я и правда не буду, – промямлил Костик и споткнулся о кошек, которые нарезали круги, кидаясь под ноги гостям.

– Варфоломей, дружище! – Славочка схватил под мышки кота и прижал его к груди. – Какой же ты бегемот!

Варфоломей с подвыванием урчал и норовил куснуть Славочку за подбородок. После окончания Гнесинки они не виделись шесть лет. Славочке часто снился кот, и он больше так и не смог полюбить ни одного зверя, даже привезенного из Лондона Йорика. Тося с тоской недолюбленного существа отошла в сторонку и села на пороге комнаты.

– Что вы! На черное? Он же лезет клоками! Давайте я почищу. – Машка взяла щеточку для деликатных тканей и стала водить по лацканам пиджака.

– Классная вещь! – восхитился Славочка. – Где вы такую взяли, я всегда мучаюсь с чисткой костюмов!

– Сен Лораны к шмоткам кладут такие щеточки, я вам подарю, – смутилась Машка.

– Надо познакомиться с Сен Лоранами, – улыбнулся Славочка. – Наверное, неплохие ребята.

– У них очень хороший крой костюмов. Если вы скажете свой размер, я закажу из Италии.

– Благодарю вас, закажите лучше Костику, он ведь отныне – штатный музыкант Московской филармонии.

– Костян и в «Большевичке» походит, все равно напьется и изваляет в грязи.

– Машуль, ну хватит. – Недолюбленный, как и Тося, Костик опустил букет на обувные полки.

На кухне пили кофе. Славочка отказался от еды, Костик залез в холодильник за спиной у Машки и выудил пальцами из кастрюли кусок вареного тунца.

– Это для котов, дурак, – сказала Машка, не оборачиваясь.

– Пведставляешь, Свав, – ответил Костик с набитым ртом. – У нее обоняние, как у меня свух. Пвосто овчавка.

– Почему, если у человека абсолютный слух, он Моцарт, а если абсолютный нюх – то сразу овчарка? – спросила Машка Славочку.

– Музыканты такие люди, Мария, – ответил тот. – Они во все блюда добавляют щепотку пафоса, высокопарности. Поэтому, если он будет называть себя Моцартом, ответьте, что вы – Эме Герлен.

Машка млела. Она ничего не знала про Эме Герлен и даже сомневалась, мужчина это или женщина, но речь Славочки казалась ей чистейшим нектаром, да и сам он был похож на эльфа, который вызволил Дюймовочку из царства невежд. Она смотрела на Славочкины руки с безупречным маникюром, на его аристократичную розово-пепельную рубашку, манжеты которой он не боялся испачкать, и ловила себя на том, что с огромным удовольствием отчисляла бы максимальные проценты Господу Богу, если бы тот просто позволил ей быть рядом с таким принцем. Не целовать, не трогать, а просто дышать его телом, мыть чашки, из которых он пил кофе, стирать вручную его рубашки, докуривать его сигареты…

– Закатай губу, – подытожил Костик, когда они закрыли за Славочкой дверь. – Тебе до него расти еще сорок шесть жизней.

– Да ладно! – огрызнулась Машка.

– Каждый раз, когда ты будешь представать перед судом Божьим, справа от Всевышнего сможешь видеть его лицо.

– А ты за какие такие заслуги с ним дружишь? – съязвила Машка.

– Мне просто повезло, – ответил Костик, беспардонно расправляя ее постель. – Просто повезло…

Глава 24

Сквозь арку желто-зеленого дома на Страстном бульваре был виден крохотный дворик в одесском духе. В бывших особняках, поддерживающих друг друга своими толстыми кирпичными плечами, новоделы наковыряли множество дверей с конкурирующими табличками. «Сомнолог. Гипнолог. Нарколог. №14» – гласила распечатанная надпись на листе А4.

– Чет мне страшно, – поежился Костик.

– Не ссы. Сайгонский сказал, крутой специалист, значит, так и есть. – Славочка нажал пальцем в кожаной перчатке на металлическую кнопку домофона, которая сияла на фоне грязной стены, как святыня, натертая до блеска сотнями чужих рук. Дверь открылась, темный виляющий коридор привел в чистый кабинет. Крупный мужик в белом халате приветливо улыбнулся.

– Мы от Сайгонского, – сказал Славочка.

– Сайгонскому привет. Хотя ни разу в жизни его не видел. – Мужик опустился в кресло. – Присаживайтесь. – Он глазами пригласил Костика на стул пациента. Костик, озираясь, присел на край.

– С Константином заключен серьезный контракт, – начал Славочка официальным тоном. – Минимум на год. Но у него есть слабость, э-э-э… он не равнодушен к спиртному. Может сорваться.

– Понял, – коротко сказал мужик и обратился к Костику: – Мы вошьем вам торпеду – таблеточку дисульфирама. Во-первых, вас будет меньше тянуть выпить, во-вторых, если сорветесь – минимум потеряете эрекцию, максимум – жизнь.

Костик округлил глаза:

– Я умру?!

– Да.

– Нет. – Костик встал и задом попятился к двери.

– Он согласен, – железным голосом отрезал Славочка.

Костик оглянулся с видом побитой собаки и снова вернулся на стул.

– Кровь сдали?

– Сдали. – Славочка протянул мужику бумажку с Костиковыми анализами.

– Раздевайтесь.

– В каком смысле? – Костик был в состоянии обморока.

– Ну я же не через пальто буду вшивать препарат? – терпеливо ответил мужик.

– Вшивать куда? – Локоть Костика, лежащий на столе, затрясся. Его вибрация передалась стеклянному стаканчику, в котором зазвенели карандаши и ручки.

– В попу.

– Что, прямо… А как же? – Костик стал бледно-зеленым.

– Вы – родственник? – обратился мужик к Славочке.

– Друг, – ответил тот.

– Пройдемте со мной. – Врач пригласил его в соседнюю комнату, где была организована нехитрая операционная.

– Я вошью ему витаминку, – понизив голос, сказал он. – Не надо травить парня, вещь небезопасная. А тягу к алкоголю сниму с помощью гипноза.

– Вы уверены… – начал Славочка.

– Уверен, – прервал его мужик. – Очень внушаемый пациент. Знаю таких. Гарантия – три года. Но придется доплатить еще три тысячи.

– Я готов, – сказал Славочка, и они, пожав друг другу руки, вышли к виновнику торжества.

– Идемте, – резюмировал эскулап, обращаясь к Костику. – Друг подержит вас за руку.

– Это больно? – сдавленно спросил Костик.

– Сделаем под общим наркозом.

Они прошли в операционную, Костик спустил штаны и в трусах лег на кушетку попой вверх. Славочка невольно улыбнулся: друг был в хлопковых боксерах от Труссарди, явно подаренных Машкой, в то время как в общаге на нем обычно развевались сатиновые «фэмили».

– Нет, нет, сначала на спину, лицом ко мне, – скомандовал доктор.

Славочка взял Костика за руку с одной стороны кушетки, мужик подошел с другой.

– Смотреть мне в глаза. – Его голос стал низким и бархатным. Мужик достал шарик на веревочке, какие Славочка часто видел в фильмах, и поднес его к лицу Костика.

– Хм-м-м, – загудел гипнолог брюшным вибрато. – Подхватывайте звук, смотрите мне в глаза…

– Хм-м-м, – загудел в ответ Костик в чистейшую терцию и через десять секунд блаженно отключился.

Славочка тоже разомлел, комната поплыла, мужик с Костиком в расфокусе отъехали куда-то вдаль.

– А вам – не спать! – скомандовал врач.

Славочка вздрогнул и очнулся.

– Круто вы его, – сказал он, зевая. – Неужели и боли не почувствует?

– Ну мы местную анестезию-то сделаем! – Мужик ловко перевернул Костикову тушку на живот. – Можете пока подождать в приемной, незачем вам это видеть.

Часом позже друзья сидели в маленьком кафе на Петровке и пили кофе с эклерами. Костик ерзал на стуле, пытаясь выбрать менее травматичную позу, и с грустью смотрел в окно. Мимо шли две старшеклассницы в распахнутых пуховиках с пирсингом на голых пупках. С крыши на стекло падали крупные капли. Был теплый день начала марта.

– Знаешь, Свав, – Костик по традиции жевал, – все-таки жизнь без бухла – как салат без масла, как кино без музыки, как секс без…

– Да ладно, привыкнешь. Привыкают же взрослые умные люди к здоровой пище. Красный перец, брокколи, кабачок и кусочек отварной говядины. – Славочка вздохнул. Он с удовольствием бы съел что-то порочное, типа плова или жирной поджаренной свининки, но в последнее время начал быстро набирать вес, и Сайгонский пригласил ему продвинутого диетолога. Со своей железной волей Славочка быстро скинул лишние пять килограммов, на что Иван Захарыч завистливо ухмыльнулся. Он не мог спуститься ниже отметки в 130 кг уже несколько лет.

На следующий день была назначена репетиция в небольшом зале филармонии. Сайгонский сообщил Славочке, что Ванесса расстроена и не понимает, зачем создавать трио.

– Она мне говорит: Иван! Я – солист, Слава – солист, если будет третий, то кто-то непременно уйдет на второй план! – копируя акцент Ванессы, рассказал Сайгонский.

– Логично, – ответил Славочка. – На это и рассчитываем.

Костик пришел самым первым и минут десять торчал с виолончелью у закрытой двери. Затем оставил инструмент и направился в курилку, насвистывая свою партию 11-го концерта Вивальди. В курилке у окна стояла хрупкая девушка в платье с открытой спиной. В брендовых боксерах Костика потеплело.

– Я накрыл бы ваши плечи волшебной вуалью, – сымпровизировал он, не меняя партитуры и тональности.

Она обернулась и расстроенно фыркнула.

– Вы свистите тот концерт, который мне предстоит играть, – сказала она с трогательным акцентом.

В Машкиных плавках началось движение.

– Вы – знаменитая Ванесса. Красавица с небесных гор… – пропел Костик. С «небесных гор» было единственным словосочетанием, которое родилось в его голове на заданные ноты.

Ванесса подняла заплаканные глаза.

– Вы меня знаете?

– Не так близко, как хотелось бы. – Костик бесцеремонно взял ее фарфоровую руку ладонью вверх и поочередно припал губами к подушечкам пальцев.

– Кто вы? – смутилась Ванесса.

– Я – Константин, я вызволю из плена ва-а-ас! – продолжил он тему Вивальди, обнимая ее за талию так, чтобы пальцами коснуться голой спины.

– Вы – тот виолончелист, который пришел разрушить мою жизнь?

– Мне нравится эта версия, – произнес Костик уже без мелодии. – Если бы не репетиция, я разрушил бы вашу жизнь немедленно.

Подошедший в курилку Славочка (он знал, где искать Ванессу в перерывах) завис в изумлении. Костик, как родной, целовал француженку в шею, та идиотски хихикала.

– Дамы и господа, – он откашлялся, – хотел вас познакомить, но, похоже, это уже лишнее.

Ванесса резко отпрянула и оттолкнула Костика. Они были одного роста, нос в нос, губы в губы. Костик не смутился и, выпуская Ванессу из рук, подмигнул:

– Друзья, идемте репетировать. Жду не дождусь, когда мы сольемся в едином порыве!

Ванесса фыркнула и двинулась вперед, качая бедрами. Парни пошли за ней.

– Ослепительная спина, – произнес Костик. – Как ты мог отказаться от такого?

– Сейчас она вступит, и ты все поймешь, – пообещал Славочка.

В зале долго настраивались, сверялись, обсуждали детали. Славочка за несколько недель переписал партитуру на четыре инструмента, убрал Ванессину скрипку из начала концерта и дал ей возможность вступить только в развитие темы. Пометки красным цветом, размашисто накиданные его рукой в нотах, хлестали Ванессу по глазам. Она нервничала, вглядывалась в лицо Славочки, но оно было закрыто невидимым забралом. Маленький самозванец с убитой в щепки виолончелью одновременно волновал и раздражал Ванессу. Аккомпаниаторша ЛидьВасильна тоже смотрела на Костика с подозрением, как на незнакомца в вечернем лифте. Она опустила руки на клавиши, и по кивку, вплетая свою тему в фортепианные раскаты, Славочка начал витать мерцающим млечным путем среди звезд клавишного арпеджио. Костик обнял свою потрепанную кремону[19] и весь превратился в слух. Его лицо стало серьезным, как у измученного Пьеро, глаза устремились внутрь, вена на виске набухла ветвистым изгибом. Он втянул воздух, поднял смычок и бархатно опустил его на струны. Басовые переливы разбавили Славочкин млечный путь вселенской тоской, раскручиваясь по спирали и вознося человеческую печаль за пределы галактики.

Они не могли напиться друг другом. В музыке, как и в дружбе, Костик обладал абсолютным слухом и считал Славочку камертоном, по которому нужно сверять все людские таланты и способности. И свой собственный. ЛидьВасильна растаяла от такой гармонии, сменила враждебность на влюбленность. Ванесса скользила глазами по нотам и с третьей цифры вступила, взмахом руки распространив в воздухе сладкие цветочные духи.

Первым остановился Костик, наклонил голову набок и развернулся корпусом к француженке. Она сыграла несколько тактов и запнулась, не закончив фразу.

– Рыба моя, – сказал Костик. – Нельзя же класть на одно блюдо с горячим замороженую картошку. Ее нужно разогреть, прежде чем подать на стол!

– О чем это он? – спросила Ванесса Славочку.

– Он говорит о том, что перед тем, как вступить, нужно внутри себя подготовить звук. Чтобы он был не раскаленным и не холодным. А ровно таким, каким его приятно было бы вплести в заданную гармонию.

– Что не так? Я не вовремя вступила? Я перепутала ноты? Я сфальшивила? О чем вы говорите? – Голос Ванессы дрожал, в глазах стояли слезы.

– Деточка, у тебя прекрасная техника, уникальная легкость и цепкость. Но где чувства? – Костик был неумолим.

– А где были твои чувства, когда ты бросился на меня в курилке? Ты успел их подготовить? За одну минуту? Но ты же вступил! – Ванесса сорвалась на фальцет.

– Успел, представь себе! Пока ты поворачивала ко мне голову, пока отвечала на вопрос, пока поднимала ресницы! Я уже был влюблен, когда кинулся тебя обнимать! – Костиково крещендо перешло в фортиссимо.

Ванесса замялась. Она не поняла, ее унижают или восхищаются.

– Почему он орет на меня? – спросила она Славочку.

– Он пытается тебя разбудить, как спящую красавицу. – Славочка развалился на стуле, отложив скрипку.

– Ребятки, пока вы тут разбираетесь, я спущусь, мне курьер привез пуховик, – сказала ЛидьВасильна, вставая из-за рояля.

– Что происходит, где я? Мороженая картошка, пуховик, спящая красавица… – Ванесса сжала голову руками. – Чертова Россия!

– Ну ладно, иди ко мне, птичка, я тебя успокою. – Костик бесцеремонно обнял Ванессу сзади, целуя ее в голую спину. – Твоя гостиница недалеко отсюда? Удалимся на обед в твой номер, я научу тебя подавать горячие блюда.

– Слава, что он себе позволяет? – Ванесса тщетно искала сочувствия.

– У него свои методы педагогики. Тебе понравится, – ответил Славочка. – Ну что, продолжим?

Они вновь начали из-за такта, Ванесса сделала все, чтобы вступить гораздо мягче, Костик одобрительно подмигнул ей, Славочка еле заметно улыбнулся. В зал вошла ЛидьВасильна с крупным мешком, на цыпочках пошла к роялю, но зацепилась за ковер и загрохотала, пытаясь удержать равновесие.

– Простите, ребятки! – смущенно заулыбалась она. – Слышала из коридора, намного лучше, Ванессочка, намного лучше.

– Хороший пуховик? – спросил Костик.

– Да вот не уверена в размере, в бедрах широк, а в груди узковат. Курьер сказал, что он полчаса еще в этом районе. Надо бы померить, а зеркала нет.

– Так давайте померяем! Мы оценим! Вдруг он уедет, а вы потом не сможете вернуть, – с пониманием отозвался Костик.

– Правда? – ЛидьВасильна заискивающе посмотрела на Славочку.

– Ну-у-у, почему бы и нет?

Она суетливо вынула пуховик из пакета и надела его на себя, одергивая бирки, назойливо застревающие в «молнии».

– Вот, – сказала она растерянно, растопырив руки и поворачиваясь вправо-влево.

– Какая у вас статная грудь, – подпрыгнул к ней Костик. – А пуховик ее просто нивелирует. И эти бедра, эта талия… их нужно подчеркнуть чем-то облегающим.

Костик, как кутюрье, кружил вокруг ЛидьВасильны и водил руками вдоль ее пышных форм. На увядающих щеках пианистки разлился румянец, она задышала тяжело и часто то ли от жаркого пуховика, то ли от мужского внимания.

– Цена уж больно хорошая, – шепотом призналась она. – Скидка восемьдесят процентов.

– Сколько? – шепотом же спросил Костик.

– Три тысячи.

– Да, цена прекрасная. Но эта вещь вас не стоит. Она унижает, ущемляет вашу женскую природу, вашу душу, я бы сказал.

– Считаете?

– Да.

– Нужно вернуть?

– Немедленно. Звоните курьеру, пока он не уехал.

ЛидьВасильна засуетилась, Костик помог ей снять пуховик, коснувшись заодно ее груди и попы, обтянутой креповым платьем. Аккомпаниаторша неловко запихала покупку в мешок и рванула к выходу.

– Бред, – произнесла Ванесса, когда дверь зала захлопнулась.

– Что, моя крошка? – спросил Костик.

– Бред, что люди, которые во время репетиции меряют одежду, учат меня, как надо играть!

– Кстати, у нее прекрасный и трепетный звук, – отметил Костик, кивнув в сторону рояля.

– Она очень сильная пианистка, – подтвердил Славочка. – Раньше была сольницей, а потом муж слег с инсультом, несколько лет провела у его постели. Сейчас он умер, она вновь вернулась в филармонию. Но уже на подпевках… Ну что, погнали?

Они вновь расселись и зашуршали нотами.

Глава 25

Этот эфир ничем не отличался от других. Двенадцать тем за два часа, девять гостей в студии. Анька-редактор правила верстку: барабаня по клавиатуре длинными ногтями в блестках и стразах, стирала одни фамилии и печатала на их месте другие. К началу программы она покинула компьютер и бегала со списком по коридору, вычеркивая кого-то ручкой и изысканно матерясь. Рыжий заполошный администратор Тима путался у нее под ногами, как шпиц на коротком поводке.

– С ментами договорился? Ровно в 19.30 они должны оцепить вход и придержать всех людей – Запашные приведут тигра. Двери должны быть настежь открыты, лифт забронирован и спущен на первый этаж.

– Да, все готово, – кивал администратор.

– Жириновского нужно успеть вывести до Запашных хотя бы минуты за две.

– Да, его поведут через другой подъезд.

– Писатель заболел, вместо него придет сатирик, ему нужна вода без газа в гримерке и сто грамм коньяка. Лучше Курвуазье, в.с.о.п.

– Посмотрю, остался ли.

– Если нет, отправь кого-то в бар, пусть купит.

– Деньги вперед.

– Деньги потом.

– Я на букеты и бухло выложил уже всю зарплату. А впереди еще три недели.

– Я отдам свои, – пообещала Анька.

– Не отдашь.

– Будешь уволен.

– Да хоть сейчас.

– Тимоша, клянусь, завтра подпишу служебку с расходами у руководства.

– Вранье, я уже два дня не обедаю. – Тима выпятил костяшки своего таза, за которые едва цеплялись джинсы с низкой посадкой.

– Для хора мальчиков в студии приготовили скамейки?

– Да.

– Астролог сегодня трезвый?

– Не факт.

– Если невменько, можно заменить?

– Таролог живет на Королева, 9.

– Предупрежден? Пропуск выписан?

– Да, уже звонил мне. Ждет у входа. Сказал, что раскинул карты, сегодня – его день.

– Предупредил Аську?

– Вот собираюсь.

Они подошли к студии, Тима распахнул дверь и пустил Аньку вперед. За пультом сидела бригада из трех человек и о чем-то спорила. Сквозь стеклянную перегородку было видно, как Асю за длинным столом припудривает гример.

– Суфлер полетел, – сообщил звукорежиссер.

– Черт, а у нас куча замен в гостях, тексты на них еще пишутся. Ухо-то работает? – занервничала Анька.

– Работает, сообщи Асе.

Анька зашла в студию, было душно, от софитов плыла косметика и мозги. Ася в новом беременном образе, для которого ей сшили несколько мягких платьев, листала страницы распечатанного текста. Тима уже грузил ее свежими вводными.

– Сегодня без суфлера, – сказала Анька. – Ухо будешь слушать. Больше импровизируй. Жестких тем нет – детишки, зверушки и поплясушки.

Ася обхватила голову руками и ничего не ответила.

– Да, Жирик придумал новую зарядку для Госдумы, встанешь, будешь повторять за ним упражнения.

– А через огненное кольцо за тигром мне тоже нужно сигануть?

– Это по желанию. Кстати, тебя предупредили, что тигры не переносят духи?

– На мне их нет.

– Молодец! Давай, подруга, ты справишься. – Она чмокнула Асю в макушку и вышла, утирая пот со лба.

В аппаратной заиграла музыка заставки, Анька глубоко выдохнула и прочертила в воздухе маленький крестик в сторону студии.

Программа началась, она села в своем кабинете напротив монитора и напряженно стала сверять происходящее на экране с бумажной версткой. На двадцатой минуте ворвался Тима, покрытый жирным потом.

– Тигр блюет в «газели», Запашные не поведут его в студию, – крикнул он, задыхаясь.

– Что на замену? – глухо спросила Анька.

– Целых двенадцать минут заложено под Запашных. Чем я их заменю? Если нетленку поставить, это максимум пять минут с подводкой займет.

Нетленки – вневременные готовые сюжеты – хранились в шкафу по нескольку лет и ждали повода для выхода в эфир.

– Слушай, сегодня в концертной студии Останкино какой-то праздник классической музыки, дети встречаются с гениями, – припомнила Анька. – Наверное, уже закончился. У меня подруга там продюсер. Галопом туда, останови какого-нибудь маэстро и веди к нам!

– Да я их в глаза не знаю ни одного!

– Кидаю тебе ее номер. Наташкой зовут. Беги, я пока звоню ей. Алло, Натаха! Спасай, родная!

Тима, как подорванный, побежал по длинному переходу на другой конец телецентра. Рядом с концертным залом растревоженным ульем жужжала толпа: черные фраки, бабочки, облегающие платья, глянцевые волосы, красные помады. Среди элегантного дресс-кодного общества стояла растрепанная девица в лиловых джинсах и вытянутом свитере. В ее руках с обкусанными пальцами торчала рация.

– Наташа! – кинулся к ней Тима. – Ради бога! Найди хоть кого-нибудь! Тигр заблевал. Через двадцать минут он должен быть в эфире.

– Подумаешь, важность. Блевал бы в эфире! – фыркнула она.

– Это нас с тобой заставят пахать в эфире даже в состоянии комы, а тигр поехал лечиться!

Наташа схватила его за рукав и потащила в эпицентр толпы.

– Смотри, дуэт скрипачей пойдет? Он – русский, мировая величина. Она – француженка. Скоро поженятся. Он как раз взял Гран-при какого-то конкурса. То ли Вишневского, то ли Вольского.

– Не до жиру, лишь бы согласились!

– Добрый вечер! – обратилась к ним Наташа голосом Шахерезады. – Наши коллеги прямо сейчас приглашают вас в эфир одной из самых рейтинговых программ. Живая беседа о ваших успехах и планах начнется уже через восемнадцать минут.

– Мы не договаривались, – сухо сказал скрипач.

– Конечно, мы готовы! – воскликнула французская спутница и потянула его за рукав. – Это же фри, бесплатно?

– Абсолютно бесплатно, – закивал рыжей головой Тима. – Миллионы зрителей по всему миру!

– Мы согласны, да, Слава? – Скрипачка потянула его за рукав. – Инструменты нужны?

– Обязательно! – Тима не верил своему счастью. – Сыграете нам что-нибудь прямо в студии! Поторопитесь, по пути все обсудим!

Они бежали втроем по останкинским коридорам, француженка постоянно что-то тарахтела. Но Тима обращался только к ее партнеру:

– Простите, коротко, емко, эмоционально: как зовут, чем знамениты, с какого конкурса вернулись?

– Вы с ума сошли, вы даже нас не знаете! – попытался остановиться музыкант. – Что это за авантюра?

– Минута эфира на нашем канале в прайм-тайм стоит полквартиры в Москве, – заорал Тима. – Вам будет предоставлено двенадцать минут, хватит целку строить, прекратите истерику!

– Ярослав Кречет. Солист Московской филармонии. Трижды победитель конкурса Венявского, если это вам хоть о чем-то говорит. Ванесса – моя партнерша. Афиши по всему городу, глаза разуйте!

– Я круглосуточно в этих стенах, мне некогда тыриться на афиши. А звезд мирового уровня у нас ежедневно по нескольку десятков. – Тут Тима остановился, смягчив голос: – Ну простите, у нас и правда форс-мажор. Но вы будете в достойной компании, поверьте. Вы же, наверное, смотрите нашу программу?

– Мне некогда тыриться в телевизор, у меня гастроли на годы вперед расписаны.

– Значит, мы друг другу подходим, вот уже и пришли. – Тима завел гостей в гримерку. – Располагайтесь, вас пригласят.

Шел второй час эфира. Ася с Жириновским стояли на подиуме позади переговорного стола и делали зарядку. Политик шутил и требовал доставать ладонями до пола во время наклонов. Беременная Ася с грацией тюленя отшучивалась и махала руками. Соратники гостя втащили в студию резиновый торс для отработки ударов. Депутат повесил на него портрет Явлинского и уверял, что боксировать не запрещено даже глубоко беременным. В аппаратной смеялись, все были довольны сценарием и его удачным воплощением. Подходило время рекламы. В Асином наушнике раздался механический голос режиссера:

– Значит так, Запашных не будет. Сейчас зайдут два скрипача. Ярослав Кречет и Ванесса Гэллери. Информационный повод – победа в международном конкурсе… Не пойму, что написано. Тима карандашом накалякал. Короче, скажи обтекаемо. Они скоро поженятся. Поговори о любви к музыке, о планах, попроси что-нибудь сыграть из конкурсного репертуара.

– Вы охренели! – Ася попыталась заорать, но гримерша закрыла ей рот, поправляя помаду на губах. – Дайте хотя бы распечатку текста!

– Текста нет, – холодно ответили наушники. – Отбивка, работаем!

Это был самый навязчивый Асин кошмар. В страшных снах ей виделось, как включается камера, начинается эфир, а она не знает, о чем говорить. Погашен суфлер, молчит наушник, в руках белый лист бумаги. Рядом нет гостя, а время идет, бешено бегут секунды на электронных часах, красный огонек камеры лазером режет трахею. Она пытается кричать, но задыхается и с хрипящим бульканьем в горле вскакивает с подушки. Сегодня Ася понимала, что проснуться не удастся. Час икс настал. Кровь билась о череп, ледяные руки прилипли к столу.

– Следующие гости нашей студии известны всем, кто любит классическую музыку, – начала Ася, краснея от штампованной фразы. – Встречайте, многократный победитель международных конкурсов скрипачей, солист Московской филармонии, музыкант, чье имя будоражит Европу и Америку – Ярослав Кречет и его невеста Ванесса Галери!

– Гэллери, – тут же поправила входящая в студию изящная нимфетка с обнаженной спиной.

– Конечно, Гэллери, особенности перевода, – плоско пошутила Ася.

Французская птичка впорхнула на ближайшее кресло, чуть дальше от нее, закинув ногу на ногу, сел Славочка.

– Мы играем в дуэте, – сказал он, глядя Асе прямо в глаза. – О брачных узах мне не хотелось бы говорить раньше времени.

– Скажите, как далась вам победа в конкурсе? – Ася пыталась быть непринужденной.

– В каком именно? – не желая подыгрывать, спросил Славочка.

Асю пробил пот, она инстинктивно дотронулась пальцем до наушника, но тот предательски молчал.

– В последнем, с которого вы только что вернулись, – улыбнулась она.

– Победа далась нелегко. – Славочка издевался.

– Ярослав вызвал овации зрителей и жюри, – защебетала Ванесса с изумительным акцентом, и Ася в этот момент готова была расцеловать ее алые щечки и голые плечи.

Скрипачка говорила много и радостно, на вопросы отвечала с удовольствием, острила, косила глазки на Славочку и нежно касалась его руки. Маэстро сидел стальным рыцарем, смотрел на ведущую в упор и ухмылялся время от времени. Ася вспотела, живот ходил ходуном, и это было заметно даже из стеклянной конуры аппаратной комнаты. Ей же казалось, что сердце молотом бьет по голове ее беззащитного ребенка, и тот отчаянно сопротивляется материнскому насилию. К великому Асиному ужасу, во время чирикания скрипачки в студийную зону позади стола, где обычно проходил весь эфирный экшн, вкатили три тумбы для тигриного выступления. Видимо, ассистентов не успели предупредить, что полосатое шоу отменилось. На крупном плане гостей Ася незаметно вытерла салфеткой капли со лба. В левом ухе ожил режиссер:

– Ася, все хорошо, закругляй, пусть берут свои скрипки и играют.

Она сглотнула остывший чай из тонкой фарфоровой чашки и, переведя взгляд на Славочку, заученно улыбнулась:

– Не имея возможности аплодировать вам на столь почетном конкурсе, с удовольствием послушаю отрывок из вашей программы. Уверена, зрители разделят мое нетерпение. Что вы нам исполните, Ярослав?

Ванесса наклонилась к уху Славочки, они секунду пошептались, и француженка торжественно произнесла:

– Каденция Сорэ к Первому концерту Паганини, партия для двух скрипок.

Оба достали инструменты и вышли на небольшой подиум. Взмахнули смычками и одновременно вступили, разорвав камерную студию мощным полифоническим звуком. Славочка сделал три неосторожных шага назад, споткнулся о красно-синюю тумбу и еле удержал равновесие. Тумба с грохотом упала, добавив в тему Паганини незапланированных низов, а в общую ситуацию – неуклюжего драматизма. Красивое лицо Славочки сделалось каменным, Ася за кадром закрыла голову руками, и лишь Ванесса оставалась в сценическом образе смелой Дюймовочки, летящей к цели назло всем ветрам.

– Всем спасибо! Пятиминутный перерыв на новости! – раздался в микрофон спасительный голос режиссера.

Ася тепло обнялась с Ванессой, в студию влетел Тима с двумя букетами роз, стоившими ему недели пропущенных обедов вперед. Все сфотографировались на память и вышли из студийного пекла в сумеречный коридор. Ася прижалась спиной к прохладному стеклу аппаратной. Славочка встал напротив и, не спрашивая разрешения, закурил.

– Зачем ты так? Сложно было подыграть? – измученно спросила она.

– Прости, что не начал прыгать с тумбы на тумбу. Вы ведь вместо тигра меня позвали? – съязвил Славочка.

– Издержки прямого эфира, я узнала о замене за тридцать секунд. Невозможно было подготовиться.

– Не так я представлял нашу встречу. – Славочка отвернулся и выпустил струйку дыма.

Ася схватила ртом воздух и непроизвольно остановилась на глубоком вдохе. Ее словно полоснули лазером изнутри, соски окаменели, сделали толчок и выплеснули из себя первую порцию молока. Крошечные темные пятнышки мгновенно проявились на платье из голубого шелка и расплылись в бесформенных бабочек. Существо в животе заколотило ногами возле пупка, приводя в движение мягкие складки юбки. Славочка, выронив изо рта сигарету, уставился ей на грудь. Ни одна самая глубокая музыкальная фраза, ни одна похвала, ни одно разочарование, ни один восход или закат, ничто увиденное и пережитое ранее не впечатлило его так сильно, как эти струйки молока на женском платье. Он, враз забыв о дурацком эфире, инстинктивно положил пальцы на мокрые пятна. Ася вздрогнула и глубоко задышала, будто ей срезали с шеи камень, и она вынырнула из воды. Воздух вокруг сделался тугим. Пульсация сосков перешла в его пальцы и поплыла от ладоней к плечу, от плеча к вискам, вибрируя и разливаясь по всему телу. Конвульсивный толчок ударил ему в пах, он зажмурил глаза и застонал, стиснув зубы.

– Славик, я тебя потеряла! – Недоуменная Ванесса с букетом внезапно повисла у него на локте. – Пойдем, нам заказали такси у выхода!

Он отдернул руку и в ту же секунду пришел в себя.

– Счастливого тебе материнства, девочка Ася из города Н-ска.

– И тебе того же, – сморозила Ася в состоянии шока.

Славочка резко повернулся и пошел с висящей на локте Ванессой вдаль, по туннелям останкинского параллельного мира. Пока его спутница сыпала в ухо милыми русско-французскими фразами, он пробовал на вкус влажные пальцы со сладким запахом молока. Молока чужой женщины. Для чужого ребенка. От чужого мужчины.

Глава 26

За неделю до родов Ася встретилась со школьной подружкой Ленкой. У той уже подрастал полуторагодовалый сын, и она знала, что и как, куда и почем.

– Когда тебя внизу живота кто-то изнутри уколет иголкой, ну… или шариковой ручкой ткнет, знай – началось, – сообщила Ленка.

В ту ночь Асе снился какой-то невнятный сон, она ворочалась с боку на бок, вдруг появилась Ленка и ткнула ее изнутри перьевой ручкой без чернил. Ася проснулась в луже. Воды отошли, врачиха, похоже, ошиблась с датой родов на наделю. Ася спустила ноги в тапочки, с тревожным предчувствием пошла в соседнюю комнату, где спал Нехорошев. Она сама выдворила его из своей постели на седьмом месяце с формулировкой «везде твои ноги».

– Андрюша, кажется, началось.

Нехорошев что-то буркнул и отвернулся к стене. Ася положила ладонь на его плечо.

– Надо «Скорую» вызвать, Андрю-ю-юш!

Он вскочил, потянулся к мобильному телефону, зацепился за провод зарядника, споткнулся и, чертыхаясь, кинулся к Асе.

– Андрюш, спокойно. Нужно взять телефон и позвонить 03. – Ася собрала волю в кулак. Зомбированный Нехорошев исполнил просьбу, и они начали собираться.

Убитая машина «Скорой помощи» подпрыгивала на кочках, как шпионский автомобиль в «Бременских музыкантах». Родильный зал был пуст. Нянечка сказала, что врач (проплаченный заранее) уже выезжает из дома. Асю положили на стол, Нехорошева отправили домой. Начались схватки, она позвала медперсонал, но никто не пришел. Из окна донесся запах гари, стало нестерпимо жарко. Ася втянула носом воздух, ей показалось, огонь совсем рядом. «Пожар и роды – единственное, что нельзя остановить в этой жизни», – говорил как-то Скала. «Смешно», – подумала Ася. Ее колотило от страха. Пришла сестра и поставила капельницу.

– Что у вас там горит? – спросила Ася.

– Да проводка, уже починили. Лежи пока, сейчас мозги поплывут, не пугайся.

Мозги поплыли уже через минуту. Перед глазами одновременно стояли Нехорошев с разбитой мордой возле той судьбоносной аварии, его первая жена – полноватая брюнетка с умными зелеными глазами, их дочка – худенькая белобрысая девочка лет одиннадцати.

Они впервые встретились во дворе нехорошевской квартиры, девочка уставилась на Асин беременный живот и спросила мать: «Она носит папиного ребенка?» Ася сжалась, внутри нее все кричало: «Это мой ребенок! Мой!» Но она промолчала.

– Андрей просил передать вам документы, Лариса. – Она достала из сумки папку, которая предназначалась для его бывшей жены. Ларисе нужно было срочно оформлять какую-то справку, а Нехорошев, как назло, уехал в командировку.

– Спасибо. – В Ларисиных глазах не было зла, только усталость. – Кого ждете? – Она кивнула на Асин живот.

– Прячется, не показывается на УЗИ, – улыбнулась Ася. – Зайдете в гости?

– Ну нет, мы торопимся. А ты трогательная. Мне на экране ты нравилась и в жизни… вот тоже, – сказала Лариса просто. – Искренне желаю тебе счастья.

– Вам очень больно? – серьезно спросила Ася, которую все время терзало чувство вины.

– Нет, уже нет. Мне было уже не больно задолго до твоего появления в его жизни. Не мучай себя, – ответила Лариса.

– Это мудрость? Снисхождение? Как это назвать?

– Мама вас жалеет, – сказала вдруг девочка. – Кстати, меня зовут Ира.

– Тебе мама сама сказала, что жалеет меня, Ира? – спросила Ася.

– Сама. Она сказала: «Хорошая девчонка, всю жизнь он ей искорежит». – Ира недетским печальным взглядом посмотрела на Асю.

– Почему вы так думаете? – У Аси по позвоночнику поползли мурашки.

– Потому что ты очень похожа на меня. Такая вся… вроде броней покрыта, а на самом деле… мясо краба под панцирем, – объяснила Лариса.

Они попрощались. Ася надолго застыла в неподвижной позе, будто не могла встать с операционного стола, где ее только что прилюдно препарировали. С крабовым мясом ее еще не сравнивал никто. Она долго помнила этот разговор, но Нехорошеву почему-то ничего не рассказала. Он встречался с Ирой раз в две недели, ходил с нею по паркам, театрам, кино, но ни разу не привел домой.

– Почему бы вам не зайти вместе? Попьем чаю, съедим тортик, я с ней поиграю во что-нибудь.

– Ась, – Нехорошев болезненно морщился, – не надо быть святее Господа Бога. Не сыпь добротой, угомонись.

Он мало говорил о Ларисе с Ирой и каждый раз мучительно сдвигал складку у переносицы. Ася не совсем поняла, что же там произошло такого, после чего он несколько лет вообще боялся женщин. Она не сильно-то его узнала после той поездки в советский санаторий. Нехорошев так и остался человеком в себе, делающим шаг вперед и два назад. Каждый раз, когда свершалось что-то противоречащее его привычке, он только делал гримасу внезапной зубной боли. Асю это разъедало.

– Девочка, ну не надо стирать голубые и белые носки вместе, – морщился он.

– Андрюш, ну голубые не красятся. Не могу же весь день гонять машинку ради двух пар носков.

– Почему не можешь? Жалко машинку?

– Нет.

– Экономишь электроэнергию?

– Нет. Просто это противоречит здравому смыслу.

Ася всегда пыталась все упорядочить, выстроить в единую систему, подчинить простой и понятной логике. Нехорошев логику презирал и каждое событие рассматривал не в контексте окружающего мира, а абсолютно обособленно. Белая шерстинка, попавшая на голубой носок, вызывала у него муку.

– Зачем ты обнадежил Лося и сказал, что привлечешь его к работе? – спрашивала Ася за ужином.

– Чтобы он не трахал мне мозг.

– Но ты ему ничего не дашь?

– Он ленив и ненадежен.

– Так пошли его сразу, зачем давать надежду?

– Ася…

Самая серьезная ссора случилась в период беременности, во время подготовки программы к Девятому мая. Кто-то из руководителей канала, отдыхая в Вологодской области, услышал историю о том, как в одном оккупированном селе немцы расстреляли десятки семей вместе с детьми. На летучке было решено разработать тему и установить памятник погибшим. Ася ездила в Протуркино – деревушку недалеко от железнодорожного полотна, мимо которой, не притормаживая, неслись поезда. Встречалась с местными жителями, писала воспоминания, снимала социальный ролик с оператором Пашей Градским. Паше было далеко за шестьдесят, он безнадежно любил Асю, воплощал в жизнь любые ее идеи и бесконечно фотографировал: Ася среди берез, Ася на васильковом поле, Ася идет сквозь колосья пшеницы, Ася доит корову, Ася летит на коне, Ася на закате в рубашке, спущенной с одного плеча, Ася мечтает, Ася читает, Ася ест гамбургер. Лучшие фото в жизни Аси были сделаны Пашей Градским, и этого не мог опровергнуть даже Нехорошев. У него на столе в рамке стояла Ася сквозь блики осенней паутины, отражающая восхищенный взгляд Градского. В Протуркино Ася с Пашей ездили несколько раз на машине, трясясь по трассе и проселочным дорогам по восемь часов в одну сторону. Все это время Паша левитановским голосом рассказывал ей историю России с того момента, как он впервые взвалил на плечо камеру, заряженную кинопленкой. Войны, стройки, парады, катастрофы, юбилеи вождей Паша наблюдал в черно-белый видоискатель на протяжении десятилетий. «Мир видел историю моими глазами», – любил говорить Градский и вылавливал из своего бесконечного архива новый эпизод, неизвестные подробности, остроумные детали. Ася с удовольствием слушала, полулежа на переднем сиденье и откинув голову назад. Ее воображение раскрашивало Пашины рассказы диковинными цветами, запахами, прикосновеньями, порой такими реальными, что она вздрагивала от боли или заливалась хохотом. Периодически Пашино соло прерывали реплики водителя: «Бля-я, куда прешь!» или «Вот врешь же, Павел Аркадьич». Ася отряхивалась, приходила в себя, возвращалась в настоящее.

– Ну-с, Антон (Семен, Толян и т.д.), а вот и двухсотый километр. Остановите, батенька, проветримся, – говорил водителю Паша.

Это была традиция Градского – оросить столбик каждых ста километров, потянуться и размяться. Ася уходила в лесок, за кусток, водитель тулился между дверями машины. Паша гордо, без учета направления ветра и населенности трассы, метал на столб размашистую и упругую струю.

В этот раз Ася взяла с собой пожившего, из плюша и ваты, медведя, который был старичком еще в ее глубоком детстве. С пуговицей носа, перешитого сотни раз, умными блестящими глазами, коричневой с проплешинами спинкой и грязно-белым брюшком.

– Смотри, Паш, мишка – это наш образ. Он будет лежать на путях, а через него будут нестись поезда. И от их скорости он будет качаться как живой. И мы будем его рефренить на каждой отбивке…

– Давай так. Я спрячусь возле рельсов, через чапыжник, чертополох, будут крупно лететь колеса, а он на заднем плане, в расфокусе, а потом грохочет последний вагон, и я опять наезжаю на медведя…

– Давай… а потом я иду по рельсам, одни ноги, и поднимаю его, уношу с собой. Как память… он теперь не один, он не брошен, его помнят…

Глаза их горели, они перебивали друг друга, придумывали новые ходы, визжали, толкались, чертили кадр на песке, расставляли детали. О, как часто Ася вспоминала эти моменты. Это было то счастье, которое она однажды испытывала с Андроном, то счастье, которое не имело ничего общего с любовью, сексуальностью, выгодой, предвкушением вкусного обеда. Творчество в чистом виде – вот что заводило ее больше всего в жизни. Она собирала это счастье по зернышку, по колоску, а если находила целое поле, то бросалась на него с разбега, широко расставив руки как крылья, пытаясь охватить всецело, до горизонта. В эти моменты она светилась. Вокруг светился воздух, загорались светлячки, зажигались фонари, отсвечивало солнце, сияли подсолнухи. Она была невозможно красива в такие минуты. Не влюбиться в нее было глупостью. И Паша влюблялся, снова и снова, бросал камеру, доставал из операторского жилета с сотней карманов фотоаппарат и щелкал, щелкал, щелкал.

Он не любил Нехорошева. Не считал его равным, достойным ее. Страшно ревновал, еще и от того, что Нехорошев со спокойным сердцем отпускал беременную Асю с ним, Градским, в любую командировку. Паша заваривал ягодный чай в термосе, подкладывал ей подушки под поясницу, не разрешал пить с героями съемок, которые часто угощали. Ему нравилось, что все вокруг шептались: «Он что, ее муж? Нет, интересный, конечно, мужчина. Но такой ста-а-арый для нее». Как бы он хотел, чтобы это был ЕГО ребенок, как бы он летал. Пашина жена с сыном проживали в Италии, где осели после его последней работы на корпункте в Милане. Он считал себя свободным. Конкретно для Аси. И только для нее.

В это время в Москве обдумывалась идея памятника в деревне Протуркино. Объявили конкурс, в котором выиграл малоизвестный питерский архитектор Орешников, чьими странными скульптурами в Северной столице были оборудованы центральные детские площадки. Ася встречалась с Орешниковым в кафе, рядом с огромной надутой свиньей, неподалеку от Останкино. Они пили кофе, Ася жестикулировала.

– Понимаешь, Жень, там такая прошибающая история: село было в оккупации несколько месяцев. Немцы, как ни странно, с местными жителями жили дружно, не мародерствовали, девок не насиловали. Молодые солдаты даже жались к нашим женщинам, как к матерям. Возле села было озеро, где до осенних холодов гостили лебеди. Представляешь, такой рай: леса-поля до горизонта, синяя вода, белые птицы парами. Фашисты офигели. Жили там как на курорте, кто-то роман завел. А потом был дан приказ деревню оставить, жителей уничтожить. Немцы перепились вусмерть. Согнали большинство семей на центральную улицу. А их никто не боится. Женщины стоят, улыбаются, мужики зубы скалят, детишки бегают вокруг. Девочка одна подошла к их командиру и протягивает ему мишку плюшевого. Он мишку вырвал, подбросил вверх и на глазах у всех прострелил его в воздухе. Люди помялись, не поняли. Девочка заплакала, закричала так страшно. Он и разрядил в нее весь автомат. А потом и всех остальных уложили. Оккупанты рыдали, двое покончили с собой после расстрела. Командир рехнулся, побежал на озеро и начал палить в лебедей. Говорят, по воде будто белый хлопок плавал со следами кармина. А гора трупов долго лежала потом под открытым небом. Те немногие, кто не пришел на площадь и остался в живых, рассказывали, как над мертвыми неделю кружились лебеди вперемешку с воронами. Синее небо, белые лебеди, черные вороны, леса-поля до горизонта, бездыханные тела и на воде окровавленный хлопок. Такая картина…

Орешников дрожащей рукой что-то машинально чертил на салфетке.

– Я понял, – сказал он, прижимая почирканную салфетку к глазам. – Я сделаю так, что все будут рыдать.

На памятник был открыт сбор средств по всей стране. Ася еженедельно в эфире подводила итоги, сообщала, сколько уже удалось собрать. Потом поехала в Протуркино, чтобы обсудить с селянами, где и как строить. Народ собрался в актовом зале протуркинской школы и уставился на Асю. Она стояла с лазерной указкой возле экрана, куда спроецировали модель скульптуры Орешникова: треугольник, внутри которого ворон клевал лебедя. Орешников не был реалистом, он видел мир по-своему. Рваная, шероховатая поверхность его работ, нарушенная геометрия, части тела, соединенные в непривычном порядке, столичных жителей и иностранцев давно не шокировали. Они видели в этом какую-то свежую энергию и в целом одобряли творца. Но протуркинцы памятник освистали.

– Мы хотим стелу! – вскочила после Асиного выступления плотная женщина в заношенном пуховике.

– Дайте нам деньги, которые вы собрали, наши мужчины сделают стелу! – поддержали ее остальные.

– В смысле… стелу? – Ася попыталась смягчить нападки. – Стелы стоят на каждой станции, на каждом полустанке в нашей стране. Давайте подойдем к памятнику творчески…

– Представьте нам другие варианты, этот нам не нравится! – пробасил хриплым голосом суровый мужик в высоких резиновых сапогах.

– Зачем вы нас всех перемутили? Мы несколько месяцев только и обсуждаем, что нам дадут деньги! Наш Ренат возведет стелу, он такие дома строит, закачаешься! А на оставшееся бабло мы отремонтируем школу! У нас еще живые дети есть! – кричала баба в пуховике.

– Ты-то наверняка своего ребенка в столичную школу отдашь, с отоплением! – визжала тощая молодая женщина в куртке, наброшенной на халат.

– Зачем вашему Орешникову наши деньги? Он и так их лопатой гребет! – слышались крики с галерки.

Ася включила все свою дипломатию, но толпа сатанела на глазах и жаждала крови. Градский попытался вступиться за памятник Орешникова своим левитановским голосом, но был освистан. И лишь рык водилы, который от скуки ходил по пятам за съемочной группой, сдул протуркинцев к задним рядам стульев.

– Мо-о-олчать, уроды! Вас тут на халяву по телевизору показывают, деньги для вас собирают, козлы вонючие. Памятник вам сделали из чистого золота… с бронзой. А вы, мудачье, недовольны? А закрыть к ядерным феням ваш молокозавод? Рената вашего в налоговую сдать. Ниче? Нормально?

Народ замолчал. Ася отвернулась к окну и закрыла лицо руками. Семимесячный ребенок обиженно пихался в ее животе. Она понятия не имела, куда направили собранные деньги. Ей нечего было сказать этим людям.

Возвращались в Москву ночной дорогой. Как только появилась связь, Ася набрала Орешникова:

– Жень, сколько канал заплатил тебе за скульптуру? – спросила она напрямую.

– В смысле, детка? Это мой личный подарок селу Протуркино. Деньги перевели в местную администрацию.

Ася приехала домой абсолютно разбитой. В слезах рассказала Нехорошеву обо всех приключениях.

– Пора тебе уходить в декрет, слишком опасно нервничать на таком большом сроке, – заключил он.

– Андрюша, ты о чем сейчас? Эти люди имеют право на свою гребаную стелу. Это их матери хоронили односельчан, сгребали детей в огромную яму. Это они живут на этой земле, если им хочется иметь эту чертову стелу, а не изыски Орешникова, тем более сделать ее своими руками, сэкономить и починить школу, то почему не дать им это право?

– Девочка, ну они же растащили деньги, они сделали свой выбор. Успокойся, забудь об этом.

– Надо узнать, кто их растащил! – Ася тяжело дышала. – Надо начать расследование! Я пойду к руководству и хочу, чтобы ты меня поддержал.

– Какое расследование, ты в своем уме? – возмутился Нехорошев. – Никуда ты не пойдешь, и поддерживать тебя я не буду.

– Пойду.

– Хочешь, чтобы на нервах случился выкидыш, чтобы наш ребенок родился дебилом?

– Тогда пойди сам!

– Ася, ты все сделала, чтобы за этим материалом следила вся страна. Чтобы мамы с папами начали читать детям книге о войне, чтобы их чада захотели пойти на военный фильм, чтобы они отказались от бутылки колы и сдали свои карманные деньги на памятник погибшим. А теперь ты хочешь всем сообщить, что благое дело превратилось в историю о расхищении денег? Хочешь очернить святое? Тебе просто нужно отвести последний майский эфир, рассказать, как жители несказанно рады памятнику, и уйти в декрет. Все остальное – не твое дело.

Ася рыдала, ей было нестерпимо стыдно. Она больше не ездила в Протуркино. Двумя неделями позже Орешников лично поехал устанавливать свой шедевр, взяв одного лишь оператора. Отсматривая запись на бетакаме[20], Ася с удивлением увидела крупные планы тех людей, которые еще недавно готовы были порвать ее на куски. Они казались вдохновенными, у некоторых текли по щекам слезы. На общаке[21] было видно, как мужик в резиновых сапогах с почтением трясет руку тогдашнему водиле.

– Черт знает что, – сказала она вполголоса. – Чем дольше живу, тем меньше понимаю этот мир.

А через неделю после Девятого мая Асе передали заметку в «Комсомольской правде» Вологодской области: «Журналистка и ведущая Анастасия Кречетова присвоила деньги протуркинцев – так говорят местные жители, которые собирали средства на памятник».

– Если канал не напишет официальное опровержение, я подам заявление об увольнении! – рыдала Ася в кабинете руководства.

Пухлый директор гладил ее по голове.

– Конечно, Настя, тебе нужно успокоиться. Впереди – главное событие в твоей жизни. Иди и рожай, мы разберемся. «Комсомолка» местного разлива извинится как миленькая. Корреспондента, перевравшего факты, заставим уволить, протуркинцам перекроем газ.

– У них и так в школе нет отопления. – Ася всхлипывала.

– Забудь о них. Знаешь поговорку «Не делай добра, не получишь зла».

– В чем добро, Вячеслав Палыч? Им на хрен сперлась наша акция, они не получили денег… Или получили, но не они…

– Слушай, про них рассказали, об их существовании напомнили, к ним потянулись благотворительные организации, им на халяву воздвиг скульптуру Орешников. Теперь к ним будут возить экскурсии… Разве мало для Задрищенска с численностью населения в пятьсот человек?

– А деньги-то где?

– Да я откуда знаю? Иди рожай… Придешь – поручу тебе новую программу.

Было больно, схватки выкручивали бедра, врач еще не подъехал. Легкий наркоз, который по каплям входил в Асину вену, оживлял в сознании какой-то бессмысленный мусор.

Вот молодой Градский на обложке журнала «Огонек». Красивущий оператор, с черным лицом и синими глазами, в каске и с камерой в руке вылезает из угольной шахты. Белые зубы слепят, словно прожекторы. 1970 год.

– Хорош, чертяка! Попасть на обложку глянца дорогого стоит!

Ася хвалит Градского, он грустно улыбается, поднимая соболиную бровь: «Жаль, что ты еще тогда не родилась».

– Дай стать на цыпочки в твоем лесу, на том конце замедленного жеста… – Скала проникновенно читает стихи. Это абсолютно не вяжется с его медвежьей тушей и вырубленными чертами лица, но безумно трогает Асю. Он прижимает ее к стене небольшого аэропорта перед вылетом делегации в Москву, сердце колотится, она встает на цыпочки, поднимает голову, но так и не достает до его подбородка.

Радужки-хамелеоны Нехорошева внимательно следят за беглыми пальцами Аси, когда она играет на расстроенном рояле в заброшенном Доме культуры. Они забредают туда, гуляя по осеннему Измайловскому парку. Нехорошев любит попадать во временные порталы Москвы, прекрасно знает с десяток таких мест и с удовольствием водит с собой Асю. Он будто помещает их роман на открытки и собирает в отдельный и самый дорогой для него альбом.

Кто-то тычет Асю в спину. Странная тупая боль разливается по всему телу. Она оборачивается, перед ней плывет лик двенадцатилетнего мальчика с нимбом над головой и вскинутой скрипкой. «Фальшивишь», – говорит он сладким голосом и превращается во взрослого мужчину. На эту метаморфозу Асина грудь наливается молоком и начинает фонтанировать. Он зажимает сосок ладонью и улыбается: «С этого момента начнем еще раз, еще одна попытка, еще раз, еще…»

– Еще раз! – кричит врач Ольга Даниловна, успевшая как раз к тому моменту, когда показалась пушистая головка. – Давай, девочка, дыши и тужься!

Ася кричит не своим голосом, делает последнее усилие и с облегчением падает куда-то в пропасть. Через минуту ей на грудь кладут маленькое нечто, которое молчит и хмурит мокрые бровки.

– Эй, подруга, давай-ка покричим, а то получишь плохую оценку! – Акушерка хлопает ребенка по спинке, но мокрое существо презрительно поворачивает головку и с неодобрением кряхтит.

– Ничего себе, игнорирует! – смеется Ольга Даниловна. – Давай пеленать!

Ася будто во сне видит, как маленькое тельце ловко трясут, вытирают, оборачивают, а оно только лениво отбрыкивается: «Отвали!»

– Встаем, мамаша, и идем в коридорчик, на кушетке тебе постелили. Палата только к ночи освободится, так что денек полежишь за ширмой.

Ася паучьей походкой движется в кишкообразное пространство коридора и опускается на узкую кушетку. Через двадцать минут ей приносят завернутого в тугой кулек ребенка. Он сопит и осознанным сконцентрированным взглядом окидывает лицо матери.

– Привет, – слабым голосом говорит Ася. – Да ты тут не в первый раз, я погляжу?

– Видели, знаем, – отвечают велюровые темно-серые глазки, распухший носик смешно морщится. – Ну так с кем я на этот раз?

– Я твоя мама.

– Я это поняла. Как зовут?

– Ася. А тебя?

– Ну пусть будет Ника.

– Ты такая смешная! Никуся. Они замотали тебя в драненькое клетчатое одеяло, с дырочками на голове. И пеленка в линялый цветочек, тоже драненькая.

– То есть тот факт, что ты лежишь в коридоре, тебя не смущает?

– Нет, я же с тобой лежу, так хорошо…

– Сфотографируй меня, что ли?

– Телефон остался в рюкзаке Нехорошева.

– Это кто?

– Твой папа.

– Он хороший? – Ника хмурит лобик.

– Очень хороший. – Ася нажимает кончиком пальца на Никин нос и улыбается.

– Ладно, посмотрим… Не топчи мне нос. – Никуся чихает. Ася смеется, целует ее в щечки и лобик.

– Первые два дня не целуем младенца и не дышим на него во избежание заражения. – Сердитая санитарка моет пол под Асиной кушеткой. – Что за моду взяли – отдавать ребенка матери сразу, как вылезет. Они – бабы полоумные, не знают, что с ним делать.

Ника недовольно косится на санитарку.

– Мы здесь не одни? – спрашивают велюровые глазки.

– Это люди. Их много вокруг.

– Мамочка, вашему ребенку поставили семь баллов из десяти. Кричал плоховато, – заявляет подошедшая акушерка.

– Мы с тобой не тянем в отличники, – говорит Ася.

– Плевать я на это хотела.

– Может, покричим, покажем, на что способны?

– Хочешь на мне заработать высокий рейтинг? – Никуся жмет губки.

– А ты упрямая, – смеется счастливая Ася.

– То ли еще будет. – Ника зевает и забавно жмурится.

Пол сливается с потолком, Ася входит в какой-то облачный туннель, берет в свою руку Никусину теплую ладошку, и обе, мать и дочь, растворяются в серебристом тумане…

Глава 27

Никуся оказалась крепким орешком. Все, что было очевидно и не нуждалось в доказательствах для Аси и Нехорошева, она воспринимала лишь как один из возможных вариантов действия. Слово «нельзя» и «нужно» не значили ничего. «Ты обязан» и «это твой долг» летели в мусорную корзину. «Так принято», «так делают все», «таков закон вещей» – вся эта чушь не касалась ее с момента рождения, и она осознавала это глубинным и внутренним чутьем, которое поддерживалось в ней кем-то крайне влиятельным и могучим. «Нельзя питаться одним шоколадом», «сначала съешь кашу», «не ходи босиком» – было уж совсем несусветной глупостью, в ответ на которую Ника не вела и ухом. Ася впадала в ступор, когда мамочки на детской площадке рассуждали о непослушании. «Сыночек не хочет собирать игрушки…» Собирать игрушки? Никуся превращала в хаос все, что поддавалось хоть какому-нибудь порядку. Она не складывала пазлы, не возилась с конструктором, не разукрашивала картинки, не вышивала, не лепила, не собирала мозаику. Няня – украинка, в прошлом профессор филологии, проявляла чудеса рукоделия: из ниточек собирала лепесточки, из лепесточков цветочки, из цветочков – картины. Никуся лишь наблюдала за этим целыми днями без всякого желания повторить. Декоративно-прикладное искусство ее не трогало. Она часами смотрела диснеевские мультфильмы, назначала себя на роль принцесс и извлекала из хеппи-эндов свою мораль: если тебя сделали героиней романа, то выбирай хоть кактус – он все равно в итоге окажется заколдованным принцем. Своего принца Никуся начала ждать с трех лет, закатывая Асе с Нехорошевым истерики по поводу его отсутствия. Кричала, что, собственно, оттуда – из мультяшного нарисованного пространства – она и пришла в этот мир. И единственным ее желанием было снова вернуться к истокам. В садике и младших классах Никусю считали странной. Она легко плакала и тут же переходила в смех. На уроках сидела, уставившись в невидимую точку, и выводила учителей абсолютным игнорированием школьной программы. На трудах девочки вырезали из фетра разные фигурки, шили подушечки для иголок, клеили аппликации. Ася в специальную коробочку положила ярких лоскутков и ниток, ножницы с перламутровыми ручками и наперсток с видами Каира – то, о чем в детстве сама могла только мечтать. Но в двенадцатом часу ночи Никуся прижималась щекой к подушке и, засыпая, вспоминала: «Мам, корову надо сшить на труды завтра». Ася без сил открывала чудесную шкатулку и начинала перламутровыми ножницами кроить корову, размышляя, каким идиотским образом вернулась к ней детская мечта.

– Бойтесь своих желаний, – говорила она уставшему Нехорошеву, показывая в половине второго ночи филигранно исполненную пятнистую коровку.

– Ась, ну давай уже пожрать чего-нибудь и спать. – Нехорошев с тяжелыми веками монотонно переключал кнопку телевизора.

Иногда они с мужем возвращались домой вместе, но чаще Ася приходила позже, задерживаясь после эфира, или после съемок готовилась к следующей программе. У Нехорошева был пунктик – он не мог взять еду сам. В его понимании жена должна была подать первое, второе и третье блюдо, размешать сахар в чашке чая и пригласить его к столу. Асе поначалу было смешно: «Андрюш, ну суп в холодильнике, просто разогрей!» Но Нехорошев со временем приучил ее к своему порядку. Это было несложно: в отличие от Никуси Ася была хорошей девочкой и не желала тратить жизнь на споры. К тому же с Нехорошевым их связывали какие-то сакральные вещи: они были параноидальными чистюлями, оба открывали мусоропровод краешком мешка, а выбросив мусор, захлопывали крышку ногой, чтобы не пачкать руки. Дверные ручки в общественном месте вызывали у них крайнюю брезгливость, они старались открыть дверь носком ботинка и проскочить внутрь, пока та не захлопнется. У них был одухотворенный секс и один общий очень редкий маркер в крови, который встречается у одного человека на миллион. Они были двое на два миллиона, как выяснилось однажды в столичной лаборатории, и это их вдохновляло. Никуся, в противоположность родителям, руки не мыла вообще, а в раздевалке танцевальной студии, куда ее водили трижды в неделю, могла положить купальник в один пакет с кроссовками или поднять с пола туалета леденец и засунуть в рот. Ася не всегда успевала предотвратить этот вандализм и каждый раз была близка к обмороку. В танцах, как и в школе, Никуся не особо утруждалась. Приседала с запозданием, руками махала не в такт, к ужасу хореографа, не обладала стремлением к совершенству. Ася разучивала с ней движения по вечерам, отбивала ритм ладонями, подключала Нехорошева к совместным па, но Никуся была непоколебима. В начале второго класса Асю вызвали к директору.

– Читайте! – строго сказала ей худая женщина в огромных очках и напомаженным оранжевым ртом.

Ася взяла в руки листок в клеточку и, узнавая Никусины каракули, начала водить глазами: «Я Ника Нехорошева и мой уже не друг а предатель Сережа Арбатов три раза ходил на старое кладбище за школой чтобы вызвать духов. Сережа сам пошел со мной его никто не заставлял пусть не врет ему тоже хотелось увидеть мертвеца встающего из могилы. Спички я взяла у мамы в шкафу над унитазом. Они всегда там лежат папа часто поджигает спичку когда выходит из туалета. Он говорит что это лучше любого освежителя воздуха. Я сказала Сереже что не надо жечь спички в школе но этот дебил не послушал. Поэтому его поймали на уроке физкультуры и он меня сдал». Ася с трудом сдержала смех. Она закрыла лицо руками и затряслась.

– Вас это веселит? – Директор смотрела на нее в упор.

– Честно говоря, да. – Ася откашлялась и взяла себя в руки.

– Что скажете?

– Нет запятых.

– А по существу? Ваш ребенок подстрекал одноклассника спалить школу.

– Исходя из написанного, это не так.

– Почему у вас дома в открытом доступе лежат спички? – давила педагог.

– Не знала, что они могут пригодиться кому-нибудь, кроме мужа в туалете.

– Кто научил ее вызывать духов на кладбище? – Директор и сидевшие за круглым столом учителя смотрели на Асю, как горгульи с Нотр-Дама.

– Наверное, увидела в каком-нибудь мультике. – Ася оправдывалась как первоклашка.

– То есть вы, родная мать, не знаете, какие мультики смотрит ваша дочь?

– Вообще-то я сама их покупаю.

– Вы связаны с какой-то сектой? – продолжала допрос директриса.

– Боже упаси, что за бред?

– Бред – это то, что делает ваша дочь. Вы вообще в курсе, что средний балл по всем предметам у нее 2,7? А нашей экспериментальной гимназии дают ежегодный муниципальный грант только в том случае, если средний балл каждого ученика выше 4,1. Вы чувствуете разницу? Понимаете, чем это грозит?

После собрания Ася пришла домой раздавленной.

– Андрюша, мне нужно уходить с работы. Похоже, с Никусей не справится больше ни одна няня.

– Это опрометчивый шаг, – ответил Нехорошев.

– Я устала, у меня ноет спина, Никуся вышла из-под контроля, ей не хватает родительского внимания…

Спустя месяц Ася уволилась. Вдохновенно со всеми простилась, закатила торжественный стол и сказала, что выйдет через пару лет.

– Я буду тебя ждать, – тепло сказал холеный Вячеслав Палыч, и Ася с чистым сердцем и душевным подъемом вернулась домой.

Следующее утро, когда не нужно было никуда бежать, оказалось самым счастливым в ее жизни. Няню еще не рассчитали. Никуся с отрешенным видом отправлялась в школу, Нехорошев собирался на работу. Ася вышла на кухню в ночной сорочке и чмокнула его в шею: «Пойду еще посплю».

За Никусину жизнь Ася взялась с вдохновением. Ей думалось представить домашнее задание как увлекательное приключение, ей хотелось много говорить с Никой, ходить по выставкам, театрам, слушать музыку, смотреть кино. Но Ника не разделила Асиной страсти. Она все делала с мучительной гримасой, железную мамину логику и образный язык игнорировала, уроки учила под давлением, на танцы ходила с неохотой. Вяло смотрела, как мама на скамейке в раздевалке расстилает чистую салфеточку, чтобы Никуся села на нее попой в белых трусиках, как аккуратно складывала одежду, помещая нижнее белье в отдельный чистейший пакетик. Пока Ася поджарой борзой бегала по магазинам, Ника заканчивала занятие и высыпала из мешка одежду на грязный ковер. Уставившись в одну точку, она медленно поднимала с пола майку и неспешно натягивала ее на себя. Салфеточка под попу валялась около ботинок, впитывая осеннюю слякоть. Ася ежедневно собирала кучу Никусиного белья и устраивала стирку, чтобы наутро все повторить сначала. К порядку Ника не приучалась, зато Ася со временем заставила себя не видеть грязь. Стиральную машину крутила раз в два дня, а позже, как и все нормальные люди – раз в неделю по субботам.

В конце учебного года Ася, не особо веря в удачу, отвела Никусю в ближайшую музыкальную школу. Учительница по фортепиано – в коричневой юбке до середины икры и жидким пучком волос того же цвета – прохлопала в ладоши несложный ритм.

– Повтори, – улыбаясь, сказала она Нике.

Никуся отбила нечто очень приблизительное, и Ася закатила глаза. Ее собственное абсолютное чувство ритма не выдержало такого испытания. Пианистка дала «ля» большой акты и «ля» третьей. Какая нота выше?

– Первая, – сказала Ника.

– Выше – в смысле тоньше, писклявее, – подсказала Ася.

– Они обе писклявые. Только одна басит, а другая визжит.

– Пусть так, – улыбнулась училка. – Какую песню хочешь спеть?

– Никакую. Я не люблю петь. – Никуся равнодушно смотрела в окно на нежнейшую майскую листву.

– Наверное, вам стоит заняться чем-то еще. – Училка не хотела обидеть мать, но к Нике потеряла всякий интерес. – Танцами, например.

– Представляете, какие танцы без чувства ритма? – отчаявшись, прошептала Ася.

– А знаете что? – Пианистка встрепенулась. – У нас с сентября будет работать виолончелист, Константин Петрович. У него недобор. Давайте запишем вашу дочь к нему. У нее крепкие ручки, а вдруг?

– Хороший педагог? – ожила Ася.

– Он раньше в филармонии работал, но почему-то ушел. Это будет его первый класс в музыкальной школе.

С букетом и в белых блузках они предстали перед Константином Петровичем после летних каникул. Маленький и взъерошенный виолончелист смотрел вокруг растерянно, будто собирался сбежать.

– Как зовут? – спросил он сухо.

– Ника Нехорошева, – отфутболила его неприязнь Никуся.

– Анастасия – ее мама. – Ася улыбнулась и протянула руку.

Смысл жизни неожиданно вспыхнул в одном глазу виолончелиста, и он припал к Асиной руке губами, ударяя ей в нос крепким перегаром:

– Костик. В смысле… Константин Петрович. Ну-с, какую музыку ты любишь? – обратился он к Нике.

– Никакую.

– Тогда я сыграю Шопена. Если тебе понравится, будешь исполнять его в седьмом классе на экзамене.

Костик взял виолончель, подстроил лады и заплакал на ней мягким баритоном. У Аси подкатил комок к горлу. Божий дар всегда пробивал ее на слезы. Никуся прислонилась к закрытому пианино, подперла щеку пухленьким кулачком и заснула. Очнулись все одновременно. Костик отложил инструмент и протянул смычок Никусе.

– Покажи мне, как я его держал?

– Вот так. – Ника взяла смычок, взъерошилась, согнулась, как Костик, и, закатив глаза, начала водить им по воздуху, копируя учителя в малейших движениях.

Ася с Костиком расхохотались.

– На сегодня все. Приходите в следующий раз. – Костик метнул искру, вновь целуя изящную Асину руку и пухлую Никину ладошку, которую она бесцеремонно подсунула ему под нос.

У Аси началась новая жизнь. Теперь она дважды в неделю по-черепашьи носила на своем хребте застегнутую в чопорный чехол побитую виолончель, которую Нике выдали из школьных запасников. Она полюбила этот инструмент какой-то поздней любовью седого монаха, заметившего из оконца своей кельи юную молочницу с босыми ногами. Она выходила из своего тела всякий раз, когда Никуся опускала смычок на струны и издавала рыдающее крещендо, «ля» или «ми» на одноименных струнах. Пока Константин Петрович учил ее только извлекать звук, и она делала это медитативно. И, как казалось Асе, крайне мудро.

– У девочки странный талант, – поделился с ней Костик. – Она абсолютно неритмична, совершенно не способна интонировать, но… как она умеет плакать, как умеет передавать печаль! Мне и самому интересно, что из этого выйдет.

У Костика с Никой сложился необъяснимый тандем. Они могли долго смотреть друг другу в глаза, могли мычать, могли водить рукой в воздухе, гладя несуществующего зверя, могли смеяться, а могли просто молча сидеть и смотреть в окно на осень, меняющую потертый дешевенький пуховик на роскошь светлого соболя.

– Что чувствуешь? – спрашивал ее Костик.

– Запах канифоли, – отвечала она бесхитростно.

– А еще?

– Меняется время.

– Что грядет?

– Зима.

– Зимой на вокзале очень холодно, – вздыхал Костик.

– Ты кого-то встречаешь на вокзале? – в такие минуты Ника обращалась к Константину Петровичу на «ты», к его изумлению, это было приятно.

– Встречаю смерть.

– Ты видел ее в лицо?

– Пока нет.

– Как думаешь, она страшная?

– Не знаю. Думаю, она красивая.

– Сыграй про нее, пожалуйста.

Костик брал инструмент и восхитительным звуком играл свою версию смерти. Ника облокачивалась на закрытое пианино и засыпала.

– Как он сдаст первые экзамены? Он же ничему их не учит, – возмущалась в коридоре учительница по хору Вера Павловна. – Не продержится он у нас, закроют виолончельный класс.

Ася топталась за дверью с двумя пакетами «Дикси» в руках, дожидаясь конца урока и понимая, что Ника снова витала в облаках.

– Вера Ивановна, а почему Нику от хора освободили? – заискивающе спросила Ася.

– Как фамилия?

– Нехорошева.

Хористка подняла на Асю негодующую бровь.

– Да у нее вообще нет ни слуха, ни голоса. Ни-ка-ко-го! Как вас только в школу приняли? – Вера Павловна презрительно окинула Асю с головы до ног. – Где-то я вас раньше видела, мамочка…

Асю узнавали все реже и реже. Будучи все детство звенящей отличницей, сейчас она стала понимать обреченные взгляды мам ее непутевых ровесников. Никусины учителя отчитывали ее, выговаривали, угрожали наказанием, исключением из школы, обвиняли, бичевали. За всеми их словами стоял упрек: «Ну что же ты, мамаша! С кем же спуталась, как же ты вырастила такого ребенка!» Нехорошев в воспитание Ники не вмешивался. Он тоже не верил, что от него могло получиться такое странное существо, и мысленно винил во всем Асю, будто она что-то скрывала от него в момент, когда он был без памяти влюблен. Во всех Никиных выходках Ася брала огонь на себя, пыталась оставаться хорошей мамой. Они каждый день садились друг напротив друга, Ника с инструментом, Ася – с развернутым в ее сторону пюпитром. Ноты Никуся читать отказывалась, а потому Ася называла их словами и показывала, на какой струне и каким пальчиком зажать. Никуся мазала, Ася упорно добивалась чистоты звучания. Когда что-то получалось, она садилась за белую клавишную «Ямаху», купленную специально для этого случая, и играла сложный аккомпанемент. Никуся уставала, срывалась, кричала, Ася орала на нее в ответ. Хорошей быть никак не получалось.

Ночами Асе снился любимый сон: среди пшеничного поля она сама сидела за виолончелью в струящемся платье из кремового шифона и фантастическим Никусиным звуком играла не известную никому музыку. Затянутое пеленой небо аккомпанировало ей многоголосными арпеджио, ткань платья летела вслед за мелодией, сердце рвалось от тоски и блаженства. Она мечтала сидеть в зрительном зале лет пятнадцать спустя и видеть такую вот шифоновую Нику на сцене знаменитого концертного зала.

На первом же новогоднем экзамене ученики Константина Петровича, как ни странно, показали весьма приличный результат, и виолончелиста решили пока оставить в школе. На концерте для родителей Ася заливалась слезами умиления, видя, как первоклассники Костика копируют его манеру, как артистично взмахивают смычками, как уходят в себя и возвращаются в конце произведения из десяти нот очищенными от мирской суеты. Никуся тоже сложнейшим консерваторским вибрато выдала нехитрую пьеску про бабочку и сорвала овации взволнованных мам и бабушек, заполнивших небольшой зал. «Все не напрасно, – рассказывала Ася Нехорошеву вечером. – Вдруг это и есть настоящее? А все, чем живем мы – пустое, привычное, наносное». Нехорошев вздыхал и устало произносил: «Ась, ну почему суп холодный?» – «Ты долго шел», – оправдывалась Ася. «Значит, нужно было подогреть еще раз», – резюмировал он.

Глава 28

Славочка все же взял билет на самолет до Ставрополя и сразу забронировал место на автобусный рейс до станицы Полтавской. Дарья Сергеевна хотела ехать с ним, но разболелась варикозная нога, и врачи категорически запретили ей перегрузки. Сайгонский тоже выражал опасение по поводу сомнительной поездки, однако Славочка настоял на одиночном путешествии. В бизнес-классе были только два пассажира, самолет разогнался, Славочка прочитал про себя «Отче наш» и загрустил. Тонкая стюардесса принесла ему кофе и плед, заглядывая в глаза и пытаясь найти хоть какую-то ответную вспышку, но тщетно. Он до сих пор винил себя в распаде трио и потере друга. Костик выполнил возложенную на него миссию. Ванесса долгие месяцы провела в его объятьях и начала значительно тоньше играть. Трио стало набирать популярность. Славочка сначала выдохнул, предложил Сайгонскому альтернативный свадьбе информационный повод – измену невесты с участником группы. Сайгонский рассказал эту новость репортеру газеты «Жизнь» Севе Брукину с пометкой «только между нами», и глянец вместе с желтыми передачками на ТВ запестрили фотографиями известного струнного ансамбля. Сначала Славочку это забавляло, но потом в коридорах консерватории он услышал за спиной шепоток «олень», а вскоре это стало его негласным обидным погонялом. Славочка занервничал, начал придираться ко всем на репетициях, орал на Костика, когда тот опаздывал, и даже устроил Ванессе сцену ревности.

– Ну, давай, – сказала она едко, подтягивая его к себе за галстук. – Давай, возьми меня! Не хочешь? Или не можешь?

Славочка отшвырнул Ванессу под совершенно истеричный и безумно обидный ее хохот, а наутро придавил Костика к стене в коридоре филармонии.

– Время 9.15, понимаешь, о чем я?

– Прости, Славик, опять препирался с Машкой, она ревнует, устраивает мне истерики каждую ночь. Просто не высыпаюсь.

– Мне надоело все, понял?

– Хорошо, я не буду опаздывать.

– Мне надоело, что ты трясешь мудами направо и налево, а меня при этом называют оленем.

– Слав, ну ты реально олень, это же была твоя, то есть наша общая затея. Что не так? Каждый получил то, что хотел…

Славочка в бессилии отпустил Костика и жесткой походкой направился в репзал. В этот раз все долго настраивались, подкручивали колки, просили ЛидьВасильну дать «ля», канифолили смычки. Затем вступили. Шостакович, и без того нервный и болезненный, принял скандальный характер, Ванесса потеряла темп, у Костика упали ноты с пюпитра, но он продолжал играть по памяти, по ходу добавляя свои элементы.

– Здесь синкопа! – внезапно остановившись, заорал Славочка и ткнул смычком Костика в спину.

Костик поднял ноты и сунул их в лицо другу.

– Где, блин, синкопа, проснись! У Шостаковича нет синкопы. В отличие от твоей гребаной трактовки.

– Гребаная? Может, ты будешь сидеть по ночам и расписывать партии фортепиано на две чертовы скрипки и твою задротную виолончель?! – Славочка стал багровым. ЛидьВасильна закрыла лицо руками.

– А почему бы и нет? Уж, думаешь, не справлюсь?

– Кто? Ты? И Ванессу трахнуть, и Машку, и партитуру расписать? Не треснешь?

– Может, тогда ты будешь трахать Ванессу? А заодно и Машку? Способен на это, маменькин сынок? – Костик, наверное, впервые в жизни орал.

– Алкаш чертов, если б не я, просил бы милостыню на помойке! – Славочка швырнул скрипку на деку рояля и вышел, расколов пинком хлипкую дверь на две неравные половинки.

На следующий день Костик не пришел на репетицию, не было и Ванессы. У Славочки раскалывалась голова, но он надеялся, что все будут в сборе, и драма утихнет сама собой. Ванесса пришла на час позже, без инструмента, и сообщила, что уезжает на родину, что уже потребовала у Сайгонского рассчитать ее с учетом морального ущерба и форс-мажорных обстоятельств. Сайгонский сам набрал Славочку и тихо сказал:

– Не вини себя. Рано или поздно все бы и так закончилось. Отдохни и начинай готовить сольную программу.

Самолет покачался над желтеющими степями и жилками рек и приземлился, подскакивая на нешлифованном асфальте, как на стиральной доске. Славочка незаметно перекрестился. Дорога к цели была нескончаемой. Автобус до Ставрополя как-то еще напоминал современные средства передвижения, а вот до станицы Полтавской пришлось ехать на старом оранжевом «Икарусе» с колото-резаными ранами дерматиновых кресел и таким запахом, будто выхлопная труба была направлена внутрь салона. На выпуклом пластике, отгораживающем кабину водителя, в прогибе стояла звезда восьмидесятых Сандра с воловьими бездонными глазами и крупными клипсами в ушах. В центре салона крепилась билетная касса с прорезью для монет и колесом вращения сбоку. Славочке показалось, что если и есть машина времени, то она должна выглядеть именно так. Повернул колесо, вылезла билетная лента, посмотрел номер, протянул Вселенной, и тебя отправили по этому коду в прошлое. Или в будущее. Рядом со Славочкой присела старуха, пахну́ло лекарствами и несвежей мочой. Ехать предстояло два часа. Славочка сжался. Автобус трясся, за окном скачками передвигался пейзаж. Среди пассажиров «Икаруса» в своем черном пиджаке и черной водолазке он выглядел белой вороной. Разношерстная толпа гурлила на забавном малорусском наречии, все чувствовали себя как дома, недоуменно озираясь на Славочку.

– Хороший автобус, да, хлопец? – заговорила старуха.

– Что? – испугался Славочка.

– Хороший автобус пустили по маршруту. Раньше все время «батоны» ходили, ноги некуда было деть.

Славочка вспомнил, как в полусне: много лет назад колени упирались в чужую спину, а красномордый мужик, не выдержав, обернулся к Дарье Сергеевне: «Дебила своего укороти, шишку мне в копчике уже набил!» На что мама подняла глаза и страшным тоном отрезала: «Не нравится? Втяни спину в живот! Не то побежишь сейчас за автобусом вприпрыжку». Это была такая же мутная дорога в Полтавскую, только с мамой и Катюшей. У Славочки навернулись слезы. Если бы Дарья Сергеевна была рядом и старушечий запах был бы не таким ядреным, и путь казался бы намного короче.

– Куда едешь? – спросила старуха.

– В Полтавскую, – ответил Славочка.

– Раньше меня выйдешь. – Старуха отсекла последнюю надежду от нее избавиться. – Родственники там живут?

– Нет, я к Анне еду, ясновидящей. Она ведь там живет? – ответил Славочка отрывистым буратиньим голосом.

– Анна Скрябина? У которой Зинаида помощницей была?

– Да!

– Померла давно.

– Как? – У Славочки внутри все рухнуло.

– Сильная она была целительница, много бед наших на себя взяла, не сдюжила. Мне вот тоже помогла, когда невестка разродиться не могла. Прямо держала меня за руку и говорила: «Чуешь, как по венам внук твой течет? К горлу твоему?» Я вдруг как закашлялась и выплюнула комок какой-то! И тут Нинка, невестка моя, и родила в соседней станице. Схватки-то у нее три дня были. А роддом закрыли на карантин тогда.

– А вместо нее кто-нибудь есть? – спросил Славочка.

– Дочь вроде бы принимает, – проскрипела старуха.

– Как к ней записаться?

– А че записываться, иди и толкай пинком дверь. Кому она нужна-то, слабая она, силы материной нету. Так, зуб больной заговорит. Только из-за зуба кто к ней пойдет? Анальгин тяпнул и живи дальше, делов-то!

Славочка не заметил, как задремал, и это его спасло. Старуха всю дорогу что-то рассказывала хрипловатым голосом, ее слова вплетались в Славочкином сознании в красно-коричневый ковер, который висел на стене рядом с детской кроватью. Ребенком он все время выдергивал из общей канвы нелогичных узоров каких-то зверей, драконов, хищные лица упырей, лики восточных дев, верхушки шатров, купола мечетей, готические пики замков. В автобусе кто-то тихо мелодично запел казачью песню, голос подхватили с разных концов салона, и в Славочкин сон вплыло степное простонародье, так же уместившееся на ковре между когтями драконов и оскалами чудовищ. Старуха запела прямо над ухом, как ни странно, точно интонируя, ведя альтовую линию и по ходу импровизируя.

– Ну вот же, Костян, есть здесь синкопа, че обиделся-то? – вскрикнул Славочка, и автобус резко замолчал.

– Простите, продолжайте, это я не вам, – начал оправдываться он. – Задремал, сон приснился…

– А ты подпевай, глядишь, приедем быстрее, – поддержала вонючая старуха. – Вишь, вспугнул всех!

Народ неодобрительно бурчал, Славочка съежился от своей инакости и неуместности. Он пересилил себя, вздохнул и в полной тишине приятным баритоном затянул песню, которую Дарья Сергеевна пела ему в моменты болезней.

– Черный во-орон… Что же ты вьешься… Над мое-е-ею голово-о-ой…

Старуха подхватила, затем со всех сторон ручейками вплелись голоса, набирая громкость и крепчая. Впереди басом загудел в микрофон водитель, и единение, охватившее салон, ударило Славочку под кадык. Он не мог сдерживать слез и с мокрым лицом продолжал петь, мечтая прижать к груди Дарью Сергеевну, обнять Костика, извиниться перед Ванессой и просить, просить у всех прощения до полного внутреннего очищения. Катарсис случился незадолго до остановки. Славочка, уже всем родной, попрощался с мужчинами за руки, поцеловал старуху и вышел в прохладный сентябрьский вечер абсолютно счастливым. Остановка, как и прежде, была рядом с домом Степана. Но только теперь он стоял заколоченный, с клокастыми кустами сорняков на пожелтевшем огороде. Славочка пошел по забытой дороге интуитивно, ему казалось, что он обрел какую-то безусловную силу, которая никогда отныне его не покинет. Перед домом Анны он остановился и зашелся крупными мурашками. В открытую калитку виднелся сад, тропинка и земля были усыпаны зеленой кожурой грецких орехов, похожей на капсулы микроскопических инопланетных кораблей. В саду гуляла на вид пятилетняя девочка с глазами цвета ореховой кожуры. На ней было нелепое клетчатое пальто с круглым воротником, как те, что носил Славочка в свои дошкольные годы, судя по фотографиям в альбоме Дарьи Сергеевны.

– Привет, – попытался быть естественным Славочка. – Можно увидеть твою маму?

– Она в доме, – сказала девочка.

– Ты – внучка Анны?

– Я сама Анна.

– Очень приятно, можно я пройду?

– Ты останешься ночевать? – спросила она.

– Да нет, я сегодня же возвращаюсь обратно.

– Сегодня больше не будет автобусов. Тебе придется заночевать.

По Славочке вновь пробежали мурашки величиной с пресловутые грецкие орехи. Он подумал, что все это напоминает завязку какого-то фильма ужасов, когда потусторонний ребенок с космическими глазами говорит главному герою, что тот больше не уедет отсюда никуда. В дверь выглянула полная женщина и крикнула:

– Вы ко мне?

– Вы – дочь Анны? Добрый день!

– Да. Дочь Анны, мать Анны – это все я. Заходите.

Славочка вошел в знакомый дом и сел за тот же стол в сенях, где их с Дарьей Сергеевной давно встречала Зинаида. Он коротко, не вдаваясь в детали, рассказал о своем первом визите к Анне.

– А что же вы от меня хотите? – спросила ее дочь.

– Я надеялся увидеть Анну. Она сказала мне, что если будет тяжело, то я могу снова к ней вернуться.

– Вам тяжело?

– Я никого не люблю. Ни женщин, ни мужчин. А они не любят меня.

– Вообще никого?

– Только маму, сестру, друга своего Костяна и его кота. И… девчонку одну. Давно, в детстве.

– Разве этого мало? Вы хотите семью, детей?

– Да, в общем-то, нет. Надо мною все… смеются, что я бесполый.

Дверь распахнулась, из дома в сени вышла сгорбленная пожилая женщина. Они схлестнулись глазами, и Славочка сразу ее узнал – Зинаида. Она тоже кивнула без удивления, будто виделись только вчера.

– Иди, Светка, это не твой клиент, – властно сказала она. – Я сама с ним побеседую. Принеси чай.

Светка вспыхнула и нервно дернулась, выдавая давнюю вражду с помощницей матери.

– Вернулся? – спросила Зинаида, когда за Светкой закрылась дверь.

– Вернулся.

– Она тебе не поможет, – подтвердила Зинаида слова старухи из автобуса. – Не передалось ей ничего. Вон кто кладезь, – кивнула она сквозь окно в сторону сада, где гуляла пятилетняя Анна. – Только я ее не дам на растерзание. Анюта себя спалила во славу людям, а этой я не позволю. Костьми лягу. Зря ты приехал.

– То есть ничего нельзя сделать? – Славочка совсем растерялся.

– А что ты хочешь? Вернуть боль в суставах? Возжелать женское тело? Хочешь иметь детей? Мотаться на молочную кухню? Ругаться с женой? Не спать ночами над больным ребенком, которому передастся твое заболевание? – Зинаида повышала голос на каждом вопросе. – Побойся бога! Анна и так расчистила твой путь к славе. Читаю я про тебя, гляжу телевизор! Чего тебе еще надо?

Славочка молчал. Со двора вернулась Анна-младшая, сняла пальто и села на табуретку, прижавшись к Зинаиде.

– Ему нужна помощь? – обратилась девочка к ней.

– Нет, ему и так хорошо, – отрезала Зинаида. – Намного лучше, чем нам всем.

Из дома вышла пухлая Светка с чайником и тарелкой бутербродов.

– Где ночевать будете? – спросила она, доставая из серванта сколотые чашки для гостей.

– Хотел сегодня уехать.

– Не на чем ехать, оставайтесь. Пять тысяч ночь.

– Как в пятизвездочном отеле, – ухмыльнулся Славочка.

– Тогда ночуй на дороге, – предложила Светка.

– Прекрати! – рявкнула на нее Зинаида. – Заплатишь две тысячи, хватит с нее, – обратилась она к Славочке.

– Тогда, мам Зин, идите ночевать к себе. У меня тут не постоялый двор, лишней койки нет.

– Я-то уйду, да только попробуй без меня развяжи язык.

– Ладно, ладно. Поспит да утром уедет, – пробурчала Светка.

За окном степь впитывала последнюю дольку красного солнца, Славочка почувствовал адскую усталость после бесконечного дня в дороге, Светка пошла стелить постель в небольшую келью, задернутую плотной занавеской. Славочке безумно захотелось принять душ, он зашел за Светкой в келью и спросил, где ванная комната. Она хмыкнула.

– Воды в доме нет, из колонки натаскай, погрей и мойся в корыте, если такой грязный. Или баньку тебе затопить за отдельный прайс? Я составлю тебе компанию. – Глаза насмешливой Светки стали маслеными.

– Не надо. В Москве помоюсь, – ответил Славочка.

– А что, ты же лечиться приехал, как я поняла, вот я тебе лекарство в баньке и пропишу. – Она засмеялась, но вдруг осеклась. – А если серьезно, пять тысяч – и я к тебе дочку пришлю. Она умеет лечить, как мама моя. И всех ее клиентов помнит.

– В смысле – помнит?

– Да в прямом. Я родила ее в тот день, когда матушка умерла. Мне не говорили, пока я в роддоме лежала. Не поверишь, внешне Анюта на мужа моего похожа, а вот душа у нее бабушкина. И сила такая, что оторопь берет. Ведьмака она. Только Зинаида не позволяет ей на людей тратиться. А я считаю, если сила есть, то нужно ее использовать. Скольким могла бы уже помочь. Да и пуховик ей нужен зимний. В моем пальтишке детском гуляет, видел?

Славочка удивился. Если у Светки было такое же детское пальто, как у него, значит, они ровесники. Он представил ее в концертном зале, выходящей на сцену. Мысленно надел на нее бархатное платье ЛидьВасильны, ее замшевые туфли… Заставил выйти на поклон… И замотал головой. Она столь же не вписывалась в его привычную среду, как он сам – в мир пригородного ставропольского автобуса.

– Что уставился? Нравлюсь? – Светкины глаза смеялись.

Славочка отпрянул.

– Нет, просто задумался. – Он достал из кармана пиджака бумажник и вытянул пятитысячную купюру.

– Только не думай, что я такая плохая мать, ребенком своим торгую. Ты согласился – значит, соучастник. И маме Зине – ни слова. Проклянет.

Славочка лег, толком не умывшись и даже не почистив зубы. В окно кельи смотрел растущий и беременный месяц, оставляя на одеяле полоску света. Голова тяжелела, перед глазами снова поплыл ковер из детства. В середине его разверзлась дыра, через нее атласной дорожкой плеснул лунный свет. По дорожке шла маленькая Анна с зелеными глазами и что-то шептала. Славочка вздрогнул и вскочил на кровати. Девочка сидела на краю постели и смотрела на него не по-детски. Ее радужки будто были раскрашены неоновым мятным фломастером.

– Ты был таким красивым, когда приезжал в первый раз, – сказала она. – У тебя было все впереди, – сказала она.

– А сейчас? – оторопел Славочка.

– А сейчас ты в зените.

– В смысле я больше ничего не добьюсь?

– Ты уже не перепрыгнешь себя.

– Ты решишь мою проблему?

– У тебя нет проблемы. Тебя выбрали, ты выполнил свою миссию. Осталось дожить до старости и умереть.

– А что же твоя бабушка, что она отрезала от меня? – Славочка силился хоть что-то понять.

– Мирские заботы, лишние чувства, боль. Ты не был обременен болью, тебе неведомо, что значит делать свое дело, преодолевая пытки, – по-взрослому вздыхая, сказала маленькая Анна.

– Я бы не смог играть такими пальцами, они не гнулись, – попытался оправдаться Славочка.

– Они просто хранили память о том страшном дне.

– Каком?

– Спроси у отца. – Анна встала и шагнула за занавеску, продолжая говорить, словно в пустоту. – Он гораздо ближе к тебе, чем твоя мать.

Славочка сидел в недоумении. Ему казалось все каким-то нелепым, будто он попал в плохую постановку провинциального театра и вынужден зачем-то играть отведенную ему роль. Первый автобус уходил в шесть утра. Славочка пришел на остановку за полчаса, даже не позавтракав. Он мечтал быстрее уехать из этого бредового мира в свой – знакомый, логичный, со всеми удобствами цивилизации. На этот раз по маршруту шел упомянутый ранее «батон», в салоне сидело много подростков – видимо, ехали из своих маленьких поселений на учебу. Но Славочке было все равно. Это был путь домой.

Глава 29

Костик бежал по перрону, ловко лавируя между пассажирами прибывшего из Самары поезда. Он, как чертик, выныривал из-под носа приезжих и заученной скороговоркой спрашивал: «Носильщик нужен? Дешевле официалов в два раза, надежнее в четыре!» Люди вздрагивали и, как правило, отказывали, но рублей двести за три-четыре утренних поезда он обычно зарабатывал. Скрыться от носильщиков РЖД удавалось не всегда. Пару раз его предупреждали, один раз наваляли вдвоем так, что в музыкалку он опоздал и на уроках сидел, прикрывая распухшую щеку мокрым платком. На вокзале ночевал сутки через двое – такой график установил себе сам, чтобы не надоедать Антону с Катюшей, у которых ютился оставшееся время в коридоре съемной однокомнатной квартиры. Катя была беременна, и Антон недвусмысленно намекал Костику, что пора валить. Он же и пристроил последнего педагогом в музыкальную школу. Первую зарплату у Костика сперли на «Китай-городе» в переполненном вагоне метро. Вторую он отдал Антону за хлеб и кров. На улице подморозило, он был в легкой куртке и тряпичных кедах. На перрон, фыркая, подкатил состав из Бишкека. Костик ринулся в толпу, хотя понимал, что публика здесь небогатая, вещи тащат на своем горбу. Продираясь сквозь приезжих от дальнего вагона к вокзалу, он увидел гитарообразную женщину в голубом пуховике, которая волочила за собой чемодан без колеса.

– Носильщик нужен? Дешевле официалов…

– Костик! – воскликнула женщина.

– ЛидьВасильна… – Костик был готов провалиться сквозь землю.

– Милый Костик! – Она остановилась, взяла его замерзшее лицо в ладони и расцеловала в обе щеки. – Как я рада, что ты нашелся!

Костик схватил чемодан, ЛидьВасильна взяла его под руку.

– Где ты живешь? – спросила она.

– Снимаю квартиру, – ответил он робко. – Работаю педагогом в музыкальной школе.

– Мне можешь не врать. От тебя пахнет бомжом.

– ЛидьВасильн…

– Значит, так, я живу одна, мой муж умер, родители – в Бишкеке. С сегодняшнего дня ты живешь у меня.

Костик остановился и грязным кулаком размазал нахлынувшие слезы по щеке.

– Как хорошо, что вы не купили тот коричневый пуховик, – сказал он, пытаясь не разрыдаться. – Этот вам значительно лучше!

Она обняла его, как ребенка, и прижала к пышной груди. Мимо прошли двое вокзальных носильщиков в оранжевых жилетах и, обернувшись на Костика, смачно сплюнули.

– Я за котом. – Костик не поздоровался.

Машка, открыв дверь, отступила. Варфоломей, сломя голову, рванулся к хозяину со своим фирменным «маво-о-о!». Они не виделись три месяца. Костик схватил кота на руки и прогнулся назад под его весом. Машка вцепилась в Варфоломея и потянула на себя.

– Совсем идиот! Он с тобой по вокзалам будет шляться? Не отдам!

Костик крякнул и начал запихивать кота себе за пазуху, но не рассчитал. Кот набрал в весе, как пубертатный поросенок, и за дубленкой уместилась только его треть со стороны хвоста. Машка ухватила за передние лапы и рванула на себя. Варфоломей утробно завыл.

– Ты чем кормить его будешь, дебил? Ты себе на жратву заработать не можешь! – завопила Машка.

– Разберусь без тебя! – рявкнул Костик.

– Ты даже переноску не принес, козел! Как собрался его везти?

– Как всегда возил, так и сейчас повезу!

Варфоломей взвизгнул и, выворачиваясь, дугой прыгнул внутрь коридора, оттолкнувшись задними ногами от груди Костика и полоснув Машку передней растопыренной лапой по лицу. Машка завизжала, закрыла лицо руками и метнулась к огромному зеркалу в прихожей. На носу зияла рваная царапина, проступавшая все новыми капельками крови.

– Кретин, я же только курс биоревитализации сделала, пилинг фруктовый…

– А на хрена? Все равно ты – стерва, и никакой пилинг это не исправит. – Костик, не снимая ботинок, прорвался в комнату и залег на ковре рядом с диваном, выковыривая оттуда ошалевшего Варфоломея.

– Кс-кс-кс, иди, мой родной, к папе. У папы теперь есть теплая квартира, своя кровать, как в общежитии, папу теперь никто не выгонит, – приговаривал он, таща за лапу кота, сила сопротивления которого усиливалась длинношерстным Машкиным ковром.

Машка рыдала на пуфике в коридоре. Кровь размазалась по лицу вместе с тушью и слезами, испачкала ворот дольчегабанновской футболки. Костик с котом вышел мимо нее в раскрытую дверь и нажал кнопку лифта. Потом вернулся, сел на корточки рядом, не выпуская кота.

– Машуль, ну не реви. Купишь себе породистого, красивого. А этот бродяга, как и я. Ведь ты меня никогда не любила.

– Ты всю жизнь мне испортил! – Машка колотилась в истерике.

– Нет, Машуль, твою жизнь я лишь немного украсил. Вспомнишь на старости лет, будешь улыбаться. Ладно, лифт пришел.

Костик чмокнул рыдающую Машку в макушку и быстро нырнул в лифт, опасаясь, как бы не началась погоня. Машка осталась сидеть в коридоре своей квартиры с открытой настежь дверью и долго еще смотрела в одну точку на стене, чувствуя себя попользованной между делом и брошенной, как окурок мимо урны. Единственное любимое существо на земле было оторвано от ее сердца. Рядом без слез плакала желтоглазая Тося, одна из всего остального множества существ, которому ни Машкиной, ни чьей еще любви в этом мире так и не досталось.

Глава 30

Славочка вернулся в Москву и запойно начал готовить сольную программу. Поездка в Полтавскую оставила в его душе незаживающую царапину, как у Машки на носу от когтей Варфоломея. Он несколько раз пытался завести разговор с Дарьей Сергеевной об отце, но она только отмахивалась:

– Ты ведь сам с ним жил все детство, не помнишь, что ли, какой он?

– Не помню, мам, в том-то и дело, – отвечал Славочка. – А зачем ты за него замуж вышла?

– Что вы все пристали ко мне, зачем-зачем! Жрать хотела, вот и вышла… Иди и возьми творожники со сметаной, пока не остыли…

Отец Славочки, единственный из всей семьи, остался жить в Н-ске. Катюша, после свадьбы с Антоном, ездила к нему каждые полгода и часто звонила. Дарья Сергеевна узнавала новости о муже только от нее. И каждый раз, не дослушав, обрывала: «Жив, и слава богу!» Славочка и вовсе забыл о его существовании.

– Если я приеду к папе, как ты думаешь, он меня не прогонит? – спрашивал он Катюшу, держа в памяти слова маленькой Анны.

– Что ты, Слав, знаешь, как он гордится тобой. Он будет счастлив, езжай! Я бы с тобой заодно, но мне через месяц уже… сам знаешь… – отвечала Катюша, с гордостью поглаживая большой живот.

Перед Новым годом Славочка все-таки решился. Зачем-то первый раз в жизни соврал Дарье Сергеевне, что едет репетировать с мюнхенским оркестром. Купил дорогой портсигар и луивиттоновский органайзер – записную книжицу, хотя умом понимал, что отцу это абсолютно не нужно.

– Ну не везти же ему водку, – советовался он с Катюшей.

– Да, Слав, что бы ты ему ни подарил, он будет на седьмом небе, – успокаивала сестра.

Поезд приходил в пять утра. Славочка впервые вернулся в Н-ск после поступления в Гнесинку. Вокзал был перекроен на новый лад – в стиле хайтек. Он вышел на перрон и втянул горелый мазутный воздух. Заявиться к человеку в такую рань было бы беспардонно. Катюша предупредила отца, что Славочка приезжает сегодня-завтра, но точной даты она и сама не знала – брат купил билет в последний момент. Народу было мало, с поезда сошли человек семнадцать. Вместе с ними Славочка направился к мраморному гроту подземного перехода, раздумывая, где бы переждать пару-тройку часов.

– Сынок… – вдруг раздалось издалека.

Кто-то в толпе обернулся, но Славочка был погружен в свои мысли.

– Славик, сынок…

Славочка вздрогнул, развернулся и увидел долговязую фигуру в сером старомодном плаще, с букетом красных гвоздик в руках. На цветы ложились редкие снежинки.

– Пап?

– Как я рад, что пришел к первому поезду! Так боялся тебя пропустить! – Отец бросился к Славочке, но вдруг неловко остановился.

– Взял цветы, других не было спозаранку. Ругаю себя, что не купил с вечера. Думал, а вдруг завянут. Сейчас, знаешь, везде обманывают…

– Пап! – Славочка взял из его трясущихся рук цветы. – Как я рад тебя видеть! Не ожидал, что ты будешь меня встречать.

Он еле уговорил отца поехать на такси, тот стеснялся и оправдывался: «Дорого. Сейчас дождемся автобуса, вжик – сорок минут и дома!» По дороге неловко молчали. Славочка сидел на переднем сиденье и с удивлением разглядывал родной ему город, который казался потрепанным и явно был ему мал, как старая курточка из детства. На лестничной площадке пахло мусором. Отец долго не мог попасть ключом в замочную скважину. «Неужели с бодуна?» – мелькнуло у Славочки в голове, но зажав собственные дрожащие руки в кулаки, понял: отец, как и он сам, страшно волнуется. В крохотной прихожей хрущевки нелепо потолкались. Славочка поймал себя на мысли, что долгое время они жили в этой квартире вчетвером с мамой и Катюшей. И ему не было тесно. Прошли на кухню.

– Пельмени, Слав? – Отец суетно гремел кастрюлями.

– Пап, можно я посплю, в поезде все ночь промучился. Тебе на работу?

– Нет, взял отгул.

– Давай тогда вздремнем пару часов.

Отец постелил на кровати, где когда-то сын спал вместе с Дарьей Сергеевной. Славочка вдохнул запах чистых и давно лежалых в шкафу простыней и моментально заснул. Отец сел рядом на стул и долго рассматривал его лицо, пытаясь найти черты, схожие с его собственным отражением в зеркале. Он растерялся и не понимал, что должен испытывать при виде спящего взрослого мужчины, который являлся его продолжением, плотью от плоти, кровью от крови, но до которого с самого рождения ему, Юрию Васильевичу Клюеву, нельзя было дотянуться. Самим фактом своего существования Юрий Васильевич, как ему казалось, осквернял лик своего сына. Когда он родился и погрузневшая Дарья вынесла замотанный кулек из роддома, Юрий неуверенно произнес: «Валерий?» Он очень хотел назвать ребенка в честь летчика Чкалова. «Только через мой труп! – ответила жена. – Ярослав. Славочка. Точка». Имя «Славочка» казалось Юрию слишком женским, слюнявым, обтекаемым, но выбирать не приходилось. Когда он сказал об этом своему другу, шоферу Женьке, тот только крякнул: «Я б свою жену задушил за такое имя. Кем он у тебя будет? В балете прыгать? На скрипочке играть?» Жизнь выбрала второй вариант. Этот инструмент, как и сам Славочка, казался отцу каким-то бесхребетным, ненадежным. Хотя Юрий с детства, не обучаясь музыке, играл на аккордеоне, и весь поселок знал его как бравого певуна, крепкого драчуна и любимца девок. Юрий долго вспоминал белокурую Зоиньку, ласковую продавщицу в продмаге, которая прижималась к его плечу теплой пуховой грудью и шептала:

– Будешь меня любить?

– Уже люблю, – отвечал он.

А потом увидел Дарью. Она жила в ближайшем городке, в десяти километрах от села, и частенько приезжала на танцы в кабине грузовика своего отца, завозившего мыло Зоиньке в продмаг. Что в ней было такого, кроме крутых бедер и тонкой талии? Ведь и у Зоиньки была талия и попа как спелая груша… Но Зоинька готова была отдавать себя без остатка, а Дарья желала только брать. Властно, напористо, унижая, растаптывая, смешивая с жижей под резиновым сапогом в ноябрьскую распутицу. Юрия это заводило и будоражило, как и всех поселковых друзей. «Вот Дашка – это да-а-а! – прищелкивая языком, говорили они между собой. – Королевна. Не обуздать, не оседлать!» Юрий поставил цель – утереть нос друзьям и добиться-таки Дашкиного расположения. Он ездил на машине в город – устроился тогда шофером на грузовике «ГАЗ-51», караулил ее у дома, подружился с мамой – высохшей и измученной женщиной с оранжевыми волосами, играл в шашки с отцом – богатырски сложенным, добрым мужиком, заигрывал с братьями, но Дашка была непреклонна. Лишь однажды, когда на поселковых танцах сломался патефон и Юрия попросили сыграть на аккордеоне, она заметно потеплела. На него в тот вечер влюбленно смотрели все местные девчонки. Зоинька, как преданная овечка, сидела рядом и пугливыми глазами заглядывала ему в лицо: «Ведь я твоя, правда?» Дарья подошла королевской походкой и с вызовом спросила:

– Фокстрот?

– Напой-ка, – не растерялся Юрий.

Она звонким голосом напела рваный регтайм с трофейной пластинки, привезенной отцом. Юрий подхватил, его утолщенные в суставах пальцы неосознанно побежали по клавишам, красные меха раздувались перепончатым веером и сходили в замысловатый узор, нарисованный золотой краской на ребрах, словно на срезе страниц огромной книги. Дашка приподняла летящую юбку и крепкими и гладкими ногами начала отбивать ритм, к ней подбежал Вовка из соседнего поселка, и они, соединившись руками, ловко станцевали импровизированный Юрием фокстрот под вой и аплодисменты собравшейся в круг молодежи.

Под конец разгоряченная и влажная Дашка подошла вплотную к Юрию и, игнорируя Зоиньку, сказала грудным и запыхавшимся голосом:

– Ну угодил, Юрочка, можешь теперь угостить меня мороженым!

Это была победа. Хотя до скромной свадьбы прошло еще полтора года, друзья на улице неизменно хлопали его по плечу и с завистью говорили: «Герой, Юрка!» За первый поцелуй он получил пощечину. Приобнять Дарью тоже было непросто. Она вырывалась, обижалась, не разговаривала с ним, и он совсем был сбит с толку. Однажды, когда ему удалось прижать ее к задней стене старого городского кинотеатра и добраться до груди, на ощупь схожей с зелено-красными резиновыми мячами из детсада, она брезгливо отпрыгнула:

– Такими руками не трогай меня!

– Какими? – оторопел он.

– Узловатыми, некрасивыми.

– Да где ж я другие возьму?

– Вот вообще тогда не трогай!

Она снова влепила затрещину, и он проснулся. На часах было двенадцать дня, ноги затекли на маленьком диване, он замерз, пока спал, не прикрытый ни одеялом, ни пледом. Славочка гремел посудой на кухне.

– Пап, я котлеты с картошкой разогрел. Сам делал?

– Сам. – Отец зашел в кухню и снова засмущался.

Они сели, Юрий разлил столичной водки в бывалые стопки, Славочка достал подарки. Отец долго рассматривал портсигар и блокнот, гладил их подушечками узловатых пальцев, как слепой, а потом завернул в вафельное кухонное полотенце и отнес в сервант.

– Красиво, аж трогать жутко, – сказал он с придыханием.

– Пап, да просто пользуйся. Чего их беречь?

– Буду любоваться, тебя вспоминать.

– Зачем меня вспоминать, я – вот он! Захотел да и приехал в гости. – Славочка почувствовал, как неловко выглядит его бравада.

– Давай за встречу. – Отец поднял стопку, они чокнулись и выпили.

Стало легче, кровь потекла свободнее, стыд растворился сам собой.

– Я что-то подписать должен, Слав? – спросил отец, разделяя вилкой котлету на мелкие кусочки.

– Ты о чем? – Славочка делал то же самое.

– Ну ты ведь не просто так повидать меня приехал? Наверное, какую-то бумагу я как родитель должен подписать. Может, квартиру хочешь забрать или за границу уехать жить.

– Пап, ну ты кино насмотрелся. – Славочка отложил вилку. – Я просто так приехал. Веришь? Мы же с тобой ни разу в жизни не говорили по душам.

У отца навернулись слезы, он выпил еще стопку.

– Ну да, мать коршуном над тобой всегда кружила, я даже и подойти к тебе не мог.

– Ты любил ее когда-нибудь?

– Да она не давала себя любить. А потом уж и остыл совсем. – Отец достал пачку «Примы», но Славочка накрыл своей рукой его ладонь.

– Подожди, принесу нормальные.

Сходил в коридор, достал из кармана пальто коричневую коробку «Макинтоша». Оба закурили зеркальным жестом и схожим движением кисти.

– Красивые у тебя руки, Слава, а мои коряги мать никогда не любила. Брезговала, когда я к ней прикасался, – признался Юрий.

Славочка всегда помнил утолщенные первые фаланги отцовских пальцев со странными, будто мятыми ногтями, которые с годами еще больше огрубели и пожелтели от сигарет.

– А что с ними? Родился таким? – спросил он.

– Родился. Но, знаешь, это ведь непростая история.

– Расскажи… Только не пей больше.

Отец отодвинул бутылку, занервничал.

Перед глазами всплыла послевоенная детская картинка: он, тринадцатилетний, лежит на сундуке в горячке, рядом сидит бабушка Софья, гладит его по голове. За окном в огороде возится дед Федор, обрубками рук ниже локтя пытаясь удержать лопату, и смачно матерится. Дедова неуклюжесть и злоба выматывала семью. Особенно когда он пытался налить из огромной бутыли самогон, но не удерживал. И проливал часть мимо стакана. Бабушка бежала в кухню на отборный мат и кричала: «Надоел, старый черт, не мог меня позвать!» Дед сердито отвечал: «Дождешься вас, как же!» И, зажав стакан под мышкой, ловко опрокидывал самогон в рот. Этот жест у него получался лучше всего. А потом, хмельной, подобревший, ложился на топчан и чистым голосом затягивал долгую и нудную песню. Историю деда знал весь поселок. Его семью раскулачили в двадцатые годы двадцатого века. Отряд красноармейцев нагрянул в поселение неожиданно, деревенские мужики вышли на улицу с вилами и лопатами, но сопротивление было молниеносно подавлено, всех расстреляли, «как курей». Стояла лютая зима, деду было лет сорок, он с парой товарищей умудрился бежать. Солдаты бросились за ними. Двоих расстреляли еще в погоне, а дед успел скрыться в лесу и провел там четверо суток, прячась в снегу. Вернулся домой исхудавший, с отморожеными пальцами рук. Выл и не узнавал никого, кроме жены. К этому времени весь дом был перевернут вверх дном, красноармейцы увели из сарая козу, унесли в холщовых мешках полтора десятка кур. Жена закрыла деда в подвале и позвала знахарку из крайнего деревенского дома.

– Началась гангрена. Рубить надо кисть, сгниет Федя за две недели, – сообщила она, осмотрев руки воющего соседа.

Трясясь всем телом, жена принесла топор. Деда связали, влили ему в рот полбутыли самогона. Когда он отрубился от страха и алкоголя, знахарка положила изуродованную руку на бревно и крикнула Софье «Простыни неси, чего обмерла!» Эти два удара бабушке Софье снились до самой смерти. Кости хрустнули, как тонкие ветки, кровища залила весь подвал. Обрубки рук ее мужа пришлось собирать по частям, а осколки мелких костей долго еще встречались в бревенчатых стенах подвала. Все, что раньше было частью деда, знахарка завязала в узелок и закопала во дворе, не по-русски пришептывая. Какими-то травами-муравами, молитвами и заговорами она умудрилась остановить деду кровь, а затем по дороге в Сибирь – деревню вскоре целиком отправили в ссылку – бинтовала деду огрызки рук. Он выл от боли несколько месяцев, но гангрену удалось остановить.

– Ну, помоги ему как-нибудь, – молила жена знахарку. – Избавь от боли.

– Могу только на десять поколений вперед раздать, – вздыхала знахарка.

– Раздай, ради бога, – стонал дед, ничего не соображая.

И она долго готовила какое-то зелье, смешивала из карманов травы, странные сушеные кусочки, сцеживала в него дедову сукровицу, заливала кипятком, приговаривала.

– А потом позвала дедова сына, отца моего десятилетнего, – хлопнул ладонью по столу Юрий Васильевич. – Надрезала его палец ножом и это варево на тряпочке прямо в открытую рану и приложила.

Славочка сидел оцепеневший, затаив дыхание. Надломленная котлета с картошкой давно остыла, в пачке «Макинтоша» осталась одна сигарета.

– И что дальше? – спросил он, содрогаясь от мурашек на спине.

– А дальше странная вещь произошла. У отца моего через месяц-другой начали ломить суставы на руках. А когда он женился на матушке моей, так оба сына – я и мой брат Севка – родились со странными ручками: все пальчики были в узлах, как ветки корявые.

– Ничего себе. А они у тебя болят? – спросил Славочка.

– Ну, бывает, когда понервничаю. Вот в молодости, когда понял, что Дашка меня не любит. Когда болоночка наша умерла. Когда Катюша вышла замуж, в Москву уехала, я сильно переживал – болели адски. Хороший хоть муж-то у нее? Не обижает?

– Антон? Да он друг мой, души в ней не чает, будь спокоен.

– Ну слава богу! – Отец снова разлил водку по стопкам. – Давай-ка доедай все с тарелки.

– Пап, а я-то думал, что они у меня из-за девчонки той болели. Ну нравилась мне в детстве.

– Да пойми еще, из-за чего. Может, и басня все это. Может, заболевание какое наследственное.

Они снова чокнулись.

– Может, эта Анна ясновидящая, к которой меня мама возила, не от женщин тогда меня отрезала, а от этого родового наговора?

– Да кто знает, Слав! Меня вот никто никуда не возил, всю жизнь с такими руками – и ничего. Правда, я и не скрипач…

Они давно уже перешли на «Приму», сидели в густом сигаретном дыму, сварили пельмени, доели старое смородиновое варенье и прошлогодние карамельки. Две пустые бутылки водки стояли под столом. Отец, осатаневший от одиночества, говорил, не умолкая. Славочка слушал и удивлялся: у них с отцом была одинаковая ухмылка, одинаковые жесты, похожий тембр голоса.

– Спой, пап… – И отец запел таким же тихим баритоном, идеально попадая в ноты, делая паузы там, где Славочка и сам бы остановился. Он разошелся, остроумно шутил, делал меткие замечания по поводу правительства, но при этом был очень деликатным, не задавая сыну едких и провокационных вопросов. Славочка думал, когда же он спросит про Фила, но отец не хотел ничего знать, и сын чувствовал громадную благодарность и облегчение.

– Пап, а давай я тебя в Москву перевезу. Куплю квартиру, будем хотя бы в одном городе…

– Не-е-е, сына, я буду там как рыба на суше. Здесь у меня и работа, и клиенты свои. Да и вообще, я счастлив. Даже не представляешь, как я счастлив! Не у каждого есть такие дети. Вы же мои дети, Слав! Мои родные. А не только ее…

Славочка ложился спать, одержимый мыслью, что будет ездить к отцу каждый месяц. А наутро они тепло простились у поезда, не чувствуя ни стыда, ни неловкости. Славочка махал из полупустого вагона, по-детски прижавшись щекой к окну ВИП-купе, а отец стоял, растирая корявыми пальцами влажные щеки.

– Я приеду! – беззвучно кричал Славочка за толстым двойным стеклом.

И больше не приехал никогда…

Глава 31

Разгневанный Игорь Григорьевич Прудов хлопнул по Асиному столу пачкой распечатанных листов А4.

– Ну вот интервалы между словами какие? Поля какие?

– Какие? – растерянно переспросила Ася.

– Разные, понимаешь, раз-ны-е! – Он покраснел от бешенства.

– Текст хороший? Данные верные? Материал логически выстроенный? Шрифт единый? Работа сделана быстро? Тогда какая разница, разные интервалы или одинаковые? Шеф прочитает это один раз и выбросит к чертям собачьим. – Ася даже не пыталась сдерживать негодование.

– Ты мне все портишь! – Игорь Григорьевич нервно наливал в прозрачный стаканчик воду из кулера и пытался найти в карманах валидол.

– Отдайте Милене, она исправит.

– Милена и так занята, головы не поднимает, а ты диверсию творишь.

Милена, бесконечно пасущаяся в Тиндере[22], утверждающе хихикнула.

Ася уронила голову на руки и тихо сказала:

– Ладно, выровняю ваши долбаные поля.

Слезы капали на буквы, заливаясь в пространство между клавишами. Текст на экране плыл, Ася пыталась мышью найти нужную иконку.

– Ну че ты так убиваешься? Ну, ей-богу, поправь интервалы и забудь. – Юлька, пригласившая Асю на эту работу, уже начинала жалеть об этом.

У Аси всегда текли слезы. Когда она приезжала утром, неизменно опаздывая, потому что обязательно задевала бампером своей машины какой-нибудь столб или вляпывалась в ДТП. Когда получала задание в течение дня, потому что это был ненужный доклад шефа для ненужного совещания. Когда уезжала домой, потому что не хотела возвращаться в квартиру, где каждая безделушка напоминала ей о четырнадцатилетней замужней жизни с Нехорошевым, которого, как выяснилось, она давно раздражала. Расставание было коротким, как удар меча по горлу. Он посадил ее напротив себя и в долгом и продуманном монологе объяснил, почему с ней невозможно жить. Ей нечего было сказать в ответ. Она не подготовилась. Он собирал вещи неспешно, несколько недель. Подыскивал себе съемную квартиру, дома не ел, демонстративно ходил в кафе.

– Лучшее, что ты готовила за все эти годы, – это окорочка из «Любимого», – сказал он ей в увертюре своего монолога.

«Любимый» – дурацкое название магазина, где Ася покупала готовую курицу на гриле. Она стояла перед зеркалом: потяжелевшая, с просевшей спиной – от того судьбоносного ушиба в крестце начались какие-то необратимые процессы, врачи разводили руками и не сулили ничего хорошего; с прорезями мелких морщинок на подбородке и губах. Она перестала быть «той классной белобрысой девчонкой», на которую оборачивались вслед мужчины, «той умненькой ведущей», которую узнавали на улице, «Аськой, женой Нехорошева», о которой любили посплетничать в Останкино. В одночасье от нее не осталось ничего. «Ну мамаша Ники – чокнутой такой» – это сейчас была она. Справедливо осмеяна и растоптана: погасшие зрачки, заплывающая талия, начинающие обвисать бульдожьи брыльки внизу щек. От изумительного овала лица и балеринной шеи остался лишь шарж. Такую нельзя любить, нельзя вдохновляться, нельзя восхищаться, нельзя желать. Все верно, она получила по заслугам. Тринадцатилетняя Ника по любому поводу пинала ее, как старого беспомощного льва.

– Понятно, почему от тебя папа ушел! – била она финкой под дых, когда не хотела мыть посуду или убирать за собой комнату.

Ася соединяла две крайние точки: она настолько всем надоела, что никто не хочет мыть чертову посуду в ее ужасном доме и стирать пыль с ее проклятых шкафов. Поэтому Нехорошев ушел. Поэтому он ее не выдержал. Ее, сорокатрехлетнюю тетку. За пару лет до их совместного финала она захотела выйти на работу.

– Куда? Зачем? – спрашивал Нехорошев. – С твоей спиной? С твоими вечными болями? Ты не справишься, не выдержишь.

Она звонила по старой памяти холеному директору канала Вячеславу Палычу, пыталась задорным голосом по телефону показать свою молодость и готовность встать в строй. Директор ушел от ответа, попросил позвонить через год-другой, когда они запустят проект «специально под нее». Она встречалась с бывшими друзьями, гулявшими на ее свадьбе, но большинство из них сами перебивались с хлеба на воду. «Телевизионная журналистика умерла, Ась, не ищи себя в этом омуте, – сказал ей Лось, уехавший из Москвы на малую родину и возглавивший в местной администрации комитет по культуре. – А че тебя Нехорошев не устроит?» Этот вопрос задавали все. Ася оправдывалась: «Сильно поменялась структура на канале, он сам занимается какими-то ублюдскими желтыми ток-шоу, а я этого страшно не люблю, ты же знаешь…» Она и правда не любила копаться в грязном белье, но Нехорошев не звал ее к себе по другой причине. Он начал стесняться. Как и своей первой жены Ларисы. «Зачем я ушла с работы… – мучала себя Ася ночами. – Во имя чего? Что я дала Нике? Что вложила в нее?» Этот вопрос разрывал на части. Никуся не впитала в себя ни одну мысль, ни одну привычку, ни одну черточку матери. Музыку она бросила, отучившись три с половиной года, когда ее педагог Константин Петрович внезапно уволился из школы, и на смену пришла Арина Федоровна – полная виолончелистка с короткой стрижкой и круглыми румяными щеками. Никуся даже не стала разбираться: хорошая она или плохая, добрая или злая, она просто прекратила брать инструмент в руки. И очередная Асина битва с дочерью была проиграна.

В пресс-службу оборонного концерна Асю пригласила ее давняя приятельница Юлька.

– С девяти до шести, Ась, для тебя тюрьма, я понимаю, но зато выходные как у людей. Прикинь, Новый год – и ты вместе со всей страной отдыхаешь, а не сайгачишь по съемкам и не сидишь в эфире.

– А делать что?

– Пресс-релизы писать. Речи всякие поздравительные. Ну для тебя это семечки!

Ася поначалу взялась с вдохновением. Концерн производил боеприпасы, она закопалась в изучении РСЗО и гранатометных выстрелов. Но это не пригодилось. Ежедневно у руководителей предприятий были дни рождения и памятные даты. Ася писала поздравления от лица главы компании. Игорь Григорьевич – начальник подразделения – лично носил их на утверждение к шефу. Прудов был статным и щеголеватым стариком, работал еще в аппаратах генеральных секретарей, слово «регламент» было его религией. Компьютер освоил с трудом, ничего не отправлял и не принимал по почте, в кабинеты ходил лично. Всякий раз Игорь Григорьевич возвращал Асе ее тексты, испещренные простым, остро заточенным карандашом. Все слова, как правило, были заменены синонимами. В конце обращения в разных интерпретациях значилась фраза: «За ваш нелегкий труд на благо Отечества». Ася сначала спорила, потом смирилась, а вскоре взяла старую подшивку поздравлений и копировала панегирики Прудова слово в слово.

– Ты что, обалдела? – отпрянул он, когда она принесла ему первый плагиат.

– Не нравится? – удивилась она.

– Это же мое поздравление Василию Николаевичу за январь 2017 года!

Ася с силой выдохнула. Игорь Григорьевич был неуязвим. Единственное, за что она могла его простить – это любовь к Милане. Пылкая, безысходная, последняя. Старик, в прошлом красавец и крепкий семьянин, влюбился в свою двадцатипятилетнюю секретаршу, как идиот. Милана была дорого обесцвеченной блондинкой с белейшими зубами и впалыми бледными щеками. В ней, как в воплощении стиля «нюд», не было ни одной яркой краски. Бежевый маникюр на тончайших пальцах, изящный золотой браслет на запястье, белая рубашка, пепельные брюки, жемчужные шарики в маленьких ушках. Все это сводило яркого Игоря Григорьевича с ума. К тому же Милана сразу почувствовала, как до́роги ее начальнику равные пробелы и идеальные поля, и долго выводила промежутки в ворде с помощью значка табуляции. Прудов сиял. Милана была крайне немногословна. Говорила междометьями и смешками, мило опустив голову к левому плечу и обнажив безупречные зубы. Фантазия Игоря Григорьевича рисовала страстные сцены в разных уголках его кабинета. Однажды он даже сумел завалить ее на столе, но она муреной выскользнула у него из рук и только нежно хихикнула. У Прудова скакнуло давление, он побагровел и рухнул в кресло. Милана принесла ему лед из холодильника, нежно держала у висков, разрешив ему обнять своими старческими руками ее образцовые пальчики. В этой любви Игорь Григорьевич был и смешон, и трогателен. Но главное для Аси – он был живым, и она домысливала его юным и сильным, добавляя в образ героические черты, какими никто из додуманных персонажей в ее жизни не обладал.

Гордостью Прудова была корпоративная газета «Меткий стрелок», каждый номер которой он вешал в двух разворотах на стенде в вестибюле головного здания. Люди ходили мимо, не обращая внимания на атавизмы советского оборонпрома, но Игорь Григорьевич всякий раз останавливался и внимательно читал им же редактированные статьи. Писать в эту газету доверили и Асе. Ознакомившись с подборкой номеров, она, по традиции, закапала слезами пару полос. «Новости Мухосранска» – расхожее выражение в телевизионных кругах – по сравнению с уровнем «Меткого стрелка» были бы номинированы на ТЭФИ. Первая ее статья о судьбе главного взрывотехника концерна на фоне остальных материалов выглядела как Модильяни среди хохломы. Даже Прудов не осмелился оставить свой карандашный след на вышедших из принтера строчках.

– Ты кем была раньше, Кречетова? – спросил он изумленно.

– Человеком, – грустно ответила Ася.

– Эх, была б ты помоложе… – попытался приударить он.

– Да я вас и так на двадцать пять лет моложе!

– А Миланочка тебя еще на двадцать! – Игорь Григорьевич острил.

– Черт, нет предела совершенству.

Ася снова давилась слезами. Любая шутка, как колесико от детской пирамидки, насаживалась на шест ее отчаянья. Она, оказалось, несвежа даже для стариков и больше никогда не вырулит на большую дорогу. Нужно было как-то дожить до смерти. Как-то дотянуть, пристроив Никусю в хороший институт и выдав замуж за надежного парня. Но Никуся плевала на учебу и на высшее образование, значит, жизнь должна была тянуться бесконечно долго, безрадостно и бестолково.

Ася встала в многочасовую пробку на Ленинградском шоссе и откинулась на сиденье, отпустив руль. Открыла бутылку воды, достала две красные капсулы нурофена, выпила одним залпом. Крестец мытарил постоянной болью и будто выворачивал наизнанку привинченные к нему бедренные кости. В сумке всегда лежал шприц и ампулы сильного обезболивающего. «Вколю на следующей эстакаде», – решила Ася. Она тупо рассматривала свой маникюр, сильно сохнущую в мороз кожу (на месте детских цыпок каждую осень-зиму приходили шершавые пятна), крупную, «рахманиновскую», как говорили в музыкалке, ладонь. Как-то в последних классах, в пору ее похождений с Алкой, она купила в киоске «Союзпечать» тоненькую книжечку «Хиромантия». С подругой они изучали руки, пытались интерпретировать, предугадать будущее. Ничего не запомнилось, кроме того, что линия ее судьбы как-то предательски ломается на середине и дальше идет рваными штрихами. «Видимо, настала середина», – подумала она и проехала еще три метра. Ася гордилась, что во всех обстоятельствах, при множестве факторов, она всегда видела дальнюю цель и могла проложить к ней прямую линию. Ее не отвлекала муха на стекле, она смотрела сквозь нее на горизонт, и он был чист. Сейчас жизнь прибивала лицом к мухе и держала за шкирку: «Смотри, сука! Равняй поля, меряй пробелы, меняй Е на Ё и обратно!» Ей отрезали горизонт, будто она провинилась. Где, в чем, как исправиться?

Она стала листать пальцем номера телефонной записной книжки на приборной панели своего внедорожника, чтобы найти того, с кем можно поболтать, скоротав пробку. На букву «С» выскочил «Сайгонский». Ася долго вспоминала, кто это, и хотела было уже удалить контакт, но в памяти всплыла огромная туша в льняном мятом костюме и невообразимых размеров букет, подаренный на свадьбу. А еще на нем был… «Хаттрик» – терпкий немецкий одеколон, который потом по лицензии долго выпускал «Союзпарфюмерпром». «Как же его зовут? – подумала Ася и тут же забила фамилию «Сайгонский» в Яндексе.

– Иван Захарович, здравствуйте, это Анастасия Кречетова – в прошлом телеведущая и жена Андрея Нехорошева… – вслух прорепетировала она и нажала на зеленую трубку вызова.

Глава 32

ЛидьВасильна в фартуке, запыленном мукой, раскатывала тесто для пирога с мясом. На плите булькал борщ, под ногами вился Варфоломей, выпрашивая свиной фарш. В соседней комнате из двухнедельного запоя выходил Костик. Он лежал непризнанным Байроном и нечленораздельно мычал.

– Лидуся, мне плохо, – стонал он. – Принеси чаю с лимоном и парацетамол.

ЛидьВасильна беззлобно в отличие от всех остальных Костиковых женщин ворчала:

– Ща, все брошу.

Но все же сделала крепкую заварку и выжала в него половинчатый зонтик лимона.

Рядом с диваном, где никак не мог умереть Костик, она поставила икону Божьей матери и наказала ему молиться и просить о просветлении. Костик просил и даже истово крестился на ночь, но, видимо, не был услышан. И, как водится, просветлел старым проверенным способом: выпросил у ЛидьВасильны четыреста рублей на хлеб и кабачки и купил в «Пятерочке» пару бутылок самой дешевой водки. Кассирша в магазине, подняв глаза, спросила: «Паспорт с собой?» Костик приосанился: «Рыба моя, будь мне восемнадцать, нас не разделял бы сейчас прилавок! Мы бы тонули в общем океане желаний». «Проспись, алкаш», – равнодушно отрезала кассирша и, не глядя в его сторону, оторвала чек.

Первую бутылку он отрешенно выпил вечером, пока ЛидьВасильна аккомпанировала на концерте заезжему саксофонисту. Потом вторую. А следом достал свою заначку, на которую хотел купить ей подарок ко дню рождения, и потратил все до копейки, одарив собственного ненасытного Диониса.

ЛидьВасильна жалела Костика и не гнала на улицу. Она видела в нем заблудшую и заиндевевшую душу, которую очень хотела отогреть. Бывало, они садились вечером за инструменты, в одной из комнат стоял рояль – подарок мужа, и играли что-то пронзительное, упиваясь взаимной глубиной и растворяясь друг в друге так полно, как невозможно раствориться, будучи просто любовниками или супругами. Варфоломей, посвященный в их тайну, растягивался на ковре, прикрывал глаза и замирал в блаженстве. За эти моменты пианистка готова была стерпеть многое. И даже ругала Костика: «Зачем же ты пьешь дешевую дрянь. Бери уже что-то подороже, отравишься – останусь одна!»

Крепкий чай привел Костика в чувство. Он встал с дивана, сел за кухонный стол, взял руку ЛидьВасильны, перепачканную в муке, и прижался к ней губами.

– Чесслово, Лидусь, закодируюсь. Как раньше. Что там, в мире-то, творилось все это время?

– Кречет взял четверых учеников. А еще его назначили директором филармонии.

– Славку? Да ладно, он же творец, не чиновник. Зачем согласился?

– Не знаю, устал, наверное, по гастролям разъезжать. В зрелости, знаешь, нужно вовремя становиться начальником, а то будешь у какого-нибудь бездаря служить на побегушках. – ЛидьВасильна ловкой косичкой из теста запечатывала пирог.

– Видишь, Лидуся, а я даже на побегушках ни у кого задержаться не могу.

– Другой ты какой-то, Костя. Ценности у тебя другие, да и ответственности ни за кого не несешь. Не нажали в тебе эту клавишу, струну эту не настроили. Ведь, наверное, и дети у тебя есть по всей Москве, а ты даже и не знаешь.

– А у тебя, Лидусь, почему детей нет? – спросил Костик.

– Сначала на карьеру мужа работала, репетиции, концерты, гастроли. Потом, когда он с инсультом слег, за его жизнь боролась. А свою, похоже, упустила. – ЛидьВасильна натянула стеганую варежку и поставила пирог в духовку. – А давай из детдома ребенка возьмем?

– Ты с ума сошла, – вздрогнул Костик. – Чему я детей могу научить?

– А чему ты их в музыкалке учил?

– Ничему, как видишь. – Костик налил в глубокую икеевскую тарелку борщ и взял из холодильника сметану.

ЛидьВасильна осеклась. После того как на него накропали жалобу в Министерство образования и все педагоги на собрании проголосовали за его профнепригодность, Костик на месяц ушел в запой. Особенно жаль ему было расставаться с Никусей – странным человеческим существом, которое своим протестом к устоявшимся порядкам вызывало у него острую нежность. Если бы ему дали возможность выбрать себе ребенка, он, не задумываясь, остановился бы на Нике. Ее мама Костику тоже нравилась. Это была та же Никуся, только помудревшая, набившая шишек и пережившая с десяток перевоплощений. Костик видел в ней надлом, и это ее волнительно приближало. Как если бы на бирке недоступной фирменной вещи стояла долгожданная уценка. Она единственная, кто выступил против Костикового увольнения, но ее голос уже ничего не значил.

– Мне безумно жаль, – сказала она на последнем занятии. – Вы чувствовали Нику как никто. Она будет тосковать. И я тоже.

– Выходите за меня замуж, – ответил Костик.

– Я замужем.

– Я буду носить вас на руках.

– Мой муж носит, – она запнулась, – тоже носил меня на руках. Пока я не набрала пятнадцать килограммов.

– Я готов за ним шлейфом нести ваши пятнадцать килограммов. Не смотрите на то, что я маленький.

– Я подумаю. – Она улыбнулась.

– Какие мужчины вам нравятся?

– Самовлюбленные интеллектуалы. Эгоисты и нарциссы. Я всегда таких выбираю.

– Сделайте перерыв. Я дам вам больше.

– Наверное, уже в следующей жизни. Только не забудьте при встрече сыграть мне Шуберта или Вивальди, и я вспомню свои слова.

– Договорились.

Они тепло попрощались, Костик вбил в телефон номера Ники и ее мамы и этой же ночью, напившись, потерял свою кнопочную Нокию со всеми записями и контактами. Безвозвратно, бесповоротно отрезал, избавился от очередного закоулка своего странного и бредового мира.

ЛидьВасильна постоянно искала ему работу – в ресторанах, на презентациях. Костик нигде долго не задерживался. Спустя несколько месяцев, как Славочку назначили директором филармонии, она собралась было с духом постучаться ему в кабинет, но раздался телефонный звонок, и равнодушный женский голос спросил:

– Калинкин Константин Сергеевич – ваш муж?

– Нет. Да. В некотором роде. А что случилось?

– Он найден на остановке рядом с метро «Проспект Мира» в нетрезвом виде с потерей сознания и травмой головы. Отправлен в институт Склифосовского.

ЛидьВасильна кинулась вызывать такси, по ходу ругая себя за то, что организовала ему выступление на корпоративе нефтяников. В приемном покое долго объясняла собственную связь с пострадавшим и в итоге попала к нему в палату. Костик лежал с перевязанной головой и театрально стонал.

– Лидуся, прости. Они отняли у меня деньги, меня пинали, я ничего не помню.

ЛидьВасильна грызла себя, что согласилась с организаторами на оплату «музыканту лично в руки». Надо было попросить перевести деньги на ее карточку.

– Где виолончель, Костя? – с отчаяньем спросила она.

– Забыл… там… в комнатке, где все переодевались.

– Слава богу, – выдохнула ЛидьВасильна.

В отличие от Костикова котелка инструмент не выдержал бы избиения ногами.

Глава 33

Сайгонский не взял в тот вечер трубку, но перезвонил на следующий день. Ася отпросилась у Игоря Григорьевича и приехала к знакомому маммологу Генриху Эркинду, который еще десять лет назад оперировал ее, удаляя из груди доброкачественную шишку. Генрих был ее ровесником, талантливым и многодетным евреем, который всякий раз мял женские сиськи с блаженным удовольствием на лице, чем вселял веру в жизнь даже тем, у кого оправдались худшие прогнозы. Асе он приказал появляться раз в полгода, потому что определил ее в зону риска – три родственницы по женской линии умерли от рака груди. Ася не прямо подчинилась, но стоило чему-то кольнуть или почесаться в этой области, она записывалась к нему на прием. Эркинд активно, как месят тесто, жамкал ее грудь. Закатив глаза, он приговаривал:

– Как же я по тебе соскучился. Почему так долго не была?

– Там что-то твердое образовалось, – блеющим голосом произнесла Ася.

– Подними руки, – скомандовал он.

Она, почему-то всегда в этот момент обливаясь потом, думала, сколько же женского материала, упругого и бесформенного, эстетичного и плохо скроенного, приходится перемешивать ему в своих руках. Каким, должно быть, неприглядным и неромантичным предстает в его сознании то, что должно возбуждать и вдохновлять остальных мужчин. В родинках, в бородавках, в прыщах, в пигментных пятнах, в струйках пота, с разверзнутыми блузками на располневших или худых животах – проходили перед ним девочки, девушки, женщины, старухи… И все с безумной тревогой в глазах спрашивали: «Ну что?»

– Ну что там, Генрих?

– Ложись на УЗИ. – У Эркинда в кабинете стоял аппарат, на котором он продолжал рассматривать черно-белые разводы железистой ткани, думая о чем-то своем и одновременно балагуря с пациентками.

– Да нормально. Все там же, на голубом экране воркуешь?

– Давно уже не там.

– Мужа не сменила?

– В процессе.

– Не забывай меня. Вставай, одевайся. – Эркинд уже терял к ней интерес и флиртовал со следующей теткой, заглянувшей к нему в кабинет. – Привет, цыпа, как же я тебя ждал!

Ася вытирала бумажным полотенцем остатки липкого геля с груди, когда зазвонил мобильный. Неловким движением, пытаясь натянуть на себя лифчик, она приложила к уху телефон.

– У меня определился ваш номер, это Иван Захарович, – прозвучало в трубке.

– О, здравствуйте, спасибо, что перезвонили. – Ася мучилась в хитросплетениях бюстгальтера. За ширмой Эркинд мял очередную даму, говорить стало крайне неудобно, но упускать такой момент было нельзя.

– Это Ася. Анастасия Кречетова. Помните, вы приезжали к нам на свадьбу? – Ася путалась, голос дрожал, она выглядела явной дурой.

– И что? У половины Москвы я гулял на свадьбах. – Сайгонский торопился.

– Я была телеведущей, помните?

– Что вы от меня хотите? – Он начал раздражаться.

Ася была готова провалиться под землю. Эркинд с голой по пояс теткой притихли, их взгляды жгли Асю сквозь полупрозрачную ширму.

– Я оказалась в сложном положении. Ищу работу. Не могли бы вы мне что-нибудь предложить? – Ее голос предательски дрожал.

– Ну, милочка, – протянул в трубке Сайгонский, – а сколько вам лет?

– Сорок пять, – выдавила она высохшим металлическим горлом.

Ее кинуло в жар. На шее и груди бисером выступил пот. Что можно предложить женщине в сорок пять, стоящей в нелепой позе со сползающим лифчиком на приеме у онколога? Только бесплатную путевку в ад.

– М-м-м… я подумаю, – произнес Иван Захарыч. – Возможно, какие-то разовые поручения. Как вас зовут, еще раз?

– Анастасия.

– Всего доброго.

Ася оделась, закрыла дверь, забыв попрощаться. Она шла по улице и вглядывалась в лица прохожих, пытаясь найти хоть какое-то отражение себя. Еще семь-десять лет назад ее образ, как в книге, читался в глазах мужчин, провожавших легкую фигуру поворотом головы, и женщин, порой фыркающих вслед. Сейчас бывшая красотка, телевизионщица, журналистка была не интересна ни тем, ни другим.

Глава 34

Концертный холл Дрездена вызывал у Славочки сложные чувства. Эта прямоугольная коробка посреди средневековой готической Европы всегда нарушала его душевную гармонию. Внутри все было противоречиво, своды зала напоминали ему детское творчество из песка – будто маленькими ладошками слепили лабиринты стен таким образом, что затекшая морская волна не могла быстро найти путь к отступлению. Готовясь к своему сольному концерту, Славочка сильно нервничал. Он стал редко ездить на гастроли, один-два раза в год, и потерял ощущение молниеносного принятия любых незнакомых обстоятельств. Его начали раздражать чужие сцены, чужой оркестр, чужие простыни в отелях, пахнущие химией, а не маминым старым утюгом, который она хранила еще с Н-ска и не желала менять ни на один современный девайс. С Дарьей Сергеевной они давно переехали на Староконюшенный переулок, где раньше жил Филизуг. Славочка долго вел переговоры с депутатом Госдумы, который выкупил бывшую коммуналку, когда ее расселяли, и превратил в огромную фешенебельную квартиру. Славочка предложил баснословную цену, втрое превышающую рынок.

– Простите, зачем вам это нужно? – недоумевал депутат. – Вы же можете купить три другие квартиры в этом же районе?

– Здесь жил мой друг, здесь прошла моя молодость, здесь я был счастлив, – ответил он сухо.

Квартиру в Крылатском Славочка оставил Антону с Катюшей, у которых к тому времени было двое светлоголовых сыновей. Дарья Сергеевна долго плакала, вернувшись на Староконюшенный. В бывшей комнате Филиппа Андреевича был оборудован зал переговоров с дорогими шелковыми коврами на полу, графикой в лайтбоксах на стенах, столом из матовой темной древесины и стульями, в которых запросто мог искать сокровища Остап Бендер. Хозяин продал почти всю обстановку, объясняя тем, что жизнь интересно начинать заново. Кухня была обнесена камнем в бежевых разводах и даже намеком не напоминала ту старенькую и общую харчевню, где Дарья Сергеевна варила обеды, ругаясь с соседями, где Филизуг подарил ей изумрудное платье, которое она и по сей день надевала в театр или консерваторию. Славочка поселился в комнате, принадлежавшей раньше строителю Игоряне. Квартира сильно помолодела, вместо дверей, которые закупоривались жильцами на два-три замка, теперь дружелюбно сияли просветы арок. Подсобку со старыми лыжами, птичьими клетками и еще бог знает каким хламом соединили с туалетом и ванной комнатой в полукруглую купальню в турецком стиле с чугунной ванной на львиных лапах посередине и псевдооконцами под самым потолком. Иногда, проснувшись ночью, Славочка среди всей этой роскоши видел жильцов бывшей коммуналки и Филизуга, который обычно пил чай на кухне. Славочка садился рядом и долго рассказывал о своей жизни, признавался в грехах, вспоминал, каялся. Теперь он бывал на кладбище не чаще раза в год, ему казалось, что Фил здесь, на Староконюшенном, более живой, общительный, понимающий. Тяжелее всего было выходить курить на лестничную площадку. Филизуг появлялся тут как тут, щелкал зажигалкой перед зажатой в зубах сигаретой и неизменно произносил: «В этом году ты покинешь меня…» Славочка сглатывал комок в горле и вслух отвечал: «Как видишь, уже не покину тебя никогда». Появлялся Филизуг и перед серьезными концертами, поправлял бабочку, настраивал скрипку, проводил рукой по щеке и растворялся в зеркале. Славочка разговаривал с ним короткими фразами: «ладно, Фил, иди», «я все понял, увидимся после выступления». Этим он очень удивлял визажистов, готовящих его к выходу. В дрезденской гримерке хрупкая девочка-травести пудрила ему лицо. До начала оставалось пять минут, как зазвенел мобильник. Нервный Славочка взял трубку.

– Алло, Славец, это я. – Пьяный голос Костика выдавал ноты отчаянья.

Они не общались уже десять лет с момента творческого трио с Ванессой и ссоры в филармонии. Славочка пытался его найти, но телефоны были заблокированы. О том, что Костик партизанит под боком, в квартире ЛидьВасильны, он не мог даже помыслить.

– Костян? – Славочка опешил. – Слушай, я в Дрездене, сейчас концерт, можешь перезвонить?

– Славец, – Костик захлебнулся в рыданьях, – Варфоломей умер.

– Господи, как? Почему?

– Ему было двадцать два года, Слав, двадцать два!

Прозвенел электронный звонок, взволнованный менеджер потянул Славочку на сцену, вырывая телефон.

– After, after pleasе!

– Похорони его, Кость, я приеду, поставим памятник…

Из-за кулис Славочку вытолкнули как растерянного ребенка. Зал аплодировал, оркестр заиграл, он поднял смычок и вступил на автопилоте. Кончина Варфоломея подвела черту под годами его становления, расцвета, силы. Впереди – только увядание. Медленное, постепенное, но неумолимое. Он понял, как устал, как притупились его желания, как оскудела чаша, из которой он черпал вдохновение. «Маво-о-о! – сказал бы Варфоломей. – Что за банальное извлечение звука, что за посторонние мысли во время исполнения?» К нему присоединился бы Филизуг: «Чувствуешь себя охрененным гением? Владеешь инструментом Маджини, а достаешь из него лишь десятую долю того, что давала тебе казенная скрипочка Н-ской музыкалки с инвентарным номером внутри?» Славочка напряг мозг, прогоняя голоса, и приступил к «Адажио» Альбинони. Не хотел включать его в программу, но организаторы настояли – публика любит. Теперь он всецело отдался боли, прокручивая в голове свою юность, общагу, три кило кильки по расписанию, бело-черного кота с желтыми глазами, бывшего в средневековье, непризнанного уличного музыканта. С тончайшим слухом и чувством юмора. Неприхотливый, если жизнь затягивала петлю, но не лишенный гедонизма, когда судьба мало-мальски щедрилась. Он являлся продолжением Костика, этого талантливого и непутевого Пьеро. Их встреча была неслучайна.

Славочка опустил скрипку и поклонился. Зал встал, взорвав тишину овациями. В такие моменты глаза женщин блестели от слез, мужчины были готовы к свершениям и широким жестам. Славочка любил эти лица, очищенные от суеты. В каждом из них было свечение, которое подпитывало его все годы выступлений. Но сегодня он даже не пригубил божественного эля и, с трудом дождавшись конца концерта, дошел до гримерки, рухнул в кресло и разрыдался. Из зеркала на него смотрел напомаженный и смертельно уставший джокер с равномерной сединой в каштановых волосах и выцветающими глазами. Славочка набрал номер друга, но в ответ раздались долгие гудки.

Костик воскрес через пару дней, когда Славочка вернулся в Москву. Он разговаривал механическим голосом человека, который не сумел заглушить горе и очнулся в исходной точке боли.

– Я потерял его, Славец, – безжизненно сказал он.

– Это потеря и для меня, поверь.

– Ты не понял. Я потерял его, когда пошел хоронить. В лесу. Сел на корягу, поставил рядом переноску с телом. Выпил. Заснул. Проснулся, а ничего нет: ни коряги, ни переноски.

– Ты что, идиот?

– Да.

– Ты потерял мертвого кота?

– Потерял.

– Какой же ты кретин,– выдохнул Славочка.

– Я искал его сутки. Наверное, его украли, – трагично произнес Костик.

– Украли дохлого кота, дебил? Кто?!

– Может, инопланетяне. Может, Господь Бог забрал его к себе…

– Вместе с переноской? В каком лесу ты его потерял?

– Я не помню. Где-то в Лосином Острове.

Славочка застонал. Ничего нелепее он не мог бы себе придумать. Костик вновь ворвался в его жизнь с очередной порцией бреда, который невозможно было ни осознать, ни исправить. Он рушил выстроенные городки Славочкиного миропонимания какой-то неуправляемой шальной битой. Крыть было нечем.

– Иди к черту, не хочу тебя слышать, – слабым голосом произнес Славочка и швырнул трубку на диван.

Подошла Дарья Сергеевна, с тяжелой одышкой села рядом, обняла его за плечи. Он положил голову ей на руку. Рука была натруженной, раздутой и пахла «Ариэлем «горная свежесть».

– Мамуль, опять стираешь в тазике? А машинка на что? А Гуля-домработница? Запретил же врач наклоняться.

– Да не умеют они стирать твои рубашки. Ни Гуля бестолковая, ни машинка твоя. Без души они это делают. Как будто не для тебя, сыночки моего.

– Мама… – Славочка поцеловал ее волосы.

Он страшно боялся ее потерять. Она как-то быстро сдала за последние пять лет, вены на кистях и стопах скрутились в корявые узлы, статная спина набрякла, нависла над тяжелым тазом. Ходила она вразвалку, как утка, садилась, хватаясь за спинки стульев и боковины диванов. Больше всего его пугало, что несчастье произойдет, когда он будет за рубежом, на гастролях, и не сможет сию секунду пересечь моря и океаны, чтобы подставить ей плечо, схватить за руку. Так же, как случилось с отцом. Весть о его внезапной кончине догнала Славочку в Америке. Позвонила Катюша и, рыдая, сообщила, что папу нашли мертвым в своей квартире. Лежал около трех дней, пока не спохватились на работе. Сердечный приступ. Славочка не успел с ним попрощаться. Тело кремировали на следующее утро. Даже если бы он вылетел из Лос-Анджелеса в ту же секунду, нарушив контракт, то все равно бы не успел. Дарья Сергеевна не могла простить Катюше, что она потревожила брата на гастролях.

– Ты подумала о нем? Как он будет жить с этим там, на чужбине? Выспится ли он перед концертом, сможет ли он играть? Не могла дотерпеть, когда он приедет? Дура!

Катюша знала свою мать как облупленную. Ей было обидно не от того, что Дарья Сергеевна переживала за Славочку. А потому, что для нее мысль о расстроенном сыне была ужаснее факта смерти собственного мужа. Когда Славочка прилетел в Москву, Катя уже вернулась из Н-ска. Они встретились в кафе на Чистых прудах, сестра передала ему сверток.

– Это лежало у отца на столе. Думаю, он хотел, чтобы ты хранил у себя. Открой дома.

Они поговорили, повыдергивали смешные и теплые ниточки из клубка детских воспоминаний. Катюша помнила об отце гораздо больше подробностей. Как, например, он подогревал пиво и втайне от матери давал ей несколько глоточков, когда болело горло. Как учил не бояться страшилищ в книжках и кино. «Смейся над ними, Катюш. Смотри, какие дурацкие лапы у дракона, как ему неудобно бегать. А огонь из пасти. Представляешь, как по ночам его мучает изжога…»

Ночью, перед сном, Славочка распаковал сверток. Под бумагой было вафельное полотенце. В нем – завернутый луивиттоновский, в коричневую шашечку, органайзер. На разлинованных страницах мелким почерком и с грамматическими ошибками были написаны стихи. Не в рифму, не в размер. О том, как хорошо иметь сына, который прославит твой род, как прекрасна любовь ребенка к родителям, какой тонкий инструмент скрипка, как крепка дружба с собакой. На крайних страницах еще более мелкими буквами значились произведения, которые исполнял Славочка со времен Н-ской школы и по сей день. Они были скрупулезно каталогизированы и записаны с точностью истинного музыканта: «В.А. Моцарт. Фантазия d-moll».

Сердце загорелось, словно бочка с кипящей смолой. Славочку разрывало от невыносимой нежности к отцу, к кривым и узловатым стихам, похожим на его пальцы. К точному библиотекарскому списку композиций, которые Славочка и сам бы не сложил в такую стройную систему. Почему отец был столь нелеп, столь угловат и смешон, столь уязвим и беззуб? Почему он не мог даже красиво умереть, сохранив лицо, позу, свежую одежду? Почему Славочка всю жизнь отворачивался от таких людей, будто они могли замарать его безупречно выстиранную и выглаженную Дарьей Сергеевной рубашку?

В бессонницу Славочка часто доставал отцовскую книжку. Перечитывал неказистые стихи, испытывая стыд и жалость, пробегался по каталогу, вспоминая залы, гримерки, города, где он исполнял то или иное произведение. Не пытался себя сдерживать, папино вафельное полотенце мгновенно впитывало слезы.

Через неделю после звонка Костика, мучаясь чувством вины, Славочка набрал его номер. «Жив ли клоун?» – подумал он, слушая в трубке длинные гудки.

– Алло. – Костика явно разбудил звонок.

– Ну как ты, придурок?

– Славец, ты? Два часа ночи…

– Кота нашел?

– Слушай, тут такое дело. Хотел тебе звонить, но постеснялся. Ты не знаешь, какой у кошек череп?

– Что?

– Я нашел в лесу череп, белый такой. Величиной с кулак. Может, это Варфоломея?

– Костян, за неделю тело не могло разложиться настолько, чтобы остался один голый череп. Если это и кошачий череп, то явно не Варфоломея.

– Может, мы похороним этот череп как символ кошачьей любви на бренной земле? – Костик был высокопарен.

Славочка почувствовал, как его отпускает мука. Костиков абсурд имел целебное свойство.

– Покрой его лаком и поставь на полку. Где ты его нашел, кстати?

– В Сокольниках.

– Слава богу, что не в Южном Бутово. Спокойной ночи, Костян. Приходи, я тебе подкину какую-нибудь халтуру… – Славочка натянул на себя одеяло и тут же уснул.

Глава 35

Ася готовила вермишелевый суп в полной уверенности, что Ника к нему даже не притронется. После ухода Нехорошева дочь перестала есть дома. Назло матери заказывала еду из «Макдоналдса» и других забегаловок, оставляя по всей квартире разбросанные пустые пакеты и бумажные стаканы из-под колы. Ася кричала, уговаривала, умоляла поберечь желудок – Никуся смотрела на нее как на персонажа немого кино, даже не снимая наушников. В ее среде было модно слушать хиты девяностых. Ника носила мамину куртку «Адидас», три полоски, и юбку, сшитую Асей из убитых джинсов старшего брата. Все это она нашла в бабушкином шкафу в Н-ске. Ася сложила губы в трубочку и втянула в себя кипящий суп из мельхиоровой ложки. В целом она была согласна с Никусей – есть ее стряпню совершенно не хотелось. После заявления Нехорошева о куриных окорочках из «Любимого» у нее больше не получалось ничего. Будто готовила она не из продуктов, а из ветоши. Впрочем, на откатном банкете, который она устроила, увольняясь из оборонки, все заказанные блюда тоже казались ей невкусными. Было много цветов, Игорь Григорьевич произнес длинную пафосную речь, во время которой Ася почувствовала, каково это, когда провожают в последний путь. Юлька с Миланой пустили слезу.

– Ты ведь и правда нашла себе что-то грандиозное? – спрашивали они.

– Конечно, обалденный проект, огромные гонорары, глупо было отказываться, – отвечала Ася, хотя уходила она в никуда, пустоту, бездну. Психанула, когда после недельного отчета Прудов перечеркал все листы и велел к утру выровнять столбики в колонках. Асе казалось, что колонки были идеальными. И что на большее она не способна. О чем и сообщила Игорю Григорьевичу, швырнув кипу бумаг ему в лицо. Стоя в пробке на Ленинградке после последнего рабочего дня, Ася чувствовала себя никем. Без удостоверения, без пропуска на парковку, без денег, без будущего.

– Степень секретности какая была? – спросила строгая женщина в одном из двенадцати отделов, по которым ей пришлось пройти с обходным листом.

– Никакой.

– Пресс-служба?

– Да.

– Самый бесполезный отсек. Прыгаете из концерна в концерн, журналюшки, толку от вас никакого. Даже секретного чемодана нет.

Вспоминая эту злобную тетку, Ася проглотила пару красных таблеток нурофена и отпустила педаль тормоза. Машина проехала полтора метра, съезжая на третье кольцо. Секретного чемодана у нее не было. Если бы ее поймал враг, то даже не стал бы пытать.

Она еще раз сняла пробу с супа и выключила огонь. Зазвонил телефон, высветился Сайгонский.

– Людочка?

– Это Настенька.

– Кому я позвонил?

– Анастасии Кречетовой.

– Ах да, конечно, посмотрел не на тот контакт, простите. Мне нужно с вами встретиться. Вы ведь ищете работу?

– Ищу.

– Приезжайте ко мне в офис, пятый этаж над рестораном «Пекин».

Ася приехала на следующий день. Сделала нюдовый маникюр, оделась как обычно, когда не хотела думать: бежевые брюки с черной водолазкой, шелковый эрмесовский платок, завязанный на шее сложным и спадающим узлом, крупный, но лаконичный перстень. Сюда бы каблуки – простонал разум, но спина приговорила ее ноги к тапочкам и кроссовкам. Вздохнула, выбрала мягкие лоферы, накинула плащ цвета сливочного масла, перед выходом посмотрела в зеркало. Не девочка, но, если не вдаваться в детали, вполне себе сносно.

Иван Захарыч жестом пригласил сесть. Мягкие кожаные кресла Асю пугали: провалившись в них, как в адову воронку, она затем вставала с перекошенным от боли лицом. Это постоянное выражение муки Нехорошев, уходя, тоже ей припомнил: «От вечно скорченной мины хочется застрелиться». Она отодвинула стул от противоположной стороны стола и села на краешек.

– Я вас вспомнил, – начал Сайгонский. – Полагаю, вы именно тот человек, кому я могу поручить столь деликатное дело.

«Не заплатит», – подумала Ася. Когда так мягко стелили в начале, обычно требовалась работа задарма.

– Я вас слушаю.

– Я работаю со звездами, людьми неординарными и по характеру непростыми, – начал Иван Захарыч.

«Ну да, куда уж нам, лаптями щи хлебающим», – подумала она, но промолчала.

– Вы, полагаю, знаете русского Паганини, скрипача с мировым именем Ярослава Кречета.

– Знаю. – У Аси загорелись ладони. – Мы с ним из одного города Н-ска.

– Славик из Н-ска? Кто бы мог подумать, каких гениев рождает провинция. – Сайгонский по-барски развалился в кресле. – Видите, как по-разному складываются судьбы: вы ищете работу, а с ним мечтает работать полмира.

– Дальше. – Асю неприятно передернуло.

– Дальше, милая моя Людочка…

– Настенька.

– Милая Настенька, у Ярослава Юрьевича есть мама. Дама очень непростая, своенравная, в почтенном возрасте… Скажу вам честно, я сам ее боюсь. Славик ее безумно, я бы сказал, болезненно любит… Лондонские СМИ попросили разрешения сделать о ней большой материал для одного серьезного литературного журнала. Но она не будет общаться с иностранцами. Поэтому мне нужен вдумчивый и профессиональный человек, не из нынешних писак. Я вспомнил ваши эфиры, даже нашел парочку в интернете. Давно это было. Но бывших журналистов не бывает, правда? Вы тонко чувствуете людей, умеете их «разговорить». Нужно съездить к матушке Ярослава Юрьевича, возможно, не раз, и записать беседу, из которой потом сложить исторический материал. Чтобы было не стыдно перед зарубежными коллегами, понимаете?

– Понимаю. – Ася задумалась.

Фигура Дарьи Сергеевны, перегораживающая дверь в магазин «Природа», сразу всплыла в ее сознании. Ошеломленная, ненавидящая Асю и подозревающая ее в растлении своего сыночки. Зайди она пятью минутами позже, кто знает, как сложилась бы жизнь. Эта мысль показалась Асе любопытной. Мгновенно ломаная кривая ее судьбы вдруг соединилась в ладный замкнутый круг и обрела не просто смысл – знамение.

– Я согласна.

– Я не сомневался, – оживился Сайгонский. – Связь будете держать со мной, а там решим…

Спрашивать о гонораре Ася не стала. Торговаться со Всевышним, который подстроил такой элегантный пассаж, показалось ей неуместным.

– Вам очень идет этот «Ветивер» Роже Дава, – сказала она неожиданно. – Раньше, помню, вы носили «Хаттрик», очень статусная замена.

– Скажите пожалуйста! – Лицо Сайгонского вытянулось от изумления. – Даже моя жена не разбирается в моем парфюме!

– Всего доброго, жду вашего звонка, – улыбнулась Ася и встала со стула. Иван Захарыч увидел какое-то преображение в ее лице. Она засветилась своим давно забытым волшебным светом, который сводил с ума мужчин.

«Интересная штучка… В утке – яйцо, в яйце – игла, в игле – смерть Кощеева», – подумал он, глядя на фигуру, исчезающую за дверью.

За последующие несколько дней Ася пережила несколько перевоплощений. Она меняла кожу так же, как и змея – шкуру. В убыстренной съемке. Чтобы заинтересоваться жизнью Дарьи Сергеевны, ее нужно было полюбить, принять. Ася перерыла весь интернет, прочитала множество интервью со Славочкой, в которых он упоминал, что, если бы не мама, он не добился бы таких высот. Мать – его ангел-хранитель. На одном из сайтов они оказались вдвоем. Ася долго рассматривала эту фотографию. Снимок на фоне дорогой квартиры, сидят, прижавшись друг к другу висками, держатся за руки. Как, должно быть, она гордится им, как бережно несет корону одаренного сына. Какая мудрая и счастливая женщина! Асе было незнакомо это чувство, когда от достижений ребенка распирало грудь. Какая прекрасная награда – вкладывать в свое дитя все силы и сполна получать отдачу! Это опция в Асиной жизни была выключена по умолчанию, и доступ к ней, видимо, находился только у создателя. Она вспомнила, как орлицей Дарья Сергеевна прикрывала Славочку в дождь, как расталкивала белорубашечных выпускников, чтобы передать сыну, отыгравшему программу, стакан минералки. Как торговалась с учителями, чтобы ему дали достойного аккомпаниатора, а «не эту Аську». Это ведь все от гигантской любви и самопожертвования – оправдывала ее взрослая, набившая шишек Ася. Настоящая мать, положившая свою жизнь, свое эго каннской ковровой дорожкой под ноги любимого сына. Несомненно, достойно уважения. С этой мыслью Ася переспала несколько ночей и обросла новой и немного непривычной, но уже не отторгаемой кожей.

К дому в Староконюшенном она подходила с дрожью в ногах. Никогда так не волновалась перед интервью. Привычка записывать людей с камерой за спиной, с оператором, прикрывающим тыл, со звуковиком, держащим микрофон на удочке или вешающим петличку на лацкан, сыграла злую шутку. Она чувствовала себя голой, обессиленной, лишенной магического оберега, как священник перед сгоревшим храмом. Подъезд сталинского дома был богато отделан современной мозаикой, на каждой из широченных лестничных площадок стояли кадки с монстерами и драценами. Чувствуя, как сердце выпрыгивает из горла, она пешком поднялась на четвертый этаж. Позвонила, за дверью лаем и визгом залилась собачка. Послышались тяжелые шаги, повернулся замок. Ася попыталась сглотнуть слюну и пошевелить пересохшим языком. «Узнает или не узнает?» – этот вопрос не давал ей покоя с момента разговора с Иваном Захарычем.

Дверь открылась. Ася отпрянула. Машина времени дала откат назад, и она в своих бежевых мокасинах от Гуччи и негнущейся спиной вошла в детство. С тем же запахом свежих сырников, каким всегда пахло от Славочки, с тем же надменно-королевским взглядом, которым Дарья Сергеевна окидывала всякого, кто был мало полезен сыну или же только мешался на пути. Асю пробило током. С этой женщиной они будто двигались разными временными галактиками: у Аси пролетела вся жизнь от расцвета к увяданию, у Дарьи Сергеевны стрелки оттикали пару часов. В Асиных глазах она не изменилась ни капли. Кроме породистой седины и чуть более грузного таза, мать ее однокашника ничего не обременяло.

– Здравствуйте, я – Анастасия.

– Заходите, – без эмоций, не поведя бровью, сказал Дарья Сергеевна. – Вас ведь Сайгонский прислал?

– Да.

– Старый и хитрый еврей. Чего удумал? Что я могу рассказать?

Ася выдохнула, Дарья Сергеевна ее не узнала. Они прошли в бывшую комнату Филизуга и сели напротив друг друга, сбоку овального стола. Ася поставила на стол тортик «от Палыча», который купила утром, скрупулезно проверяя дату, донимая продавщицу и выбирая из всех предложенных свежайший и самый нарядный.

– Это зачем?

– К чаю.

– Тебе налить?

– А вы?

– Я уже завтракала. И сладкого не ем. Вес набрала. И Славочка не ест. Заберешь обратно.

– Может, друзей угостите?

– У меня нет друзей. А Славочка всегда на работе. В семь утра уходит, в одиннадцать вечера приходит. За всех пашет. Он же директор филармонии, ты в курсе? Дел невпроворот.

– Дарья Сергеевна, Ярослав Юрьевич в своих интервью говорил, что без вас он мало чего бы добился, – перевела тему Ася и включила диктофон. – Поэтому давайте поговорим сейчас о вас. Как вы стали тем человеком, который воспитал гения?

– Славочка – это моя награда. Таких музыкантов, как он, в мире раз-два и обчелся, а в России и вовсе нет. Ну, назови? Кто может с ним тягаться?

Ася плохо знала музыкальный мир. Последний раз на симфонический концерт она ходила, работая на телевидении. И к обзору лучших скрипачей России не была готова. Поэтому ответила кратко:

– Никто.

– А что скажешь о Варонском? Ты слышала его последнее выступление? – продолжала экзамен Дарья Сергеевна.

– Нет.

– Это ведь позор! Как можно так исполнять Вагнера? С потухшими глазами, с деревянными руками. Славочка играл это вступление к «Валькирии» в Дрездене, зал рыдал, его вызывали на бис семь раз! Ты видела эту трансляцию по каналу «Культура»?

– Дарья Сергеевна, ваш сын – талантливейший скрипач, но мы с вами встретились для того, чтобы записать ваши воспоминания. Рассказ о вас, именно о вас. Ведь о нем весь мир и так прекрасно знает, – попыталась вывернуться Ася и взять управление беседой в свои руки.

– Ты видела трансляцию? – Дарья Сергеевна была непреклонна.

– Видела отрывок, – соврала Ася. – Славочка был прекрасен.

– Славочка он для меня. А для тебя Ярослав Юрьевич.

– Конечно, простите, – ответила Ася, но в душе взорвалась. «Старая ведьма. Ярослав Юрьевич КЛЮЕВ! Не хочешь утереться и признать, что он вдохновился моей фамилией!»

– Ладно, какие ты там вопросы заготовила? Если они с Сайгонским что-то затеяли, я не отвяжусь, – снизошла Дарья Сергеевна.

– Давайте начнем с вашего детства. В какой момент вы хотели бы вернуться? Какие эпизоды вспоминаете чаще всего?

– Да не было у меня детства. Это вы жили на всем готовом, а у нас была голь да бедность…

Постепенно Дарья Сергеевна оставила надменный тон и втянулась в воспоминания, деликатно направляемая Асей в нужное русло. Перепрыгивая с одного на другое, путая людей, события, даты, она перестала воспринимать Асю как врага и, находя в ее глазах слезы, смеясь вместе над какими-то эпизодами, вдруг отметила, что ей легко. Давление, мучившее последние годы, отпустило, голова посвежела, и как по дренажному каналу, прорытому от заболоченного водоема, из нее стала выходить тина. Толчками, волнами, комьями, но совершенно точно освобождая место чистому ручью. Свежий поток забурлил в голове, голос ее стал моложе, лицо засветилось, она превратилась в красавицу. Видимо, такую, какой восторгался весь поволжский городок с близлежащими селами. И бравый парень Юрка с некрасивыми пальцами, который, на свою беду, решил завоевать ее.

– Знаешь, я не должна была с тобой сейчас лясы точить, – сказала Дарья Сергеевна.

– Почему?

– И Славочка мой, ангел, мог бы не прийти в этот мир.

– Вы в детстве чуть не умерли?

– Я родилась в Вологодской области, в маленьком селе за два года до войны. Это потом уже наша семья в Поволжье переехала. Так вот, в селе нашем фашисты стояли. Уходя, они расстреляли почти всех жителей. Случайно наша семья в лесу была, голубику мы собирали. Могли бы в этой мертвой куче оказаться.

– А над убитыми потом неделями летали лебеди и вороны… – прошептала Ася.

– Откуда ты знаешь? – встрепенулась Дарья Сергеевна.

– Это было в Протуркино, я делала передачу об этом. Там еще по озеру плавали расстрелянные лебеди – красное на белом… И разорванный пулей медвежонок лежал рядом с убитой девчушкой. – Ася закрыла ладонями мокрое лицо.

– Так вон он, тот медвежонок. – Дарья Сергеевна кивнула в сторону стеклянной консоли с вазой в стиле Тиффани, в которой благоухал букет свежих цветов. – Мама моя подобрала его и зашила… С тех пор он всегда со мной.

Ася подошла к столику и взяла в руки тяжелую игрушку. Медведь был набит опилками, крупные выцветшие стежки на животе стянули огромную рану. Затхлый запах старой материи сплетался в единый аккорд с подсохшим клеем БФ-6.

– Мы отдавали его в реставрацию, – всхлипнула Дарья Сергеевна. – Но мамины швы я попросила сохранить…

Обе заревели. Обнялись. Сроднились. Асе казалось, что нимб над головой Дарьи Сергеевны осветил ее жизнь совершенно новым прожектором. Она приняла эту благодать, и катарсическая волна побежала по телу, поднимаясь от пяток к ушам.

– Ну да ладно, хватит на сегодня. – Нимб Дарьи Сергеевны погас, как от щелчка выключателя. – Иди, давай. Приходи в пятницу. Или в субботу. Позвони, в общем.

В прихожей Дарья Сергеевна всплеснула руками:

– Торт забыла!

– Я не возьму его обратно.

Но Славочкина мать всунула в проем двери уходящей Асе круглую коробку с оранжевой лентой.

Ася приходила к ней трижды. Записала девять часов порой удивительно стройного, порой совершенно нелогичного и сбивчивого рассказа. Всякий раз приходилось держать экзамен на знание Славочкиных достижений (Ася переслушала множество его концертов в ЮтьЮбе), всякий раз нужно было мучительно разворачивать разговор, следуя логике повествования, всякий раз она уходила домой с двояким чувством. С одной стороны, это была победа – ведь старая ведьма волей-неволей вынимала из своего нутра запекшиеся в крови и слезах воспоминания, с другой – полное опустошение. Дарья Сергеевна высасывала из нее все соки, обгладывала до костей. Во время последней встречи Асе казалось, они съели вместе семь пудов соли, были уже настолько близки, что она могла подхватить любой отрывок, всплывший в памяти у Дарьи Сергеевны, добавляя: «А, это тот Толик, который не вернулся с фронта». Или: «Это в те годы, когда ваша мама работала на заводе взрывчатых веществ». – «Да, да, – отзывалась Дарья Сергеевна. – Как ты все схватываешь-то на лету!»

Они вместе лавировали по изгибам и завихрениям одной реки, прибивались течением к берегам, отдыхали, затем снова сплавлялись, поднимая со дна тонну камней и ила, но, если везло, крупинки настоящего золота. Ася попросила полистать фотографии. Дарья Сергеевна сопротивлялась, но все же достала из роскошных витрин, расположенных вдоль всей комнаты, несколько альбомов-развалюх и кипу пожелтевших снимков в обувной коробке. Смотрели, вспоминали, охали, ревели. Вот юный Славочка получает премию Венявского, вот выступает на Брюссельском конкурсе имени королевы Елизаветы, вот вместе с Катюшей несутся на санках со знаменитой Н-ской горы.

– Какие же они красивые! – восхитилась Ася.

– Еще бы! Это же мои дети! – пыхнула Дарья Сергеевна. – Положи вот эту коробку в сервант.

Ася подошла к витрине орехового стеллажа, открыла стеклянную дверцу, поставила на место коробку. На полке лежали бархатная подушечка под подбородок с растянутой резинкой и такой же черный бархатный чехол для смычка с вышитыми буквами Ф.А.И. Ася несмело взяла подушечку, поднесла к носу и втянула воздух. Н-ская музыкалка мгновенно разверзлась перед нею всеми своими классами, поднятыми крышками роялей, запахом канифоли и Славочкиного пота – капельками на лбу и струйками по вискам, когда он выступал на концертах и экзаменах. У нее похолодело в животе – оказывается, она помнила его запах. Вернее, хранила его где-то маленьким секретиком в своем внутреннем сердечном архиве. Таким секретиком, какие делала в детстве, выкапывая голыми руками ямку в земле и укладывая стекло со спрятанным под него красивым фантиком или цветочком. А потом зарывала рыхлым грунтом и утрамбовывала носком ботинка. Каким же это было чудом – вспомнить через пару лет, после сошедших снегов, о месте погребения и вновь откопать это бутылочное стекло с размокшей и потемневшей бумажкой изнутри. Какой острой болью отозвалось ее тело на спрятанные в этой подушечке капельки пота. Уроки аккомпанемента, экзамен, магазин «Природа», сухие дафнии, хлопающие ртом золотые рыбки, его дыхание сзади на шее. А потом, спустя полжизни, пальцы на ее груди, по которым стекало молоко для еще не рожденного ребенка.

– Не трогай, чего вцепилась! – взвизгнула Дарья Петровна, как и тогда, прервав наплывающее наслаждение.

– Я помню это. У него одного был бархатный подбородник. Остальные использовали мочалки. – Ася вздрогнула, выронила подушечку на пол и торопливо бросилась ее подбирать.

– Еще б ты не помнила. Твоя жизнь, может, имеет смысл только потому, что ты подыгрывала ему в детстве да вот сейчас пришла записать его мать.

Ася, оторопев, обернулась. Напротив сидела та самая Дарья Сергеевна, которая ненавидела ее в Н-ске. Женщины, несколько дней расстилавшей перед ней ковры своей памяти, как не бывало.

– Интересная интерпретация моей жизни, – медленно сказала Ася. – Браво! Это была блестящая игра.

– А ты меня за дуру принимала? – Голос у Дарьи Сергеевны сделался стальным.

– Не думала, что будете помнить меня более тридцати лет.

– Да я за каждым твоим шагом следила. За каждым эфиром. И как ты сыночку моего опозорила в своей программе, не зная ни его регалий, ни названия конкурса, где он победил! И как вы бабла нахапали с памятника в Протуркино, тоже знаю из газет.

– Это клевета, неправда!

– Бог тебе судья, что правда, а что нет. Только вот как ты к Сайгонскому подобралась, я не пойму.

– Он сам меня нашел.

– Скажи, какой поворот судьбы! – театрально съязвила Дарья Петровна.

– Сама охренела, – пробурчала Ася.

– Напишешь материал и отдашь Сайгонскому. Только попробуй сунуться к Славочке. Прокляну, как тогда.

– Так вот чьих это рук дело! – усмехнулась Ася, выключая диктофон и складывая его в сумку. – Прощайте. Я желаю вам счастья. И сыночке вашему тоже.

Уже в прихожей, надевая мокасины, Ася подняла глаза на Дарью Сергеевну:

– Одного не могу понять. Как вы, такая любящая и жертвенная мать, не позволили Славочке иметь детей? А потомки гения? А будущие поколения талантливых музыкантов? Не страшно было своими руками обрубать золотое дерево?

– Не нашлась такая, которая не испортила бы ему кровь. Все были… как ты.

– Как я?

– Да! Эгоистки. Лелеющие только себя. Неспособные сделать его счастливым.

– И вы, конечно, отмерили ему счастья на свое усмотрение!

Ася хлопнула дверью и нажала кнопку лифта. Ее колотило. Такой беспомощной куклой, подвешенной за ниточки в забытом сыром чулане, она не чувствовала себя никогда. Вышла из подъезда, доплелась до Арбата, остановилась напротив двух студентов, исполняющих попурри на скрипках, и бросила сотку в лежащий на земле кофр. Один из них, тонкий, чистый лицом, улыбнулся и, не переставая играть, кивнул в сторону нескольких блоков бетона, на которых целовалась неформальная парочка. Немытые дреды подростков источали довольно сильный уксусный запах. Они лизали друг другу рты, будто мыли палубу шваброй. Ася села рядом, не сводя глаз с музыканта. Она мысленно вступила на клавишах, кивая на сильную долю. Скрипач подмигнул. Он мог бы быть ее сыном. Что бы она сделала тогда? Оберегала, как Дарья Сергеевна, кристаллизуя его талант, или бросила на растерзание обычным земным женщинам, которые недожаривали бы ему мясо, жаловались на болезненные менструации, забывали погладить рубашку к концерту. Или родили бы ему не гениев, как предполагалось, а каких-нибудь отморозков, не взявших ни одной положительной черты от своих предков. Задумавшись, Ася пялилась на студента без стеснения. Он был похож на молодого Рэйфа Файнса, и уже за это ему можно было простить ляпы на высоких нотах. Темнело, скрипачи зябко подняли воротники черных коротких пальто и начали складываться. Рэйф Файнс подошел к Асе.

– Сейчас бы глинтвейну, да?

– Вполне.

Они прошли в кафе в одном из арбатских переулков, сели около окна, заказали глинтвейн.

– Где учишься? – спросила Ася.

– В Гнесинке.

– Много зарабатываешь на улице?

– На Арбате много, но это не мое место. Друг иногда дает подработать, тридцать процентов ему.

– Гуманно.

– Тоже так считаю. Можно и домашку отрепетировать, и бабла поднять.

– Знаешь Кречета? Он вроде тоже в Гнесинке учился.

– Кто ж его не знает. Он у нас курс короткий читал как приходящий маэстро. У него несколько учеников есть, талантливые ребята.

– Что скажешь?

– Он – гений, безусловно.

– А как человек?

– Странный. Как мраморный Актеон в Эрмитаже.

– Такой же холодный?

– Ну да, потусторонний какой-то.

– Как думаешь, у него были женщины?

– Кто знает, у него, говорят, педагог был такой, ну… известный музыкант в свое время, но, кажется, он брал на воспитание только… особых мальчиков. Понимаешь, о чем я… А почему ты о нем спрашиваешь?

– Мы учились вместе, в детстве. Так, навеяло…

– Пошли к тебе. – Рэйф Файнс отхлебнул глинтвейна и начал оттаивать, розовея от ушей к носу.

– Не, я тебя не потяну. У меня дочь немногим младше, не поймет. Да и не умею я. Мне отец нужен, а не сыночек.

– Так твоим отцам уже к шестидесяти? Им только утку подносить. Надо менять репертуар.

– Ты прав. Оставь телефон, созрею – позвоню. – Ася положила в книжку официанта деньги за двоих и, потрепав его по щеке, вышла.

Глава 36

Спустя неделю Юлька через десятые руки предложила ей работу в пиар-агентстве. Нужно было писать заказчикам тексты для брошюр, презентаций, листовок и заполнять новостями сайты. Зарплата была меньше, чем Рэйф Файнс зарабатывал за три дня на Арбате, но прерванная запись в трудовой книжке для сорокапятилетней женщины была еще более унизительной. Ася сидела в почтенном здании восемнадцатого века на Воздвиженке. От обнаженной кладки из красного кирпича веяло холодом и пахло сыростью, но сводчатые арки и толстые стены, для которых и артиллерийский снаряд был бы плевком, рождали в ней исторический трепет. В перерывах между работой она, воткнув наушники, расшифровала многочасовые записи Дарьи Сергеевны. Преодолеть свою обиду на эту женщину было тяжело. Ася пыталась быть беспристрастной. Радовало только то, что ей не требовалось ничего сочинять – просто скрупулезно, переводя на литературный язык, вплести все обрывочные нити ее повествования в единый гладкий клубочек. Она пожалела, что не обговорила с Сайгонским гонорар. Работа была кропотливой и муторной, отнимающей все свободное время. Поначалу мысль о том, чтобы встретиться со Славочкой, ее даже не посещала. Но как-то, увидев на Тверском бульваре огромный билборд с анонсом его концерта в Кремлевском дворце, она решила проверить себя на прочность. Самый дешевый билет на официальном сайте стоил шесть тысяч рублей. Это была цена почти полного флакона «Килиана» на вторичном рынке. Черные и белые прямоугольные пузырьки с рококо-лепниной на боковинах уже строились шеренгой на ее полке, но вот «Амбер уд» из удовой линейки пока еще был вожделен. Она больше месяца носила в себе ощущение коньячно-древесного сплава, предвкушала, как килиановский флакон в черном фраке с золотой табличкой встанет в череду таких же молчаливых воинов ее коллекции, займет свое место и… будет забыт. Ибо, заполучив желаемое, Ася теряла к нему интерес. Ее охотничий коллекционный азарт никогда не был удовлетворен. Вечно голод на новые ольфакторные ощущения оставался единственным мотивом, который побуждал двигаться, зарабатывать и в целом казаться живой. Итак, Славочка против Килиана. Это была серьезная задачка.

– Послушай, ну я не знаю, что за мужик твой амберуд, какой оргазм ты от него испытываешь, но если ты не обновишь свои ощущения от этого скрипача, то будешь жалеть об этом всю жизнь, – говорила ей камчатская Ирка. Ее густой голос по громкой связи наполнял салон Асиной машины и просачивался сквозь приоткрытые окна наружу вялотекущего проспекта Мира.

– Боюсь, опять себе его придумаю и буду вести с ним, вымышленным, бесконечный диалог. А «Амбер уд» – он живой, он существует. Можно в любой момент припасть к флакону и коротко, но железно кончить. Да, черт, куда ж ты лезешь! – отвечала Ася в раздумьях, меняя полосу в плотном потоке.

– Не жмотись, сходи, послушай музыку. Послушай себя. А потом расскажешь.

Она все же решилась. Заказала на сайте билет, села в помпезном зале на боковое кресло второго ряда амфитеатра. Свободных мест не было. Зрителями в основном были зрелые пары. Интеллигентные и прекрасные старухи в бусах и сединах, старики, светящиеся смыслом и энергией, вызывали ностальгическую боль: Асе всегда казалось, что они дойдут с Нехорошевым до этой черты вместе: их силуэты, их белые головы, их скрещенные руки будут долго видны прохожим в свете фонарей бесконечной заснеженной аллеи Сокольников. Зал зааплодировал. Вышел конферансье, плотный крот в белой манишке и белой бабочке, витиевато объявил Ярослава Кречета, оплетая его превосходными эпитетами, и концерт Сибелиуса. Пожилая женщина слева поднесла к глазам бинокль и, видимо, вспотела в предвкушении удовольствия. От нее тугой волной ударил «Лер Блю» Герлена в старой версии, которая еще запечатывалась золотым шнуром на горлышке хрустального флакона от Лалик с крышечкой в виде оплывающего сердца. «Вот бы раздобыть такой винтажик», – мелькнуло в голове у Аси, но тут на сцену вышел Славочка, и дама слева вскочила, отбивая ладони и роняя бинокль между креслами. Ася кинулась его поднимать, ударилась лбом о подлокотник, невольно вдохнула добрую порцию нафталинного белья вперемешку с дегтярным мылом и запахом дряблой кожи, натертой салициловой мазью. Отряхнувшись от удара, она подумала, что и флакон Герлена у нее засален и затерт, а темная жидкость достигла уже концентрации нефти. Пришлось бы долго отмывать этот хрусталь ватной палочкой с нашатырем, пытаясь не задеть бумажную наклейку и драгоценные коды, прописанные на донышке. В это время Славочка уже залился соловьем, восточно-витиеватым в увертюре, и развивался мощными концентрическими кругами, как неистовая танцовщица вокруг растущего пламени. С каждой новой фразой дама слева пульсировала струями ирисово-гелиотропного Герлена, и Ася долго не могла сосредоточиться на чем-то одном. На экране позади сцены проецировалось огромное Славочкино лицо в бликах спецэффектов, но она хотела увидеть его живым и все время отклонялась то влево, то вправо от крупной впереди сидящей головы с обширной лысиной, которая тоже жила своей жизнью, вращаясь в разные стороны. Весь левый край сцены был наглухо перекрыт колонной, которая, как назло, стояла именно рядом с Асиным крайним местом. Играл Клюев, несомненно, богато, мудро, томно, по-взрослому. Как всегда, бархатно извлекая звук, как всегда, филигранно доставая каждую ноту, вибрируя ей или подбрасывая на стаккато. Выглядел он стройным, элегантным, чуть уставшим и немного снисходящим до поклонников в зале. Но Асе показалось, что от него ушло то острое чувство скольжения по самому краю, которым он мог заразить каждого, кто слышал его раньше. Даже смычок Рэйфа Файнса с Арбата балансировал на пике удовольствия ярче, ощутимее. Возможно, это была молодость. Просто молодость. Асе стало приятно от того, что не она одна лишилась такого богатства. Герленовая дама вдруг повернула голову и протянула бинокль:

– Посмотрите на его лицо вживую, насладитесь же! – сказала она возбужденным шепотом.

Ася настроила колесико под свои очки и поймала Славочку в фокусе. Он был красив, наполнен, велик. Крупные капли пота дрожали, как всегда, на лбу, любимая Асина венка вспухла в напряжении на шее, наполовину скрытая наглухо застегнутой рубашкой. «Почему любимая? Почему моя любимая? Разве я любила в нем хоть что-то?» У Аси сорвало кран, и слезы хлынули ручьями. Она беззвучно рыдала, не понимая, зачем и от чего.

Мгновенно вспомнился один концерт в средних классах, где каждый должен был выступать с сольным номером. Школьный актовый зал затопило, начало задерживалось, трое уборщиц огромными тряпками полоскали сцену, сцеживая грязную воду в алюминиевые ведра. Они сидели за кулисами верхом на разбитом столе с горой сломанных декораций и болтали ногами.

– Волнуешься? – спросил Славочка.

– Ага, руки ледяные. – Ася растирала ладони, пытаясь нагнать в них кровь.

– Тебе снятся кошмары?

– Бывает.

– Расскажи.

– Снилось недавно, как человек без кожи стоял у моей кровати.

– Душил тебя?

– Не успел, я проснулась.

– А мне часто снится один и тот же сон. Не будешь смеяться?

– Нет.

– Я иду в музыкалку и встречаю прекрасную женщину с двумя нотными папками. Одну она легко держит в руке, прижимая к груди, а вторую – очень тяжелую – волочит по земле. Я спрашиваю ее: «Что это?» Она говорит: «Это хорошие ноты, а вот здесь – плохие». И я, знаешь, наклоняюсь, чтобы увидеть плохие. И тут нижняя папка лопается, и из нее вырываются отвратительные, гнилые, зловонные ноты с длинными, склизкими штилями и хвостами. Они оплетают меня и душат, душат… – Славочкин голос сорвался на слезы.

– Клюев, ты че? Не бывает у тебя плохих нот. Ты ж этот, юный гений, гордость нашей школы, будущее страны.

– Издеваешься?

– Нет. Просто ты стремишься к совершенству, а твое внутреннее «я» тебя критикует. Вот оно и душит.

– Ты права, Кречетова. Я очень требователен к себе. В отличие от тебя… – Он засмеялся и ущипнул ее за колено.

– Да иди ты…

Похоже, Славочка навсегда избавился от «плохих» нот. Дама в Герлене выстрелила, как пробка шампанского, после того как он сыграл последнее легато и в один миг с оркестром снял смычок. Взорвалась и остальная публика. Объявили антракт, Ася отдала бинокль.

– Правда ведь, что он бесподобен? – возбужденно спросила надушенная дама.

– Вам хотелось бы его трахнуть? – Ася увидела ее несимметричный анфас.

– Что? Как вам не стыдно? – Глаза дамы выкатились наружу.

– А мне хотелось бы. Всего доброго.

Она не осталась на второе действие, Герлен ее утомил, а Славочкино величие придавило к плинтусу. Но желание отдать мемуары Дарьи Сергеевны лично в руки сыну теперь не подвергалось сомнению. Дел было много. Ася расшифровала всю запись и теперь сидела как перед корзиной с мелко-разорванным листом бумаги, пытаясь по махровым краям определить места стыковки.

На новой работе она попала в самый низ иерархии. Вышестоящих начальников было не меньше четырех, все они, моложе тридцати, отдавали взаимоисключающие указания, любили казнить, прилюдно высмеивали ошибки и огрехи, подставляли друг друга и окружающих, часто указывая место на шестке.

– У нас принято ставить кавычки «елочкой», а не «лапками». Ты работаешь уже месяц и никак не можешь это запомнить, – говорил юный худощавый Илья, повадками и сленгом напоминавший Никусю. – И не забывай, над «ё» мы не ставим точек.

Он правил Асины тексты, вырезая фразы, меняя местами слова и предложения так, будто отпиливал кусочек ножки у стула – равновесие терялось, стул падал и был уже мало функционален. Исправленных вариантов Ася стыдилась, поначалу спорила, но потом махнула рукой – благо ее фамилии под материалом не стояло, на сайт и листовки тексты выходили безымянными, а друзьям о своей работе она не рассказывала. Огромным плюсом были свободные часы в течение дня и возможность, не отходя от компьютера, заняться свои делом – «писать» Дарью Сергеевну и шерстить виртуальные барахолки в поисках ароматов в ненасытную коллекцию.

– Во флаерах мы пишем «дизайн разработан», а брошюрах «над дизайном работали», запомни уже! – кричал Илья из соседнего кабинета.

– Ладно, – лениво отбивалась Ася, смирившись с тем, что жизнь по-прежнему тычет ее носом в мушку на стекле и шипит: «Смотри, сука, на муху, а не на горизонт. Горизонты не для тебя, смотри на муху, сука!»

Мушка, уже раздавленная, распласталась по окну и в целом являлась метафорой Асиной жизни.

Текст был готов. Ася решила перепрыгнуть саму себя и заплатила Феде, монтажеру, за то, чтобы он склеил звуковую дорожку из разнолоскутной записи – по кодам, которые она расписывала еще неделю. Она представила, что Славочке будет приятно слышать в наушниках голос матери по пути на работу или в аэропорт. Ну а после смерти Дарьи Сергеевны (все же дай ей бог здоровья) он будет заливаться слезами и передаст запись своим детям и внукам, если кто-то отважится ему их родить.

Ася позвонила Сайгонскому, спросила, как быть с готовым материалом. Он сам предложил связаться со Славочкой лично и дал его телефон. Вспотевшей рукой Ася написала Клюеву в Ватсап официальное сообщение, не называя своей фамилии, и убрала с аватарки фотографию. Она почему-то была уверена, что Дарья Сергеевна не рассказала сыну о том, кто именно приезжал записывать интервью. Ответ появился сразу: «Занят. Приглашу вас позже». Ася выдохнула. Она боялась этой встречи, потому что поставила на нее слишком много.

Прошел месяц, настал дождливый июль, Москва была пропитана влагой, как неотжатая губка. Ася сидела в своем непробиваемом особняке, мощные стены, казалось, отдавали холод еще предыдущих веков. Пальцы заледенели и промахивались мимо клавиш компьютера, голова была наполнена колючей стекловатой, текст не писался. Она прикладывалась носом то к левому, то к правому запястью, то к левому, то к правому плечу. На этих местах было по капле от четырех разных ароматов. Она разнашивала духи по схеме, делясь наблюдениями на сайте «Фрагрантика», который собирал в кучу всех парфманьяков мира. Телефон пиликнул, высветилась надпись: «Если вы можете подъехать в филармонию к восьми часам вечера могу с вами встретиться». Асю царапнуло: Славочка не ставил знаки препинания. Тест на «свой–чужой» был сорван. Она ответила: «Подъеду». Выключила компьютер, села в машину. Черная папка с готовыми материалами давно уже лежала на заднем сиденье. Наклонила зеркало заднего вида, припудрилась, освежила губы персиковой помадой. В маленьком разрезе отражения не было видно лица целиком, но загорелая кожа – Ася проводила нечастые солнечные выходные на открытой крыше – хорошо оттеняла возбужденно горящие радужки.

«Ну, с богом!» – сказала она себе, набрала адрес в навигаторе и нажала педаль газа.

Полная молодая секретарша в обтягивающей кофточке изумленно подняла глаза:

– Вы к Ярославу Юрьевичу? Он не принимает. Он заехал на минуту по своим делам.

– Кречет вызвал меня лично.

Секретарша полистала записи на мониторе, перемещая колесико мыши пальцем с обгрызенным ногтем и заусенцами.

«Похоже, тетка не стремится выглядеть перед ним ухоженной», – мелькнуло в голове у Аси. Она повернулась к открытой двери директора, но толстуха ловко вскочила и перекрыла грудью вход.

– Подождите, я предупрежу, – недовольно прошипела она.

После какой-то возни и переговоров секретарша разрешила войти. Кабинет был огромным, с потайной дверью, ведущей, видимо, в комнату отдыха. На столе переговоров в центре комнаты стояли вазочки с орешками и конфетами. Ася огляделась. На стенах висели фотографии известных скрипачей, в середине – в багете из темного дерева – во весь рост молодой Славочка и неизвестный мужчина дуэтом что-то исполняли. Сердце предательски заколотилось. Из всех четырех ароматов на ее теле начали лидировать нероли, от нагревающейся кожи уходя в противную горечь. Славочка вышел из потайной комнаты беззвучно. Он был каким-то неживым, пластиковым, не источающим никакого запаха.

– Здравствуй… привет, это я брала интервью у мамы. – Ася замешкалась, ее ладонь была влажной, она не решилась протянуть руку.

– Здравствуйте. – Он официальным жестом пригласил ее за стол.

Ася передала папку с печатными листами и флешкой, объясняя по ходу, по какому принципу она компоновала беседу и что представляет собой звуковой файл. Славочка сел напротив, не предложив ей чай-кофе, и начал листать исписанные страницы, пытаясь вчитаться в обрывки фраз.

– Да-да, – пресно повторял он, не поднимая глаз. – Да-да, хорошо.

Ася впала в ступор. Он ее не слышал, не видел. Они сидели в зеркальном отражении относительно бутафорских, как начало уже казаться Асе, орешков в вазе, оба в голубых джинсах, белых футболках и белых же одинаковых кроссовках.

– Дарья Сергеевна многое пережила. Некоторые факты ее биографии, думаю, шокируют иностранцев. Вряд ли они поймут, на что готовы были пойти наши женщины ради собственных детей, – в отчаянии добавила Ася.

– Да-да, – отвечал Славочка, – да-да.

Затем он резко встал и коротко сказал:

– Спасибо, я должен ехать.

– Пожалуйста. – Ася попыталась заглянуть ему в глаза, но он смотрел в пол, будто был озадачен чем-то гораздо более серьезным. – До свидания.

– Подождите, – забормотал он торопливо, обращаясь к ней на «вы», и кинулся к помпезному рабочему столу в углу кабинета. Взял сумку, достал луивиттоновский бумажник и вынул из него несколько купюр.

Ася в оцепенении смотрела на его суетливые движения. Славочка подошел вплотную и сунул ей деньги в руки.

– Не надо, дурак, – сказала она тихо.

– Нет, возьмите, – нервно ответил он. – Это вам за хлопоты.

Она положила мятые бумажки в задний карман джинсов и упавшим голосом произнесла:

– Прощай, Славик, хороших тебе нот.

Дождь лил как из ведра. Ася стояла на ступенях филармонии, даже не пытаясь прикрыться зонтом. С левого запястья зловещими аккордами доносилась «Прелюдия любви» Килиана.

«Чертовы нероли, – подумала Ася. – Чертова прелюдия».

Она машинально начала стирать с мокрой руки въевшийся запах. Нероли жестокой горечью впитались в каждую клетку, их было не смыть. Мимо по ступенькам пробежала мокрая фигура без зонта. Ася проводила ее глазами. Это был Славочка. Он, разбрызгивая лужи, донесся до черного паркетника «БМВ» и сел на пассажирское сиденье. Водитель внутри тут же завел машину, и они, заглушаемые дождем, скрылись из глаз.

– Что это было вообще? – Ася зарыдала, не трогаясь с места. Боль поднималась по позвоночнику, разливалась по телу ледяными струями. – Что ты мне хочешь сказать, господи?! – Она почти перекричала дождь.

Увидев вышедшую из тяжелых дверей филармонии секретаршу, Ася двинулась к машине и, только сев в нее, поняла, как сильно замерзла. Она включила печку на полную мощь и тупо уставилась на потоки воды за окном. Перед глазами всплыла подмосковная дорога, такие же струи на лобовом стекле, влюбленный Нехорошев за рулем. Боль стала невыносимой. Почему все не кончилось тогда, в той катастрофе? Почему ее труп не завернули в темно-зеленую пленку и не положили в ряд с остальными, чьи мученья уже закончились? Зачем нужна была вся последующая жизнь? Чтобы жестоко разочароваться. Чтобы переродиться из молодой теледивы в стареющую невостребованную тетку. Чтобы выдернуть из детства восторженного тобою мальчика и убедиться, что и ему ты совсем не интересна. Красиво нарисованное в воображении кольцо судьбы на поверку оказалось невнятной желтой закорючкой, выведенной струей мутной мочи на снегу. Ася достала из джинсов четыре размокшие купюры. С ней никогда еще не расплачивались из кармана в карман, как с мальчиком на побегушках в мясных рядах. Подобная работа, ко всему прочему, стоила втрое больше. Но это было уже неважно. Ася, стуча зубами, включила вай-фай в салоне и нашла в телефонной книжке запись «Рэйф Файнс».

– Привет, – сказала она в ответ на мужской голос. – Я согласна. Есть место, где встретиться?

– Это Ирочка?

– Неважно. Мы пили глинтвейн на Арбате.

– Ну… приезжай. Я в Мытищах.

– Да похер. Диктуй адрес.

Глава 37

Квартира, которую снимал Рэйф Файнс, была маленькой и убогой. В комнате стоял развалившийся синий диван, видимо, доведенный до отчаянья бурной половой жизнью скрипача. На кухне были только стол, раковина и навесной ящик для посуды.

– Дай мне переодеться, я промокла, – сказала Ася с порога.

Рэйф Файнс достал чистую вытянутую футболку. Ася приняла горячий душ, вышла на кухню, села на облезлую табуретку.

– Есть что поесть?

– Чипсы и водка.

– Валяй.

Ее развезло после первого стакана. Чипсы колом стояли в желудке, позвоночник отказывался держаться вертикально. Она плакала, рассказывала о Нехорошеве, о Славочке, о том, что не хочет жить, не хочет быть старой, хочет умереть быстро и безболезненно. Потом они занимались сексом, снова пили водку, снова занимались сексом, снова она плакала. К утру попросила «сыграть чего-нибудь». Рэйф Файнс без капризов взял инструмент и начал исполнять Паганини, стоя абсолютно голым и тряся в такт музыке своими крупными причиндалами в свете тусклой и засиженной мухами люстры.

– Ты талантлив, – начала льстить Ася, обняв его молодое худощавое тело. – У тебя большое будущее.

Все это было неправдой. Рэйф Файнс жутко интонировал то ли по природе, то ли от дешевого спиртного. Но зато в отличие от Славочки он был живым, теплым, пахнущим недорогим, но свежим одеколоном. Он искренне сочувствовал Асе. И ни ее возраст, ни местами оплывшее тело не мешало его тугой жажде жизни и ненасытному желанию женской плоти.

– Давай поспим часок. У меня первая пара. Электричка в 8.15 утра.

Он моментально уснул, а она, не сомкнув глаз, лежала на спине и слушала его ровное чистое дыхание, пытаясь впитать через поры упругую чудотворную молодость. Прозвенел будильник. Рэйф Файнс вскочил и побежал в душ. На его смартфоне засветился экран, и юная белокурая девчушка с пушистыми неестественными ресницами прислала видеосообщение:

«Как ты, котик? Не могу забыть вчерашнюю ночь. Скучаю по тебе».

Ася взяла телефон и написала в ответ: «Привет, солнышко! Ты мне снишься, думаю только о тебе. Жду встречи. Люблю. Целую». Затем быстро натянула еще не просохшие джинсы с футболкой, влезла в хлюпающие кроссовки и, хлопнув дверью, спустилась в прохладное июльское утро, не сулящее ничего хорошего.

Домой добралась на автопилоте. Голова раскалывалась, язык рассохся в труху, глаза слипались, позвоночник гудел болевым набатом. Написала начальнику сообщение, попросила отгул в счет выходных. Поднимаясь домой на лифте, мечтала только о горячем душе и чистой постели. Возле двери в общем коридоре, объединяющем три квартиры, сидели трое подростков, на полу лежала грязная куча одежды, пахнущая рвотой. «Еще этого не хватало», – подумала Ася. Разгонять наркоманов не было никаких сил. Она протиснулась сквозь них, переступила через ворох вещей, вставила ключ в замок.

– Это ее мама. – Один из подростков вдруг ожил, зашевелились и остальные двое. – Она сама.

– Да, она сама. Просто отравилась. В «Бургер Кинге», – наперебой заговорили остальные.

У Аси онемели скулы и подкосились колени. Приглядевшись в сумерках лестничной площадки, она поняла, что куча вещей – это человек, лежащий в неестественной позе с запрокинутой головой. Она присела, откинула темную джинсовую куртку и слипшиеся от рвотных масс волосы. Перед ней лежала Никуся с белым лицом и выцветшими губами. Ася завыла и начала ее тормошить. Никуся не подавала признаков жизни, ее тело было тяжелым, как набитая песком кукла.

– Она мертва?! – заорала Ася.

– Нет, она дышит, – запинаясь, сказал долговязый подросток.

Ася попыталась поднять дочь за плечи, парни поддержали ее ноги. Никуся вздрогнула, закашлялась, ее жестоко вырвало. Волоком все вчетвером втащили ее в квартиру, опустили на пол. Пацаны резко развернулись и бросились бежать. Обезумевшая Ася пыталась набрать номер «Скорой», но Ника нечленораздельно произнесла:

– Хочу спать. Отнеси меня в постель.

Ася раздела дочь и, взвалив на плечо, потащила в ванну. Включила мощный поток воды и по розовеющим щекам начала понимать, что Ника приходит в себя. Она стала намыливать и смывать душем прилипшую грязь и рвоту, как в параллельной реальности осознавая, насколько Никуся красива: восковое тело, бутонами распустившаяся грудь, упругие бедра, треугольник темной кудрявой поросли, светлые густые волосы, разметавшиеся по плечам. Приступ пронзительной нежности и любви к дочери не давал Асе дышать.

– Что с тобой сделали? – кричала она. – Тебя насиловали?

– Нет.

– Вы пили водку?

– Нет. – Спиртным и правда не пахло ни от Никуси, ни от парней.

– Вы кололись, курили?

– Нет. Я хочу спать.

Отмыв Нику, Ася завернула ее в полотенце и потащила в кровать. Дочь была непомерно тяжелой, но в этот момент не думалось ни о чем. По ровному чистому дыханию Ася поняла, что «Скорую» вызывать нет смысла. Она замочила грязную одежду в ванной и пошла отмывать заблеванную лестничную площадку.

Дочь очнулась, когда все было сделано. Сказала, что решили пососать снюс и запили его буквально одним глоточком водки. Уверила, что все хорошо, друзья ее спасли. Обессиленная Ася набрала в Яндексе слово «снюс» и открыла для себя много нового. Затем добралась до постели и провалилась в тяжелый и тошнотворный сон, полный отвратительных образов и знамений. Ей снилось, что это не Никуся, а она лежит в белой ванне, вокруг стоят люди в темном и смотрят на ее роскошное восковое тело. Она видит удивленные глаза Рэйфа Файнса, восторженный взгляд Нехорошева, полное желания и любви лицо Славочки. Но постепенно ванна наполняется рвотными массами, ее тело начинает видоизменяться, плывет, собирается в глубокие шарпеевы складки. Темные фигуры отступают, и она остается совсем одна. Кто-то сверху втыкает в ее голову раскаленный железный прут, и он, словно шомпол, проходит через позвоночник в ногу, расплавляя кости и ткани вокруг с адской болью. От этой боли Ася и проснулась. Попробовала перевернуться, но не смогла. Поняла, что настал апологет ее истории с автомобильной травмой и время платить за все сполна. Неделю она орала от боли, приводя в бешенство Никусю, которая не могла выспаться в школу и была раздражена и обессилена состоянием матери. Неделю колола по десять обезболивающих в сутки, но этого не хватало даже для того, чтобы добраться до туалета. Неделю приезжала «Скорая», отрешенные врачи вкатывали аналогичные уколы и разводили руками. «У вас, видимо, выпадение грыжи. Мы с такими симптомами не госпитализируем». Состояние ухудшалось. Ася нашла в интернете платную клинику и набрала номер. Голосом человека из турагентства, сулящим шикарный отдых в океанском отеле, девушка ответила, что у них оперируют все и всех, только вносите депозит на нужную сумму.

– Пришлите за мной «Скорую», – простонала Ася.

– «Скорая» и первичный осмотр будут стоить двадцать тысяч, – дружелюбно сказала девушка.

Ася вспомнила, что именно такая сумма лежала в заднем кармане ее брюк, и сказала: «Приезжайте!»

– Никуся, принеси мои голубые джинсы, – позвала она дочь, вернувшуюся с танцевальной репетиции.

– Какие именно, я уже убегаю! – крикнула Ника из коридора.

– Маквин, которые мы с тобой в аутлете покупали. Достань там деньги из карманов.

– Ты же их постирала.

– В смысле?

– Ну они висят на сушке с того дня, как я это…

Ника принесла джинсы, и Ася, мыча от боли, вынула из кармана поплывшие красные бумажки.

– Вот черт… Если я лягу в больницу, пожалуйста, не повторяй больше таких вещей. И домой никого не приводи, пока меня нет.

– Ладно, ма… ну я же не дебилка.

– А кто ты?

– Ну не начинай.

– Собери мне пакет с вещами.

– Ну, мам, меня там ждут. Че ты вечно меня ставишь в ситуацию, когда я должна разорваться?

Ася застонала. Ника, закатив глаза, схватила пакет и начала пихать в него чистые трусы и халат.

– Ник, ну зачем ты кладешь кружевные стринги? Положи хлопок. Я же не на свидание.

Никуся демонстративно завыла. Позвонила «Скорая». Двое крепких парней вынесли Асю, как мешок, и положили на носилки в хорошо оборудованную машину. Она партизански молчала о том, что ее деньги постираны с порошком и могут быть недействительными. В приемной клиники, больше похожей на отель, ее встретил врач с широкой белозубой улыбкой. Такая же гостеприимная сестра прикатила стойку для системы с двумя бутылочками и поставила иглу в вену. У Аси помутился рассудок, и впервые за неделю немного отпустила боль. Пока она лежала под капельницей, радушные девушки и парни попеременно приносили ей бумаги, где нужно было поставить подпись, а самая улыбчивая попросила рассчитаться за первичный прием. Ася с трепетом достала расплывшиеся купюры и протянула девице.

– Они случайно попали под дождь, – попыталась она оправдаться.

– Ничего страшного, мы обменяем их в банке на новые.

– О, боже! Это рай, – прошептала Ася, чувствуя в душе, что за преждевременное попадание в него придется заплатить сполна.

Затем она, подключенная к капельнице, долго лежала в аппарате МРТ, блаженствуя от наркотика и отпустившей боли. В такт металлическим звукам аппарата в голове рождались бессмысленные рифмы: «Ната в кровь из автомата тычет тра-та-та-та-та. У сол-да-та два са-ла-та, ком-про-ма-та ма-ло-ва-то». Подошел крепко сбитый и пружинящий нейрохирург и, тоже улыбаясь, сказал: «Надо оперировать, моя хорошая. Останешься без ноги. Видимо, старая травма позвонков, разрастание костной ткани, разрыв диска, огромный секвестр вывалился в позвоночный канал». Ася дебильно улыбалась. Ей понравился этот здоровенький бородатый хирург с толстыми и короткими, но очень цепкими пальцами. Он, как гадалка, которой так хочется верить, точно определил ее прошлое. А значит, все, что он наговорит про будущее, тоже правда. Врач долго сыпал терминами, в которых Ася не разбиралась, а потом добавил: «Не понимаю, как вы жили. Должно быть, это было очень больно?» Ася заплакала и закивала. Он один почувствовал, как ей было больно все это время. Волшебник, Дед Мороз, Принц, победивший дракона. Она подписала еще несколько плывущих перед глазами бумаг, и две добрейшие санитарки переложили ее на каталку. Белые потолки, лампы, косяки поплыли перед глазами, ее долго везли по коридорам, открывались-закрывались двери лифтов, проходили мимо улыбающиеся доктора в белых шапочках. Палата тоже была кристально-белой, красивейшей, чистейшей, как приемная рая. Ася заснула, будто провалилась в перьевое облако. Не было боли, а значит, ничего больше не могло ее расстроить: ни унизительная работа, ни безбашенная Никуся, ни ушедшие годы, ни бросивший ее Нехорошев, ни странный Славочка с прибабахнутой мамашей.

Очнулась Ася, когда в палату привезли красивую и немолодую женщину, возле которой тетеревом хлопотал муж. Она оказалась актрисой московского муниципального театра, тоже долгие годы мучилась с позвоночником. Артистка была немногословна, но обладала удивительным для вынужденного соседства качеством – не храпела.

Операция длилась около шести часов. Наркоз вырвал Асю из этого времени навсегда. Она запомнила себя голой, в прозрачной одноразовой пижаме, дрожащей от холода и от раскаленной иглы, которую вводили в позвоночник. Очнулась уже в палате, тоже трясущейся в ознобе. Артистка укрывала ее вторым одеялом. Соседку оперировали следом, и тренированное профессией лицо изображало отрешенность и принятие. «Как красиво», – подумала Ася, вспомнив свое отражение в каком-то металлическом баллоне, мимо которого ее везли в операционную: это было лицо кролика в искажении самовара – с крупным долгим носом, редуцированным подбородком и испуганными и молящими глазами. «Вот поэтому возле нее до сих пор и воркует муж, – заключила Ася. – Главное – оставаться красивой, даже когда тебя везут на плаху». Как выяснилось позже, муж был четвертый, но это только доказывало правоту выдвинутой гипотезы. На следующий день Асе подарили небольшой пластиковый контейнер, в котором плавало нечто похожее на вытекший при варке куриный белок. Это был ее несчастный диск, измученный жизнью, годами посылавший в мозг сигналы о спасении.

– Теперь боль пройдет? – спросила она старую медсестру, меняющую бутылку в стойке для капельницы.

– Да что ты. Теперь-то она только и начнется. – Сестра была старой школы, приглашенная в коммерческую клинику по блату. Она так и не научилась улыбаться пациентам.

При выписке Асе огласили подписанную ею сумму. Это была ее зарплата за год. На двадцати листах в аккуратной папочке мелким шрифтом были перечислены все манипуляции с указанием стоимости. «Измерение температуры – 300 рублей 12 раз», – выхватила Ася строку из списка. «Замена купюр в Сбербанке – 500 рублей».

– Не забыли, – усмехнулась она и достала все свои кредитки.

– Вы можете оплатить счет в течение трех дней, – улыбнулась девушка, специально зашедшая в палату с терминалом для банковских карт.

– Я так и сделаю.

Ася заказала такси. Накануне она позвонила Никусе и попросила вызвать на выписку Нехорошева. Но Ника грустно ответила:

– Мам, он сказал, что занят. Пишет программу. Давай я приеду.

– Нет, школу пропускать не надо. Подхватишь меня у подъезда.

Крупный русский таксист в смердящих кроссовках «Адидас» (Ася вспомнила продавца «Де ля нуи №2») зашел на ресепшн клиники и бухнул басом: «Кто вызывал на ВДНХ?»

– Я, – отозвалась Ася, полулежавшая на диванчике. – Помогите мне сесть в машину.

Девушка за стойкой, которая приходила в палату с терминалом, взглянула на нее и отвела заблестевшие слезами глаза.

– Ничего, – подмигнула ей Ася, перехватив взгляд. – Просто все работают, никто не может подъехать. Ничего.

Водитель по-мужлански обхватил ее за талию, и они, долго спускаясь по ступенькам, доковыляли до разбитой «Шкоды». Таксист захлопнул дверь, и запах от кроссовок внутри салона уплотнился настолько, что воздух можно было резать ножом на куски. Водила оказался болтуном и всю дорогу через пробки рассказывал Асе о своих болячках. Она молчала, сжимая зубы при каждом торможении-разгоне.

– Вы не могли бы помягче давить на сцепление? – попросила она.

– Да тут дави не дави. Машина старая, на свалку. Вот последнее хочу из нее выжать. А что, новую-то жалко в такси убивать. Сама-то, наверное, на автомате ездишь?

– Я на всем ездила, мужик, – выдавила Ася. – Я так давно живу, что ездила на механике и дизеле, когда ты еще под стол ходил.

Подъехали к дому. Вышла Никуся, Ася повисла на ней, пытаясь надышаться свежим воздухом после пыточной камеры старой «Шкоды». Как только добралась до квартиры, легла на диван и позвонила Сайгонскому.

– Иван Захарыч, прошу о помощи. Мне нужно оплатить операцию. Можете дать триста тысяч взаймы? Через месяц верну.

– Да ты что, обалдела? Я тебе что, банк? Мы с тобой виделись пару раз в жизни, я вообще тебя не знаю. Возьми кредит.

– Все мои кредитные карты исчерпаны. Я оплатила ими половину. В моем окружении больше нет состоятельных людей. – Ася сдерживала себя, чтобы не разрыдаться.

– А с чего ты мне их вернешь? Какие у тебя заработки?

– Я выйду замуж за миллионера.

Сайгонский засмеялся:

– Нет, детка, миллионерам ты уже не интересна.

– У меня огромная коллекция винтажного и селективного парфюма, – потухшим голосом сказала Ася, глядя на белую витрину с серебряной лепниной, где стояло все ее богатство.

На том конце линии послышалось сопение.

– Назови хоть один, чтобы меня зацепить.

– «Ночь номер два», Роже Дав. Если вы хоть что-то в этом понимаете.

– Продолжай.

– Боадицея, бутиковый Герлен, Клайв Кристиан, ранние лимитки амуажей, винтажи…

– Я должен это увидеть. Заеду к тебе сегодня.

Вечером Сайгонский позвонил в дверь. Ася долго, мелкими неуверенными шагами, шла ему навстречу, затягивая черный корсет с металлическими пластинами.

– Только наденьте тапочки и вымойте руки, – приказала она.

Иван Захарыч, потея и отдуваясь, вышел из ванной и прошел к стеллажу с парфюмом. Открыл стеклянную дверцу. Из шкафа хлынула тугая волна смешанного запаха цветов, ладана, животных выделений, смол, древесины со всех континентов, трав, мхов и еще бог знает чего. В свете люстры флаконы мерцали, как дорогие гости на закрытом балу – в бриллиантах, шелках и бархате. Пузатые вельможи, стройные безусые выскочки, дряхлеющие дамы, юные нимфетки, лаконичные служащие, распущенные танцовщицы кабаре. Сайгонский замычал. Нахлынувшие чувства выходили густым потом через его толстое, на коленке скроенное тело.

– Сто тысяч, и я забираю всю коллекцию сразу, – прохрипел он.

– Остап Бендер вам в подметки не годится. Сто двадцать тысяч стоит один флакон «Де ля нуи №2» в официальном бутике. А здесь около двухсот самых дорогих парфюмов мира, – ответила с дивана Ася. Она не могла ни стоять, ни сидеть, поэтому полулежа притулилась на подушках.

– И вообще, – продолжала Ася, почувствовав власть маркизы над вассалом. – Я не собираюсь продавать свою коллекцию. Я прошу у вас триста тысяч на один месяц под залог некоторых из этих флаконов. Только в случае, если я не верну деньги.

– С чего же ты их вернешь? – глумливо произнес Сайгонский. – Получишь наследство? Найдешь себе завтра работу менеджера первого звена? Да ты через месяц только до туалета без поддержки будешь доходить.

– Через месяц я буду летать, как птица, Иван Захарыч, и не ваша забота, как я их заработаю.

Сайгонский крякнул:

– Ладно, пиши расписку. Переведу тебе на карту. Только из уважения к твоему бывшему мужу.

– Вам зачтется на небесах сия щедрость, – выдохнула Ася. – Подайте-ка мне бумагу и ручку, там, в столе.

Рэйф Файнс позвонил сам. Чисто, непорочно, как побудка горниста в пионерском лагере, отрапортовал:

– Это та девушка, с которой мы пили глинтвейн, а потом она за меня решила, кому отдать мое сердце?

– Она самая. – Ася заулыбалась. Они до сих пор не знали друг друга по именам. – Ты уже женился благодаря мне?

– Практически. Подали заявление. Если б не ты, я никогда бы не решился.

– Я рада. Такие, как ты, должны быстрее рожать этому миру детей.

– Как дела?

– Уже не та птичка, какой была.

Ася, переворачиваясь в постели с одного исколотого до синяков полупопия на другое, рассказала о последних событиях.

– Ты должна этому мудаку триста тысяч?

– Ну да. Триста ему и триста банку. Но банк не спешит. А с Сайгонским расплачусь духами. – Ася пыталась сохранять непринужденный голос.

– Ладно, успехов, птичка.

– И тебе, мальчик, похожий на Рэйфа Файнса.

Глава 38

Он появился через три недели. Ася уже упаковала тридцать флаконов в картон и пупырчатый целлофан, рядами уложила в деревянные коробки. На опустевших местах сиротливо торчали оранжевые стикеры с надписями. «Amouage Memore. Жен. Лимит. выпуск со страз. на крышке. 2012 г. Усилены роза и полынь. Мягкий ладан». Сайгонский нанял консультанта, который называл ему реальную цену каждого флакона на рынке коллекционеров, и бился за каждый миллилитр. В многостраничном договоре, скрупулезно составленном консультантом, был описан каждый аромат, приложено фото каждого флакона с пометкой уровня жидкости. Ася корила себя за то, что не распродала эти же духи на «Авито», «Лапарфюмерии» и других площадках. Она смогла бы выручить вдвое больше. Но дотянула до последнего, надеясь на чудо. Сайгонский оказался прав: за этот месяц ей не оставили наследство, она не стала топ-менеджером и вот-вот только начала ходить в туалет, не цепляясь за двери и косяки.

Рэйф Файнс написал сообщение и спросил адрес. Она обрадовалась, скрипач всякий раз добавлял свежего воздуха в ее гаснущие угли. К вечеру он стоял на пороге квартиры с коробкой из-под баночной колы.

– Надеюсь, там не щенок? – засмеялась Ася. – У меня дочь и две кошки, я уже не справлюсь.

– Прости, это не очень презентабельно, но срок поджимает, и я решил принести как есть, – сказал Рэйф Файнс и протянул коробку.

Ася пригласила его на кухню, налила чай, подвинула вазу с карамельками.

– Я с тобой не сяду. Мне только стоять и лежать можно. Хочешь супа?

– Давай.

Она разогрела в микроволновке тарелку сырного супа – единственного блюда, который ела Никуся в ее исполнении. Скрипач с удовольствием черпал ложкой густую желтовато-сливочную жидкость, запивал чаем вперемешку с конфетами, мычал и сладко причмокивал. Ася подошла к коробке, которую ранее положила на подоконник. Разрезала ножом прозрачный скотч, открыла створки. В изумлении отпрянула назад: в нос ударил запах грязных старых купюр. Из коробки, вырвавшись на свободу, торчали мятые сотенные и полусотенные бумажки, сложенные кое-как без всякой системы.

– Что это? – оторопела она.

– Ну я же говорил – непрезентабельно, зато ровно триста тысяч. Не успел обменять их в банке, но, может, он и так примет?

– Это с Арбата? – догадалась Ася.

– Ну да. Я объяснил ситуацию, нам с другом дали поработать три недели на минимальном откате.

– Ты делал это специально для меня?

– Ну да.

По протоптанным дорожкам на Асиных щеках покатились слезы.

– Но ведь это не вопрос жизни или смерти. На кону просто флаконы из моего собрания. Духи, понимаешь, всего лишь духи… Забирай деньги назад. У тебя скоро свадьба и вообще…

– Налей мне добавки, – попросил Рэйф Файнс. – И не надо делать из меня героя. Я всего лишь готовил свою экзаменационную программу на свежем воздухе. Я не рыл траншеи, не грузил вагоны, не торговал своим телом. И вообще, – он голосом передразнил Асю, – у меня дед был ярым коллекционером монет. Бабушка рассказывала, как жестяные коробки с замшевым нутром заполоняли все шкафы в их комнате. Он все время встречался с какими-то странными типами, все время вел переговоры, торговался, то приходил домой счастливый со свертками в дрожащих руках, то, наоборот, рыдал, если нарывался на мошенников. Его очень ценили такие же безумцы, как он. Звонили, просили определить подлинность, советовались по цене. Потом, после войны в Воронежской области, начался дикий голод, и дед был вынужден продать все коллекцию, чтобы переехать ближе к Москве и прокормить семью. Как раз тогда мой отец родился. Семья выжила, все молились на деда, считали его спасителем. А он… взял и повесился. Представляешь? Я думаю, сейчас бы он потрепал меня по плечу и сказал: «Молодец, внучок!»

Ася стояла, закрыв лицо руками, плечи ее дрожали.

– Не знаю, чем тебя благодарить. Выбери любые флаконы, здесь есть уникальные мужские ароматы, я тебе распишу историю их создания, парфюмеров, ноты…

Рэйф Файнс подошел к осиротевшим полкам витрины, рассматривая надписи на торчащих стикерах.

– Не, я все равно в этом ничего не понимаю. Я не отличу ширпотреб от реальной жемчужины. Лучше покажи мне самый редкий экземпляр в твоей коллекции. Хотя бы увижу, от чего люди сходят с ума.

– Самый редкий экземпляр в моей коллекции – это ты, – серьезно сказала Ася. – У меня никогда не было таких мужчин.

Рэйф Файнс засмеялся, обнажив белые зубы с клычками, чуть развернутыми по своей оси и выдвинутыми вперед.

– Когда вырастешь и станешь знаменитым, – она погладила пальцем слегка приподнятую губу над этими клычками, – не вздумай их выравнивать.

– Почему?

– Чтобы не лишать тысячи женщин желания ради них зацеловать тебя до смерти.

Было решено, что Рэйф Файнс сам отнесет деньги Сайгонскому. Ася написала Ивану Захарычу сообщение, чтобы он принял посланника. Скрипач вошел в кабинет продюсера, предварительно подмигнув секретарше, и протянул вновь запечатанную скотчем коробку.

– Что у вас в руках, молодой человек? Насколько я знаю, мне должны принести несколько тяжелых ящиков.

– Этот волшебный ларец заменит все ваши ящики. – Рэйф Файнс без спроса взял со стола нож для резки страниц и крест-накрест раскроил скотч.

– Что за бред? – изумленно воскликнул Сайгонский, брезгливо отодвигая от себя коробку. – Она что, на паперти стояла?

– Ну, почему же на паперти? В самом центре столицы, на дорогом и престижном месте, которое нужно еще заслужить. И не она, а я, – парировал Рэйф Файнс.

– Чем же вы зарабатывали? Стриптизом?

– Ваш покорный слуга играл на скрипке.

– Подумать только! – Наметанным глазом Сайгонский оглядел его с ног до головы. – Интересный экземпляр. Как зовут?

– Сергей Лейшниц.

– Красиво. Я должен тебя прослушать. Завтра в три часа жду с инструментом в студии звукозаписи этажом выше. Ленуся, выпиши ему пропуск, – крикнул он секретарше и, сверкая глазом, проводил скрипача до двери.

После того как шаги Рэйфа Файнса растаяли в коридоре, Иван Захарыч доверительно обратился к секретарше:

– Как тебе персонаж?

– Очень даже, – возбужденно ответила Ленуся.

– А если нам заменить уставшего Кречета восходящей звездой, а? – Он приставил к губам короткий толстенький палец. – Только я ничего тебе не говорил. Возьми с моего стола коробку, сгоняй в банк и переведи эту грязную мелочь мне на карту. Там должно быть триста тысяч. Запомни. И ни копейкой меньше.

Глава 39

Блистеры и баночки из-под лекарств занимали треть стола на кухне и мешали резать овощи на доске. Она подвинула их локтем, таблетки полетели вниз на радость кошке. Ася попыталась согнуться, чтобы поднять, но только скорчилась и застонала. Как и предсказала старая медсестра, боли не прошли. Они поменяли тональность, локацию, из резких и прыгающих превратились в тягучие и вязкие, как и прежде, выматывали своим постоянством. Полосатая кошка весело гоняла по полу нейрометдин и нимесил.

– Какие названия! – однажды восхитилась подруга Ирка, заскочив в гости. – Будто имена сказочных принцев.

Ася поразилась такому сравнению. Ирка никогда не болела, и ассоциации у нее были тоже на редкость здоровыми. «Здравствуйте, месье Диован! Как поживает старина Мовалис? Недурно, недурно. А вот герцог Траумель совсем плох. Знаете, ходят слухи о его скорой кончине». Бессмысленные диалоги с тех пор рождались в Асиной голове всякий раз, когда она запивала водой разноцветную горсть таблеток или набирала в шприц жидкость из разломанных ампул.

– Знаешь, тебе бы надо съездить на лечение в Швейцарию, Израиль или Карловы Вары, – сказала как-то давняя приятельница Алевтина. Она на пятом десятке неудачно переломала лодыжку и с тех пор колесила по всем курортам мира, попутно выкладывая в Инстаграм свои загорелые бедра и шикарные платки Эрмес, развевающиеся над морскими просторами. Ее спонсорами были двое бывших любовников, которые неведомо по каким мотивам продолжали вкладывать деньги в Алевтину и ее безработного мужа. Поговаривали, что Аля – ведьма. И действует на мужчин исключительно приворотом. Потому что иного объяснения ее благосостояния никто найти не мог. Алевтина была крупной, под два метра ростом, дебелой бабой с красивым славянским лицом и абсолютной верой в собственную неотразимость. Самокритика была ей чужда, она крайне любила свое тело и называла его части уменьшительно-ласкательно: «Моя ручка, мои волосики, мое плечико, мои пальчики».

– Знаешь, я ведь не просто так сломала ножку пять лет назад, – поделилась она с Асей. – Это меня сглазили, точно!

– Да ладно. – Ася не верила в подобную дребедень.

– Что – ладно? И ты тоже не зря болеешь со своей спиной. И с мужем рассталась не по своей воле.

– А по чьей?

– Кто-то тебя не любит. – Алевтина картинно затянулась сигаретой.

– Меня никто не любит, Аль. Я и сама себя ненавижу.

– Это зря. С тебя бы снять порчу всю эту.

– Сними.

– Ну я этим давно не занимаюсь. Ты для начала закопай в землю свою грыжу, которую тебе на память подарили. На убывающей луне. И произнеси заклинание.

– Какое?

– Ну, типа засохни, уйди от меня, напасть, оставь мне здоровье и все такое. Ты же журналист, сама напиши.

– То есть можно самой написать всякую хрень и это будет заклинанием? – обалдела Ася.

– Ну да, здесь же посыл важен, а не слова. И я тебе одного колдуна черного дам, Юрку, сгоняй к нему, вдруг поможет. Ну и, конечно, хороший европейский лечебный санаторий.

– Дорого. Я еще с банками кредитные хороводы вожу.

– Здоровье дороже, на нем нельзя экономить, – заключила Алевтина.

– У меня свой проверенный лекарь – время, – вздохнула Ася. – Лечит бесплатно. Правда, без наркоза…

Она уже вышла на работу. Холодное лето сменилось невнятной осенью, а затем дождливой зимой. Снега не было, Москва стояла продрогшим плешивым псом на грязном асфальте. Ася обожала снег. Каждый раз она ждала его как награду. Каждый раз ей казалось, что Господь чудотворными белыми бинтами укутывает ее мокнущие раны, и те наконец начинают затягиваться. Она помнила Н-ские снегопады. Выходила в школу, когда было еще темно, пробиралась узкими вытоптанными тропинками между сугробов выше человеческого роста. Редкие фонари заставляли снег переливаться, Ася ловила снежинки на волосатую варежку, рассматривала их, а затем слизывала языком. Иногда захватывала целую горсть рыхлого снега, подносила сначала к глазам, смотрела сквозь него на фонари, а потом все равно отправляла в рот. Вкус был мягким, пресным, отдавал овчиной. В школьной раздевалке крючки для одежды были вбиты прямо в стену по всему периметру маленькой подвальной комнаты. Размокшие от снега пальто и шубы из свалявшегося искусственного меха вешали друг на друга, и к концу школьного дня они превращались в единое влажное месиво с характерным едким запахом пота и заветрившейся шерсти. В Никусиной школе таких раздевалок уже не было. Да и таких зим в природе уже не повторялось. Земля на московских газонах оставалась влажной, жухлая сгнившая трава не была завуалирована даже инеем. Асе подумалось, что в такую почву легко будет зарыть ее грыжу. Она стыдилась этой мысли, но идея Алевтины почему-то сверлила ее мозг. А вдруг, думалось ей, этим актом закроется вся та серая, нелепая полоса в ее жизни, и она очнется, как от кошмарного сна, радуясь, что все по-прежнему – молодость, востребованность, любовь. В полночь она спустилась на единственный газон под окнами собственного дома, прихватив с собой металлический совок, которым в детстве орудовала Никуся. Села под деревом и начала копать. Грунт оказался жестким, каждый удар совка гулко разносился по всей округе. Земля не особо поддавалась, Ася чувствовала себя полной идиоткой, но продолжала рыть. Неподалеку от этого места были захоронены две ее кошки – любимицы, прожившие долгую счастливую жизнь и бывшие свидетелями ее супружеского счастья. Хоронил их Нехорошев, тоже ночью с разницей в три года, умудрившись не привлечь к себе внимание, хотя копал большой лопатой и вырывал такие огромные могилы, в которых Ася могла бы уместиться и сама, поджав колени. Сейчас она подумала, что Нехорошев многое делал продуманно и хорошо, а главное – освобождал ее от принятия решений, когда нужно было быстро соображать, отбросив эмоции. В отличие от мужа Ася все же разбудила соседей. Одно за другим включились три окна, в них показались фигуры. Женщины в сорочках пытались всмотреться в темноту. Ася уже не могла держаться на корточках, подвывала от боли и вынуждена была опуститься на колени, чувствуя мокрый холод московской земли. Она вылила вместе с формалином содержимое баночки в небольшую ямку, быстро закопала голыми руками (Нехорошев обязательно взял бы перчатки), завалила травой и произнесла экспромтом какую-ту абракадабру. Под серпантином включающихся окон она постыдно покинула место погребения и скрылась в подъезде.

Второй этап Алевтининой схемы был не менее нелепым. Черный колдун Юра оказался парнем лет девятнадцати, на пороге своего жилища попросил Асю снять нательный крестик. Квартира Юры была мрачной, прокуренной и крайне грязной. На полу чернели разводы, в углах клоками свисала паутина, пыль плотным слоем лежала на всех поверхностях. Будто это была не двушка в конце Волоколамского шоссе, а домик лешего, забытый в лесу. Юра ходил босиком, обнажив свои фактурные ступни – как у статуй греческих богов в Пушкинском музее. Асе было противно разуваться, но он предложил засаленные тапки. Пришлось повиноваться.

– Спасибо, – проблеяла она.

– В моем доме не говори «спасибо», – перебил колдун.

– Почему? – не договорила Ася и сразу сообразила: имя Бога в этом мрачном жилище не упоминали.

Юра посадил Асю на заляпанный стул, а сам запрыгнул с ногами на диван напротив, демонстрируя свои дивные грязные ступни с длинными пальцами. Пока он раскладывал колоду Таро, из коридора вошла пушистая трехцветная кошка и начала тереться об Асины лодыжки.

– Дульсинея вас приняла, – заметил колдун.

– Меня все кошки принимают.

– Вообще не умеет делать зло, что ли? – спросил Юра кого-то, перекладывая карты с места на место.

– Это вы мне? – уточнила Ася.

– Нет, не вам, – не поднимая глаз, ответил колдун.

Он сделал еще несколько манипуляций с картами и вздохнул:

– Ну нет, так не интересно.

– Что именно?

– Я сейчас в четвертом перевоплощении, встречаю вас в каждой жизни.

– И что?

– И ничего.

– Все такая же дура?

– Практически.

– Что же делать?

– Ничего вы уже не сделаете. Броди́те и дальше по своим тропинкам.

– Да, блин, мне больно! У меня все плохо: с работой, с личной жизнью, со здоровьем! Что ваши карты, черт побери, говорят! – не выдержала Ася.

– Ничего не говорят, – улыбнулся колдун.

– Да сделайте что-нибудь! – взмолилась она.

– Могу сделать вам остуду на свином сердце.

– Зачем?

– Ну, перестанете любить своего придурка-мужа, вам полегчает.

– Это карты говорят?

– Это я вам говорю. Купите на рынке свиное сердце, приносите вместе с фотографией мужа. Я сделаю обряд, потом вы закопаете сердце в землю. Пять тысяч. И все.

– Ничего я копать не буду, – отрезала Ася, вспомнив, как пялились на нее полусонные соседки, когда она зарывала грыжу.

– Тогда я вас больше не задерживаю, моя неприкаянная чистота. Встретимся в следующем воплощении.

Разгневанная Ася села в машину. Денег было не жалко, Юра взял с нее чисто символически. Ей не хотелось ждать следующего воплощения, ей хотелось успеть пожить еще на этом веку. Но, видимо, даже карты колдуна не сулили никаких перспектив.

Глава 40

Нехорошев по привычке листал в компьютере календарь с памятными датами. Он работал в желтом ток-шоу редактором, и самым муторным делом было искать информационные поводы для ежедневной программы. Конец зимы обычно знаменовался хлопотами: у Аси был день рождения, и он долгие годы придумывал подарок и сам составлял букеты. Ася любила ирисы, и он, долго простаивая в цветочных магазинах, вплетал в разноцветную и пеструю канву из маленьких хризантем, садовых розочек и прочей мелюзги ирисовые головы. Цветочницы цокали языком, хвалили его за безупречный вкус. Он оставлял им щедрые чаевые. Сегодня снова был Асин день рождения. Нехорошев маялся, не находил себе места. Он чувствовал себя виноватым и за это ненавидел Асю. За ее вечное мученическое терпение, за то, что перестала быть той звонкой девочкой, которую по молодости хотелось рвать, как Тузику грелку. За то, что в их жизни были моменты какого-то щенячьего счастья, которые саднили сердце, за то, что она верила в любовь до гробовой доски. А сама превратилась в обычную и оплывшую, как свеча, тетку, в которую в одночасье обернулась и его первая жена. Он не любил женщин после сорока двух. В них всех появлялось что-то одинаковое, безысходное. Вечные сорок два года было тете Наде – тусклой, бесформенной женщине, мучившей его ежеутренним творогом и вареньем из тертой черной смородины. В детстве родители, отец, генерал МВД, и мать, заслуженный деятель культуры, сплавляли его к тете Наде в небольшую однушку в Марьиной Роще. Андрюша проводил с ней долгие месяцы и, ненавидя это время, впитывал в себя нелюбовь ко всему, что было причастно к немолодой родственнице. Тетя Надя была набожной и воцерковленной. Каждый день она объявляла Андрюше, какой сегодня праздник и почему нужно чтить того или иного святого. Они вместе ходили в храм Богоматери Троеручицы, Надя знала по именам всех батюшек, приносила им печенья, завернутые в ситцевый фартук. Регулярно исповедовалась и причащалась, не мыла пол по воскресеньям, не шила по субботам, ругала Андрюшу по пустякам, грозясь Страшным судом. Тетя была бездетной разведенной учительницей, в юности (подслушал он мамин разговор) нещадно гуляла от мужа, сделала множество абортов. Любила осуждать всех вокруг и в целом презирала людей. После служб в храме, на которые таскала Андрюшу, она наливалась благодатью, щеки ее розовели, разглаживались, и они шли до ближайшего магазина, где Надя обязательно устраивала грязный скандал, раскалывая очередь за колбасой на два ненавидящих лагеря. Тетя выбирала себе жертву из молчаливых поначалу, не желающих участвовать в сваре женщин, и доводила ее до истерики, а иногда и до «Скорой помощи». Затем успокаивалась, вновь чем-то наливалась, краснея щеками, и шептала Андрюше, что все ее недоброжелатели сгорят в аду. С тех пор Нехорошев не мог переносить женский визг и претензии, с тех пор его бесила человеческая доброта, за ней он видел грязь. Ему казалось, что после сорока двух лет в каждую женщину вселялась тетя Надя. Накануне она позвонила ему и сказала, что ей срочно нужен новый компьютер для онлайн-работы с учениками.

– Так купи, я скину тебе деньги на карту, – ответил Нехорошев.

– Все не так просто. Начался пост, грех делать крупные покупки, – объяснила Надя.

– Чем я могу тебе помочь? Отменить пост? – съязвил Нехорошев.

– Завтра пойду и получу благословение у батюшки, потом позвоню тебе.

– Думаешь, он может тебе отказать?

– Что ты, отец Владимир добрый, он не откажет.

– Зачем же ты вообще будешь морочить ему голову? – Нехорошев злился, вспоминая, как один раз в жизни захотел получить совет у батюшки, когда умирал его отец, но очередь из обозленных бабок зашикала на него, брызжа ядовитой слюной. Видимо, им всем нужно было от священника благословение на какой-нибудь пустяк.

Нехорошев долго мучился, а затем спустился в цветочный ларек внизу Останкино. Знакомая продавщица радостно заулыбалась:

– Букет с ирисами?

– Да.

– Выбирайте.

Нехорошев долго складывал цветы в пестрый хоровод, руководствуясь какими-то своими представлениями о сочетаниях и формах, затем синими с желтыми серединками ирисами вывел в букете букву «А». Как картину Моне, ее можно было увидеть только на расстоянии.

– В какую бумагу завернем? – улыбнулась продавщица.

– В синий крафт.

– А ленточку? Салатовую? Кремовую?

– Ни в коем случае. Только желтую.

Цветочница обернула букет и с гордостью покрутила его в вытянутой руке.

– Вы очень тонкий флорист. Наверное, художник?

– Как все мы. Где-то глубоко в душе. Сколько с меня?

– Четыре пятьсот, – ответила продавщица, цокая маникюром по клавишам калькулятора.

Нехорошев расплатился, поблагодарил и, не взяв сдачи, пошел восвояси.

– Куда вы? А букет? Букет же! Забыли! – взволнованно закричала девушка.

– Оставьте его себе. – Нехорошев обернулся. – Адресата больше не существует.

Когда он вернулся на рабочее место, в кабинете уже было много народа.

– Андрей, у нас горит четверг, слетел тот юрист, ну который изнасиловал свою дочь. Больше ничего не готово. Надо срочно закрыть новой темой, – на повышенных тонах говорил выпускающий редактор четверга, со свистом вдыхая воздух на каждом слове.

– Какие предложения? – Нехорошев был даже рад, что его отвлекли от болезненных воспоминаний.

– Оксана предлагает раскрутить тему молодого скрипача, которого готовят на Международный конкурс имени Венявского в Польше, ну типа как певца от России на Евровидение.

Нехорошев посмотрел на новенькую Оксану, грызущую краешек мобильного телефона.

«Провинциалка, – подумал он. – Значит, будет рыть землю».

– Ну и в чем фишка?

– Там ваш приятель Сайгонский замешан, – пояснила Оксана. – Нашу страну на этом конкурсе должен был вновь представить ученик Ярослава Кречета, ну который директор филармонии и плюс председатель жюри Венявского. А в этом году Сайгонский внезапно выдвигает кандидатуру молодого, никому не известного скрипача. В академических музыкальных кругах паника. Можно подлить масла в огонь, архив на Кречета у нас есть.

– Ну неплохо, – почесал лоб Нехорошев. – Ко мне какие вопросы?

– Мы позвонили Сайгонскому, он готов прийти в студию и все рассказать, – выпалил выпускающий редактор. – И юного гения с собою притащит. А вот Кречет этот знаменитый наотрез отказывается давать комментарии. Надо его уломать. Это по твоей части.

Оставшись один, Нехорошев открыл телефонную базу и набрал номер под именем «Кречет Я.Ю.». В трубке ответил усталый голос. Андрей изложил суть просьбы, заверил, что если не будет представлена точка зрения знаменитого скрипача, то разговор в студии окажется однобоким.

– Мне все равно, каким будет разговор в вашей студии, – ответил Кречет. – Я с прессой не общаюсь и в полоскании нижнего белья не участвую.

– Но вас же явно подсиживают, – напирал Нехорошев.

– С чего вы взяли? Я не могу возглавлять жюри конкурса в этом году ввиду серьезной болезни суставов.

– Но у вашего ученика ведь нет болезни суставов. Почему вместо него едет другой скрипач?

– Мы решили взять паузу и подготовиться к следующему году. Что в этом особенного? Это мое решение. Точка. До свидания.

Нехорошев выдохнул, нажав на стоп автоматической записи разговора. «Хоть такой аргумент в студии будет», – подумал он и отправил приглашение Сайгонскому встретиться лично в кафе.

– Ну что ты хочешь от меня, дружище? – Иван Захарыч громко хлопал Нехорошева по спине в зале маленького ресторанчика в Столешниковом переулке.

– Иван, у нас горит четверг, это послезавтра, – начал Андрей, усаживаясь за столик. – Закрывай эфир своей широкой грудью. Бесплатно. Просто сделай нам экшн, как ты это умеешь.

– Да, но Кречета я не уговорю прийти. Он – кремень, – ответил Сайгонский, подзывая официанта.

– Он сказал, что болен. Это правда?

– Я не знаю, какая-то мистическая хрень. Он ведь странный, понимаешь. Я работаю с ним двадцать лет и до сих пор не знаю, что у него на уме. Закажи салат с креветками, здесь он бесподобный.

– Но ты решил подставить его? Вместо его ученика на конкурс едет твой протеже? Может, ты впоследствии и Кречета хочешь погасить на мировой арене? – затараторил Нехорошев.

– Да… это нормальный процесс. Подвернулся фактурный и красивый мальчик, бьющий копытом. Я показал его педагогам. Они сказали, что и из обезьяны можно сделать человека. Пусть набирает силу на конкурсах, потом устроим его сольные концерты. Дорога-то известна. Я по ней и самого Кречета провел в свое время. Конечно, Славка – гений. Но публика устает от старых лиц. Ведь мы с тобой тоже не молодеем, дружище? А тут и на старуху нашлась проруха.

– Может, Кречет перенервничал и выздоровеет к конкурсу?

– Нет, там все серьезно. Это ведь я ему всю жизнь организую врачей, клиники, пеленки, таблетки. Я знаю, что говорю.

Официант разлил вино и принес украшенные зеленью салаты с торчащими усатыми головами креветок.

– Это неизлечимо? – Нехорошев отложил излишек травы на другую тарелку.

– Это мутная история. Как я понял из рассказа его матери, тоже всю жизнь таскаю ее по врачам и выполняю поручения, та еще сука, в молодости он влюбился в какую-то девицу. Она ему вроде как не дала. Он расстроился, и у него всплыла странная болезнь – воспаление суставов пальцев. Кое-как вылечили. И вдруг – опа! Спустя тридцать лет он снова где-то встречает эту девицу. И она ему опять не дала. И вновь эта ужасная болезнь, не описанная медициной. Давай еще раз за нашу встречу. – Сайгонский поднял бокал.

– Счастливчик… – вдруг задумчиво произнес Нехорошев.

– Ты сейчас о чем? – изумился Иван Захарыч.

– Встретить на земле такую женщину, которую можно хотеть до боли в костях… У тебя хоть раз такое было, Захарыч? Ты видел таких женщин? – Нехорошев отложил вилку и откинулся на край кресла. Глаза его увлажнились.

– Нет, – признался Сайгонский. – А че вдруг тебя так торкнуло?

– Я всю жизнь ищу такую. – Голос Нехорошева дрожал. – Всю свою жизнь…

Глава 41

В истерзанную вену был вставлен катетер, дежурившая в доме медсестра подсоединила к нему капельницу и пустила желтую прозрачную жидкость. Славочка смотрел, как система наполняется жизнью, будто коктейльная трубочка сладким лимонадом. Представил Аськины ироничные губы, тянущие коктейль и оставляющие на соломинке персиковую помаду. Они могли бы сидеть на террасе в его любимом грузинском ресторане в Аптекарском Огороде, официант в тельняшке принес бы хинкали с курицей и сыром, и Аська ела бы их руками, обливаясь соком, как всегда, нисколько не смущаясь, облизывая пальцы и безостановочно болтая. Он бы взял еще киндзмараули и подливал ей в бокал, с удовлетворением замечая, как она соловеет, забывает, о чем начинала говорить, и заразительно смеется. Янтарные листья с жилками вкрапленных и распластанных пауков падали бы им на стол, создавая божественный натюрморт с полупустым кувшином, надкусанными хачапури и ее телефоном с треснутым экраном, копирующим рисунок жилок на сентябрьских листьях. А потом он бы взял ее за руку и увез – черт побери, куда бы он ее увез? Славочка не ночевал в отельных номерах Москвы. Вот если бы в Праге, на Вацлавской площади, в той гостинице, где секретарша Сайгонского обычно бронировала ему номер. В эту комнату с окнами-бойницами, выходящими на шпиль соседнего храма, с тяжелым бронзово-медным ключом вместо пластиковой карты. Да, он бы привел ее сюда, запер на этот средневековый ключ, повесил табличку don`t disturb минимум на три дня и обладал бы ею жадно, всецело, не спрашивая разрешения, не реагируя на ее желания, не думая о последствиях. И она бы впитывала его семя, как иссохшая земля поглощает долгожданный дождь, пока не напилась и не разомлела под вновь вышедшим солнцем.

Дверь приоткрылась, в комнату заглянула Дарья Сергеевна, за ней протиснулся взъерошенный Костик с бутылкой коньяка.

– Только не утомляй его, – прошептала мать. – Он весь горит.

Костик сел на край кровати и выдернул торчащий из Славочкиной подмышки градусник.

– Тридцать восемь и пять – баба ягодка опять, – констатировал Костик. – От тебя вполне можно отапливать филармонию. Ну или вокзал.

Славочка даже не пытался улыбнуться, у него пылали глаза, будто их подожгли спичкой вдоль роста ресниц.

– Я мудак, – тяжело выдавил он. – Я не смог даже взглянуть на нее. Меня будто парализовало.

Костик знал историю вопроса. Славочка еще в студенчестве рассказал ему о болезни, и теперь, когда Дарья Сергеевна сообщила по телефону о новом всплеске, догадался, что встреча друга с некой Аськой состоялась вновь.

– Какие проблемы, поехали к ней вместе, как тогда к Машке. – Костик потряс коньяком. – Даже за бухлом бежать не надо. Одевайся!

– У нее муж, взрослые дети, на фиг я ей сперся. – Слова вылетали из сухого Славочкиного горла, как раскаленные угли. – И потом, мама поставила условие: только через ее труп.

– Славец, ты серьезно? – ужаснулся Костик. – Труп твоей мамы будет живее, чем ты сейчас. Ты готов остаться развалиной с распухшими пальцами, только чтобы не расстраивать Дарью Сергеевну?

– Мама – мое все. Что ты можешь знать о любви к человеку, который кормил тебя своим молоком все сорок шесть лет. Ты – кукушонок, выброшенный из гнезда… – Славочка горько усмехнулся. – А пальцы и вся эта ерунда со временем пройдут.

– Со временем пройдет жизнь, идиот. Давно пора пить молоко других женщин, вставай! – Костик быстрым движением выдернул трубку из катетера и рванул друга на себя.

Славочку отшатнуло в сторону, и он с грохотом длинной боксерской груши упал с кровати. Желтая жидкость из трубки полилась на его шею цвета мелованной бумаги. В комнату с криком вбежали медсестра и Дарья Сергеевна. Костик, не обращая на них внимания, схватил голову Славочки огромными ладонями и рывком приблизил к своему лицу.

– Просто позвони, скажи, не ожидал, растерялся при встрече, а теперь хочешь наверстать! – в отчаянии заорал он.

– Может, написать? – прохрипел Славочка.

– Напиши.

– Как думаешь, какую пьесу ей послать? Рахманинова или Вагнера?

– На хрен Вагнера. Тупо пошли ей цветы и конфеты. Сразу отпустит, вот увидишь. Ты уже Венявского просрал. Впереди конкурс в Лейпциге. Очнись, Славик! Ну это просто женщина!

– Знаешь, как она пахнет? Как в юности, только еще с капелькой горечи. – Славочка опустил набрякшие веки.

Дарья Сергеевна с медсестрой уже толкали Костика к двери, причитая и обвиняя его во всех грехах. Водруженный на кровать Славочка попросил никого к нему не впускать и вскоре потерял счет неделям и месяцам, растворив весь мир в своей боли. Вопреки его желанию у кровати менялись лица: мама, Катюша, Антон, Сайгонский, врачи, сиделки, Филизуг, отец… Он уже не видел разницы между ныне живущими и навек ушедшими, разговаривал со всеми ровно, виновато, иногда раздраженно, уверяя, что ему значительно лучше день ото дня. После Нового года ему и правда полегчало. Температура сошла, боль стихала, но руки по-прежнему не держали тарелку, и Дарья Сергеевна, как в детстве, кормила его с ложечки четыре раза в день, придерживаясь прописанной докторами диеты. Она страшно похудела, постарела на десятилетие, ее тяжелая кожа на лице обвисла, как пустая авоська. Однажды, не выдержав, она упала головой сыну на грудь и не своим голосом провыла:

– Ну хочешь, я пойду и кинусь ей в ноги, скажу, чтобы она пришла к тебе!

– Мам, не сходи с ума. Ты же знаешь, она здесь не виновата, это наследственное, – слукавил Славочка.

Он высох, поседел и стал сильно похож на отца. Несколько раз в порыве отчаяния хватался за телефон и изуродованными пальцами пытался набрать текст в мессенджере с Асиной аватаркой, где она была совсем не похожа на себя. «Ася, привет! Это Слава Клюев». Идиотизм. «Ася, это Ярослав Кречет». Ненавижу. Да, это я – тот козел, который взял твою фамилию. «Привет, я еле пережил наш эфир в Останкино, а уже когда увидел тебя летом, то просто остолбенел». А почему ты ждал столько времени, чтобы написать, кретин? «Я думаю о тебе всю жизнь». Прекрасный повод поссорить ее со своим мужем. Славочка в бессилье швырял телефон на постель и откидывался на подушку. Чем дальше, тем больше он убеждал себя в мысли, что, по сути, Ася – малознакомая ему женщина, которую он наделил сверхъестественной силой. И встреча с ней приведет к еще большему разочарованию и болезни. Но ночные видения будто хлестали его по щекам. В них Аська была горячей, верткой, наглой, молодой, с атласной кожей на загорелых ногах и веснушками на носу. Она дразнила и поддавалась, ее тело было влажным и призывно, нереально волнующе пахло. От этого запаха Славочка просыпался с чувством, будто его надули гелием, как воздушный шар, и сейчас он взлетит к чертям собачьим и разорвется в воздухе на тысячу счастливых лоскутков. Но потолок с лепниной от бывшего депутата и унылый и безлиственный карагач за окном возвращали его в реальность. Он сдувался, мрачнел, отворачивался к стене и мечтал умереть.

Глава 42

Бесснежная зима прошла, как бессонная ночь. Солнечные деньки не приносили радость. Их будто не заслужили, не пережив настоящих холодов. На билбордах Бульварного кольца появилась реклама польского конкурса скрипачей имени Венявского. Лицо Рэйфа Файнса на них было восторженным и немного обалдевшим от такого поворота судьбы. Асю радовало, что фотограф заставил музыканта улыбнуться и обнажить неровные, но такие волнующие ее клычки. Она вспомнила, как пахли канифолью его волосы той дождливой ночью в Химках, как вдумчиво он принимал ее пьяный плач. Он должен был взойти на Олимп хотя бы за то, что умел слышать чужое отчаянье. Это была крупица справедливости в беспросветном мраке ее жизни. Она гордилась им и больше не чувствовала себя обязанной. Не отнеси Рэйф Файнс деньги Сайгонскому, всю жизнь работал бы учителем скрипки в районной музыкалке. Асю утешали такие истории. Они придавали смысл хаосу происходящего, выдергивали из него красные нити, из которых затем сплетались канаты судеб успешных людей. Правда, ее собственный некогда мощный канат ослаб, расслоился и вернулся в исходный хаос. Сзади густо засигналили, она нажала педаль газа и проехала еще несколько метров. «Сергей Лейшниц» – гласила надпись на билборде. «О-о-о! Приятно познакомиться!» Вряд ли он украл эту фамилию у соседской девочки. Вряд ли он вообще хотел себя приукрасить.

– Ну, ты че, сука ушастая, заснула? Не видишь, что зеленый! – В соседней «Тойоте» разъяренный мужик открыл окно и изрыгал такие ругательства, будто Ася задушила его ребенка.

– Да пошел ты, козел, – ответила она привычно и попыталась прорваться на зеленый светофор, но он погас прямо перед носом. Водитель «Тойоты» тоже не успел протолкнуться и теперь стоял максимально близко к ее машине, проклиная Асину семью до десятого колена. Она закрыла окно и на полную мощь включила радио в салоне. Под Филиппа Киркорова лицо водилы ходило волнами, глаза выпучивались, рот открывался, как на картинах Мунка, слова вместе с брызгами слюны ударялись в боковое стекло Асиного «Ниссана» и стекали гнойно-кровавым месивом. Когда Нехорошев говорил ей прощально-негодующую речь, она чувствовала ту же плотную и стегающую энергию ненависти. Как уверяла ее психолог Лена: «Значит, ты притягиваешь к себе подобную силу. Найди в себе крючок, на который цепляется нелюбовь к тебе». Ася готова была отдать полцарства за этот крючок. Она бы выдрала его зубами из глубин, не жалея поломанных костей и разорванной плоти. Но крючок не давал о себе знать… Вновь загорелся зеленый, и Ася рассталась с тойотным чудовищем. Она вернулась во двор, торопливо сгребла с заднего сиденья сумки с продуктами – вечером должен был прийти сантехник чинить протекающий кран. В дверях ее встретила Никуся.

– Только не ори, мам, – сказала она, смачно пережевывая жвачку.

Ася, выдохнув, опустила сумки на пол.

– Что еще?

– Меня исключают из школы, из-за неуспеваемости типа. Короче, они все уроды. Тебе к директору завтра надо к девяти утра.

– У меня сдача макета завтра в девять, – сказала Ася.

– Ну а я че? Я тебе передала главное.

Раздался звонок, пришел сантехник.

– Наденьте тапки, – попросила Ася.

– У меня бахилы, – раздраженно ответил сантехник. Его огромные бутсы и правда были одеты в рваные бахилы, которые, он, видимо, не снимал с начала дня.

Мужик прошел в ванную и начал греметь инструментами. Ася расстроилась, что не успела вымыть руки и сходить в туалет. Она села в коридоре на табуретку и уронила голову в ладони.

– Мам, ну трагедь не надо играть. Сходишь, договоришься, как в прошлом году. Меня географичка завалила. И математичка тоже. Докопались, где твои тетради с домашкой за месяц, – лениво возмущалась Никуся.

– А где твои тетради? – не открывая лица, спросила Ася.

– Ну я их потеряла. Где еще.

– У тебя их просто не было, правда? Ты просто наплевала на всех и не делала домашнее задание. Потому что особенная, да? Тебе все можно: ходить на красный свет, стоять под стрелой без каски? – Асин голос набирал обороты.

– Че такое «под стрелой»?

– На стройке под краном с огромной плитой, которая может тебя прибить!

– Че за хрень ты несешь, мам? Че ты заводишься? Скандала хочешь? Мало тебе того, что папу довела, хочешь и меня довести?

Никуся всегда била под дых коротким железным хуком.

В ванной комнате что-то зашипело и донеслась отборная матерная брань. Ася кинулась к сантехнику, но в дверях ванной ее сбила струя воды, которая рвалась в коридор ополоумевшим зверем.

– Кран сорвало, твою мать, – орал где-то в глубине сантехник. – Какой дурак тут устанавливал краны!

Ася беспомощно заметалась, схватила на руки кошек, закричала Никусе прятаться в дальней комнате. Холодная вода по ее джинсам ползла вверх, противно морозя лодыжки. Снова раздался грохот, вой, потом что-то крякнуло, и водопад остановился, превратившись в неспешную реку.

– Что вы наделали?! – в слезах закричала она мужику.

– Перекрыл водоснабжение. Сейчас пойду и отключу стояк.

– Вы разбили мне плитку! – Ася колотилась в отчаянии, увидев паутиной треснутый декор с пингвинами, который они с десяток лет назад любовно выбирали с Нехорошевым.

– Да тут бы вообще все смыло на хер, какая к черту плитка? – орал сантехник, пробираясь к выходной двери.

Ася стояла в оцепенении. Она взяла ведро и начала черпать воду, сливая ее в унитаз. Ноги ломило от холодной воды, спина, с которой она только две недели назад сняла корсет, не гнулась. В дальней комнате раздался вопль Ники. Ася кинулась к ней.

– Пошли черпать воду, нас затопило! – закричала Ася ревущей в голос дочери.

– Да меня Рома бросил! – визжала Никуся. – Какая к черту вода! Он мне написал, что больше не хочет меня видеть! Я не хочу жи-и-ить!

Одуревшая Ася вернулась в коридор, изолировав кошек, и продолжила неравный бой со стихией. Телефоны и дверной звонок разрывались. Видимо, очнулись соседи, которых тоже затопило. Она зажмурила глаза и мысленно повторяла: «Хуже уже не будет. Я выдержу. Хуже не будет».

Через три часа вода была вычерпана и вылизана тряпкой, полы блестели, напитавшись сыростью, кран издавал немой стон, искупаться было негде. Зареванная Ника прошла в кухню за чаем и виновато посмотрела на Асю:

– Рома извинился…

– Жизнь налаживается, – отрешенно ответила Ася.

В дверь вновь позвонили, разгневанная соседка кричала, что вода просочилась на площадку между квартирами. Ася пролепетала: «Сейчас все уберу». В глазах было темно. Она вышла в общий коридор с красными от ледяной воды руками, взяла с собой ведро. В углу лежала черная тряпка, бывшая когда-то майкой Нехорошева. Красивой черной майкой без рукавов, которая подчеркивала натренированный торс. Она любила прижиматься к нему, упираясь носом в маленькую эмблему в виде лотоса на груди, и слушать спокойный метроном его сердца. Она любила его запах. Когда он ушел, вещи еще долго пахли его телом.

В голове вдруг вспыхнуло, Ася упала на колени и прижала к лицу грязную майку, уже давно впитавшую подъездную вонь. Нашла вышитый красными нитками лотос, уткнулась носом и подавилась слезами. В спине что-то мерзко щелкнуло. Тело ее вздрогнуло, как мешок перевалилось с колен на грудь и распласталось на полу в нелепой и некрасивой позе. Щека подмялась и уперлась в майку. Перед глазами поплыло грязно-зеленое пятно стены подъезда с щербатым коричневым плинтусом.

Из квартиры выглянула Ника и уставилась на Асю:

– Мам, тебе тут в Ватсап сообщение пришло. От какого-то Клюева.

Ася замычала в ответ.

– Мам, ну че ты лежишь как неживая, вставай. Грязно же, холодно.

Мать снова повторила что-то нечленораздельное.

– Тут какая-то дикая фотка с нотами. И подпись: «Давай попробуем начать со второй цифры». Что это за фигня, мам?

– Напиши ему, что он дурак. Напиши, что нет второй цифры у того, что убито, задушено в зародыше. И пусть катится ко всем чертям, залюбленный своей мамочкой. Да, я не сдала перед ней экзамен. Экзамен на знание твоих наград, твоих гастролей, твоих триумфов. Но я владею предметом лучше, чем она. Объясни ей уже: любить – это…

Асе казалось, что она говорит красиво, связно, с горящими щеками и блеском в глазах. Она была уверена, что ее слышит вся Вселенная, что она взошла на тот пьедестал, откуда все произнесенные слова и фразы остаются в человеческой летописи золотыми слитками афоризмов, испещренными свитками истин. Вокруг этого пьедестала стоял народ и почему-то плакал. Беззвучно кричала Ника, размазывал слезы Нехорошев, онемел от удивления Сайгонский, замер в рапиде рыдающий Рэйф Файнс, растерянными глазами заглядывали в душу кошки. Она уперлась взором в лицо Славочки, сжимающего кривыми пальцами виски.

– Я послал тебе сообщение. Ты должна хорошо помнить эту партию, – сказал он. – Рахманинов, выпускной экзамен. Я подыграю тебе со второй цифры.

– Ты мне подыграешь? Гений – своей аккомпаниаторше? – удивилась Ася.

– Я, кажется, любил тебя с детства. – Он со стоном выдохнул. – Костик сказал, надо признаться, пока не поздно.

– Даже не знаю. Я была так обижена… Я, кажется, любила тебя тоже.

Ася засуетилась, захотела слезть с пьедестала, но ее вдруг остановил колдун Юра. Его лицо в толпе было спокойным и улыбающимся. Он шагнул к ней поверх головы Славочки стопой древнегреческого бога и протянул руку. Рядом в воздухе парила его трехцветная Дульсинея.

– Нет-нет! С этого Олимпа уже никто не спускается. Посмотри внутрь себя, видишь крючок? – спросил он.

Ася удивленно опустила глаза и облегченно засмеялась. Как же она раньше этого не чувствовала? Крючок оказался легким, изящным, серебристым. Он был на самом видном месте и исходил прохладным сиянием. Его не нужно было вырывать, ломая кости, не нужно было тянуть, раздирая мышцы и сухожилия. Где-то в глубине живота, под ребрами, на нем держалась огромная и аккуратно сложенная, как парашют, душа.

– Отцепляй, – улыбнулся колдун Юра.

– Страшно!

– Да нет, говорю же, я делал это как минимум три раза.

– А как же они? – спросила Ася, показывая на рыдающую толпу.

– О-о-о! Даже не представляешь, сколько раз ты еще их увидишь! Оставь их, поверь, они разберутся сами.

– Как здесь интересно пахнет, ни одной знакомой ноты, – прошептала Ася, втягивая воздух.

– А дальше будет еще интересней. Отпускай.

Ася увидела впереди распахнутую дверь от старой дачной калитки, шагнула в нее – как в детстве увидела деревянный домик и кудрявые верхушки дубовой рощи. Отец Стасика, вечно молодой, дружелюбно помахал ей, не вынимая изо рта «Мальборо». Она набрала воздух полной грудью, подтянула парашют и сняла его с серебристого крючка. Купол звонким хлопком раскрылся, оказавшись неожиданно огромным. Белые крылья попали в мощную струю воздуха, закружились по спирали и, оставляя мерцающий след, пропали в синеве.

август 2019 – декабрь 2020.

Катя Качур.

Примечания

1

De la nuit 2 Roja – название элитных духов одного из самых дорогих парфюмеров современности Roja Dove.

2

Стиракс и кастореум – компоненты духов, выделенные из физиологических жидкостей животных.

3

«Джой» Жан Пату – духи Joy Jean Patou, созданные в 1930 году.

4

Одеколон «Спортклуб» – популярный советский одеколон производства «Новой Зари», выпущенный в 1970-е годы.

5

Диоровский «Саваж» – Eau Sauvage Christian Dior – одеколон для мужчин 1966 года выпуска. В 1995—96 годы отличался особой терпкостью и букетом.

6

Фужер – аромат (группа ароматов), содержащий изначально ноты папоротника, чаще всего включающий аккорд лаванды, бобов тонка, бергамота, дубового мха.

7

Селектив – селективная парфюмерия, считается классом выше «люксовой» (массмаркета), отличается дорогими натуральными компонентами и сложностью композиций.

8

Серж Лютан (Лютен, Лютенс) Шерги – Sergue Lutеns – французский парфюмер и основатель одноименного парфюмерного дома. Chergue – аромат, созданный Кристофером Шелдрейком в 2005 году.

9

VHS-ные записи – записи на кассете формата VHS.

10

Богардовский One man show – шипровый мужской аромат от Jacques Bogart 1980 года выпуска.

11

«Тэфи-регион» – всероссийский телевизионный конкурс для региональных журналистов.

12

Спиккато – spiccato – музыкальный штрих на струнных смычковых инструментах, который извлекается броском смычка на струну для получения короткого отрывистого звука.

13

Децима – decima – музыкальный интервал шириной в десять ступеней, который превышает объем октавы.

14

Перегон – передача отснятого материала с носителя (камеры) на компьютер или другой носитель с помощью спутниковой связи.

15

Кубики – насадка на микрофон из пластика с логотипом телевизионного или радиоканала.

16

Синхроны – фрагменты интервью, используемые в готовом телевизионном материале (сюжете, документальном фильме).

17

АСК-3 – один из корпусов телецентра «Останкино».

18

Стендап – появление корреспондента в кадре.

19

Кремона – Cremona – чешская фирма, славившаяся своими струнными инструментами.

20

Бетакам – кассеты для камер формата Betacam, используемые на телевидении в 2000—2010-х годах.

21

Общак – общий план в кино- и телесъемке.

22

Тиндер – интернет-агентство знакомств.

Content

Катя Качур
Капля духов в открытую рану

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Примечания