Алексей Витаков

Гнев пустынной кобры

© Витаков А.И., 2020

© ООО «Издательство «Вече», 2020

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

Солнце еще медленно садилось за горный хребет, обдавая заснеженные вершины и густо поросшие лесом склоны прощальным золотым светом, а со стороны моря уже неумолимо нарастали темно-синие сумерки. Завтра все будет наоборот – свет придет с востока, а на запад пролягут тени. Зенон наблюдал это уже на протяжении семидесяти двух лет. Он прикрыл ставни, чтобы не поддувало в поясницу, и присел у жаровни. На плоском медном тазу красиво переливались угли. Старик подбросил несколько сухих веточек и протянул зябнущие пальцы к теплу жаровни.

– Совсем кровь перестала греть! – обронил он вслух и посмотрел на стену, из-за которой послышались легкие шаги и шорох.

Василики стелила кровать… Как это прекрасно, когда женские руки готовят супружеское ложе. И нет лучшего отдыха на земле, чем этот…

Вот-вот должен вернуться Панделис, сын Зенона. Сын, как обычно, обнимет отца и быстрым шагом пройдет в спальню. Панделис и Василики какое-то время будут шептаться, перебиваясь на поцелуи, а потом позовут отца ужинать.

За скрипучую дверь гостиной длинными незримыми волосами зацепился северо-восточный ветер. И никак не мог высвободиться, пока Зенон не встал со своего места и не захлопнул ее… Кыш отсюда. Нам тепло самим нужно…

– Отец, ты зачем перед носом дверью хлопаешь? – раздался веселый голос Панделиса.

– Осень на дворе! – ответил старик и ласково поглядел в сторону вышедшей из спальни Василики. – Пинается? – глянул на круглый живот невестки. – Этот так лупил пятками, что бедная Ефимия не знала, куда бежать. Царство ей небесное.

– Я быстро! – Панделис пошел в хлев, ведя на веревке беспокойную козу.

– Давай-давай, – по-доброму буркнул старик, – вымя хорошенько обмой перед дойкой. Не ты один отведывать будешь.

Про вымя Зенон напоминал сыну каждый день, с тех пор как Василики стало трудно обращаться со скотом. И Панделис даже не думал раздражаться. Ведь впереди всех их ждал самый главный подарок от Бога.

За ужином Василики, оглаживая живот, мечтательно смотрела увлажненными глазами на горизонт. Зенон неторопливо ел чечевичную похлебку, что-то бубня под нос про исчезнувшие зубы, а Панделис ломал натруженными за день руками хлеб и запивал молоком.

– Жена и муж – это как глаза и руки, – начал свою излюбленную речь Зенон.

– Знаю, знаю, – шутливо продолжил Панделис, – когда руке больно, то глаза плачут, когда глаза плачут, руки вытирают слезы.

– Не перебивай, – спокойно возразила мужу Василики, – пусть говорит еще и еще. Мне спокойно, когда говорит отец.

Панделис виновато потупился. Продолжая отламывать куски белого хлеба, он несколько минут ел молча, а потом не выдержал:

– Знаешь, Василики, скажу глупость, наверно. Но я бы с радостью достал с неба для тебя любую звезду.

– Кто по-настоящему хочет влезть наверх, обязательно раздобудет лестницу. – Старик подмигнул невестке.

Они дружно рассмеялись да так, что внутри Василики ребенок замолотил пятками. Она охнула, прикрывая правой рукой живот.

– Эй, вы потише. Разбудили тут нас. Пойду прилягу.

Когда Василики укрылась в спальне, Панделис тихо спросил отца:

– Есть вести от Василеоса?

– Есть, – кивнул старик. – Через месяц или около того здесь будут жандармы. Они снова будут набирать мужчин в амеле-тамбуру. Бедный мой сын, бедный Василеос. Пока тебя не было сегодня, приходила Мария, плакала. Хочет увидеть мужа. Он где-то там. – Старик скрюченным пальцем указал на горы. – А я здесь. И у меня нет сил бросить село и нет сил, чтобы его защитить. Готовь Василики к тому, что вам придется покинуть Самсун.

– Ей через месяц рожать, отец. Куда мы пойдем?

– Не знаю. Здесь оставаться очень опасно. Жандармы наверняка знают, что Василеос укрывается в горах. Откупные вряд ли помогут. Вас просто могут убить. Ты ведь знаешь, что они сделали в Измире. А я не могу.

– Почему, отец?

– Я староста. Если я убегу с вами, то люди проклянут или предадут весь род забвению. Я думаю, у вас с Василики есть неделя-две, не больше. Если не успеете до больших холодов, то не успеете никогда.

– Мы не можем бежать в горы. Ты же сам видишь, какие ветры гуляют. – Панделис покачал курчавой головой.

Старик вновь подошел к жаровне и сел, протянув стынущие руки к огню.

– Уходить нужно в Трапезунд. Там сильный владыка. У него хорошие связи с русским царем и Московским митрополитом. Скорее всего, русские войска окажутся именно там. И вы будете под защитой.

– Мне страшно оставлять тебя! – Панделис подошел к отцу и ткнулся головой в его сухое плечо.

– Ну-ну, – Зенон потрепал сына по макушке, – я свое прожил. Теперь ваш черед.

– Отец, почему Василеос не взял с собой Марию? – Панделис опустился на пол и посмотрел снизу вверх.

С этого ракурса лицо старика выглядело еще более трагичным: проваленные, изрезанные морщинами щеки, а над ними точно две соколиные скалы – заостренные скулы, сухая, редкая борода чуть ли не сразу переходила в длинные седые брови.

– В их отношениях что-то надломилось, – глухо ответил Зенон, – Мария любит Василеоса, а его любовь к ней с примесью глубокой вины. И это не от глупого поступка. Там чего-то больше. Он вроде нуждается в Марии, но, как только появляется малейший предлог, старается скрыться с ее глаз долой. Семейная жизнь – это в первую очередь радость. Женщина – это легкий пух, подчиняющийся ветру-мужчине. Вот он, наработавшись где-то, возвращается в дом и поднимает ее на руках. Пух радостно кружится, взлетая до самого потолка, а потом оседает на супружеское ложе. Но бывает так, что ветер ищет пух, а натыкается на тяжелую жаровню. И вроде есть огонь, который обогреет, но легкости нет. И тогда ложе становится душным испытанием для обоих. Но не нам о том судить.

– Но бывает и пух, который не греет! – неожиданно обронил Панделис.

Зенон вздрогнул и, удивленно посмотрев на сына, непроизвольно перевел взгляд на дверь в спальню, за которой минуту назад укрылась Василики.

– Бывает, – вздохнул он, – легкость тоже не всегда радость. Бывает так легко, что в горле ком и во рту нестерпимо горчит. А сердце стонет от боли. И тогда гонишь от себя рукой этот легкий пух, точно придорожную пыль. Вся жизнь – дорога, с канавами, с рытвинами, с подъемами и спусками. Но есть еще обочины с их привязчивой пылью. Вот поэтому я не сторонник идеи по поводу двух половинок. Человек, на мой взгляд, прежде чем вступить в отношения, должен полностью созреть, точно плод на дереве. Стать законченным. Чтобы не отягощать другого своими незаполненными пустотами и несовершенствами. Чем завершенный может почувствовать свободу изнутри. Счастлив тот, кто свободен в выборе своего спутника. И этот выбор не зависит от внешних причин. Многие женщины спешат замуж, думая, что любят, на самом деле где-то в глубине души пытаясь просто уйти от сложностей бытовой жизни. Бывает, что мужчины приходят в дом жены и все время, пока находятся там, должны всячески демонстрировать благодарность, постепенно превращаясь из ветра в жалкий сквозняк. Привязчивая пыль думает, что спасает другого от одиночества, на самом деле проявляет жестокость по отношению к себе и окружающим. Она не в состоянии ни отпустить, ни поддержать. Мужчина должен пахнуть ветром, женщина – очагом. – Зенон едва успел закончить последнюю фразу, как сон, навеянный углями жаровни, сморил его.

Панделис не стал трогать старика, зная, что если разбудит, то тот уже не уснет до утра и весь последующий день проходит разбитым. Зенон уже много лет засыпал у жаровни. И только с наступлением глубокого сна тело его само могло вытянуться вдоль лавки, но чаще так и оставалось скрюченным в сидячем положении.

Через четыре недели небольшой караван из трех повозок двинулся в сторону Пафры. Во все стороны раздавалась ясная осенняя ночь с огромными, низкими звездами. Луна выпячивала беременный живот, отбрасывая золотую полосу света. Три мула терпеливо тянули свою ношу, изредка переговариваясь между собой на ослином языке отцов. За замыкающей повозкой брели две рабочие лошадки, привязанные двухметровыми веревками за специальные кольца.

Василики держала на коленях чашку с голубикой: ее рука тянулась время от времени за ягодой, а мысли блуждали где-то очень далеко. Она давно уже обратила внимание на то, что тело ее существует словно само по себе, выполняя какие-то действия, а сознание занято совершенно другим. Через несколько секунд она могла не вспомнить, куда положила ту или иную вещь. Сделав что-то, она тут же забывала об этом и повторяла действие, иногда по нескольку раз. Поэтому чечевичная похлебка для Зенона была постоянно пересолена, а у любимой козы Марфы то совсем никак, то за вечер по нескольку раз менялась подстилка, пока Панделис не взял на себя уход за скотом. Доев чашку с голубикой, через несколько минут она наполняла ее по новой, забывая, что съела только что.

– Василики, не ешь много ягод. – Панделис с доброй улыбкой посмотрел на жену.

– Ой, – девушка плеснула руками, и чашка слетела с подола, – опять увлеклась. Ничего не помню. Трясет очень. Нам долго ехать?

– Прилично. Я должен отойти к развалинам холма. Я нагоню вас. Только не переживай. – Панделис указал рукой на темнеющие в ночи руины.

– Панделис, прошу тебя, не надо.

– Василики, я должен проститься с братом. Василеос ждет меня там. Я быстро.

Панделис хлопнул по крупу мула. Тот в ответ, дернув ушами, издал высокий, но негромкий ослиный крик, дескать, давай, но недолго. Уже через минуту безрукавный кафтан и полоски белой рубахи растворились в сумерках, только шаги по мелкому камню и цоканье копыт вперемежку с тележным скрипом еще какое-то время продолжали доноситься, гулким эхом раздаваясь по понтийскому предгорью.

Между белеющими, точно кости, белыми камнями развалин Панделис нашел брата. Тот стоял на самой вершине холма, глядя сверкающими черными глазами на утонувший во тьме Амис. За длинный пастушеский посох его вдруг зацепилось своей белокудрой овчиной маленькое облачко, но через секунду сорвалось и полетело дальше, едва качнув посох в тяжелой смуглой руке.

– Василеос!

– Панделис! Поднимайся осторожнее, не беги, здесь большие острые камни. Ты привез провиант?

– Да. Но немного. Иначе бы вызвал подозрительные взгляды. Только одну повозку.

– Хорошо.

Огромные белые камни древних развалин торчали в разные стороны заостренными гранями, похожими на хищные зубы акул, словно являя собой грозную охрану былых времен. Панделис, осторожно огибая препятствия, поднялся к брату на самую вершину.

– Вы правильно делаете, что уходите. – Василеос потуже затянул на себе овчину. – Еще пару недель назад мы перехватили посыльного от Энвер-паши, шедшего в Амис. Он рассказал нам, что в Стамбуле готовится план по уничтожению греков. Они с нами сделают то же, что с армянами.

– То есть призывом в амеле-тамбуру не ограничится?

– Увы, нет. Грекам нужно уходить всем под защиту русского царя. Но ведь большинство не поверит этому. Человеку трудно оставлять нажитое.

– Но это наша Родина! Почему греки должны все бросить?

– Вот поэтому мы будем сражаться. – Василеос горько вздохнул. – Правда, кроме мотыг, оружия никакого. Сегодня турки забирают всех мужчин в рабочие батальоны и по пути в Пирк истребляют больше половины, остальных уже на месте – выживают единицы, – а завтра они погонят все население вглубь страны под предлогом нашей неблагонадежности. И просто всех перебьют, как скот.

– Брат, я хочу остаться с тобой! – Панделис схватил брата за запястье.

– Нет, Панделис. У меня и так много ртов, которые нечем кормить зимой. Ты думай об одном, что Василики любит тебя. Не делай глупостей.

– Мария тоже любит тебя, Василеос. Однако ты здесь.

– У нас нет детей и не будет. А это многое меняет. Ну все. Тебе пора. Мои люди уже разгрузили повозку.

– Может, ты возьмешь и мула?

– Нет. Спасибо. Иначе слишком много вопросов будет к тебе.

– Там отец. – Панделис явно искал предлога подольше побыть с братом. – Смог собрать несколько старых охотничьих ружей. Хоть что-то на первое время. А-а, ты знаешь, Мария не захотела уходить с нами. Она сказала, что…

– Довольно, брат. Есть вещи, которые уже не вернешь. Это ее право.

– Но что она сделала плохого?

– Ничего. Просто мое сердце остыло. Как бы ни было больно, лучше уйти. В этой жизни никто никого не бросает, просто один находит другую дорогу или уходит вперед, другой остается жить в своих воспоминаниях. Никто ни в чем не виноват. Свой путь каждый выбирает по силам и лишь для того, чтобы получить знания для следующей загробной жизни.

– Ты стал мудрым, как отец. И говоришь так же. Я хочу что-нибудь от тебя в дорогу.

Василеос сдернул с головы платок.

– Возьми. К сожалению, больше ничего не могу тебе дать.

Панделис еще долго смотрел в темноту, где растворилась широкая спина брата, держа в руке его платок, густо пахнущий потом.

Он медленно спустился по склону, не замечая, как острые камни царапают тело и рвут одежду. Старый отцовский мул беспокойно стриг воздух большими ушами, нетерпеливо переминаясь с копыта на копыто. Ему явно не понравились чужаки, разгрузившие его повозку. И он провожал их сдавленным, высоким хрипом.

Панделис прижал голову мула к груди и долго стоял так, не сдерживая слез, которые были больше самих глаз.

Глава 1

Неумолимой поступью пришел холодный январь 1916 года. Со стороны моря в сторону Понтийских гор медленно ползли набухшие свинцово-синие облака, возлюбленные дети понтийской зимы. Между ними нет-нет да проблескивал месяц скалозубой улыбкой башибузука в окружении бледных звезд, скорее похожих на еле светящиеся дыры в черном рубище старого дервиша. Над Красной рекой (Халис) нетерпеливо расползался клубничный туман. Над Зеленой рекой (Ирис) клубился туман из хвои с ароматами янтаря и древесной коры. Река Мерт широко раскинула свои молочные простыни по всему Амису.

Защищенный с одной стороны морем, с другой – горной грядой, с запада – Красной рекой Халис, с востока – Зеленой Ирис, город Амис, или Амисос, находился словно у Христа за пазухой. Про него так и говорили, что когда-то один древний бог, проплывая в своей ладье над этим местом, не выдержал и сбросил вниз мешок с глиной. Из глины появились люди и дома, а потом женщины и домашний скот.

До рассвета оставалось часа полтора. Подполковник турецкой армии, 14-го полка линейной пехоты, кюмакам Карадюмак Шахин стоял возле своей полевой палатки, нервно пощелкивая кончиком хлыста по голенищу кожаной краги. Униформа подполковника образца М1909 серо-зеленого цвета, пошитая в Германии, была тщательно подогнана. Кожаные краги и кожаные перчатки говорили о принадлежности к богатому сословию, и, конечно, Шахин носил неподобающее модное нижнее белье, а еще любил побаловаться сигарой. Дополняли форму золотые пуговицы в немецком стиле. На шелковом воротнике нефтяного цвета, как говорится, вошь не задержится – настоящий армейский щеголь. Несмотря на свои почти пятьдесят, Шахин был еще крепок телом, азартен и патологически жесток. Он никогда не воевал на передовой, но с гордостью носил в петлице ленту героя за последнюю итало-турецкую войну.

Ему не терпелось начать операцию. То и дело поглядывая на широкую улыбку месяца, он про себя сетовал на слишком длинную ночь. Раскурив третью подряд сигару и выпуская через ноздри ароматные струи дыма, подполковник едва не захлебывался от ударов ликующего сердца. Он тщательно подготовился: полторы сотни жандармов, сотня самых отъявленных головорезов и насильников, башибузуки, еще два взвода пехотинцев, вооруженных гранатами и винтовками системы «Маузер» 1898 года, пулеметный расчет. Но самое главное, ему удалось получить аэроплан и несколько бочек авиационного топлива.

Ветер с моря дул в сторону гор, вглубь континента, куда отправляли всех мужчин-греков в возрасте от 20 до 45 лет, мобилизованных в рабочие батальоны амеле-тамбуру. Там, находясь в нечеловеческих условиях, большинство греков умирали. Кто мог, «дезертировал». Эти беглецы по возвращении сбивались в небольшие группы и прятались в горах. К ним присоединялись и те, кто не мог откупиться от воинской службы. Подполковнику Шахину предстояло расправиться с этими плохо вооруженными группами, а заодно примерно наказать остальных. Но бегать по горам и воевать Шахин не торопился, а вот стереть дотла несколько греческих сел и прогнать жителей маршем смерти через горы в безжизненную пустыню вполне входило в его планы.

Он уже потянулся за четвертой сигарой, как из темноты послышались неровные шаги, скрип гальки и учащенное дыхание. В круге слабого света еле горящего костерка показалась фигура пилота-наблюдателя 4-го эскадрона авиации Турции капитана Ахмета Челика.

– А, юзбаши Челик. – Шахин повернул голову. – Не спится? Еще час могли бы… – Коричневые глаза с поволокой, поставленные навыкат, не выражали ровным счетом ничего.

– Вам, гляжу, тоже, кюмакам, – ответил Челик.

– Можно просто, по-немецки – «господин подполковник». Я не очень люблю все эти наши восточные названия. Я ведь, как и вы, получал образование за границей. Хотите сигару? – Шахин полез в боковой карман шинели.

– Нет, спасибо, господин подполковник. Я свои… Как только меняю табак, начинается невыносимый кашель. – Капитан достал любимый «Кэмел», щелкнул большим пальцем по пачке, и из нее тут же высунулась головка сигареты. – Вы совершенно правы, я совсем недавно вернулся на родину и представления не имею, что здесь происходит.

– Сидели бы лучше за границей. Посещали бы оперу или театр.

– Сказать честно, не большой любитель. Я поклонник аэропланов. К тому же – война! Мы – союзники Германии. А это значит, скоро нас всех ждет блестящая победа.

– Вон видите эти селения? – Подполковник указал хлыстом на темнеющие дома. – Уже сегодня, как встанет солнце, мы примерно накажем этих неверных собак. – Кривая, тонкая улыбка коснулась лица Шахина.

– А, разве там не мирные жители?

– Эти мирные жители будут с нетерпением ждать русскую армию, чтобы заодно с ней ударить по нам. Да и вообще, от греков давно пора бы избавиться. Они буквально захватили всю экономику и финансы. Мы, турки, не хозяева в своей стране. Только вдумайтесь! Из пяти банков в Амисе четыре принадлежат исключительно грекам, а в пятом, вроде турецком, больше семидесяти процентов акций тоже принадлежит им.

– Прискорбно это слышать, господин подполковник. Разве это повод для военной операции? И если бы мы больше уделяли времени образованию…

– То?! Ияй-ллаху, меня когда-нибудь вырвет от подобных высказываний, юзбаши. Сколько раз я их уже слышал! – Шахин протянул руку и по-отечески поправил красный ворот на куртке пилота. – Вот так. Конечно, не повод. А кто сказал, что она военная? Мы вначале попытаемся провести переговоры со старейшинами. Как только рассветет, вы подниметесь на своем аэроплане в небо. Если вдруг группы укрывшихся в горах греческих бандитов высунут нос, то немедленно сигнализируйте мне. А вообще, вам выдадут достаточное количество бомб, чтобы атаковать.

– Слушаюсь, господин подполковник.

– Ну вот и прекрасно.

– А наше правительство не беспокоится о том, что мы непременно вызовем встречную волну сопротивления? Да и что скажут западные демократии? – Челик глубоко затянулся.

– Хах… Вы знаете, что произошло в марте этого года в Измире?

– Только слышал краем уха.

– Только слышал он, видите ли. А надо бы знать, молодой человек, как ваши соотечественники проявляли железную волю. Мы хорошо проучили этот собачий город. А если честно, то я испытал истинное эстетическое наслаждение от мучений неверных. Но вначале о тех, кто мог бы осудить нас: европейские корабли стояли в гавани и молча наблюдали. А знаете, почему? Хах… Так они же сами и финансировали весь этот пир шайтана. Православные греки – союзники русских, а значит, никогда нас ни в чем не обвинят. Никогда. Все, что против русских – есть благо для европейцев. Поэтому не стесняйтесь, делайте что хотите: жгите, убивайте, насилуйте. Одним словом, проявляйте какую угодно фантазию. Я познакомлю вас с одним юзбаши – вот уж поистине мастер своего дела. – Шахин прищелкнул языком и снял с головы кабалак, чтобы протереть вспотевшую лысину.

Челик почувствовал в горле горький, тяжелый ком. Ему потребовалось отвернуться от глаз подполковника, чтобы проглотить его.

«…Ты офицер, Челик, а потому в твоей жизни будут не только красивые боевые вылеты. В ней, похоже, случится много чего другого…»

Лагерь медленно оживал после ночи. Первыми проснулись повара, за ними музыканты. Последние расчехляли барабаны и проверяли пальцем упругость кожи. Затрещали очаги полевых кухонь. Как только повара дадут знак, что завтрак на подходе, подполковник Шахин скомандует барабанщикам и те поднимут основной лагерь громкой дробью.

– Ну что ж, пора пить кофе, капитан. Приглашаю вас к своему столу. – Подполковник указал жестом в сторону своей палатки. – Разрешаю вам делать все, мой юный друг, кроме одного, – Шахин громко расхохотался, – пользоваться моим личным нужником. Я, понимаете ли, невероятно брезглив в этом вопросе.

– Благодарю, господин подполковник. С удовольствием воспользуюсь вашим предложением. А по поводу нужника не беспокойтесь, пилоты привыкли это делать в небе. Вам ни разу не доводилось попадать под обстрел птичьей стаи? – Челик озорно сверкнул черными глазами.

– Ах, вот оно как! Ну, буду иметь в виду, завидев вас в небе. – Шахин хлопнул по плечу капитана и легко подтолкнул того к своей палатке. – Ну то есть вы хотите сказать, что брали уроки у птиц?! Очень остроумно.

В палатке подполковника был уже накрыт завтрак. На низком резном столе дымился только что сваренный кофе по-турецки, белели ломтики сыра, украшенные дольками томатов, а еще: ноздреватый лаваш, зелень, орехи четырех видов и медовые сладости.

– Присаживайтесь, капитан! – Шахин жестом пригласил к столу Челика и тут же сам опустился на ковер, скрестив под собой ноги. – Кофе? Рекомендую начать с него. Первая чашка выпивается обязательно натощак. Меня этому научили в Англии. Весь секрет стройности англичан в простом способе: вначале нужно выпить кофе и только потом приступать к пище. Первая чашка убирает волчий аппетит и запускает работу кишечника.

– Я учился в Германии, а там по утрам пьют какао. – Челик устроился поудобнее напротив Шахина. – С булочками и сосисками.

– Пора! – Подполковник откинул крышку карманных часов. – Сержант!

В палатку просунулось помятое лицо кавуса Бурхана Кучука. Рыжие, мокрые усы топорщились в разные стороны, выражая все глубинное негодование своего хозяина. Вопреки приказам сверху о переходе на новую униформу, кавус продолжал носить на голове феску с кисточкой и безрукавный кафтан поверх широкой хлопчатобумажной рубахи на манер янычар.

Дисциплина в турецкой армии на начало Первой мировой войны оставляла желать лучшего: солдаты одевались кто во что горазд, часто смешивая разные образцы униформ, на ногах в лучшем случае брезентовые ботинки, но чаще всего гражданские сандалии, а многие так и просто ходили босыми.

На этом фоне подполковник Карадюмак Шахин выглядел настоящей звездой, упавшей с невесть каких запредельных высот на эту грешную землю. Звездой, поцелованной самим Аллахом.

– Играйте «подъем», сержант! И когда вы, ияй-ллах, будете одеваться по уставу?!

– Как только заработаю достаточно денег! – осклабился Кучук. – Я думаю, Шахин-ага предоставит мне сегодня такую возможность. Но это, – сержант прикоснулся к феске из каракуля, – носил еще мой отец. И завещал мне. А моему отцу передал дед. Она хранит наш род.

– Тьфу. Первобытчина какая-то! Ладно. Выполняйте приказ. – Шахин махнул рукой.

– Слушаюсь, Шахин-эфенди!

– Я не паша!!! Обращаться ко мне только: господин подполковник! Ясно?!

– Слушаюсь, господин подполковник. – Сержант попытался повторить звание по-немецки. Получилось смешно так, что вызвало приступ кашляющего смеха у Шахина.

– Ой, ну умора. Повторить захочешь, не получится.

Вскоре взревели походные трубы и затрещали занозистой дробью барабаны. Командиры выходили из своих палаток, зевая и лениво почесывая волосатые животы, солдаты выползали из-под телег, а спавшие под открытым небом тяжело поднимались с войлока, стряхивая с себя пепел ночных костров.

– Строго вы с ними! – заметил Челик, пробуя козий сыр.

– Да их пороть надо! А представьте, если настоящая война! Если русские! Это воинство продержится несколько минут.

– М-да, убереги нас аллах от русских! – кивнул капитан. – Кстати, господин подполковник, а какие задачи мы должны выполнить в ходе этой операции?

– Ну, во-первых, найти и казнить дезертиров, бежавших из Пирка. – Подполковник заломил мизинец на правой руке. – Во-вторых, собрать откупные: по 20 золотых лир с тех, кто хочет увильнуть от службы. Хах, но не тут-то было. Мы кое-что приготовили для этих собак. В-третьих, подвергнуть примерному наказанию одно или несколько пригородных сел Самсуна, чтобы подобные фокусы не повторялись. Хотя…рано или поздно все они пойдут под нож. Мы только оттягиваем время.

– Какой приказ должен выполнить непосредственно я? – Лицо Челика заметно побледнело.

– Вам нужно атаковать партизан бомбами, если они появятся, и не давать возможности убежать в горы от правосудия тем, кто его заслуживает!

– Кстати, господин Шахин, – Челик поднялся со своего места, – вам ведь скоро уже пятьдесят, а почему вы до сей поры в подполковниках?

– Капитан! – Шахин вздернул бровью. – Мы с вами не в столь близких отношениях!

– Разрешите выполнять приказ?

– Да, капитан. И сделайте это как истинный сын Аллаха.

Как только фигура капитана Ахмета Челика скрылась за тяжелым пологом палатки, Шахин вытащил из кобуры револьвер и, несколько раз прокрутив барабан, что-то прошептал над зияющим дулом. Черные с поволокой глаза его сузились, лицо вытянулось вперед, а плечи поднялись к скулам. Весь облик стал напоминать гюрзу, готовую нанести беспощадный удар.

– А теперь пусть придет она. Аелла. Я сгораю!

Легкая тень бесшумно выпорхнула из-за ширмы. Белое платье с широкими рукавами, в которые можно поместить все население Амиса вместе с пригородами, алый передник с синими вставками, волосы, стянутые белым платом. На длинной шее тонко подрагивал «муравей в смоле». Рот – открытая, нежная рана с идеальным рядом белых зубов. И дыхание – букет горных фиалок. Рука – чуть вверх, широкий рукав сползает к локтю, обнажая перламутровое предплечье.

– Я изнемогаю, Аелла.

– Тсс. Знаю-знаю, насколько сильно ты зависишь от утренней близости, мой шах! – Указательный пальчик лег на мужские губы.

– Только не пытайся мной манипулировать, понтийская колдунья. Ты можешь есть с этого стола столько, сколько в тебя влезет, но только до тех пор, пока я владею тобой!

– О-ого! Это что-то новенькое, мой повелитель. Я на все согласна. Ха-а-ах! Но все зависит от того, насколько ты голоден?!

– Но ты ведь тоже голодна. Когда ты последний раз ела? Твой голод в глазах не слабей моего.

– Должна признать! – Аелла опустила голову. – С чего начнем, мой шах?

– Мы все можем делать одновременно! – Обе руки подполковника полезли под подол, обнажая смуглые колени и бедра с неземными линиями. – Ты узнала о том, что я просил?

– Да. Он заплатит тебе.

– И все? – Шахин прикусил женщине мочку уха.

– А-а-а-а… За последнюю неделю в горы никто не ушел. Напротив, многие поверили обещаниям и спустились в долину.

– Значит, атаки не будет, я правильно тебя понимаю?

– Да, ты можешь смело идти сам вместе со своими солдатами, а не отсиживаться в лагере.

– Хорошая весть. А какова причина?

– У них нет оружия. – Аелла высвободилась из челюстей Шахина и села в позе наездницы у него на коленях. – Но хочу тебя предостеречь, мой шах. Мне очень не понравился этот Челик. Что-то есть в его взгляде неприятное.

– Что тебя настораживает? – Шахин просунул между губ девушки ломтик десерта.

– Пока не могу сказать. Я только об одном прошу тебя, милый Карадюмак, никакой резни. Я изначально пошла на это, потому что не хочу крови. Все, кто может, отдадут деньги, возьми больше, если тебе необходимо, но не убивай, молю тебя. Это мой народ.

– Я ничего тебе не обещал, женщина. Кроме своей страсти. В моей груди сидит боль после твоей той измены. И я не могу ее никак вырвать. Понимаешь? Лично буду сдирать с него кожу, но медленно и, пока он будет еще живой, сварю в кипятке его половые органы. Я не знаю еще способов избавления от этой сосущей боли, кроме изощренной мести. Если бы я мог, то подверг бы тебя такой чудовищной казни, что содрогнулось бы вечное синее небо. Но я не могу. Я слишком зависим от тебя. И ты этим пользуешься. – Шахин длинно выдохнул.

– Тебе не в чем упрекнуть меня! – Аелла смотрела исподлобья, сдвинув густые брови.

– Ладно. – Подполковник сглотнул. – А сегодня я разделаюсь с Зеноном. А то я не знаю, что его старший сын прячется в горах вместе с такими же, как он. Все. Пошла прочь. – Подполковник оттолкнул девушку и вышел из палатки.

Солдаты, башибузуки и жандармы уже стояли в боевых порядках. Командиры ждали привычного взмаха белого платка.

Шахин еще раз оглянулся на палатку, и узкие губы его сжались в почти невидимую полоску.

* * *

И началось… Ровно в восемь часов утра почти все подразделения подполковника Шахина покинули лагерь и двинулись к ближайшему греческому селу, выстраиваясь, по ходу движения, в огромный полумесяц.

Сам подполковник находился внутри пехотного взвода регулярной армии, прикрытый плотным строем своих солдат, шедших с ружьями наперевес. С правого фланга наступали жандармы, с левого наемники-башибузуки. Воздух пузырился от барабанной дроби и четкой поступи. Пыль клубами отлетала из-под ног наступающих и тут же отбрасывалась ветром в сторону моря.

Греческие старосты вышли навстречу с непокрытыми головами в знак полного повиновения. Горный понтийский ветер, вынырнувший из-за перевалов, дул отрывисто и резко. Пыль, поднятая им, оседала на жидких, седых волосах стариков. От волнения у многих тряслись руки и головы, а глаза были опущены долу.

– Что ты хочешь мне предложить, Зенон? – выкрикнул подполковник, глядя на одного из старост.

– Мы собрали все, что у нас было. Вот. – Грек протянул суму с золотыми лирами.

– Ты предлагаешь мне их пересчитать?

– Мы не собираемся тебя обманывать. Здесь ровно столько, чтобы откупить всех мужчин нашего села от мобилизации. Если они уйдут, некому будет работать на земле, и мы все погибнем, а вы недополучите нашего урожая в свои закрома.

– А как же дезертиры, Зенон? Кто мне за них заплатит? По законам военного времени они должны подвергнуться наказанию! – Шахин выкрикивал из-за плеча одного из своих солдат, то озираясь по сторонам, то глядя в небо.

И вот со стороны Красной реки вначале послышался шум приближающегося мотора, а затем показалась черная точка. Подполковник облегченно вздохнул… Это Челик. Ну наконец-то…

– Из нашего села, обещаю, больше не будет ни одного дезертира, уважаемый Карадюмак-эфенди.

Подполковник сделал вид, что не слышит старосту. Достав из кармана шинели сигару, он по-щегольски чиркнул спичкой о портупею. Вспыхнул огонек, сквозь который Шахин, как загипнотизированный смотрел несколько секунд, как черная точка в небе постепенно превращалась в летательный аппарат.

– Этого мало. Очень мало, – протянул он и сделал знак одному из наемников.

Сжах!.. Сверкнуло лезвие сабли, и голова одного из старейшин с изумленным ртом отделилась от туловища. Алый фонтан ударил вверх и в стороны, обдавая стоящих поблизости. Зенона качнуло, лицо старика сжалось так, что не стало видно глаз.

– Господи! За что?! – Старик рухнул на колени.

– А теперь слушай меня внимательно, Зенон, если хочешь жить сам и сохранить жизнь своего села. – Лицо Шахина расплылось в звериной улыбке. – Слышишь?!

– Да, – хрипло выдохнул Зенон.

– Сейчас ты отправишь одного из этих глубокоуважаемых старцев в свое село собирать недостающие деньги. Принести нужно столько, сколько есть. Все до последней серебряной нити из платья ваших женщин. Потом я устрою обыск, и если мои солдаты найдут хоть одну-единственную серебряную песчинку, то казню все село. А мы с тобой тем временем займемся очень ответственной процедурой: в присутствии моего нотариуса ты переоформишь на меня все банковские бумаги вашей общины. Я ведь ничего не путаю: акции и закладные бумаги на земли хранятся у тебя? Отвечай, собака!

– Да. – Плечи Зенона вздрагивали от слез.

– Ну вот и прекрасно. Если все пройдет гладко, вы продолжите жить на своей земле, возделывать ее, но процент начнете платить, хах, кому, досточтимый Зенон?

– Я тебя понял, Карадюмак!

– Ты обращаешься ко мне по имени, словно бы мы с тобой старинные друзья-приятели. Ну и что. А меня это забавляет. Ну что ж, приглашай скорее в свой дом дорогих гостей, почтенный Зенон.

Через час с небольшим подполковник Шахин вышел из дома старосты, удовлетворенно поправляя портупею. Это был его день. Светило солнце, и он видел, как над рекой Халис вставал утренний клубничный туман, а над Ирис плыл туман изумрудный. Адъютант гордо держал в руках банковские акции и бумаги нового хозяина земель. На телеге уже громоздились принесенные греками вещи: еще один мешок с золотом, платья с золотыми и серебряными нитями, кольца, серьги и другие украшения. Отливали пронзительным светом сваленные в кучу серебряная посуда и столовые приборы.

– Сержант Бурхан Кучук! – прищелкивая языком, позвал подполковник.

Грузная фигура кавуса с одутловатым лицом мгновенно выплыла из-за телеги с «трофеями».

– Сержант, хватит засматриваться на чужое добро! Все, что принесли эти собаки, то принадлежит мне лично, а вы, – Шахин окинул взглядом своих солдат, – свое возьмете сами. Даю вам времени до вечера. Шайтан всех задери, я привык спать в своей постели, так что поторопитесь.

Но солдаты в нерешительности переминались с ноги на ногу, никто не мог начать первым. И нужен был спусковой крючок.

– Э… господин подполковник, может, вы отдадите более конкретный приказ? – Сержант Кучук с вопросительной жалостью поднял глаза на своего командира.

– Чего тут непонятного? Возьмите себе столько, сколько унесете из их домов. К закату повесьте мне двадцать любых, на ваш вкус греков-мужчин. А собственно, и все.

– А что делать с этим? – Сержант кивнул на Зенона, который в тот момент выходил из своего дома шаткой походкой. Казалось, старик сошел с ума: он что-то бормотал под нос, кусая беззубым ртом рукав ветхой рубахи.

– А, с этим! Про него-то чуть не забыл! – Шахин посмотрел на старосту. – То что сделали римляне с их Богом. Распните его. Да повыше, чтобы издали было видно.

Кучука отшатнуло, и он едва сдержал приступ рвоты. Мужиковатый и неотесанный турок, выкатив глаза из орбит, тупо смотрел себе под ноги. И тут что-то резко звякнуло о камень. Семилетний мальчишка-грек не удержал за пазухой чайную серебряную ложку.

– Ну вы посмотрите на них! – ощерился Шахин. – Я к ним с добром и справедливостью! А они!.. И вы еще не знаете, с чего начать! Запорите его на глазах у матери. Вы видите, – крикнул он солдатам, – они вас обманывают!

…Аллах акбар… Вой из нескольких десятков солдатских глоток разорвал утренний воздух. Сержант Кучук с размаху ударил кулаком Зенона. Упавшего старика тут же схватили за ноги два наемника-башибузука и поволокли по улице. Сержант отыскал глазами пару бревен, схватил их и потащил волоком. У сельской церкви с Зенона сорвали одежду и стали бить хлыстами. Сморщенное тело старика ужом извивалось в январской грязи под хохот и улюлюканье осатаневших турок. А сержант Кучук, закатав по локоть рукава, прибивал поперечные доски к бревнам. Когда Зенон потерял сознание, его подняли, встряхнули несколько раз и, убедившись, что хлыстами с него взять больше нечего, бросили на чудовищный крест.

Ему растянули руки. Сержант взял молоток и прицелился гвоздем в морщинистую ладонь.

– Э… не так, – раздался вдруг поверх гула голос Шахина. – Прибивайте не через ладонь, а через запястье. Там есть нерв, и если его повредить, то большой палец замысловато вогнется внутрь ладони. Будет словно на картине. Не помню, где я ее видел, кажется в Париже, но меня впечатлило. Ага. Вот так правильно. А теперь ноги. Сгибайте в коленях. Вот так. И прибивайте одним гвоздем через пятку. Римляне не тратили много металла на преступников. А теперь мажьте его смолой с медом и обсыпьте куриными перьями.

Наемники кинулись выполнять. Они ловили носившихся кругами обезумевших кур и ощипывали их живыми.

Когда крест с телом подняли и стали опускать в яму, Зенон очнулся. Весом тела ему сдавило легкие, рот судорожно раскрылся. На прибитых ногах он приподнялся, чтобы сделать вдох. Несколько секунд держался, громко втягивая в себя воздух. Кожа на тощих ребрах растянулась до предела. Изо рта вырывался глубокий, нечеловеческий стон. Вдох, другой – плоть по залитому кровью бревну скользит вниз до нижней точки. Хрип. Глаза неестественно раскрыты. Легкие придавлены грудной клеткой.

– Вот так! Вот так! – излучая животную радость, кричал Шахин. – Вверх, а потом снова вниз. Вверх и вниз. Какое незабываемое зрелище! – Он чиркнул спичкой и поджег перья. – Какой божественный свет, а! Какая чудная лампа! Жаль, что сейчас не темное время суток. И это не мой любовный будуар! Что, больно тебе, тварь?! А мне не больно?! Это ведь один из твоих выблядков наставил мне рога! А знаешь, тварь, чтобы закончить мучения, римляне ломали распятым голени. Но ты не дождешься такой милости от меня. Вверх-вниз. И так до тех пор, пока сам не издохнешь.

Зенон еще несколько раз приподнялся на кресте и затих в нижней точке, совершив невероятное усилие над собой. Смерть пришла от удушья довольно быстро, не позволив палачам насладиться мучениями. Огонь мелко подгрызал его бороду и пучки седых волос на голове. Ему было уже все равно, что происходит вокруг. Душа, подброшенная порывом горного ветра, отлетала к чертогам Творца. Куриные перья вместе с колючими искорками вязко клубились в солоноватом воздухе. Море и человеческая кровь состоят из соли. В этом великая загадка Творца.

Раздосадованный подполковник сплюнул себе под ноги.

– Эр-онбаши Калыч! – позвал Шахин.

Бравый тридцатилетний капрал вырос из клубов дыма, глубоко шмыгая носом и поправляя форму.

– Я здесь, господин подполковник!

– Вы, как вижу, время зря не теряли! Ну и каково на вкус греческое мясцо? – Шахин подмигнул. – Не отказывайте себе в этом удовольствии. Когда насилуешь на войне, это не то, что покупаешь в доме терпимости. Совершенно другие специи, не правда ли? Чувствуешь себя полноценным мужчиной. Кстати, у меня нет предрассудков по поводу полов. Лишь бы было полезно для души и здоровья! – Подполковник снова подмигнул.

– Все во имя Аллаха, господин подполковник!

– Ну-ну, полноте. Иногда нужно подумать и о себе. Мне здесь больше делать нечего. Остаетесь за старшего. Но не переусердствуйте. Двадцать повешенных, и не более. Женщин можете… да всех. Будет больше поводов их потом истребить. А пока хватит и этого.

– Так точно, господин подполковник!

– Ну, в добрый час, капрал.

Шахин пошел по направлению к лагерю, довольно пощелкивая хлыстом о голенище краги. Вслед за ним катилась, запряженная конем-тяжеловозом переполненная телега награбленного добра. Охрана, которая плелась, обступив начальника, недовольно посверкивала глазами в его сторону – им сегодня ничего не достанется!

– Ничего, ребята! Обещаю, что в следующий раз все лучшее заберете вы!

Шахин, прищурившись, посмотрел в небо, где самолет Челика описывал дугу над дымящимся греческим селом.

* * *

Летательный аппарат Ахмета Челика «Фоккер Таубе» далеко не являл собой чудо по последнему слову техники. Выпущенный за год до Первой мировой войны, моноплан обладал мощностью 75 л.с. и использовался в основном в нуждах разведки. Пилот мог атаковать неприятеля только с помощью револьвера и ручных гранат, ящик с которыми прикреплялся к правому борту. Но тем не менее преимущества были налицо: за час моноплан мог облететь территорию, которую лошадь преодолеет в лучшем случае за сутки. А в условиях горной местности просто был королем всех наблюдателей. От него невозможно было укрыться даже в самых труднодоступных местах. С появлением таких аппаратов ни гора, ни река, ни камыш не являлись больше надежным укрытием. Спрятать мог только густой, высокий лес или плотный туман. Но и недостатков у первых машин тоже было много. Они часто ломались, легко сбивались из обычных ружей, поскольку отсутствовала какая-либо защита, кроме бортовой фанеры. Боялись дождя, снега и сильного ветра. Пилоты часто обмораживались на больших высотах, а на низких любая помеха с земли, будь то птица или обычный легкий мусор, могли вывести аппарат из строя. И все же при всех минусах, подразделение, имевшее небесную машину, заметно превосходило любого неприятеля.

В то утро Ахмет Челик, садясь в кресло пилота, еще не знал, в какую историю его втягивает подполковник Шахин. Застегнув шлем, привычно поправив плотные очки и подтянув перчатки с крагами, он жестом приказал помощнику толкнуть винт. Машина, пробежав по земле пару сотен метров, плавно взмыла вверх. Взору Челика открылись голубые Понтийские горы, протянувшиеся вдоль всего побережья на 1000 километров.

Высота гор плавно возрастала по направлению с запада на восток. С высоты птичьего полета были хорошо видны несколько параллельно идущих хребтов. Труднопроходимые, являя собой крутые склоны и отсутствие долин, большие участки гор покрывали ореховые и хвойные леса, а многие вершины укутывал вечный снег, от которого даже сквозь очки Челику резало глаза.

Набрав приличную высоту и взрезав винтом стадо сиреневых облаков, он совершил большой круг радиусом в полторы сотни километров. Потом спустился ниже.

Над одним из греческих сел клубился черный, едкий дым. Клубы дыма то и дело порывистый ветер сметал в стороны, обнажая сцены из Апокалипсиса. В тот день Бог уберег сердце Челика от этих сцен. В двух километрах он заметил группу крестьян, вышедших из древних развалин. Издали капитану показалось, что люди вооружены, но, подлетев к ним ближе и снизившись на сотню метров, он рассмотрел лишь мотыги и прочие орудия труда. Группа была небольшая, человек пятнадцать, поэтому всяческая угроза для подразделений Шахина исключалась. Но все же, решив перестраховаться, Ахмет Челик сделал полукруг над ними и выстрелил пару раз в воздух из револьвера. Затем, увеличив от группы дистанцию еще на пару сотен метров, он сбросил две гранаты. Крестьяне попятились от взрывов к развалинам и неожиданно исчезли, словно провалились сквозь землю.

Капитан вновь направил свой моноплан в сторону горящего села. Он не мог даже мысли допустить, что подполковник регулярной турецкой армии мог проявить жестокость в отношении мирного населения. Такому в германской академии не учили.

От сильного порыва ветра высоко в воздух взлетели куриные перья, пух и прочий бытовой мусор. Так высоко, что винт врезался в это облако и двигатель предупреждающе кашлянул несколько раз. Капитан не стал испытывать судьбу и взял курс к лагерю.

В центре села у деревянной церкви Святой Троицы на кресте дымилось тело старого Зенона. Удушливая черная копоть и запах горелого мяса густо расползались в разные стороны, достигая окраинных домов. Перед крестом в окровавленной одежде Николас Ионидис рвал на себе волосы и хрипел:

– Зенон, зачем ты попросил у нас ружья?! Мы отдали их тебе. И теперь нас забивают, точно скот.

Двух сыновей Николаса повесили перед церковью вместе с еще восемнадцатью молодыми греками. Третьего пощадили. Но лишь для того, чтобы запереть в церкви, а затем погнать через хребты Понтийских гор в далекую, безводную пустыню Каппадокии. В амеле-тамбуру.

– Зенон, верни мне ружье. Я хочу умереть, Зенон. – Грек рухнул на землю перед распятым старостой. Выломился в обратную сторону подковой, так что пятки едва не достали затылка, и забормотал что-то обрывистое и непонятное.

Мальчик, уронивший серебряную ложку, давно не кричал. Один из наемников-башибузуков запорол его до смерти на глазах родителей прямо на веранде родного дома. Связанный отец ничего не мог поделать, только выл тяжелораненым волком, а потом просил пули, когда насиловали жену. Побуревшая, измочаленная пеньковая коса, которой привязывали скотину, а потом били мальчика, валялась прямо на проезжей части. По ней ходили, давили тележным колесом, вбивали в землю копытом, а она не исчезала, словно сама земля вновь и вновь выдавливала ее из себя.

Башибузуки хватали детей и сдирали кожу с конечностей – на руках до локтя, на ногах до колен. Через пару дней такие раны загноятся, и если вовремя не сделать ампутацию, то всех их уничтожит гангрена. Садистская изощренность заключалась еще и в том, что грекам самим придется оперировать детей.

На головы старикам надели мешки из овчины мехом внутрь и, облив соленой водой, стали коптить с помощью факелов. Через час от такой пытки человек становился навсегда безумным. Никогда и никто в этом селе больше не услышит ни мудрых рассказов, ни поучительных советов. Навеки из памяти уйдет опыт нескольких поколений предков.

Навеки исчезнет понятие о светлом и счастливом детстве. С тяжким звуком лопнули нити, связывающие стариков с детьми, а жен с мужьями. Почернеют от боли дома, став холодными и беззащитными, не способными уже больше никому служить крепостью и тылом.

Только страх и нечеловеческая боль завладеют душами и сознанием переживших это. Страх, который на всю жизнь заставит озираться по сторонам, вздрагивать и кричать во сне, испытывать озноб с приближением ночи и с появлением нового дня.

Боль, поселившаяся в каждой клеточке плоти, от кончиков пальцев до глубин судорожно бьющегося сердца. Она будет за каждым произнесенным словом, за каждым жестом и движением, за каждым взглядом. Она навсегда станет основной линией в жизни понтийского грека.

От зверств наемников цепенели как сами турецкие жандармы, так и видавшие виды солдаты регулярной армии. Но даже они не решались хоть полунамеком пойти против них, предпочитая, отвернувшись от ужасов, отдаться грабежу.

Кавус Бурхан Кучук с налитыми кровью глазами врывался в дома и бил налево-направо своими кулаками-кувалдами. Отнимал и вытаскивал все, что попадалось на глаза: посуду, утварь, одежду. Выворачивал с корнем ягодные кусты в поисках зарытых денег. Жег дома и постройки для скота. За ним следовали его солдаты, не отставая в тупой алчности от своего командира.

В одном из домов он нашел столетнюю старуху, которая лежала на кованом сундуке. Сержант схватил ее, точно тощую кошку, но оторвать от сундука не смог. Старуха приковала себя амбарной цепью за талию к скобе, а ключ от замка не отдавала. Тогда турок рванул из-за пояса саблю.

Старуха жутко засмеялась. Поднесла сухой кулачок к беззубому рту.

– Давай, – кашлянула, – мы оба посмотрим на мою смерть. Я так стара, что уж и не дождусь.

Сержант сделал шаг назад. На секунду замешкался. Блеснула зазубренная сабля и одновременно со звериным рыком опустилась. Тело старухи распалось на две части по обе стороны сундука. Вывалились длинные, темные кишки.

В сундуке оказались вещи, приготовленные для похорон: белая с широким рукавом рубаха, темно-синяя в желтую клетку юбка и расшитый орнаментом белый передник.

Кучук с досады хватил одного из солдат кулаком в ухо. Тот винтом улетел в угол и затих.

– Тьфу ты, собачий отросток. Спишем на греков. И не вздумай мне, – погрозил он одному из подчиненных.

– Я, я-я ничего не видел, – замямлил солдат.

– Нет, видел. И подтвердишь, что она ударила его поленом, – указал сержант на старуху. – Сзади подошла и ка-ак! Понял?

Солдат часто затряс головой.

– Вот то-то же. У-у, тварь. – Сержант пнул голову старухи и вышел прочь.

К вечеру, когда наконец равнодушное солнце скатилось за горы, подразделения подполковника Шахина покинули село. Скрипели тяжело нагруженные награбленным воловьи и конские телеги, двигаясь в сторону лагеря. Многие солдаты и жандармы шли, натянув на лица платки. Одни молчали, другие, напротив, нервно и громко шутили. Замыкала колонну телега с мертвым турецким солдатом.

Глава 2

Двумя неделями ранее…

Незаметно подкрадывались коричневатые сумерки, когда на половине пути между Амисом и Пафрой повозки остановили жандармы. Панделис пошел было вперед, чтобы выяснить причину, но Василики задержала его.

– Я так устала, любимый. Когда мы приедем? Я уже хочу вытянуться на мягкой постели. Двое суток пути – это тяжкое испытание.

– Василики, у тебя в последнее время два любимых слова: «хочу» и «когда». Я быстро.

– Постой, милый! Без тебя разберутся! – Рука женщины крепко вцепилась в запястье Панделиса. – Мне стало казаться, что ты охладел ко мне! Я правда стала некрасивой! Растолстела, и грудь обвисла под тяжестью.

– Что ты, глупая! – Мужчина потрепал по щеке жену. – Я тебя очень люблю.

– Нет, – замотала головой Василики. – Помнишь, как раньше?..

– Что раньше?..

– Раньше ты часто просил меня раздеваться перед тобой и подолгу смотрел на мою грудь. Зенон говорит, что мужчине надо смотреть на женскую грудь – это как-то положительно влияет на здоровье и долголетие.

– Ну, отец. Не ожидал от него такого! – Панделис от смеха откинулся назад.

– И женщине надо, чтобы на нее смотрели глаза любимого. Тогда она может излечиться от всех болезней. Не смейся. Но когда мужчина смотрит, то снимает дурной глаз, а иногда даже защищает от порчи.

– Где ты этому всему набралась, Василики?

Жена Панделиса опустила голову и стала перебирать в руках край платка.

– Мы с Зеноном подолгу откровенничали, пока тебя не было. Он всегда повторял, что женская грудь творит чудеса. Вот запомнила из его рассказов, что когда какой-то город осаждали враги, а мужчины этого города находились в нерешительности, то женщины все, как одна, поднялись на крепостную стену и обнажили грудь, давая понять своим мужьям, что если вы нас не защитите, то мы достанемся врагу. И мужчины, ринувшись в бой, победили.

– Господи, Василики! Да что это с тобой сегодня! Отец может такого понарассказывать, только вовремя уши закатывай. Если его послушать, то земля, на которой мы живем, была когда-то телом великой богини. Но она пожертвовала собой ради наших жизней. Откуда у него в голове такое, ума не приложу! Взрослый верующий человек, христианин. А такое порой несет.

– Если бы не было его рассказов, то мы никогда бы не узнали, с какими мыслями жили наши предки.

– И то верно. Но как-то в его рассказах очень много про женскую грудь и вообще про ваше, – Панделис легко ущипнул жену за сосок, – тело, так сказать.

– А ты не понимаешь, почему? А я вот понимаю. Он до сих пор любит свою Ефимию. Очень скучает по ней, и жизнь его поддерживают воспоминания об их молодости. Ты не находишь, что он так передает свой опыт?

– Ну ты вон куда вывернула. Мне трудно все это представить.

– Зато мне нисколечко. Он хочет, чтобы мы тоже были счастливы. И рассказывает он об этом только для того, чтобы сделать нашу жизнь в браке интереснее и богаче.

– Подожди, Василики. Там что-то не так! – Панделис кивнул подбородком в сторону жандармов. – Я пойду разберусь.

– Иди. – Женщина с притворным расстройством закрыла платком лицо.

Панделис прошел вдоль повозок, на ходу поправляя поклажу. У передней, прихватив за холку мула, высился турецкий жандарм с широкими мокрыми усами и мясистым красноватым лбом.

– В чем причина остановки, господин жандарм? – спросил Панделис. – Мы что-то не так делаем?

– Вам известно, что идет война? – недовольно, глядя нарочито в сторону, огрызнулся жандарм.

«…Если человек при разговоре с тобой глядит в сторону – значит, он от тебя чего-то хочет или собирается заставить тебя волноваться…» – вспомнил Панделис наставления отца.

– Известно, офицер! – Панделис обернулся, пытаясь глазами отыскать Василики. – Но мы мирные люди. Держим путь к нашим родственникам в Трапезунд. И если уважаемый кавус не побрезгует и примет скромный подарок, то всем нам от этого будет только лучше. Да прольется на наши сердца свет от добродетели Всевышнего.

Жандарм вытер мокрые усы тыльной стороной ладони и, понизив голос, сказал:

– Если бы я и впрямь был брезглив и не добр, то арестовал бы сейчас всю вашу интересную компанию. Но моя мать мне рассказала, что в день моего рождения случилось небесное знамение. А мудрец из Пафры подтвердил и посоветовал отдать меня в школу, где готовят муэдзинов. Но наша семья была настолько бедна, что ни о каком образовании и речи идти не могло. Поэтому мне остается только одно: просто быть добрым человеком. Чего там у тебя?

– Десять золотых. – Панделис облегченно выдохнул.

– Э… – протянул жандарм. – Откупные за одного грека от амеле-тамбуру двадцать золотых, а мне только десять?! Я могу напомнить о специальном распоряжении властей, в коем говорится о том, что каждый грек в возрасте от двадцати до сорока пяти лет подлежит мобилизации. Поэтому ни одна душа не должна покидать своего места постоянного пребывания, а ждать призыва.

– Давай пятнадцать – и по рукам?!

– Сколько вас? – Жандарм прищурился в темноту.

– Три семьи. Четверо мужчин, попадающих под призыв, и три женщины.

– Итого у меня должно оказаться восемьдесят золотых, – присвистнул жандарм. – Ого. Но я добрый человек. Я возьму с вас только тридцать.

– Это очень много, господин, – жалобно протянул Панделис.

– Тридцать, – твердо повторил турок. – Или я вас арестовываю. Держу неделю в темнице вместе с женами, раз в сутки давая тухлую воду. А потом отдаю под суд, как нарушителей закона. Вы нанимаете адвокатов, платите им. Предположим, вас отпускают, вы еще платите, чтобы не попасть в амеле-тамбуру. Итого? Посчитал?

– Хорошо. – Грек посмотрел на своих товарищей вопросительно. – Да, мы даем тридцать золотых.

– И благодарите всемилостивого Аллаха, что он послал вам меня, а не кого-то другого.

– Обязательно, господин. Да пребудет с тобой милость всех небесных покровителей.

Греки собрали золото и вручили жандарму. Тот, внимательно пересчитав деньги, одобрительно кивнул:

– Теперь можете проваливать обратно.

– Как – обратно? – повысил голос Панделис.

– Вы и впрямь решили, что я вас пропущу, тупые собаки… На следующем посту вас задержат, а с меня спросят потом.

– Но на том посту тоже могут оказаться добрые люди, и мы с ними договоримся. – Панделис не верил ни глазам своим, ни ушам.

– Я знаю, кто на следующем посту. Вы никогда с ним не договоритесь. Проваливайте в свою деревню и радуйтесь, что избежали ареста.

Панделис едва не бросился с кулаками на турка, но тот, положив руку на кобуру с револьвером, дал знак своим полицейским. Защелкали затворы ружей. Греки отступили. Раздались предупредительные выстрелы.

– Проваливайте. Или я перестреляю вас всех, как бешеных собак. – Сержант жандармов отвернулся, вытирая платком взмокшую шею. – Шакальи выкормыши!

Маленький греческий караван развернулся. Недовольные мулы хрипло и высоко вскрикивали, напрягая остатки сил, словно зная, что ночевка их ждет под открытым небом. Лица мужчин застывшими шрамами белели поперек ночной тьмы, женщины по самые глаза закрылись платками, чтобы не выдать ярость изогнутых губ и не сорваться на крик.

Когда повозки растворились в ночи, усатый сержант подозвал к себе двух полицейских:

– Даю каждому по золотому, если к утру эти неверные псы умрут. Идет война. Наша родина нуждается в поддержке любого рода. А у этих полно добра, которое по праву должно быть реквизировано.

Полицейские в ответ часто закивали. Им явно понравилась эта идея:

– Да-да, Бурхан-ага. Слышнее ясного слышали.

– По целому золотому! Вы слышали! Один мудрец из Пафры сказал, что я родился с необычайно добрым сердцем, потому что в небе в тот день пролетала комета. Да я и должен был стать муллой и учить детей уму-разуму. Но вот из-за таких, – он ткнул пальцем в темноту, из которой еще доносился шум уходящего каравана, – благотворным замыслам всемилостивого Аллаха не суждено было сбыться.

Панделис шел, не чуя под собой ног. Поверхность земли словно превратилась в россыпь мелких круглых камней, которые не давали сделать твердый шаг. В груди клокотало, в глазах шевелились волны тумана. Хорошо, что Василики, ничего не подозревая, мирно спала в повозке, обняв правой рукой живот, а левую положив под щеку.

Неожиданно старый отцовский мул стал взбрыкивать, закидывать голову, настороженно поднимая уши.

– Ты чего это, Сон? – Панделис потрепал животное по загривку.

Мул в ответ резко мотнул мордой и отрывисто фыркнул. Весь караван остановился, прислушиваясь.

Из темноты послышались отчетливые шаги и характерный звук лязгающего винтовочного затвора.

Панделис перегнулся в повозку и резко взял на руки Василику.

– Я тяжелая. Куда ты нас, милый…

– Быстрее. Бегите! Все бегите! – Грек, держа жену на руках, сбежал с дороги и едва успел спрятаться за камнем, как раздались выстрелы.

Два понтийца рухнули, словно срезанные невидимой косой. Повалились ничком, неестественно выгнув спины, выбрасывая высоко подошвы ног. Третий, обернувшись на выстрелы, получил одну пулю в живот, а вторую в ногу. Согнулся, протяжно замычал. Лязгнули еще раз затворы. Выстрел. Черная дырка вместо глаза. Голова дернулась. Уже на земле тело несколько раз прошила длинная судорога. Потом настал черед женщин. Одна пуля отстрелила половину уха Сону. Мул неистово заверещал, дергая передними ногами, пытаясь освободиться от ярма. Турки убивали хладнокровно, без лишних отступлений. В каждую женщину выстрелили дважды. Через минуту пять трупов лежали в придорожной пыли. Истошно кричал мул.

– Да пристрели ты его! – крикнул турок своему товарищу.

– Вначале распрячь надо. А то потом оттаскивать из ярма самим придется. А он, бешеный шайтан, лягается. А ведь их больше вроде было.

– Кого?

– Кого-кого! Ладно, веди лошадь с последней повозки.

Наконец им удалось распрячь бедного Сона. Выстрел. Животное с простреленной головой рухнуло на бок. Турки несколько минут возились, впрягая запасную лошадь.

Когда повозки вновь тронулись в путь в сторону Пафры, Панделис убрал окаменевшую ладонь ото рта Василики.

– Боже, что это, Панделис! – шептала Василики побелевшими губами.

Панделис не ответил, лишь прижал голову жены к своему рту, чтобы не выпустить из груди крик.

Сержант Бурхан Кучук, услышав треск выстрелов из глубины ночи, поправил портупею и довольно провел ладонью по мокрым усам. Сказав дежурному, что сходит до ветру, он отошел от поста с версту и присел за камнем. Двое полицейских шагали впереди повозок. Один вел за узду лошадь, второй нес обе винтовки. Кучук неторопливо положил локоть правой руки в левую ладонь и прицелился. Грянули два выстрела. Оба турка с раскрывшимися алыми розами во лбу повалились под копыта шарахнувшейся лошади.

– Вот так, – пропел сержант, подходя к повозкам. Он обшарил дорожные тюки, вытряхнув все самое ценное. Собрал в одну сумку золото. – А остальное тебе, дорогой Карадюмак-ага. А все потому, что один мудрец из Пафры во время моего рождения увидел в небе знаки, говорящие о том, что на земле появился очень добрый человек. И если бы я таковым не являлся, то все бы забрал себе. И вообще, из меня получился бы самый лучший муфтий на свете, но эта бедность… Ах, эта бедность. Она стала причиной моих глубоких несчастий.

* * *

Панделис, изнемогая от усталости, нес на руках Василики. Где-то в версте должна быть деревня. Он заприметил ее на пути в Пафру. Еще про себя подумал: было бы неплохо там заночевать. Но ведь дернул черт. Не зря отец говорит: слушай свое сердце. Первое желание, первый внутренний позыв – самые верные. Остальное от головы, а ум человека обуян гордыней. Он немного отдохнул, присев на корточки у большого камня, придерживая Василики под спину левой рукой. Отдышался и снова пошел шатающейся походкой в сторону показавшихся огней. Когда у крайнего дома взревели собаки, смог выдохнуть и, напрягая остатки сил, крикнуть в темь:

– Помогите. У нее отошли воды.

На улицу вышли люди. Мужской голос твердо сказал:

– А ну взяли. Несем к Акулини.

Шли несколько минут. Несколько бесконечных минут. Василики по очереди несли на руках какие-то мужчины. Она то бредила и покрывалась липким потом, то приходила в себя и испуганно искала глазами мужа.

– Тут-ка ложите сердешную. – Акулини указала рукой на широкую лавку.

Панделис удивленно посмотрел. Он никогда не слышал такой речи.

– Чего замигал? Русская я. Когда барыню мою, Анфису Поликарповну, замуж за греку вашего, купца отдавали, то и меня покликали. А мне чего дома-то было сидеть? Я ведь постельничая. Тебе переводить аль как? Я ведь и по-вашему неплохо разумею. Научилась за столько-то лет. А ты вот смеяться бушь, а и меня тут без переводчика все понимают. Вы, греки, народ хваткий. Ну, не то што бы мы, знамо. А хваткие. Вот турок – он не шибко хваток умом. – Старуха говорила и говорила, осматривая тем временем Василики. И от говора ее всем становилось на душе покойнее. – Лежи, лежи, милая. Давай-ка мы тя повыше подопрем, так подольше подзадержится, а я пока сберусь, да за Аниту покликайте. Мне одной не управиться. Вишь, как не баско у тебя тут, девка. Ай не баско. – Акулини, щупая живот Василики, внимательно заглядывала той в глаза. – Ну ничего. Не такого выверта видали. Вишь, он, девка, ножками-то вперед захотел. Так ведь недоношенный запросился. А нам бы надобно повернуть его вот эдак. Брыкливай какой. Апосля ужо побрыкаешься, хрен нерусскай. Да я так это, любя. Не по-серьезному. Какая уж разница, какой у яго хрен: русскай аль не русскай! Чем русскай-то лучше. Лишь бы справился на свет божий. Мальчик, чую. Ох, мужик. А ну, пошел. Пошел, говорю, на очи Божьи да на мир людской. А ты чего здесь еще? – шикнула Акулини на Панделиса. – Давай шуруй отсель, мил человек. Да обожди на улице. А ты давай-ка, девка, тужься посильней. Недоношенные полегче выходят. Потом доносим. В печи.

– Где?! – вдруг встрепенулась Василики.

– Мы как только сюдыть переехали, так я своему Ионе и велела печь ставить. Как ужо привыкла. Ваши-то очаги тесноваты. А я люблю где с ухватом, где так, рукою. Зимою кости хорошо прогревает печь-то. В нее тоже можно. Я так своего Иону от простуды выходила. Иной раз ведь глубоко холод в кости забирается. Выгонять его ой как не просто. Без печи никак. Выходила на свою голову: теперь мой беззубый вояка в горы подался к Василь-аге. Да ты здесь ешо, окаянный!

Панделис понял последние слова старухи без перевода. Опрометью стрельнул на воздух. Под ночными звездами легкие раздышались, сердце выровняло биение. Опустился на лавку рядом с черноволосым сыном Акулини.

– Никогда не курил. А сегодня вот захотелось. Не угостишь?

– А чего ж. – Черноволосый протянул трубку Панделису. – Для себя набивал. Да ты кури. Я потом. Тебе, видать, лихо сейчас.

– Не то слово. Руки ходуном ходят.

– Так столько на себе двоих тащить. А вон и тетка Анита. Ну, все сладится.

– Непривычно ты говоришь! – Панделис хмыкнул, качнув головой.

– Поживи с такой мамкой. Не так запоешь. Она то по-русски, то по-гречески, то вперемешку, еще и турецкие слова вставляет. Незнакомый человек, будь хоть грек, хоть русский, хоть турок, черта лысого не поймет из ее речи, когда она все смешивает. А я уже привык.

– Тебя как зовут?

– Иваном кличут.

Раздался резкий, душераздирающий крик Василики. Панделис вскочил, глотнул едкого дыма, закашлялся, выворачивая наизнанку горло.

– Да сиди спокойно. – Иван взял за локоть Панделиса и усадил на место. – Я такое много раз слышал. Когда рожают, все время орут, как ненормальные. Ничего, родит. А куда ей деваться! Мать кого хочешь уговорит. Сейчас тетка Анита ей поможет. Дай посмотрю. – Иван встал ногами на лавку и заглянул в окно. – Ни хрена не видать. Обе наклонились. Мамка твоей на живот поддавливает.

Василики снова закричала. Но на этот раз будто потише и посговорчивее. Словно в ответ на ее крик, из-за дальней околицы заголосил петух. С развесистого дуба сорвалась стая ворон. Поднялась в небо и закружилась в истовом танце.

– Чу, нечистая. Брысь отсюда. – Иван замахал на ворон руками. – Петух кричит – это хороший знак.

– А ты в знаках понимаешь? – спросил Панделис, снова вставая с лавки.

– Я их вот здесь чую. – Сын Акулини ткнул себя большим пальцем в грудь. – Может, от матери такое перешло.

Ребенок на руках Акулини выдул слабеньким ртом пузырь. Старуха резко опустила его вниз головой и хлопнула несколько раз по попке. Анита ловкими движениями перерезала пуповину и завязала узел.

– А, ну давай, подай голосок! – Акулини еще раз перевернула ребенка.

Послышался слабый хрипловатый крик, скорее похожий на писк.

– Вот так. А сейчас мы тебя тестом обмажем да в печь. Тама-то и доносим. – Старуха положила новорожденного на стол и стала обкладывать приготовленным тестом. Затем плачущий сверток положила на лопату и сунула в темное око печи. Поставила заслон. И тихонько запела древнюю обрядовую песню.

– Чего это она? – Изумленный Панделис посмотрел на Ивана. – Может, в дом пойдем?

– В дом пока нельзя. Это она поет.

– Зачем поет?

– Так время считает, чтобы в печи не передержать. Как песня закончится, так и вытащит. Когда баба недоносила, то за нее печь донашивает. А после уж и нас позовут. Я, знаешь, сколько раз в сене ночевал из-за этих родов-природов! Зато потом родственники угощения несут недели по две, можно о еде забыть.

– У меня только поясной кошель остался. Остальное забрали.

– Кто забрал?

– Турецкие жандармы. Остановили недалеко от Пафры.

– Сами-то откуда?

– Из-под Амиса.

– Вон как далеко вас занесло. Пятьдесят верст, а то и больше.

– Мы хотели избежать мобилизации. Пошли в Трапезунд. Не доходя до Пафры нас ограбили жандармы. Потом всех убили. Спаслись только мы с Василики.

– Жандармы! – Иван скрипнул зубами, сжав кулаки. – Зря я с отцом не пошел в горы. Мать пожалел. Отец уже там. Грабят сейчас повсюду. Вот уже и убивать начали. К этому все и шло. Но вы должны Бога благодарить – живые! А то, что денег и добра не осталось, так дело-то наживное. – Сын Акулини ободряюще толкнул собеседника в плечо.

– Спасибо вам, добрые люди. Куда нам теперь, ума не приложу.

– Оставайтесь здесь. В доме места хватит. А за роды работой отплатишь. У меня сейчас дел невпроворот. Чуть малыш подокрепнет, тогда и пойдете к себе. Ну как?

– От такого предложения грех отказываться. – Глаза Панделиса прояснели.

– Ну вот и ладно. Скоро уже они там?

– Пусть не торопятся. Лишь бы, как вы говорите, все сладилось!

– Так и говорим. Да я на русском только с матерью порой. Хотя отец любит русские песни. Говорит, очень похожи на греческие.

Панделису никогда не забыть эту первую ночь от рождения его сына. В доме стоял мягкий и в то же время настойчивый запах материнского молока. Он даже не сразу сообразил: что это так пахнет? И только воцарившийся волшебный покой подсказал, вернул к глубинам собственной памяти: это молоко! Он лежал на лавке у окна и смотрел, как угасала ночь и пробивались полоски утренней зари. Тихо сопел и покряхтывал во сне ребенок, ровно дышала Василики. Несмотря на все пережитое, Панделис ощущал волну подкатившего счастья так остро, что напрочь забыл про сон. Бледная луна уходила за оконный окоем, уступая дорогу солнечному свету. Резко прокричал петух. Все тот же. Дуб корявыми узловатыми руками выгреб из прояснившегося неба стаю ворон. Сверкнуло медное лезвие. И Панделис непроизвольно поежился. Словно кривой турецкий клинок. К горлу подкатила тошнота от неожиданно появившейся боли в сердце. Как стремительно меняется состояние человека! Только что он ощущал себя счастливым отцом, а стоило солнечному лучу сверкнуть, преломиться в смертельную сталь врага, как снова темень в душе и тяжесть за грудиной.

Панделис не заметил, как провалился в короткий сон, в котором он все летел куда-то неумолимо вниз. Перед глазами возникали странные, искаженные образы героев из когда-то прочитанных книг. Они кричали о чем-то немыми ртами. Но не летели вместе с ним, а лишь провожали черными, ни о чем не говорящими глазами. Он напряг все силы, чтобы вырваться из этого жуткого сна. И вырвался, вскочив на лавке. За плечо его трясла Акулини:

– Вставай-ка, сынок. Худо девке-то нашей!

– Что? Что с ней?

– Лихоманка у ей. Кровь заразилась. Надо бы за доктуром.

– Я, я, куда бежать?! – Панделис тер кулаками слипшиеся веки.

– Сиди тут-ка со мной. Мало ли чего снадобится. Иван быстрее обернется.

Старуха покликала сына. Тот без лишних слов кивнул и выметнулся из избы. Глухо застучали на дворе копыта коня. Иван даже не стал седлать. До соседнего села пять верст, где живет сельский доктор. Он привезет его, как обычно, на крупе.

Но у доктора Панайотиса в тот день образовалась большая очередь. Ивану пришлось ждать до вечера. Когда на закате короткого осеннего дня доктор Панайотис спрыгнул с крупа коня и вошел в дом, Василики была уже без сознания.

Панделис сидел у ее изголовья, рвал скрюченными пальцами волосы у себя на голове, бормоча что-то бессвязное.

– Я сделаю кровопускание и дам лекарства. – Доктор посмотрел на Акулини. – И уповайте на волю Божью. А как ребенок?

– Дитя донашиваем в печи. – Акулини теребила конец плата.

– Мне этого не понять… – Панайотис махнул рукой. – Завтра навещу. Держитесь, молодой человек! – обратился к Панделису. – Ей сейчас нужна ваша поддержка и сила.

Доктор осторожно вышел из избы. Что-то долго объяснял на повышенных тонах последовавшей за ним Акулини. Снова застучали копыта, кисельным, вязким эхом отдаваясь в ночи.

– Василики, – Панделис взял жену за руку, – ты ведь не покинешь меня и нашего малыша?! Не покинешь, я знаю! Ты еще не придумала, как мы его назовем? А, помню-помню, ты много раз говорила, что он будет нам дан Богом. Значит, Таддеус. Конечно, Таддеус. Ты же не против? Таддеус Анфополус. Красиво звучит. Представляешь, я сегодня во сне делал ему лук и стрелы. Учил стрелять. Почему-то в моем сне он оказался сразу большим. Ну как. Лет пять, наверное. У него черные курчавые волосы и лоб, как у тебя – высокий и чистый. А еще этот стреляка то и дело произносил два своих самых любимых слова. Ты уже догадалась: «хочу» и «когда».

С молоком матери впитал. Он стрелял и стрелял, а я ходил за стрелами, пока не заболело сердце. Даже в глазах потемнело. Чего вдруг? Резануло за грудиной, и подступила тошнота. Таддеус куда-то пропал. Я стал звать тебя, но ты все не шла. И тогда я ощутил какой-то бешеный страх. Но отчетливо помню, что испугался не самой смерти, а то, что могу умереть, не увидев тебя. Василик…

– Давай-ка, милок. Я тут-ка поприберусь. А ты пока на дворе побудь. Простынку ей поменяю. Оботру сердешную уксусной водицей. Иди, иди, погуляй. Не вашего тут мужицкого глаза дело есть. – Акулини взяла Панделиса легонько под плечи и подтолкнула.

Василики не дожила до утра следующего дня. Она умерла перед самым рассветом. Панделис в своем белом от соли сне увидел ее смерть. И самый острый пик боли пережил там. Соль хрустела под ногами, высилась горами вокруг, была растворена в воздухе так, что нестерпимо резало глаза и наливались тяжелые слезы. Может, поэтому, пережив смерть жены во сне, наяву не сошел с ума.

Василики похоронили через два дня на кладбище чужой деревни. Названия которой она так никогда теперь уже не узнает. Панделис положил горсть земли с могилы и отрезанный локон в мешочек, чтобы потом похоронить еще раз, но уже в родных местах.

Для Таддеуса нашли кормилицу в той же деревне. Хоть в этом судьба не отвернулась от Панделиса.

– Можно рядышком? – Иван спросил Панделиса, садясь на лавку. Тот в ответ кивнул. – Я вот о чем подумал: оставайтесь у нас жить. Ну сколько захотите.

– Там, – Панделис кивнул в даль, – отец один остался. А я даже весточки послать не могу. Если он обо всем узнает, то не переживет. Да и здесь оставаться как? Не сегодня, так завтра заявятся жандармы и начнут набирать в амеле-тамбуру. Мне теперь все одно: хоть война, хоть горшок без дна.

– Я пока ехал с доктором Панайотисом, узнал от него, что в Амис два дня назад пришел корабль, по виду торговый, но с военными. Чего-то турки замыслили, а иначе зачем сюда солдат на кораблях отправлять?

– Скажу, чего: они боятся больших волнений и партизан. А еще жандармы плохо справляются с набором призывников.

– Так, стало быть, правильно отец в горы ушел?

– Правильно. А ты знаешь, кто такой Василь-ага?

– Одни говорят, очень мужественный человек. Перехватывает в горах турецкие обозы и освобождает мобилизованных. Другие называют разбойником, дескать, если бы не его нападения, то откупились бы от турок, да и дело с концом.

– А еще этот мужественный человек и разбойник мой старший брат!

– Да ну! – Иван аж подскочил.

– Вот тебе и краба гну.

– А ты чего ж здесь?

– Да знал бы кто, как жалею теперь. А по поводу откупных я тебе так скажу. Турки не дураки. Они заломили цену, которую могут осилить только богатые, а что делать бедным или середнякам? Хорошо, если село крепкое и старейшины мудрые, то всех откупить попытаются. Но большинство будет угнано в Пирк. Многие дотуда не дойдут – помрут голодной смертью, других на месте заморят.

– Чего они так ополчились?

– Я в этом не силен. Но слышал от отца, что завидуют нашему богатству. Поэтому всех хотят истребить и присвоить себе состояние.

– Вот зря с отцом в горы не пошел. Вот зря! – Иван хлопнул себя по колену.

– А со мной пойдешь? – Панделис посмотрел сузившимися глазами.

– Это куда ж с тобой? К Василь-аге?

– Нет, – мотнул головой Панделис, – я хочу начать свою войну. А не приходить к брату с пустыми руками. Так пойдешь?

Иван ворочал во все стороны изумленными глазами, нервозно почесывая подмышки.

– Ух-х ты!

– Таддеуса определили. Из меня помощник здесь никакой.

– Эт точно. Я людей знаю, – кивнул Иван, – лучше своих вырастят.

– Тогда слушай меня внимательно. – Панделис наклонился к уху Ивана и отрывисто зашептал.

Глава 3

Глухой ночью, когда Акулини легла спать, когда вороны на дубу угомонились, а полная луна, похожая на кормилицу Таддеуса, вышла из-за горы, Панделис и Иван запрыгнули на спину коня. Животное удивленно мотнуло головой, обреченно фыркнуло и направило шаг в сторону чернеющей дороги.

– Тихо, тихо, Сигнал. – Иван гладил коня между ушей. – Не разбуди мать. А то нам такого всем будет!

– На войну едет человек, турок с ружьями не боится, а матери пугается. Чудны вы, русские.

– Хоть смейся, хоть плачь. Отец-то у меня грек. И вроде бы по-своему жизнь разумеет, а матери моей лишний раз на глаз тоже не шибко показывался. Так ведь и сбежал к Василь-аге так же ночью, ничего не сказав. Выходит, переплавила она его.

– Может, тоже в печь на лопате сажала, чтобы по-русски думать начал? – усмехнулся Панделис.

– А не может, а точно. В отца как-то хвороба вцепилась, да так крепко, что доктор Панайотис только руками развел. Уповайте, дескать, на Бога. Может, смилуется. Так мать ему: мол, на Бога-то надейся, а сам борись. Обмотала отца чем-то да и засунула в печь.

– Это как же?

– Да вот так. Знамо, не одна, подружку свою, бабку Аниту, кликнула. Вдвоем и затолкали. Потом мать запела, я тебе уже говорил, чтобы время отмерить. Через какое-то время вытащила. У отца глаза, что угли граненые – выкатились из орбит. Рот раскрывается, а орать не может. Ну, мать с него всю потную одежду сняла, в чистое одела да давай чаем с медом поить, а потом уже на печь. Через два дня Бог и смиловался.

Они неторопливо двигались по дороге еще с час, пока не показались огни ближайшего села. Сигнал неожиданно фыркнул и замотал мордой.

– Это куда же мы собрались? – Из темноты показалась фигура доктора Панайотиса.

– Бабушку проведать! – раздраженно ответил Иван.

– Бабушки в такое время спят.

– А вы куда в такое время, доктор? – Панделис высунулся из-за плеча ехавшего впереди Ивана.

– А куда глаза глядят да ноги идут.

– Чего так вдруг? – спросил Иван.

– Вчера в больницу пришли солдаты и сказали, в общем, что моя практика в этом месте завершена. И знания мои нужны будут на марше. Вы понимаете, о чем я? Они меня забирают в амеле-тамбуру. И им плевать, кто останется здесь лечить людей. Пришло время дьявола. – Доктор перекрестился.

– Солдаты, говорите?

– Да. Пехотинцы. Петлицы нефтяного цвета. Есть даже офицеры. Да мало того, слышал своими ушами германскую речь.

– Значит, германцы тоже среди них? – Панделис наклонился к доктору.

– Тоже.

– Прекрасно. А где они расположились?

– Чего это вы задумали, молодые люди?

– Ну, мы, положим, молодые. Но и вы, доктор, не слишком старый, – вмешался Иван.

– Мне тридцать пять. Вполне подхожу для мобилизации.

– А чего вы умеете? – спросил Панделис.

– Лечить людей. Этого мало? Ну, еще говорю по-немецки.

– По-немецки?! – Панделис спрыгнул с коня и пошел рядом. – Так-так.

– Я учился в германской военной академии на врачебном отделении, – закивал Панайотис. – Так вы куда путь держите? Не в горы к Василь-аге?

– Пока нет. Но планы у нас с ним одинаковые. И где, говорите, расположились военные?

– Так в нашем селе и расположились. Мою больницу оборудуют под комендатуру.

– Хорошо. – Панделис приобнял доктора за плечо. – Теперь слушайте мой план, доктор.

Два турецких пехотинца на крыльце бывшей больницы несли караул. Один сидел на перилах, покачивая ногой, и грыз орехи, второй расположился в кресле-качалке и просто спал под убаюкивающий скрип дубовых дуг. Винтовки стояли крест-накрест, подпирая входную дверь. Из окна рабочего кабинета майора Карла Бекманна падал на опавшие листья мутный свет керосиновой лампы. Отчетливо была видна лысина немца, корпевшего над бумагами. Он что-то недовольно бурчал, то и дело поглядывая на ленивых турецких солдат. Но те демонстрировали непоколебимую восточную расхлябанность, и в конце концов майору просто надоело тратить свой словарный запас. Он приглушил свет, выпил пару рюмок коньяку и отправился спать.

– Доброй ночи вам, отважные люди! Да продлит всемогущий Аллах ваши дни, возблагодарив за верное служение!

Турки было встрепенулись, но, завидев вышедшего из-за деревьев доктора Панайотиса, вернулись на прежние места.

– Чего это вам не спится, доктор? – бросил один из них.

– Я к вам с огромной просьбой, солдаты! – На слове «солдаты» Панайотис сделал пафосный акцент. – Только вы мне можете помочь!

– В чем дело? Давайте уже вываливайте, пока мы добрые!

– В двадцати метрах отсюда лежит тело человека. Похоже, он мертв. А может, просто мертвецки пьян. А может, и то и другое.

– Ну и что?

– Правильный вопрос, джентльмены! Мне кажется, я знаю этого человека. Он известный купец. Богат и всегда носит на поясе кошель с золотом. Вы не могли бы помочь мне его донести прямо до этого крыльца, где вы сейчас находитесь?

– Купец, говорите? А ну, – караульный бросил грызть орехи и пнул развалившегося в кресле товарища, – просыпайся.

Пехотинцы быстро сбежали по ступеням крыльца и буквально бросились в темноту, куда указывал доктор. Гдых! Два коротких сухих удара. Фески летят с голов. Ноги неестественно подворачиваются. Тела тяжело падают на осеннюю крепь.

Иван и Панделис отбросили в сторону дубье и вопросительно посмотрели на доктора.

– Чего смотрим? Хорошие удары. Акцентированные. Думаю, с полчаса пролежат тихо. Переодевайтесь. Чего встали? Потом затащим их. И не забудьте их документы. Вы теперь – они. Понятно?

Через несколько минут Панайотис стучал в окно своей бывшей больницы. Свет керосинки усилился, показалось хмурое лицо майора. Прищурившись, он разглядывал темноту, пока не узнал доктора, за спиной которого ленивым затылком маячил турецкий пехотинец. Когда дверь распахнулась, Панайотис быстро затараторил о каких-то лекарствах, случайно забытых на какой-то дальней полке. Он худой грудью оттер майора от двери, следом в помещение ввалились Иван и Панделис.

– Извините, господин майор. Вот тут. – Неожиданно Панайотис оказался за спиной немца. – Еще раз извините, дорогой Карл. – Веревочная петля затянулась вокруг шеи. – Триагулум мортис – треугольник смерти. Все кончится очень быстро. Падайте, майор, вы сражены!

Немец с хрипом повалился под ноги грекам, разбрызгивая белую пену с губ. Руки вывернуло судорогой, глаза вывалились из орбит, словно гнилые яблоки.

– Чего? Какой треугольник? – Иван подошел к графину с коньяком.

– Вы русский? – в свою очередь спросил доктор, кивнув на коньяк. – Долго объяснять про треугольник. Есть место, где сходятся кровяные токи. Не надо обладать особенной физической силой, чтобы отправить человека к праотцам. Где его форма? Ага, вижу. – Панайотис подошел к стулу, на котором аккуратно висела униформа немца, и стал торопливо переодеваться. – Не забудьте забрать содержимое сейфа, там наверняка патроны и кое-какие ценности.

– А с этими что? – спросил Панделис, ткнув пальцем на турок.

– Если не добили, то они нас опознают. – Панайотис вытащил из кобуры револьвер и заправски крутнул барабан. – Стрелял несколько раз, еще на учебе в академии. Вот не думал, что пригодится. А этим я введу дозу яда прямо в вену. И ему тоже. Произошло отравление – так бывает. К сожалению. Иван, запрягайте мою повозку. Едем в Амис.

Утром следующего дня повозка немецкого майора Карла Бекманна, отчаянно подпрыгивая на булыжниках, въехала в город Амис. Два пехотинца сидели на козлах: один правил лошадиной парой, другой, насупив брови, важно смотрел по сторонам. Сам немец, положив на бортик руку в перчатке, отбивал указательным пальцем такт какой-то песенки.

Город просыпался: открывались каморы ремесленников, разворачивали свои прилавки продавцы свежей, только что выловленной рыбы, хлебопеки и калашники строили на лотках башни из лаваша, буханок и сладких кренделей. В воздухе неумолимо разливался аромат первоклассного кофе.

– А не пора ли нам перекусить? – Иван обернулся к Панайотису.

– Не оборачивайтесь. Я вас услышу. Но вначале к цирюльнику. Мне нужны накладные бакенбарды, а вам – уставная стрижка. Через два квартала сделайте правый поворот, и через сотню шагов будет приличная чайхана, напротив нее цирюльня. Я видел только там иностранных офицеров. Солдатам тоже можно в нее, но за отдельный столик у входа. Начнем оттуда. Думаю, информация кое-какая обязательно выплывет. – Доктор достал из нагрудного кармана сигару и, спрыгнув с повозки, вбежал в цирюльню.

Через полчаса вся троица уже сидела в чайхане.

– Эй, люпесный. Не приготофь ли мой зафтрак? – Панайотис обратился к полноватому чайханщику, медленно сдергивая с каждого пальца перчатку. – И мой сольдатн тоже проголодаль.

– О, господин офицер, добро пожаловать! – Чайханщик суетливо вытер руки о передник и показал на стол у окна.

– Нет-нет. Мой хочет сидеть в тень. Успеть есче солнышко. Ха-ха.

– Чего изволит господин офицер? Так рано германские военачальники к нам не заходят. Будем знать, господин офицер, и приготовимся завтра получше.

– Дрыхнут бесдельник. Ах, негодники. Мой будет яичница с бекон, сосиски, сладкий пулочка. А сольдатн – овсяной каши и вишня компот и этот, как его? – Панайотис пощелкал пальцами.

– Лаваш?

– Ах, да-да, лафаш.

– Одну минуту, ваше превосходительство!

– А, потождить. Я дольго плыль, хочу отправить перевод семья. Есть у вас такой банк? Шелятельно туркишбанк. Греческий сейщас не очень-то натежно.

– Совсем ненадежно, господин офицер. Греческие банки подлежат сонации. И все счета, а также переводы на какое-то время заморозят. А турецкий есть – «Тукиш-тревел». Я вам настоятельно рекомендую. Свиных сосисок, как вы понимаете, у нас нет.

– Йа, йа, какой свиной! Очень понималь. Там война, пуф, пуф. Каращо. Очень буду рат воспользоваться фашим совет.

Чайханщик попятился выполнять заказ, услужливо покачивая всем телом. Когда скрылся за занавесью, к столу Панайотиса метнулся Иван:

– Слышь, ты, господин офицеггум. Мы тебе чё, лошади, овес жрать! Давай нам тоже яичницы.

– Сядьте на место, болван. Жрать будете то, что я скажу.

– У-ум-м… – Иван досадливо махнул рукой и вернулся к Панделису.

Через несколько минут из-за занавеси выпорхнул чайханщик, держа на подносе заказ немецкого майора:

– Кстати, господин офицер, а как насчет компании с турецким камюкамом?

– Камю-ю-кам – это?.. – Панайотис вскинул брови.

– Камюкам – это подполковник турецкой армии. К нам каждое утро в это время заходит Шахин-эфенди. Очень приятный человек и невероятный поклонник всего немецкого образа, как в одежде, так и в еде.

– Йа, йа! Эта ше ошень, ошень прекрасно. – Доктор почувствовал, как предательски вспотели ладони. Он сжал в кулаки руки и опустил их на колени.

– А, вот и… не заставил долго ждать! – Чайханщик направил низкий поклон на входную дверь.

В чайхану вошли два рослых пехотинца, пристально оглядели присутствующих, заглянули на кухню и даже под столики. Попросили документы у Панделиса и Ивана. У доктора Панайотиса на мгновение сжалось сердце, а рука потянулась к револьверу. Солдаты долго читали документы, шевеля недовольными губами. Все обошлось. Несколько секунд спустя, как всегда с иголочки, играя тонким нафабренным усом, вошел Карадюмак Шахин. Он сразу направился к столику майора, радостно вытягивая для рукопожатия руку.

– Присаживайтесь, господин подполковник, – бодро сказал по-немецки Панайотис, указывая на стул напротив. Он знал, что немецкие офицеры, даже младшие по званию, вели себя с турецкими довольно небрежно, подчеркивая свой патронат. – Майор Бекманн, можно просто Карл! – протянул руку Панайотис.

– Подполковник Шахин. Можно просто Карадюмак. Нет-нет, просто Шахин. Имя для вас звучит не очень удобно. Вы здесь уже третий день? А заглянули на завтрак впервые?

– Завтракал на корабле. Было много дел по разгрузке и обустройству на новом месте.

– Позвольте, я сделаю заказ?

Панайотис в ответ всплеснул руками и широко улыбнулся.

– Яичницу и какао. Все как обычно, – бросил Шахин чайханщику. – Нас ждет много работы, господин майор. Через неделю во главе небольшого войскового соединения выхожу в пригород Амиса для выполнения воспитательных и ревизионных задач. И хочу похвастать, у меня будет самолет. Завтра встречаем чудо-машину. Я уже подготовил аэродром и все остальное согласно инструкциям.

– Поздравляю! Самолет – это залог полного успеха.

– Талаат-паша и Энвер-паша работают над планом полного подчинения понтийских греков. Как вы понимаете, жертв должно быть не меньше, чем при борьбе с армянским элементом. Похоже, этих греков ненавидят во всей Европе!

– Вы забываете про Россию, Шахин-эфенди. Это крупный игрок! – Панайотис почувствовал, как в глазах образовалась предательская резь.

– Посмотрим. Русские тоже не всесильны. У них интеллигенция ненавидит царя, а отдельные слои населения готовы к бунту.

– С чего вы решили, что греков ненавидит Европа?

– Хы, греки по всей старушке имеют под собой очень солидный процент малого и среднего банковского сегмента. Это не нравится крупным корпорациям. Как лишить греков своих денег? Да просто – их банки должны исчезнуть. А вы думаете, почему промолчали лидеры держав, когда мы прижимали армян к ногтю? То же будет и с греками. Я говорю несколько сумбурно.

– Напротив, дорогой Карадю-ю-ю-мак. Мне все понятно. Армяне тоже имели деньги. Теперь они у больших корпораций.

– Да. А еще у греков непозволительно много земли, которая кормит не Оттоманскую империю, а всех, кого ни попадя. И главное, русские объявили войну Турции, а значит, что православные греки – это бомба внутри страны, которая рано или поздно рванет так, что империя исчезнет бесследно.

– В целом расклад понятен. Но я не политик, а военный и выполняю узкие задачи. Ну, мне пора. Приятного аппетита. – Панайотис начал вставать.

– О, господин майор, не смею задерживать. Но вы меня очень удивили.

– Чем же?

– Вы достаточно смуглы для немца!

– Ах, это. Дело в том, что моя мать ливийка. Отец – археолог. Случился роман где-то в африканской пустыне. В результате которого распалась одна семья и появилась новая. – Панайотис придумывал легенду на ходу, стараясь не смотреть в блестящие с поволокой глаза подполковника Шахина.

– М-да. Немного грустно, но красиво. А где вы взяли такую повозку?

– Арендовал возле гостиницы. Что-то не так с повозкой?

– Да это я так. Вечная турецкая лень. Сдают, понимаете ли, в аренду, а колеса от сельской грязи почистить не удосужатся. Просто я обратил внимание, когда заходил сюда. Да и лошади. Ну да ладно. Вы лучше смените ее. Хотите, я вам арендую?

– Буду премного признателен.

– А в какой гостинице вы остановились?

– Еще ни в какой. Только сошел с корабля. Увидел портовую гостиницу и там…

– А, ну понятно. Могу порекомендовать.

– Спасибо, дорогой Шахин. Мне пора. – Панайотис щелкнул крышкой карманных часов.

– Не смею задерживать, господин майор! – Шахин внимательно смотрел на спину уходящего немца. – Значит, майор Карл Бекманн? – протянул он себе под нос.

Повозка сорвалась с места и, загрохотав по жесткой каменистой дороге, полетела вглубь города. Секунда-другая – и след простыл, только кудлатая, жгучая пыль еще долго не могла осесть.

– Куда мы? – спросил Иван и на этот раз не обернулся, запомнив урок.

– В гостиницу «Понт», – ответил Панайотис. – Это лучший отель в городе.

– А поскромнее можно чего-нибудь подобрать? – наконец подал голос Панделис.

– Нельзя. Иностранцы останавливаются только там. К тому же… – Доктор послюнявил палец и пересчитал содержимое портмоне настоящего майора, – мы долго можем себе ни в чем не отказывать.

– Мне нравится такая жизнь! – Иван прищелкнул языком.

– Подожди радоваться, – нахмурился Панделис, – это у господина офицера такая жизнь, а ты лучше вспомни про овсяную кашу.

После этих слов Иван опустил плечи и понурил голову. Гостиница «Понт» ласково манила дорогими гардинами на окнах, клумбами цветов вокруг парадного и большими, обитыми красной тканью дверями, возле которых стоял швейцар, изображая аутентичного турка. Чуть поодаль прогуливались нарумяненные женщины самых разных сложений, но с одинаково высокими прическами, где локоны, причудливо взвихренные, украшали дешевые украшения. У многих на открытых шеях алели и шелушились неприятные пятна.

– Экось-накось, – протянул Иван. – И чё, им совсем жрать нечего?

– Думаю, дело не столько в том, что бедность, а сколько в интересе к иностранцам. Да и вообще, я лечил когда-то девиц вовсе не бедных, но не мысливших жизнь без панели, – ответил доктор.

Неожиданно Панделис резко дернулся и отвернулся, закрывая ладонью правую часть лица.

– Ты чего так дергаешься? – удивился Иван. – Лошадей аж напугал.

– Тихо. Не обращай на меня внимания. Там она!

– Кто? – спросили в один голос его спутники.

– Аелла, девушка из нашего села.

– Среди вот этих? – шепотом воскликнул Иван.

– Нет. – Панделис съежился еще сильнее. – Она идет к двери.

– Похоже, это горничная, – сказал доктор. – Хотя не исключено всякое. Просто разные категории в этом деле тоже имеются. Хорошо, подождем немного.

Они напряженно молчали, сидя в повозке, еще несколько минут. Наконец Панайотис, заметно нервничая, произнес:

– Нам долго так сидеть нельзя в этой грязной люльке. Пора.

Швейцар, завидев выходящего из повозки немецкого офицера, принял услужливую позу. Одернув под кушаком длинную рубаху, учтиво распахнул двойные двери:

– Битте, господин офицер!

У стойки администратора Панайотис, проведя указательным пальцем в перчатке по бакенбарду, спросил на ломаном турецком:

– Мой хотель бы снять комната ваш отель?

– Сию секунду, ваше офицерское величество. Есть неплохие варианты с видом на море.

– Нет-нет, мне немношечка польше нравится вид на город.

– Как изволите. Как изволите. Солдатиков мы тоже размещаем в нижних подвальных помещеньицах. Кормим их раз в сутки и стелем на полу. Матрасики даем им.

Иван недовольно заерзал подошвами по крашеному полу.

– Мой хотель бы кормить солдатн три раса в сутка. Сколько эта бы стоил. Я заплачу.

– О, не вопрос, не вопрос, господин офицер. Ваша комната на третьем этаже, а прямо под вами апартаменты нашего визиря Шахин-эфенди. Уверен, вы будете довольны, это один из самых влиятельных людей во всем Самсуне.

– Шорт с ним. Мой хотель бы отдыхать без компания. Могут мой солдатн проводить меня до мой номер? Они толшны знать, где их командира есть. А заодно отнести мой фещи.

– Не возбраняется, не возбраняется. Я могу проводить.

– Не ната. Я сам и мой солдатн.

Троица поднялась на третий этаж. Доктор вставил ключ в замочную скважину и хотел было что-то сказать, но дверь по коридору напротив отворилась, и в проеме появился силуэт горничной.

– Мой уже можно номер? – спросил Панайотис, подмигнув. Иван просиял широкой улыбкой, а Панделис едва успел отвернуться и спрятать лицо. Девушка кивнула и, не поднимая головы, резко затворила дверь в комнату.

– Это она готовит номер какому-то военному. – Панайотис прошел к бару и налил себе рюмку коньяка. – Вам тоже можно. Но совсем чуть-чуть. Итак, сегодня отдыхаем. Надо восстановить силы. А завтра со свежей головой садимся обдумывать операцию. Нам также необходимо поменять нашу деревенскую повозку на солидный экипаж.

– С лакированной коляской и парой вороных, – протянул Иван, словно запев.

– Я думаю, на подготовку уйдет недели две, а то и больше, – не обращая на него внимания, продолжил Панайотис.

– Как – две! Очень много. Я ведь своими ушами слышал, что Шахин пойдет через неделю. Мы не успеем помочь Василеосу. – Панделис едва не вскрикнул.

– Все. Я сказал, отдыхаем. А то я, ей-богу, кого-нибудь из вас пристрелю. – Панайотис, не разуваясь, повалился на широкую, как турецкие штаны, кровать.

– Во-во, сам на кровати и яишенку по утрам с кофием, а мы, как клопы, на матрасах где-то в подвале, и на жратву овсянка.

– Кто вам мешал, дорогой мой товарищ, получать образование? – Панайотис отвернулся и протяжно засопел.

Дойдя до своего подвала, Иван и Панделис вытянулись на матрасах и быстро уснули. Первосортный коньяк, которым их у себя в номере угостил Панайотис, оказался актуальным и быстродействующим лекарством.

Панделису приснилась Василики посреди цветочного луга. Он звал ее, но она, не обращая внимания на его зов, собирала цветы и плела венок. Небо, нестерпимо голубое, резало глаза так, что они слезились. Он спал и чувствовал, как плачет во сне. Это редкое состояние, когда снишься сам себе и спящим понимаешь, что это сон. Он кричал ей, понимая, что она не слышит. И все равно кричал, пока не заболели связки. Он видел сам себя каким-то бровастым и ужасно корявым, почти горбатым. Наступал на свою тень с ненавистью и отвращением. Даже пытался ударить. Но тень вдруг превратилась в кошку и влезла на окно. Он за ней. Но не удержался за подоконник и стал срываться головой вниз в зияющую пропасть. Еще немного – и упадет. Он звал Василики на помощь. Но она куда-то исчезла. Кричал и кричал – и наконец проснулся от собственного крика.

Стояла в полный рост вечерняя тьма, ничем не напоминавшая о бесследно исчезнувшем закате. Черная кровь медленно расползалась над морем, обнажая щербатую луну и зубастые, низкие звезды.

Панделис, осторожно ступая босыми ногами, прошел за спиной администратора и поднялся на второй этаж. Подойдя к двери, надавил на ручку.

– Ты уже пришел? – послышался голос Аеллы. – Я не ждала тебя так рано. – Раздались легкие шаги из темноты комнат.

– Аелла, не зажигай свет. Я не тот, кого ты ждешь. Пожалуйста, не поднимай шума. Это я, Панделис Анфопулос.

– Ты?! Почему? Как?..

– Аелла, выслушай меня.

– Ты рехнулся. С минуты на минуту придет Шахин!

– Кто-о-о?

– Какая тебе разница. Да, я его любовница, Панделис. Или нет, любимая наложница. Он снимает эти апартаменты, чтобы встречаться со мной. Я ни слова упрека тебе не сказала, когда ты женился на Василики. Это твой выбор. Хотя, – Аелла усмехнулась, – а куда деваться, коль беременна?

– Аелла, замолчи, прошу тебя. Я пришел как друг. Пришел за помощью. Клянусь, ни одним словом никогда не обижу тебя.

– А что это за маскарад? – Аелла дернула за петлицу на кителе. – Немецкий офицер – уж не доктор ли Панайотис?

– Откуда ты его знаешь?

– Ты все забыл, Панделис. У меня родственники живут на полпути к Пафре, аккурат в том селе. Мне горько и смешно на вас смотреть. Но, может, я одна все вижу. Дай-то Бог.

– Аелла, когда я сегодня увидел тебя, то сердце едва не остановилось.

– Не начинай, прошу тебя. – Она вдруг сделала шаг вперед и уронила голову ему на грудь. – Он, конечно, ублюдок еще тот. Но мне некуда идти. Кому я теперь нужна запятнанная? А здесь меня хорошо кормят, иногда покупают вещи и подарки. Я даже немного могу отложить денег на черный день. Мать с отцом не пережили моего позора. Чего мне теперь одной… Живу, как есть. – Девушка махнула рукой. – Ты боишься, что я проболтаюсь? Нет. Только если пытать начнет, а боли я боюсь. И ты боишься, просто не знаешь, что это такое.

– Знаю. Теперь я тоже знаю. Василики умерла сразу после родов. Ребенок остался у кормилицы. – Панделис уронил голову. – Отец не переживет, если узнает.

– О Господи! За что нам всем это! Я очень сочувствую тебе, но не могу поверить своим глазам. Вот ты передо мной. А зачем? Почему?

– Я хочу помочь брату. У них совсем нет оружия. Несколько дней назад я передал партизанам только десяток охотничьих ружей. Они не смогут противостоять, когда придут солдаты регулярной армии или жандармы.

– Как же ты собираешься помочь?

– У нас есть один план.

– Не расскажешь мне?

– Я еще толком сам не знаю. План-то есть, но пока он не у меня, а у доктора.

– Знаешь, что я хочу сейчас больше всего, Панделис? Чтобы ты исчез. Ты ведь можешь сломать даже то, что я сейчас называю жизнью. Вот это позорное существование в качестве любовницы и потаскухи я в данный момент очень ценю. Я не хочу снова голодать и ходить за милостыней. Понимаешь?

– Понимаю. – Панделис кивнул. – Но ты ведь можешь нам помочь. Всем грекам. Кто еще так близко находится к нему?

– Чтобы в благодарность получить плевки и оскорбления. Нет. Уходи. Даже сейчас, глядя на тебя, на твои руки, что когда-то гладили мои волосы, я не могу поверить тебе. Все это однажды уже было. Меня снова назовут шлюхой и с позором выгонят прочь. И ты будешь в их рядах.

– Аелла. Вот смотри. – Панделис метнулся к столику. Он взял перо, обмакнул в чернильницу и начал писать: «Я, Панделис Анфопулос, обещаю Аелле Ионидис, что никогда ее…»

– Панделис, беги! Он идет. Это Шахин. Быстрее. Лучше на балкон и попробуй прыгнуть!

Едва Панделис скрылся за плотной шторой, отделяющей пространство балкона от комнаты, как в коридоре раздались твердые, печатные шаги армейских ботинок.

Аелла встала у двери, поправляя прическу, ругая себя за то, что не успела подойти к зеркалу.

– А чего же в темноте? – Шахин на ходу снял кабалак и аккуратно вместе с неразлучным хлыстом положил на полку в прихожей.

– Карадюмак, дорогой. Я заждалась. Все глаза проглядела, не заметила даже, как солнце село.

– Такое с женщинами бывает. Сегодня был забавный денек: сначала комичная троица в чайхане, потом ссора с одним банкиром. Ну ничего, банкиру уже недолго осталось.

– Что за троица? – Аелла начала зажигать свечи.

– Такое тебе, наверно, трудно представить. Да и я бы со слов не поверил, кабы не увидел своими глазами. Представь себе турка в форме немецкого майора в замызганной повозке, да еще с наклеенными бакенбардами. Если бы не его безупречный немецкий, то я бы подумал Аллах знает что! Оказалось, что у него ливийские корни по матери, а отец археолог. Вот вам и раскопки, понимаете ли…

Шахин плюхнулся в кресло, закинув ноги на столик, и вперился взглядом в полоску тьмы между двумя балконными шторами.

– Позволь я сниму с тебя обувь, дорогой?!

– Валяй! – Ноги Шахина оказались точно на расписке Панделиса. – Я страшно хочу расслабиться и получить максимум удовольствия.

Аелла наклонилась, чтобы развязать ботинки, но глаза не могла отвести от смятой бумаги под ногой Шахина.

– Карадюмак, может, тебе принять ванну?

– От меня воняет немытым турком? Так вы, греки, о нас думаете?

– Ты с ума сошел! Я не делю людей по принадлежности к народностям.

– А я делю. Ну хорошо. – Нога Шахина сорвалась со столика, сгребая на пол бумагу. – Что это! – Он ошарашенно глядел на неровные буквы. – Что это! Я, Панделис Анфопулос, обещаю Аелле Ионидис, что никогда ее… Что! Что это?

– Карадюмак, позволь я тебе все объясню!

– Один Анфопулос в горах нападает и грабит, второй залез в мою спальню! А что обещает Панделис, а? Никогда не бросит Аеллу Ионидис или никогда не разлюбит! Какая же ты тварь!

Между ними мохнатым зверем ворочалась ночная мгла. Гардина, надуваемая ветром, выглядела животом беременной. Она то выкачивалась далеко вперед, трогая выпуклостью волосы Аеллы, то резко опадала, с легким шумом двигаясь по паркету. Луна буквально повисла на перилах увитого диким виноградом балкона. Желтое, круглое лицо ее блестело, как после блинов с маслом. С улицы доносились торопливые шаги случайных прохожих. Они удалялись и приближались, замирали под балконом, и у Аеллы складывалось ощущение, что их кто-то подслушивает. А подслушав, торопится разнести по Амису весть. Она молила Бога, чтобы так оно и было. Чтобы кто-то вдруг пришел на помощь, встал между ней и озверевшим мужчиной. Но лишь мгла – ленивая и равнодушная, отяжелевшая от сырости и ветра, – огромно ворочалась с боку на бок. И на самом деле всему внешнему миру было глубоко плевать на то, что сейчас произойдет с женщиной, давно потерявшей себя во мраке земных страданий.

Шахин схватил хлыст и размахнулся. Аелла едва успела спрятать лицо. Посыпались удар за ударом. Он бил ее вначале без разбора: куда попадет. Потом прицельно с оттягом, стараясь достать до самых интимных женских мест.

– Тварь! – визжал подполковник так, что под балконом стали собираться прохожие.

Аелла не сопротивлялась, а лишь просила смерть, чтобы та забрала ее. Он сорвал с нее одежду, бросил на пол и стал пинать по ногам и ягодицам, превращая их в сплошной синяк. Когда надоело бить, схватил за волосы и поволок по комнате. Но вдруг почувствовал прилив страсти. Даже сам удивился такому повороту. А потом понял, что просто любит так сильно, что готов убить. Он насиловал ее со звериной ненасытностью, выворачивая суставы и выдирая роскошные локоны. Но лицо не тронул. Что-то не давало ему искалечить ее внешность. От этого он еще больше впадал в ярость. Обессиленный, залитый собственными слезами, он уснул прямо на ней. Ухоженные ногти его даже во сне продолжали царапать паркетный пол гостиницы.

А утром он встанет перед ней на колени, попросит прощения и пригласит лучшего врача Амиса. Она простит его, еще туже затянув петлю тяжелейшей, патологической зависимости на его шее и посадит на цепь, точно пса.

Он будет ненавидеть себя и тех, кто хоть каким-то образом претендует на ее внимание.

Она закроет его в тюремные стены своих неземных прелестей и сделает послушным, но вместе с тем постоянно бунтующим рабом.

Глава 4

Сколько может длиться самая печальная песня земли? Столько, сколько длится сама земля, но она круглая, а потому песня бесконечна. Как только заканчивается последняя строка, исчезая на границе моря и солнца, так из-за гор вновь появляется начальная. Первая строка – еле слышно одиноким голосом потерявшегося ветерка, вторая – уже громче, а третью начинают подхватывать кроны деревьев, к ним присоединяются сверкающие ручьи. А на припеве вступают реки, неся ледяную глубь своих вод в долину. В такт колыхаются травы и кусты, сгибаясь под тяжестью скорби. Срываются с ветвей плоды, бессильно ударяя кулаками о землю. Просыпаются камни от мала до велика и смотрят вопросительно в небо, покрываясь росой. Чернеет воздух. Протяжно стонет и само Черное море, стараясь вытереть слезы у земли своей соленой ладонью.

Нож в спину.

Стань глиной.

Прахом стань на воде.

Где ты, Русия, где?!

В небе Бог высóко,

Русия далéко.

Черное, Черное море

Во все мое горе.

Бог страшно высок и безучастен. Нет и защитника. Человек видит лишь свою бесприютную тень, бесшумно скользящую уродливым призраком по осколкам посуды, по разбитой и сломанной домашней утвари, по павшему скоту, по обугленным стенам жилища. Человек говорит с тенью, как с последним живым существом, не чувствуя своего сердца, не ощущая плоти. Говорит и не узнает тембр собственного голоса, словно это не он, а кто-то, пришедший из другого мира. И тень отвечает, то удлиняясь, то падая сломленным стволом, то сливаясь с погибшими вещами. Когда-то человек видел в каждом предмете Бога, разговаривал с ним, о чем-то просил или жаловался. Теперь в ушах лишь звук, взявшийся непонятно откуда.

Дом брошен.

Не скошен

Зелен луг за рекой.

Глубоко, глубоко

Сердце прогорело,

Солнце мое село.

Черная, черная тина.

Ни жены, ни сына.

Остается одно: либо сгинуть, наложив на себя руки, либо стать тем, кого еще совсем недавно презирал, боялся и считал последним отбросом мира. Преступить черту, за которой нет совести и чести. Нет любви, а значит, и добродетели. Отдать себя во власть сатаны. Стать его слугой. Переплавить отчаяние в равнодушие и жесткость. Выжечь каленым железом сострадание и жалость.

Вон горы —

Стань вором,

Спрячься в темный грот.

Бог тебя не найдет.

Богу в царстве белом

До тебя нет дела.

Черные, черные ночи.

Спит под камнем дочерь.

Но страдания людские придуманы Богом для того, чтобы перерождались души. И в этом огне становились крепче и сильнее. Только смерть открывает путь для появления на свет новой жизни. Невозможно отнять у того, кто ничего не имеет. Нельзя убить сны и память – они нематериальны. Но именно из них возникает дух, созидающий материю. И этот круговорот вечен, как нет конца у земли. Она круглая и замкнутая, а значит, все дороги рано или поздно сойдутся.

Ахмет Челик, сидя на плоском валуне, наблюдал закат. В кривое, раскаленное солнце, как изогнутый зуб кобры в трепещущую плоть, медленно входил пик неизвестной горы. Со стороны моря ветер подкидывал запах водорослей с примесью тошнотной гари. Капитан не оборачивался, он словно закрывался и не хотел думать о прошедшем дне. Не хотел никого видеть: ни солдат, ни наемников, ни греческого села, ни самого Карадюмака Шахина. В голове бредово переплетались слова Шахина и эллинские мифы, крики солдат и колыбельная матери, детский плач и рокот самолетного двигателя. Почему вдруг на ум пришел миф о герое, который на охоте вдруг стал превращаться в оленя? Ни имени героя, ни имени богини Челик, хоть убей, не помнил. Но зато описание страданий зарвавшегося эллина вышло на крупный план его сознания. Вот она – ужасная боль в голове, из которой стали выходить наружу рога. Боль в конечностях, превращающихся в копыта. А из глубины леса лай его же натасканных на дичь собак. Он бежит, задыхаясь, стараясь не оборачиваться, чтобы не терять времени. Но рогами запутывается в ветвях. Собаки впиваются в ляжки, рвут, выдирая с корнем мышцы и сухожилия. Одна, сомкнув клыки, повисает на горле. Так свершается месть богини. И ужас в том, что разорвали именно свои собаки, вскормленные и обласканные его рукой. Потом вдруг сказка братьев Гримм, где волк – как персонификация дикой половой энергии. И снова смерть, а после нее перерождение. Неожиданно из ночного тумана выплывает улыбка подполковника, его лысеющий череп, зубы откусывают слова о нужнике. Какой, к дэву, нужник!

Челик смотрит на лагерь. В нескольких метрах от большой палатки Шахина – маленькая, это его нужник. Но зачем так акцентировать внимание, словно у него какие-то секреты, связанные с особенностями физиологии. Прочь. Прочь. Ахмет рукой пытается отогнать от глаз набежавшие картинки. Но не так-то просто. Шахин садится по нужде орлом над ямкой, а его хвост виляет во все стороны, отгоняя назойливых мух. Из лысины проступают маленькие рожки, а верхние клыки удлиняются чуть ли не до подбородка, с губы повисает длинная желтая слюна. В углу безгубого рта дымится сигара. Он громко кряхтит и тужится, помогая длинным ногтем извлечь закаменевший кал. Нюхает ноготь и расплывается от уха до уха в улыбке. Между крупных, лошадиных зубов щербатится зловонная тьма. Вот он возвращается к столу, с глазами, высверкивающими похоть. Садится, сворачивая бескостные ноги в кольцо. А напротив него та самая богиня, превратившая человека в оленя. Они громко чавкают, то и дело запивая взрывы гомерического хохота коричневатым вонючим напитком. А потом в его нужник отправляется богиня.

– Э-э, юзбаши Ахмет-ага! Вы очень долго здесь сидите. Засыпать на камне нельзя – можно застудить почки. – Турок тряс за плечо Челика, с восточной важностью вскидывая указательный палец вверх.

– А-а что, уже ночь?

– Так точно, ночь, юзбаши Челик-эфенди. Вас просит зайти уважаемый кюмакам Шахин. Он в своей палатке.

Волна тошноты резко подступила к горлу Челика. Он тряхнул несколько раз головой, оторвался от валуна. Турок услужливо поддержал за локоть и еще раз указал рукой на палатку подполковника.

Но идти нужно. Армия держится на подчинении. Потом, после возвращения, неплохо бы написать рапорт начальству. Хотя о чем? Ничего же не видел, только сплошные догадки. Надо своими ногами спуститься в это село и все самому оценить.

Челик приоткрыл полог. Едва опять не стошнило, еще хуже, чем во сне. Пахнуло какой-то сладковатой вонью, как из логова содомитов. Он едва сдержался, чтобы не зажать нос… «Да что это со мной?.. Капитан Челик, ты сам себе надумал какую-то тину. Тебе не в армии служить, а бабьими чулками торговать».

– Заходите, дорогой Челик! – кашлянул из глубины сигарный голос Шахина. – Сегодня был славный денек! А я вот почитываю поэтические сочинения какого-то малоизвестного дервиша. Вам знаком фарси?

Подполковник откладывает в сторону книжицу в кожаном переплете и жестом приглашает к столу:

– Как вам такая строка: «Я умираю из тебя!» Пафосно, скажете. В Европе пишут по-другому. Но все же… достаточно остро, если совпадает с настроением читателя. Глагол «ухожу» автор заменил на «умираю». То есть окончательно, бесповоротно. «Умираю» больше, чем «ухожу», ибо, уйдя, можно вернуться, а умереть – значит переродиться, то есть стать другим.

…Аллах всемогущий, он что, подсматривал мой сон?! Как он вообще все это совмещает?.. Капитан подсел к столу.

– Доброй ночи, господин подполковник! К моему глубокому сожалению, боюсь, не смогу составить вам компанию по части эстетических погружений. Вот если бы мы поговорили о преимуществах и недостатках моего моноплана!

– А разве любовь – это не полет? Мне всегда казалось, что ваша профессия напрямую связана с этим чувством. Русские придумали слово «летчик». Емко и коротко, уверен, что оно закрепится в обиходе.

– Русские много чего изобрели, но в силу особенностей своего характера не смогли свои же изобретения удержать и возглавить. А почему вы вдруг с любви перешли на русских?

– М-да, – Шахин сделал вид, что не заметил последнего вопроса, – европейцы считают, что они наследники Гомера, которого первыми перевели арабы. Уже с арабского переводили немцы. Представляете, какой круг? А русских эти знания миновали. Я действительно сумбурен. Но только на первый взгляд. Нам вновь придется столкнуться с русскими. Я к тому, что мы ничего не знаем об их сознании, поэтому проигрываем. Если европейцев можно изучить, ну или хотя бы представить, опираясь на Гомера, просчитать, понять, найти общий язык, то как быть с русскими? Проигрыш в войне – это отсутствие глубинных знаний о противнике. Почему Искандер Двурогий легко победил персов и многие народы, но надломился в Индии? То же произошло с Чингисханом. И англичане уйдут. Вы понимаете, куда я клоню?

– Да, Карадюмак-ага. Но сегодня был настолько трудный день, что, признаюсь, голова моя как в тумане.

– Зато мне легко. Я бы вам тоже советовал влюбиться. Это освежает, делает мозг и все тело более выносливыми. Когда-то Талаат-паше привели девушку. Армянку. Она своими ласками должна была спасти какой-то населенный пункт от избиения. Ну не важно какой. Красивая и юная, она лежала на высоком столе. Разлитое по спальне солнце блаженствовало на ее нежнейшем пухе, который покрывал все тело. И что сделал Талаат? Он взял опасную бритву и медленно, очень медленно побрил девушку от основания шеи до самых подошв. И отпустил, не прикоснувшись. А тот населенный пункт сровнял с землей. Он им дал понять своим поступком, что если хотите договориться со мной, то сделайте так, как привык я.

По плечам капитана пробежала крупная дрожь. Ему показалось на мгновение, что перед ним не человек из такой же плоти и крови, а какое-то существо из мифов и страшных сказок. Ему невыносимо хотелось пойти прочь из палатки подполковника на свежий воздух.

– Ну я, собственно, не за этим, – Шахин потянулся к ларю, – вас пригласил. Вы хорошо сегодня поработали. Показали нашу мощь и своим появлением окончательно добили греков. Поэтому разрешите вас премировать. Десять золотых. Как? Неплохо, да? Какая у вас зарплата в эскадрилье? Небось это за несколько месяцев сразу!

– Спасибо, Шахин-эфенди, мне неплохо платят. И мне не на что жаловаться. – Челик понял, что подполковник с помощью золота делает его соучастником каких-то своих дел. Даже на расстоянии от монет исходил горький запах полыни с примесью человеческого терпкого пота. Падая по одной на стол, они издавали резкий звон, в котором ему чудился человеческий крик.

– Возьмите и не смейте мне перечить, капитан. Считайте, что это не просто премиальные, а еще и техническая поддержка вашего самолета.

– Благодарю. – Челик с поклоном взял деньги и быстро сунул их в карман летной куртки. Но даже сквозь ткань он чувствовал их жжение. – Мне и впрямь нездоровится сегодня.

– А вы знаете, – Шахин не обратил внимания на мольбу в голосе собеседника, – эти собаки убили моего солдата. За каждого своего я казню десяток. Или больше. Просто забью плетьми.

– Может, для начала выяснить все детали гибели военного? Я согласен, это серьезное преступление, но вот так сразу…

– Я бы ночью отправил солдат, чтобы они привели сюда первых десять попавшихся. Но, пожалуй, последую вашему совету. Ладно, Ахмет-ага, вижу, из вас никудышный собеседник. Посему отпускаю на покой.

– Хорошему сну не помешает прогулка на свежем воздухе. Вы не могли бы одолжить лошадь? Не сочтите за наглость, Шахин-эфенди.

– Ради Всевышнего, разве я могу пожалеть для капитана воздушного флота. Возьмите у вестовых любое оседланное животное. Скажите, я разрешил.

– Премного благодарен, господин подполковник. – Челик на полусогнутых ногах попятился к выходу, благодаря Аллаха за избавление от душного собеседника.

Резвый молодой мерин понес Челика в глубину ночи. Поначалу, ошалевший от ночного воздуха и россыпи низких звезд, капитан летел наугад, лишь бы подальше от лагеря. Но мало-помалу мысли выстроились в порядок и появилось любопытство. Вдалеке мерцали огни пострадавшего села, и нет-нет доносился до слуха тягучий, стонущий звук человеческих голосов. Словно ветер прищемили дверью. Он дернул узду, вздыбив коня. Секунду находился в замешательстве. А затем твердо решил ехать туда – откуда тянуло по сердцу страхом и болью.

На сельской площади горел костер в человеческий рост. Несколько солдат грелись, вытягивая руки на жар, то и дело поглядывая по сторонам. По краю площади в темноте стояли виселицы. Двадцать тел раскачивались под визг и скрип наспех сколоченных бревен. Страшные, с иссиня-темными лицами и выпавшими до подбородков языками, с торчащими из порванной одежды ребрами, покойники смотрели на море вздувшимися белками глаз. Церковь Святой Троицы тяжелораненой птицей издавала глухие звуки – в ней находилось сорок греков-мужчин, призванных в амеле-тамбуру. На днях их отправят вглубь континента. Между домами бесшумными призраками ходили селяне. Они что-то передавали друг другу, говорили быстрым, отрывистым шепотом. Жалобно и еле слышно хлопали напуганные двери, глухо стучали ступени. Если слышался голос ребенка, то на очень короткое время. Фраза, всхлип, тишина.

Капитан шел по площади, не веря своим глазам. Поскользнулся. Сбил грязь с галифе. Посмотрел на ладонь – красная. Резко каркнула ворона, слетев с кривого трехметрового креста. На нем обугленная плоть с вывернутыми в суставах руками. Отвернулся, едва не задохнувшись от запаха. Прошел мимо греющихся солдат. Те в свою очередь удостоили лишь коротким взглядом – тепло важнее. У входа в церковь двое охранников. Завидев приближающегося человека, скрестили винтовки.

– Кто там? – спросил Челик и снова не узнал своего голоса.

– Собаки! – недовольно ответил один из стражников.

Капитан с минуту переминался с ноги на ногу и не решался заговорить дальше, боясь услышать хамство от раздраженного военного. Превозмогая судорогу где-то под горлом, заставил себя:

– Отвечайте, как положено перед старшим по званию, рядовой!

– Я? – Солдат ткнул себя пальцем в грудь и надменно ощерился.

– Да, вы! – твердо посмотрел Челик прямо в сверкающие презрением глаза.

– А ты кто такой?

Челик вытащил из-за ремня перчатки с крагами и резко, наотмашь ударил по лицу собеседника. С головы полетела овечья феска, в свете луны тускло заблестел гладко выбритый череп.

– Повторяю вопрос: кто там? И если ты, собачий выкормыш и сын шакала, не видишь на мне офицерские петлицы турецкой армии, то мне придется открыть твои заплывшие глаза с помощью хлыста!

– Там мобилизованные в амеле-тамбуру. Шахин-эфенди приказал запереть их в церкви, чтобы не разбежались! Простите, юзбаши. Пожалуйста, ради Аллаха. Мы очень устали тут стоять и слушать стоны изнутри и снаружи. Нас никто не меняет. Нам даже не позволили найти себе добычи. Почти все забрали башибузуки. А у нас семьи голодают. Посмотрите, ни у меня, ни у Магомета нет обуви. – Солдат пошевелил грязными пальцами на ногах, высунув их из обмоток. – Да и мы разве враги им! Мы так же пашем землю и так же любим своих детей! Чем они прогневили Аллаха? Разве Аллах против того, чтобы греки называли его другим именем? Простите, ради Аллаха, юзбаши.

– Нет ни Аллаха, ни Христа, ни Будды, ни других богов. Есть люди, творящие зло, и есть те, кто страдает. Только человек в состоянии что-либо менять!

– Как нет?.. – Стражники переглянулись.

– Им давали еду, воду?

Оба стражника удивленно выкатили глаза на капитана, словно тот свалился с луны:

– Господин юзбаши, наверно, не знает, что нас самих кормили только утром! А кто им должен дать? Нам не велено никого подпускать. Приказ: стрелять на поражение, если кто-то приблизится.

– Ладно. – Капитана трясло от негодования. – Значит, я сам принесу им воды. Сколько их?

– Ровно сорок человек!

– Значит, два ведра!

– Э-э, господин капитан, но мы не можем для вас открыть дверь.

– Что-о! – взревел Челик, первый раз за всю жизнь возвысивший голос до таких пределов.

– У нас нет ключей! – жалобно произнес стражник. – Но, говорят, где-то неподалеку от села живет рыжеволосая колдунья и она отпирает все замки.

– Какая еще колдунья! Что за фантазии! Вам сколько лет, рядовой?

– Родителей нет, а бабка говорит, что двадцать семь, но не уверена. Могла ошибиться.

– Вам бабушка до сих пор сказки рассказывает?

– Я ведь только то, что мне сказали. Такая, говорят, ведьма с рыжими волосами, а зовут Мария! Она вроде как даже безумна.

– Понятно. Поправьте обмундирование.

– Есть, господин юзбаши!

Челик развернулся и пошел по первой улице, оказавшейся под ногами. Скользили и плясали тени, множество теней, словно его сопровождали какие-то силы, – это догорали постройки. Ни крика петуха, ни мычания коровы, ни других привычных деревенских звуков. Только фраза, всхлип, тишина. Только судорога дверей, только сдавленная речь ступеней, только немота пепла, кружащегося вокруг ног.

Женщина. Неловкий голос колодезной цепи.

– Постойте. Я не причиню вам зла! – Капитан подошел ближе.

Женщина молчала. Опухшее от слез лицо, потрескавшиеся губы, глаза – сухой, бездонный мрак.

– Я… Я просто спросить: что здесь было? – Он не узнал собственного тембра.

Она задержала руку на цепи, отвечая молчанием. Потом указала рукой на дом и пошла вперед. Челик перехватил у нее ведро и пошел следом.

В доме на полу лежал мертвец. Это был мальчик. Кожа местами содрана до ребер, они торчали, жалко высовываясь наружу белыми лепестками. Рот, изорванный криком, застыл в гримасе. Большие, вывернутые коленки. Сломанные на руках пальцы чернели в разные стороны.

Рядом застывшими изваяниями сидели родители. Мать, еще утром свежая и молодая, сейчас с темным опавшим, словно осенний лист, лицом, покачивалась вперед-назад. Седые пряди паутиной ползли из-под платка на грязную от уличной пыли и гари рубаху. Отец с проваленным, как у древнего старца, ртом. Утром у него были зубы, и он светил своей здоровой улыбкой своим родным. И от улыбки радостно отскакивал солнечный луч. Теперь лишь мрак из полуоткрытых, безвольно обвислых губ.

– Я принесла воды! – Женщина жестом указала Челику, куда поставить ведро.

Родители мальчика не ответили. Женщина вышла на улицу.

– Постойте! – снова заговорил капитан. – Расскажите мне!

– Я вижу, ты добрый человек! Я не видела тебя сегодня днем среди этой бешеной своры. Что ты хочешь услышать?

– Пытаюсь понять, что произошло.

– Ты ведь вместе со мной заходил в дом! Тебе мало? Там виселицы! Там распятый Зенон. Там убитый скот. Идем, если чего-то не понял. Им тоже нужно принести воды.

– Кому? Тем, кто в церкви?

– Тем, кто сам себе уже никогда не принесет.

Женщина перешла дорогу, прошла вдоль улицы и поднялась по ступеням на крыльцо. Обернулась, внимательно посмотрев на Челика, словно проверяя: выдержит ли.

Весь пол в сенях усеян окровавленными тряпками и элементами детской одежды. К горлу Челика подкатила тошнота. Он раньше никогда не знал запаха детской боли. Он особенный. Кровь, перемешанная со слезами и непониманием, удивление ужасом и брызги деревенской грязи, невинная плоть с ее выделениями и безумие от предательства и жестокости взрослых. Все это давало тот запах, который капитан Челик запомнит на всю жизнь.

– Что-о это? – прохрипел он и переступил порог.

Повсюду дети с перебинтованными конечностями. В разных позах. Сидели, лежали. Одни тихо стонали в беспамятстве, других тряс озноб. Никто не плакал – слез уже давно не осталось. Но у тех, кто мог смотреть, был один взгляд – один на всех. И за себя, и за находившихся без сознания. Взгляд – потухшего солнца. Взгляд – полного затмения без единого шанса на проблеск света.

– По темноте повезем их в Амис, – тихо сказала женщина. – Нужен врач. Завтра если не сделать ампутацию, то они погибнут от заражения крови.

– Кто это сделал? – Капитан врос там, где стоял, белым столбом.

Она не ответила. Прошла в глубь дома и присела на корточки напротив десятилетней девочки. Долго шепотом говорила ей, потом пересела к мальчику помладше.

– Уходите.

– Чем я могу помочь?

– Если побыстрее уйдете отсюда!

Он вышел на ватных ногах. Перед глазами картина с изуродованными детьми. Куда? Забыл, зачем шел. Пронзительно взвизгнула ступенька крыльца. Земля поплыла, еле устоял, схватившись за батог плетня. Изо рта выплеснулась желтая каша, обдав горечью всю полость.

– Мария Анфопулос живет за селом, – послышался голос женщины. – Она умеет открыть любой засов.

– Откуда вы знаете, кто мне нужен?

– Так. Показалось. У самой Красной реки, где самый крутой обрыв. Найдешь, если захочешь.

«…Шахин. Это все он. Зачем он допустил зверства наемников? Я спрошу у него об этом прямо в глаза… Челик споткнулся о труп теленка… А вдруг это подполковник сам? Да не может быть! Наверняка не знает. Ушел себе в лагерь, отдав приказ запереть в церкви мобилизованных. Ключ унес с собой. Эти уже зверствовали без его ведома. Что я могу сделать для этих греков… Убью таких же крестьян-турок, охраняющих церковь? Или пристрелить кавуса Кучука? Но разве этим можно решить проблему? Есть еще капрал Калыч – та еще сволочь! На их место встанут другие и будут действовать с еще более зверским аппетитом. Да и много ли вины самих Кучука и Калыча. Может, наемники и им пригрозили? Нет. Начинать нужно с головы. Если вспомнить, о чем говорил Шахин, то сомнений в том, что он сам изувер, никаких. Но одно дело говорить, другое – делать. Но не могут же наемники действовать совершенно самостоятельно? Значит, он. Чем так воняют его деньги? Хочется выбросить в реку. Или лучше отдать той женщине, которая повезет детей в Амис на операцию. Конечно, так. Какой прок выкидывать золото. Нужно принести грекам воды. Зачем? Ни зачем, просто нужно, и все. Взялся – значит, доделай до конца. Что за странная эта Мария Анфопулос? Почему Шахин не расправился с ней? Ведь она, говорят, жена Василь-аги. Надо срочно писать рапорт начальству о том, что здесь происходит. Так ведь не случайно подполковник рассказывал о трагедии Измира. А армяне? Правительство, выходит, само дает негласное распоряжение об избиении людей. Как же гадок этот Шахин! Омерзительно гадок. Будь мы в Европе, то я бы обязательно нашел повод для дуэли. Пристрелить его, как бешеного пса. Что тогда? Да ничего. Пришлют другого выродка, а убийство свалят на греков. А тебя поставят к стенке, господин пилот, и самого сделают прахом. Но даже если так. Ты его убьешь. При нем хоть какое-то командование и выполнение приказа. Без него башибузуки устроят такую мясорубку, что сам Аллах наложит на себя руки. А есть ли вообще этот Аллах? Почему он допускает такое?»

– Богу нужны страдания! Боль – мать всех земных добродетелей! – услышал Челик голос по-над рекой.

– Это вы, Мария?

– Проходи в дом, путник!

– Вы подслушивали мои мысли? Я только что спрашивал себя: есть ли Аллах?

– Это несложно.

– Что несложно?

– Подслушивать чужие мысли. И в чужих снах путешествовать не трудно.

– Что трудно? – Капитан, согнувшись, прошел в дом.

– Невозможно изменить судьбу. Жизнь сломать легко – это всего лишь ветка на древе. Вот приготовлю приворот и сломаю. Судьбу нельзя.

– Для меня это непонятно. И в чем тут разница? Вы, говорят, жена Василеоса, того самого, что совершает налеты в горах? Почему вы не с ним? Живете отдельно?

– Разве легко жить с женой, которая знает все о твоих мыслях? – Мария перевела взгляд от окна. – Когда-то муж попросил меня сделать отворот на его брата. И Панделис женился на другой. И что теперь? Ни той ни другой – это и есть судьба! Зачем ты пришел?

– Что с ними?

– Вода сказала мне, что Василики умерла, а Панделис снова встретился с Аеллой. – Женщина коснулась кончиками пальцев воды в деревянной кадке. – Это и есть судьба. Но встреча уже других людей, не принадлежащих друг другу. Не верь, когда говорят: вилами на воде писано. Мы сами из воды, и она может говорить с нами. Зачем ты пришел?

– Вы вправду можете открыть любую дверь?

– Да.

– Как?

– Ключом. – Она указала на большой ржавый ключ на стене.

– Любую дверь одним ключом?

– Да.

– Бред какой-то! Сейчас не до розыгрышей. Вы знаете, что произошло в селе?

– Почему никто не заступился за армян? Ровно поэтому никто не заступится за греков! Никто не придет и не сделает за тебя то, что ты должен уметь сделать сам. Мы, греки, научились возделывать землю, торговать, откладывать и умножать состояние. Но почему-то решили, что этого достаточно. Сильный всегда может отобрать у слабого имущество, скот, даже жену. И поверь, я знаю женщин. Они оплачут своих мужей и пойдут за сильным. А через некоторое время и вовсе забудут, нарожав новых детей. И в том есть истина самой жизни. Ни Богу, ни земле не нужны слабые и теплокровные, трясущиеся над накопленным. Об этом пыталась говорить грекам я, говорил мой отец, а когда-то дед. Но греки не слушали, думая, что могут откупиться от войн или нанять иноплеменных воинов. Наконец меня услышал мой муж и с мотыгами начал воевать против настоящего оружия. Сегодня он смотрел с высоты своих гор, как глумятся над его селом. Но завтра он вернет нам поруганную честь, и тогда мы вновь возродимся. Но возрождение невозможно без чести. А честь нужно уметь защитить.

– Ты во всем решила обвинить свой народ?

– Ты еще хочешь убить двух босых турок и напоить греков водой? А может, они это сделают сами? Сорок здоровых мужчин!

– Как, если они без оружия?

– Но ты ведь пришел и попросил у меня ключ.

– Я, кажется, понимаю тебя! Значит, дело не в ключе, то есть не в ржавой железяке, но в желании. А ты отпираешь это желание своими словами.

– Вот ты незаметно перешел на «ты».

– Действительно. Прошу прощения. – Челик вытер внешней стороной кисти проступивший на лбу пот. – Жарко.

– Я уже три дня не топлю.

– Так ведь январь?

– Так ведь жарко! – Мария провела кончиками пальцев по воде.

– Значит, мне не стоит вмешиваться! Пусть так все остается! Пусть жгут, убивают, калечат! Так по-твоему?

– Если помощь, которую ты собираешься оказать нам, поучаствует в решении твоих душевных задач, то это во благо. Но не делай ничего только ради другого. Благими намерениями устлана дорога в ад. Вот ты ненавидишь и раздражаешься на подполковника. Но ты бы его ненавидел и без того, что он сделал с нами. Ведь так?

Вначале разберись, где коренятся причины твоей неприязни. И только потом используй случай и тех, кто тебе поможет в этом. Хуже, если ты прикроешься нами, оправдывая свой поступок. Нет. Ты должен сделать сознательный выбор холодной головой. Сказать себе: «Я иду на этот шаг потому, что душе моей тяжело. В первую очередь: моей. И если я так не поступлю, то до конца жизни буду презирать себя». Понимаешь? Если же ты скажешь: «Я поступил так, чтобы только спасти ради спасения», – то все обернется прахом. Ты же не спасаешь червяка, которым хочет пообедать птица. Но кошку от птицы можешь отогнать. Потому что птица понятнее тебе. А если собака растерзает котенка? Тебе будет его жаль, но недолго. Потому что где-то в глубине и твоего сознания существует иерархия. Котенку нужно научиться быстро бегать и забираться на деревья, тогда он вырастет сильным и даст хорошее потомство. Птице не зевать, а развивать реакцию. И так далее. В пустыне живет такая Черная кобра. Существо миролюбивое. Убивает столько, сколь может съесть, и всегда старается уйти от ненужной схватки. Но если ее довести, то одним укусом она может убить лошадь. В каждом народе должна жить Черная кобра пустыни. В каждом человеке. Иначе – прах, тлен и полное забвение.

– И все же. Почему тебя не тронули? – потрясенный от услышанного, Челик завороженно смотрел на Марию.

– Хм. Вот если я в одном углу положу слиток золота, а в другом свалю грязное тряпье, куда ты обратишь свой взор? Шахин настолько увлекся грабежом и переоформлением бумаг, что я вылетела у него из головы. Да и зачем я ему? Он своим звериным чутьем понимает, что через меня он не сможет воздействовать на Василеоса. А теперь прощай, юзбаши!

Но Челик не мог сдвинуться с места, он смотрел, как пальцы Марии ласкают воду. Особенно указательный палец привлек его внимание острее: на нем, словно малюсенькая соринка, трепетала коричневая родинка. Ему даже захотелось протянуть руку и стряхнуть ее.

– Сколько тебе лет? – неожиданно спросила Мария.

– Тридцать один! – Челик протянул руку к воде.

– Не нужно. – Мария бросила на него обжигающий взгляд. – Многие влюблялись в меня. Но я не могу принести счастья. Я слишком хорошо умею подслушивать чужие мысли. Возьми мой платок. Скинь его, когда будешь пролетать над горами. Муж поднимет и все поймет. Вода. Это ему подсказка. Иди с Богом, юзбаши!

Конь ждал капитана у входа, нетерпеливо пофыркивая в сторону реки, над которой поднимался розоватый туман. Он даже не удивился тому, что животное отыскало его. Вскочив в седло, он менее чем через час был уже в лагере. Взяв из прогоревшего кострища кусок угля, пошел к своему самолету.

«…Я иду на этот шаг потому, что моей душе тяжело!..» И нарисовал на борту черную, вскинувшуюся для смертельного броска кобру.

Глава 5

Подполковник Шахин вышел из своей палатки, как обычно, пощелкивая кончиком хлыста по краге. Не спеша раскурил сигару, сузившимися глазами посмотрел в сторону села. Над домами все еще висел огромным вороньим крылом дым остывающих пепелищ.

– Собрать всех командиров в моем шатре! – бросил адъютанту. И криво просияв съехавшей набок улыбкой, велел готовить кофе.

Через полчаса подполковник раскинул карту местности, поставив чашку с кофе в кружок на карте, где находился его лагерь.

– Итак, господа. Я решил продолжить операцию.

– У них больше ничего нет, – брякнул сержант Кучук.

– Сержант! – укоризненно одернул Шахин. – Прошу всех не перебивать. Я понимаю, что многие из вас и понятия не имеют о дисциплине. Но придется потерпеть. Где капитан Челик? Ага. Проходите, Ахмет. Тэк-с. Вот какими мыслями я хотел бы поделиться, уважаемые коллеги. Не пора ли нам выманить из своего логова этого Василь-агу? У меня в голове созрел план, ради которого я вас и собрал. Что если мы сделаем небольшой фейерверк? Просто подожжем церковь с греками.

Командир наемников Гюрхан Далма довольно осклабился.

– Очень неплохой план.

– А что это даст? Почему вы решили, что Василь выйдет спасать? Мы ведь казнили его отца – он не вышел. Грабили весь день – не вышел. Калечили детей – не вышел. Почему сейчас должен выйти? – задал длинный вопрос капрал Калыч.

– По нескольким причинам, эр-онбаши. Откуда ему было знать, что собираюсь казнить Зенона. Честно говоря, это была моя импровизация. По поводу всего остального: ответ тот же. Он рассчитывал, что мы, как обычно, наберем мобилизованных и поведем через горы, где он на нас и нападет. А село не тронем. Но мы его переиграли. А теперь нужно поджечь большой факел, который будет виден с высоких гор. Василеос не выдержит и кинется с мотыгами и несколькими ружьями навстречу своей судьбе. Тут-то капкан и захлопнется. Сержант Кучук Бурхан!

– Я, господин подполковник! – Кучук вытянулся по струнке.

– Вы со своими жандармами выдвинетесь к Халису и заляжете под берегом. Вам нужно пропустить отряда Анфопулоса и ударить потом в тыл. Гюрхану Далме с башибузуками необходимо выйти в село, обосноваться там и поджечь церковь. Я с пехотинцами останусь здесь, чтобы ударить с фланга. Они окажутся зажатыми со всех сторон. С левого фланга – река Халис, с тыла – жандармы, прямо – Далма и наемники, с правого фланга – я. А сверху, рукой Аллаха, ударит Ахмет Челик. Как вам такой план?

– План отличный! – по-змеиному прошипел командир наемников.

– Все согласны? – Шахин обвел взглядом штаб.

Командиры согласно закивали, поднимая большой палец.

– Тогда, господа, давайте приступим к подготовке. Завтра все должно свершиться. А пока все свободны. Сержант, что-то еще? – Подполковник удивленно посмотрел на замешкавшегося Кучука.

– Да, кюмакам! Простите, господин подполковник!

– Да валяйте уже.

– Я должен поставить вас в известность! – Сержант дождался, пока все командиры покинут шатер. – Сегодня ночью кто-то залез в складскую телегу.

– Воровство? Вы из-за этого решили меня подергать?

– Если бы дело ограничилось продуктами, то как можно. Но пропали десять револьверов, три винтовки и несколько пачек с патронами.

– У нас понемногу заводятся крысы. – Шахин почесал указательным пальцем под глазом. – И что, собственно? Устройте обыск. Накажите. Наверняка кто-то украл для последующей перепродажи.

– Обыскали. Мои жандармы клянутся в честности.

– Знаю я эти клятвы. Когда в глазах оживает алчный огонек, то удержать от соблазна ой как нелегко. Ну хорошо, что поставили меня в курс дела. Я прикажу провести обыск каждого пехотинца.

– А если это наемники?

– Тогда придется попрощаться. К ним я не полезу. А вы поставьте часового у склада.

– Слушаюсь, господин кюмакам.

– Да идите уже! – Шахин обреченно махнул рукой.

Сержант пригладил вспотевшие усы и попятился к выходу.

– Когда я родился, в небе сверкнула комета… – залепетал Кучук.

– Проваливайте к своей комете, сержант. Не мешайте сосредоточиться. Да, передайте капитану Челику, чтобы сделал наблюдательный облет предстоящего плацдарма. Мало ли чего.

«Фоккер Таубе» взмыл над лагерем и взял курс на горы. Заложив вираж, капитан начал снижаться. Он летел так низко, что видел бородатый мох на дубах, рваным саваном свисавший до припорошенной хлипким снегом земли. Он видел каждую тропинку, петлявшую между камней. Всматривался в каждый куст. Вихрем проносился возле пещер и гротов. Разрывал кипень облаков яростным винтом своего воздушного судна… Где ж вы? Где? Подайте хотя бы знак!..

Наконец среди скал дрогнули лапы сосен. Мелькнула фигура человека. Челик пролетел вперед на километр, развернулся и приготовил мешок. Опасно снизился, сбавил скорость до рискованной и сбросил посылку – брезентовый армейский мешок, перевязанный в горловине платком Марии. И снова взмыл. Разворот. Мешок висит на зеленых лапах ветвей. Человек внизу лезет на дерево и раскачивает ветки… Нашли. Все в порядке. Прочитайте внимательно письмо! Только прочитайте!..

Челик махнул рукой и вновь произнес про себя слова Марии. Они стали для него подлинным свидетельством мира и человека. Наставлением и молитвой. Между ребер медленно, но упорно зрело что-то, что было выше его самого…Мария…

Менее чем через двадцать минут воздушное судно капитана Ахмета Челика уже пролетало над пострадавшим греческим селом. Он внимательно смотрел вниз, отыскивая глазами знакомый дом. Нет, не ее. А того мальчика, до смерти забитого смоченной в соленой воде веревкой. Вон она – запекшейся раной светит из дорожной грязи. Значит, где-то дом того мальчика. Снизился. В опасной близости пролетел над черепичными крышами. Женщина несет воду из колодца. Та самая. Поднимается на крыльцо красивого дома с верандой. Капитан сбросил мешок, который ударился о крышу веранды и заскользил вниз, на землю. Упал за спиной женщины в нескольких метрах. Она оглянулась и удивленно подошла к мешку. Посмотрела вверх. Капитан махнул рукой, сделал еще разворот, на всякий случай. Мешка не было. Значит, забрала. Теперь все зависит только от них. Если захотят, то будут сопротивляться.

В двух километрах от села, над рекой Халис стоял дом Марии. Старая обветшалая лачуга, когда-то служившая убежищем для пастухов и рыболовов. С изъеденной временем крышей и темными, просевшими стенами. Вот почему вода сама наполняет кадку! Он вытащил из галифе маленький зеленый камешек, величиной с перепелиное яйцо, который он всегда брал из дома на удачу, прицелился, пролетая над уличным очагом. Бросок. Он не слышал звука удара, только видел, как снаряд ударился о кирпичную кладку очага и отскочил в снег.

Через два часа после вылета самолет Ахмета Челика приземлился в турецком лагере. Не успел капитан снять очки, как увидел грозного сержанта Кучука, торопливой походкой приближающегося вместе с двумя жандармами.

– Юзбаши Челик! – Сержант поднял правую руку, отдавая честь, вместе с тем показывая, что он при исполнении, а не лясы точить пришел.

– Чем обязан, кавус? – Капитан поднялся из кабины, ставя ногу на крыло.

– Служба, юзбаши! Нам нужно досмотреть ваш самолет и палатку, где вы живете. Приказ подполковника! Досматриваем всех без исключения.

– Даже башибузуков? – усмехнулся Челик.

– У них свои, хм-м, досмотрщики.

– Как вы сказали? – расхохотался капитан. – Валяйте. Только предупреждаю, если ваши толстоногие повредят самолет и он завтра не взлетит, то отвечать вам.

Кучук боязливо посмотрел на летательную машину и шевельнул мокрыми от пота усами:

– Мы не будем к ней прикасаться. Только оглядим со всех сторон. А вам требуется зайти к подполковнику.

– Чего он желает, не знаете? – Челик облегченно выдохнул.

– Ему нужен ваш доклад о пла… даме…

– О плацдарме?

– Да. Так точно.

– А что вообще стряслось?

– Пропали десять револьверов, три винтовки и несколько пачек с патронами, – выпалил Кучук, потея еще больше. Ему никогда не приходилось так долго общаться с человеком, летающим по воздуху подобно птице.

– Понятно. Идите в мою палатку и осматривайте, сколько влезет. Но чтобы ничего не пропало.

– Да что вы, господин капитан. Это я так, для острастки. Мы, не сомневайтесь, даже в голову не брали, что вы могли бы. Просто приказ есть приказ.

– Ну так и выполняйте, – еще тверже сказал Челик, уже понимая, что жандармы скорее сядут на гвоздь задницей, чем полезут к нему. – А я прослежу, с каким тщанием вы несете службу.

– Нет, нет, – замахал руками Кучук и неестественно засеменил прочь.

…Шахин намеревался раскурить новую сигару, но тут вошел капитан, резко отбросив полог шатра:

– Что вообще происходит, господин подполковник?

– Вы о чем?

– Меня собираются досматривать. Какие еще револьверы и винтовки?

– А-а, про вас я ничего не говорил сержанту. Это, так сказать, его личная инициатива, – соврал Шахин, пряча глаза за сигарным дымом. – Но нам надо обсудить завтрашний план. Присаживайтесь. А с Кучуком я предметно поговорю.

– К сожалению, господин подполковник, самолету нужен надлежащий уход. И мне бы лучше заняться им и подготовить к завтрашнему вылету.

– Понимаю. Тогда коротко. Без рассусоливаний. Ага. Вы уже знаете, что я намерен выманить Анфопулоса из его логова.

– Да. В целом я все слышал сегодня утром, – перебил Челик. – Можно непосредственно по моим действиям?

– Да, конечно. Как только башибузуки войдут в село и поджарят греков, вы взлетаете. Если банда партизан выходит из укрытия, то атакуете, но не раньше, чем им в спину ударят жандармы. Я не хочу, чтобы они выскочили из западни. Они будут разбегаться, как зайцы в разные стороны, и искать лазейки. Ваша задача – догонять, целиться и пиф-паф. На большие группы сбрасывайте гранаты. Не жалейте боеприпасов. И разрешаю вам, Челик, – подполковник понизил голос, – действовать без оглядки, не думая, что осколками можете зацепить своих. Мне плевать, сколько потеряем мы, важнее истребление противника и наша безопасность. Если пострадают башибузуки, то я лично не заплачу, ну если только на публике. Вот, собственно, и все.

По спине Челика пробежала волна крупной дрожи. Из военных учебников он помнил несколько эпизодов, когда военачальники убивали собственных бойцов, желая нанести поражение противнику, но никогда не думал, что подобное коснется его.

– Служу империи и Аллаху! – Капитан сделал быстрый кивок подбородком.

– Аллах акбар! – Шахин наполнил свою чашку кофе.

Когда Челик ушел, откуда-то из глубин шатра выпорхнула Аелла. Придержала выпавшую из-под платка прядь темно-льняных волос и осторожно посмотрела. Нежно сверкнули лиловатые белки глаз. У Шахина едва не оборвалось сердце. Он никак не мог поверить самому себе, что владеет этой женщиной. Или она им? Да какая разница. Не будь ее, мир бы просто сдулся, облез, точно растаявший снег, оставив серость камней.

– Аелла. Как жаль, что мы не где-то вдвоем! Я изнемогаю. Даже боюсь говорить, чего хочу. Но это настолько невероятно и развратно одновременно.

– Карадюмак, остановись. На входе стоит часовой. – Девушка кивнула на хлопающий на ветру полог.

Подполковник отпрянул. Аелла знала, куда бить. Он во всем трус: в войне, в любви, даже сейчас он боится слухов о себе, которые могут распространить его подчиненные. Труслив, а потому и жесток. Эти два качества идут рука об руку.

– Да-да. Сейчас ни к чему. Ты права, милая. Ну что ты скажешь на сей раз?

– Вот сейчас скажу, мне Челик очень нравится. Рассчитывай на него. Поначалу показался мелким, отлынивающим от войны. Желающим показать силу перед безоружными. Но нет. Он храбр и предан. Он точно не причастен к краже из оружейного запаса.

– А твое мнение: кто?

– Очень похоже, что кто-то из людей Гюрхана Далмы. Наемникам ведь всегда мало. К тому же револьверы. Этим оружием пользуются либо офицеры, либо башибузуки. Но солдата больше интересуют винтовки. Это по моим наблюдениям.

– Не факт, конечно. Три винтовки исчезли. Ну да ладно. Мне Челик все меньше нравится. Дерзок и не очень уважает субординацию.

– Он скорее невежлив с тобой. Но ты ведь проявишь храбрость и твердость. Тогда он поменяет свое мнение. – Аелла неприкрыто лукавила, зная, что Шахин ничего не заметит.

– Да, завтра я в твою честь спою песнь бога войны.

В восемь часов утра, как только солнце поднялось над морем и растопило островки ночного снега, отряд башибузуков лохматой толпой направился к греческому селу. Шли, громко хохоча, выкрикивая ругательства, кто-то раскачивал на штыке отрубленную голову одного из старост. Далма шел впереди, поигрывая арабским клинком работы мастера прошлого века.

Взвод жандармов уже притаился под крутым берегом Халиса. Всего тридцать два человека, не считая кавуса Бурхана Кучука. Сержант спрятался в яме на почтительном расстоянии от своей группы. Позади них плавно и тяжело несла свои зимние воды Красная река. На берегу застыли перевернутыми днищами рыбацкие лодки, с которых уже оползал подтаявший снег.

А в селе отец убитого мальчика, Димитрас Папандреу, смотрел на дуло взведенного револьвера, читая немыми губами молитву. Четверо мужчин ждали, прислонясь взмокшими от волнения спинами к стене дома. Сквозь окно блеснуло стальное лезвие солнечного луча. Мужчины двинулись, заложив за спину руки с оружием, глядя вперед немигающими глазами. Напряженная поступь расшвыривала снеговые заплатки. Турки. У костра трое. Двое на карауле у церкви. Столько же револьверов в руках у отчаявшихся греков. Раздались выстрелы. Греки стреляют, высаживая в противника по целой обойме. Минута – и все кончено. Два турецких пехотинца головой в костре. Огонь весело трещит, пожирая волосы и дедовские фески. Один с вывернутой шеей отлетел под распятого Зенона. Еще двое опрокинуты в забвение у церкви Святой Троицы. Димитрас стреляет по клыкам затвора. Тяжелое бревно падает. Открываются двери. Мобилизованные в амеле-тамбуру стоят, затаив дыхание. Никто не решается двинуться с места. Никто не понимает, что произошло. Папандреу стреляет вверх, призывая к вниманию.

– Греки! – Голос его слегка дрожит. – Сегодня мы либо умрем как люди, либо тупым скотом побредем в Пирк, где наверняка всех убьют. Где лучше умереть: дома или на скотобойне? За что почетнее отдать жизнь: за будущее детей или за сдобренную нашими гниющими телами чужую землю? Выбирайте. Мы свой выбор, – он кивнул на четверых товарищей, – сделали. Вон видите, это сюда идут башибузуки, чтобы продолжить кровавый пир сатаны за наш счет. Решайте.

Все сорок мужчин в церкви крикнули: да. Их поддержали те, кто пришел на площадь из своих домов.

– Тогда берите винтовки. Есть пять отбитых у врага. Это первый успех. За ним последует другой.

– Димитрас, где вы взяли револьверы? – крикнул кто-то из толпы.

– Мой сын стал ангелом. И они упали с неба, – глухо ответил отец мальчика. – У нас мало времени. Меньше чем через час наемники будут здесь. Мы должны устроить засаду.

Десять вооруженных греков засели в крайнем доме: одни расположились на чердаке, другие у окон. Еще столько же остались ждать своей очереди, присев на корточки. Башибузуки подходили расхлыстанной толпой, уверенные в своей силе и безнаказанности. Пятьдесят против десяти. Но у греков все же было ощутимое преимущество: неприятель ни о чем не догадывался и не был готов к боестолкновению.

Димитрас, понимая, что соплеменники далеки от военной практики, решил подпустить как можно ближе, чтобы нанести максимальный урон с первых выстрелов. Сто метров. Пятьдесят. Тридцать. Прицелился, уперев локти в подоконник. Выстрел. Шедший впереди наемник с отрубленной головой на штыке качнулся назад, выронил ружье и, пятясь, стал заваливаться спиной на своих. Пуля попала точно в горло, сломала основание черепа и вышла с другой стороны шеи. И тут же последовал разнобойный треск выстрелов из всех греческих стволов. В первую же минуту башибузуки потеряли еще семерых. Но, опытные воины, они мгновенно рассыпались горохом по зимней грязи и залегли. Открыли ответный огонь. Греки сразу же понесли потери. Но на место раненых и убитых тут же встали новые бойцы. Димитрас послал за подкреплением, видя, как легко редеет его отряд. Завязался бой без особых шансов для греков. Единственное, на что они рассчитывали, что шум боя услышат партизаны Василеоса и придут на помощь. Но ни Димитрас, ни башибузуки, никто, кроме одного человека, и знать не могли, что боевая группа партизан уже действовала.

Бесшумными змеями выползли они из-под перевернутых лодок и ударили в спину жандармам. Если бы все наоборот: под берегом залегли наемники, а пехота пошла бы в село, – то за греков ни один дэв не дал бы и понюшки табаку. Так и планировал поначалу Шахин, но ведь рядом с ним Аелла. И он в который раз послушал ее, боясь лишний раз испытать на себе ее равнодушный холодок.

Плохо обученные, недисциплинированные, не привыкшие к боевым ситуациям, жандармы умирали практически без сопротивления, словно беспомощные, растерявшиеся, запаниковавшие гуси. Жалобно крича и закрываясь от пуль руками. Имея тройной перевес и немецкие винтовки, они не смогли оказать сопротивление пяти револьверам и нескольким охотничьим ружьям. Целый взвод погиб менее чем за пятнадцать минут.

Василеос Анфопулос велел своим людям натянуть на себя простреленные шинели жандармов и турецкие фески. Собрав оружие, партизаны пошли на помощь отбивающимся селянам. Когда небольшой отряд вышел в тыл наемникам, то те поначалу подумали, что это сержант Кучук со своими жандармами, поэтому продолжали вести огонь против дома-крепости. Но когда поняли, что их атакуют сзади, было уже поздно. Урон от удара с тыла оказался велик. Гюрхан Далма стал отступать к лагерю. А греки почти висели на неприятеле, находясь в двух десятках шагов. Из пятидесяти наемников оставалось меньше половины, но они были воинами и большими мастерами своего дела. А греки вооружались на ходу, беря отбитое Василеосом у жандармов оружие. Несли большие потери, не умея укрываться и быстро перезаряжать. Лишь ярость внутри каждого превращалась в хаотичный безумный натиск и заставляла врага отступать.

А еще помощь с небес. Ахмет Челик вновь и вновь совершал вираж и заходил над полем сражения, стреляя из своего револьвера по наемникам. В пылу боя, а тем более из лагеря никто не заметит, на чьей стороне капитан. Он не мог атаковать гранатами – слишком близко друг от друга находились противоборствующие стороны. Это был его триумф. Две группы греков действовали сообща, не имея представления друг о друге, ни о чем заранее не договариваясь. Единственным центром управления был он.

Из лагеря за развернувшейся картиной наблюдал подполковник Шахин.

– Эр-онбаши Калыч! – рявкнул подполковник и отбросил далеко от себя хлыст.

– Да, господин!..

– Разворачивайте пулемет и открывайте огонь!

– Но там наши наемники?! – Калыч удивленно посмотрел на начальника.

– Но там и наши враги, которые на плечах наемников могут ворваться в лагерь!

– Слушаюсь! – Майор отдал честь и заспешил к пулеметному расчету.

Лагерь Шахина располагался у самого подножия гор чуть выше долины. К нему вела одна-единственная дорога, перегороженная на подступах несколькими телегами и мешками с песком. Сверху простреливалась каждая пядь. Но пулеметы не посылают пули по дуге, так же как и любое другое стрелковое оружие. Башибузуки оказались между атакующими греками и трясущимся от страха за собственную жизнь подполковником Шахином.

Раздался сухой треск пулеметной очереди. Подкошенные наемники покатились вниз, увлекая за собой живых. Одни успели упасть за камни, другие оказались под ногами преследующих партизан. Следующей очередью разметало греков. Они попятились. Затем ружейный залп – и вновь убитые падают снопами. Башибузуки и повстанцы смешались в одну кучу. А турки все стреляли и стреляли с высоты своих позиций, пока на дороге не осталось ни одного живого.

Глава 6

В январе 1916 года русские войска под командованием генерала Юденича взяли Эрзерум. Третья турецкая армия была наголову разбита, остатки ее вдоль побережья Черного моря откатывались к Трапезунду. Русских встречали как освободителей – цветами. Митрополит города отслужил в православном храме торжественный молебен во здравие государя императора Николая Второго, на котором лично присутствовал главнокомандующий Черноморскими силами и весь штаб. Юденич и его генералы понимали, что для окончательной победы нужно двигаться дальше, и чем скорее, тем лучше. Но обильные осадки в виде мокрого снега и дождя сделали дороги непроходимыми. Оставался только один путь – вдоль моря, по следам отступающего неприятеля. Для этой цели была выделена специальная Приморская группа под командованием генерал-лейтенанта Владимира Платоновича Ляхова, перед которой ставилась задача – добить врага и войти в Трапезунд.

Приписной казак, генерал Ляхов не любил солдафонства, презирал чванство, очень ценил храбрость и преданность, а перед струсившими и малодушными умел не выдать своей брезгливости. Солдаты и казаки души не чаяли в своем отце-командире.

Вот поэтому у штаб-ротмистра Алексея Вихляева радостно и гордо застучало в ушах, когда адъютант Ляхова сообщил, что его превосходительство вызывает к себе.

Генерал со свитой расположились в особняке, который еще три дня назад занимал сам Энвер-паша. В бывшем рабочем кабинете паши убрали портрет султана, а на его место водрузили портрет Николая. Смели все вещи из мусульманского обихода, заменив отечественными чайниками и самоварами. За окном вывесили флаг Российской империи.

На длинном столе, обитом зеленым бархатом, пылали трофейными свечами золоченые канделябры. Сорокачетырехлетний Ляхов курил казацкую трубку, выпуская плотные клубы дыма. Настолько плотные, что исчезало лицо самого генерала.

– На Дону делали! – сказал Ляхов покрутив трубку в руке, глядя на сидевшего по правую руку генерал-поручика Савву Ильича Черкашина. – Думаете, справится?

– Лучше на сегодни не сыщешь! – ответил Черкашин со своим хитроватым вологодским выговором.

– Сегодни, – повторил с улыбкой Ляхов, – эк у вас получается. Как какая задумка в голове, так сразу на вологодчинку переходите.

– Зато у нас трубок таких не делают.

– Что-то уже понятно по потерям?

– Пока только общие. Каковы потери нашей группы, выяснится через день-два. А так, извольте, сорок тысяч турок только убитыми. Раненых и пленных тоже пока не считали. У нас – две тысячи триста убитыми и четырнадцать тысяч ранеными. Трофеи тоже еще не посчитаны. Но много винтовок германского производства системы «Маузер» 1898 года – это даже непристальным взглядом видно. Пулеметы, пушки – тоже их. На тех участках, где турок воевал старым оружием – особо большие потери. А где германским – там мы изрядно.

– Нужно провести с помощью аэропланов разведывательные мероприятия. – Ляхов подошел к карте. – Мы ничего не знаем об укрепленных линиях неприятеля вдоль моря. Далее, сообщить данные нашей флотилии. Они нанесут удары из дальнобойных орудий. Потом в прорыв бросим казаков. В общем, к концу зимы Трапезунд должен пасть. А там и все остальные, с Божьей помощью.

Раздался осторожный стук в дверь. Ляхов и Черкашин одновременно вскинули головы.

– Штаб-ротмистр Вихляев прибыл! – доложил адъютант.

– Просите! – нетерпеливо ответил Ляхов.

Четкая поступь скрипучих кавалерийских сапог. Легкий, щеголеватый щелчок каблуков.

– Ваше превосходительство…

– Отставить, штаб-ротмистр! Уже знаю, кто передо мной. Алексей Константинович?

– Так точно, ваше превосходительство.

– Проходите. Присаживайтесь. Сначала в двух словах об общей ситуации. Планируется наше наступление вдоль береговой линии и взятие города Трапезунда. Но там, – генерал нашел на карте город Амис, – чтобы облегчить наше дальнейшее противостояние с Оттоманской империей и приблизить победу, нужно помочь греческому населению. А то есть поддержать партизанское движение, или если его нет, то организовать. Греки безоружны. На вас возлагается трудная миссия: нужно доставить сюда, – снова острие указки на Амисе, – обоз с оружием. Будет очень непросто. Вы согласны? О деталях расскажу или нет только после вашего ответа.

Несколько секунд штаб-ротмистр находился в явной растерянности. Но после паузы, решительно вскинув подбородок, четко произнес:

– Да, ваше превосходительство.

– Какими языками владеете?

– Германским в совершенстве, проходил стажировку в Восточной Пруссии. Неплохо турецким.

– Сколько лет?

– Тридцать три, ваше превосходительство.

– Вы зарекомендовали себя как отличный, вдумчивый офицер. Никогда излишне не бравировали, по большей части сдержанны. Поэтому мой выбор и пал на вас. Не без подсказки, конечно, Саввы Ильича. – Ляхов кивнул на генерал-поручика. – Пожалуйста, Савва Ильич!

– По легенде, – Черкашин кашлянул в эполет, – вы станете майором германской армии Карлом Бекманном. У нас есть подлинные документы на этого человека. Год назад он оказался в нашем плену, но был успешно обменян на другого офицера. Его документы были потеряны, поэтому писарь изготовил ему временную справку, с коей его и отпустили на все четыре стороны. Мало того, у нас сохранилась форма этого офицера и даже фотографические карточки его родных и близких. Вы очень походите на него обликом и конституцией в целом. Другого такого во всей Черноморской армии не сыскать. Поэтому и пал выбор на вас. Было бы, теперь вы понимаете, как скверно, не то слово, если бы вы отказались.

– Ну и ловок же ты, Савва Ильич! – довольно усмехнулся Ляхов. – И документы, и форма куда-то вот затерялись. Никак чуял, что сгодятся.

– Признаться, – ответил Черкашин, – никогда не возвращал пленных при документах. Пусть они там новые стряпают. Нечего. Так вот, я продолжу, если позволите, господа. Оружейный обоз Карла Бекманна должен выдвинуться из Эрзерума и в сопровождении турецких кавалеристов, роль коих выполнят кубанские пластуны, отправиться по этому маршруту. – Кончик указки поплыл по карте, – до греческого города Амис. Но там живут не только греки, но и турки. И вообще, ситуация в тех местах раскалена до предела. Месяц назад Талаат-паша и Энвер-паша разработали изуверский план по истреблению всех понтийских греков. А посему будет трудно ничем себя не выдать, если вдруг мусульмане на ваших глазах, штаб-ротмистр, начнут заниматься казнями и прочими пытками православного населения.

– Разрешите вопрос? – Вихляев скосил глаза на Черкашина.

– Спрашивайте! – ответил Ляхов.

– Какова дальнейшая судьба этого майора?

– К чему ваш вопрос? – вскинул брови Черкашин.

– К тому, ваше превосходительство, если вдруг его знают в тех краях?

– Молодец, Алексей Константинович! – хлопнул ладонью по столу командующий. – Весьма резонный вопрос. Отвечайте, генерал-поручик.

– Это исключено, – сказал Черкашин, повернув голову. – Фронт настолько огромен, что человек сейчас как иголка в сене. К тому же мы имели с ним дело под Киевом. Вон аж где!

– Удовлетворил? – задал вопрос командующий Вихляеву.

– Вполне, ваше превосходительство.

– Мы отобрали для экспедиции семь самых лучших пластунов. Один Мишка Плетнев чего стоит. – Черкашин сам залихватски тряхнул седой прядью.

– И чего же они стоят? – спросил Ляхов.

– У Мишки этого есть нож, он его змейкой зовет. Узкий. И впрямь, как змея. Так поговаривают, он его с десяти шагов кидает точно в кольцо, что на пальце носят.

– Интересно. Хотелось бы самому взглянуть на такое. – Ляхов привстал со стула.

– Ужель застроптивится перед генералом! Покажет. Они все на дворе собраны. Извольте посмотреть.

По двору особняка гарцевал на вороном коне сотник Плетнев в лохматой овечьей шапке. Кудри шерсти вились прямо на глазах казака, но не могли спрятать от мира острого, лихого и вместе с тем глубокого блеска. Завидев выходящих офицеров, сотник спрыгнул на землю и взял коня за узду. Оба: всадник и животное – замерли точно вкопанные.

– Говорят, можете ножом в перстень метнуть? – спросил Ляхов.

– Так точно, ваше высокбродь! Как прикажете, на скаку аль по-другому?

– На скаку, с десяти шагов. – Командующий снял с пальца перстень.

– Рад стараться, ваше высокбродь. Только вот попорчу предмет сей.

– А говорят, у тебя нож узкий!

– Узкий-то он, конечно, но и перстенек дорогой! Так что извините, ваше высокбродь. Я чужое имущество портить не собираюся. Разлетится перстенек, как ужо бывалочь.

– Отказываешься? – чуть возвысил голос Ляхов.

– Так точно, ваше высокбродь! Отказываюся, ибо имущество портить не воспитан.

– А если это приказ? – вдруг рявкнул Черкашин.

– Увольте, генерал-поручик! – повернулся к нему Ляхов. – Таких приказов в армии быть не должно. Только просьба или пари!

– Как ваш?.. – Казак наклонился правым ухом вперед.

– Сейчас объясню. Вот если ты на скаку попадешь ножом в этот перстень, то сразу даю тебе погоны подъесаула.

– Это мы что ж, со штаб-ротмистром в одном градусе будем? – заулыбался казак.

– А вдобавок заберешь себе перстень или то, что от него останется. Но и это не все: получишь моего парадного мерина.

– Да ну, ваше высокбродь! – Мишка не верил своим ушам. – Ежли это пари, то от меня что?

– Если проигрываешь ты, то я забираю твоего коня.

– Ну нет, ваше высокбродь, я на живые сучества не играю.

– Значит, приврал, сотник! – выдохнул генерал. – Эх, жаль. Ну да ладно.

– Я врать не воспитан. Давайте на другое. Была б баба, на нее б сыграл. А конь – сучество высокого смыслу. Давайте, – казак повертел головой, – ну хочь вот на мою бурку.

– Годится! – хлопнул в ладоши генерал. – Только на женщин играть даже в мыслях запрещаю.

– А, что с ымя, с энтими жончинами, – махнул рукой Плетнев, – землю на ей не вспашешь. От смерти тоже не спасет! А вот конь – другое дело!

Перстень генерала подвесили к дубовой двери особняка за цепочку от часов генерал-поручика Черкашина – тот хоть и без удовольствия, но одолжил. Мишка Плетнев пустил своего вороного по кругу двора, разгоняя в галоп. Перегнулся несколько раз в седле, придерживая левой рукой папаху. С-счух! Мелькнуло узкое лезвие, впиваясь в вековой, мореный дуб.

– Промазал! – весело крикнул Ляхов. – Цел перстень мой.

– А вы поближе поглядите, ваше высокбродь! – усмехнулся казак.

Лезвие ножа точно вошло в кольцо, но издали казалось, что торчит рядом.

– Ты это как сумел? – сказал Ляхов, подходя к двери.

– А я того… Не сильно, ваше высокбродь. На самый кончик решил насадить. Мне ж потом самому носить, – подмигнул Плетнев.

– Ну, сукин сын, забирай! Адъютант! Погоны подъесаула сюда. Живо.

…Штаб-ротмистра Вихляева привлек разговор пластунов, отдыхавших у поставленной на ребро телеги. Он бесшумно приблизился.

– Моя Евсеюшка ох как любит, шоб я ей крыльца на спине ласкал да целовал. Вот как-то я ее переворачиваю на живот, ласкаю крыльца, а сам на валики ее загляделся. Ух, и валики у ей! Белы, как сахар, бархатны, не натрогаишься. А меж ыми ущельина така темнеет, ажно дух перехватывает. Ну, глядел я так, да не вытерпел и как прям туды… Говорю ей, прости, Евсеюшка, дурака окаянного. Во баба как героическа. Так вот чего я добавлю сюды. Судьба показывает, чья баба крепче любит, тот живым и вертается.

– Отставить! – Штаб-ротмистр перегнулся через ребро телеги. – Фамилия? Звание?

– Хорунжий второго полка Федька Свистунов, ваше высокбродь.

– Хватит свистеть, Свистунов. Выходить строиться! Ваше превосходительство! – обратился к командующему Вихляев. – Сколько у нас времени на сборы?

– Два часа, штаб-ротмистр. К сожалению, больше дать не могу. Чем дальше уйдут отступающие турки, тем сложнее вам будет создавать убедительность легенды.

– Разрешите выполнять?

– Да. И вот что, Алеша. – Командующий подошел близко к Вихляеву и положил свою руку ему на плечо. – Если хотите написать письмо близким, то я возьму на свой личный контроль его доставку по адресату.

– Благодарю, ваше превосходительство!

Кубанские пластуны построились, держа в поводе своих боевых коней. Лохматые папахи, черные бурки. Из-за казачьих плеч умными глазами смотрели лошади, тоже готовые к перекличке.

– Лыткарин! – начал штаб-ротмистр.

– Я.

И конь за плечом вхрапнул, мотнув тяжелой головой.

– Свистунов!

– Я.

Ляхов отошел в сторону, чтобы не мешать новому командиру знакомиться с личным составом. На сердце генерала щемило, аж захотелось расстегнуть высокий ворот. Едва сдержался. Вихляев напомнил ему друга боевой молодости. О, как страшно было нести его матери весть о гибели сына! Куда страшнее, чем с шашкой идти в бой. Да нет, когда уже завертелась в пляске смерть, тогда уже боязни никакой. Поджилки погуливают накануне. Да еще и сна нет, как назло. Тут бы силы поднабрать, а он, леший задери, не идет, и все. Но это по молодости. В зрелости все наоборот: перед боем на сон расходуешь два-три часа. Остальное время – на проверку и доводку оружия. И выходишь слегка невыспавшийся и чуть даже вяловатый, но так лучше, поскольку меньше расходуются эмоции, которые нужны при рубке, а не на ночлеге.

Штаб-ротмистр шел вдоль строя. Рядом генерал-поручик Черкашин.

– Вооружение: маузер, оснащенный прикладом, шашка, кинжал, связка из пяти гранат, немецкая винтовка. Плюс у каждого есть что-то свое особое. Плетнев, к примеру, метальщик ножа. Свистунов кулаком домину каменную развалит. Лыткарин лошадей и прочий скот уводит из-под любого носа похлеще самого ловкого цыгана. Давеча целый табун спер у казаков Юденича, ну на спор, конечно. Еле потом уберегли, а то б на лоскуты пошел. Вот Зымаев, тот у нас по женской части. Красавец. Донжуан по необходимости. Невесту может со свадьбы уболтать. Все бабы восточные на него с вожделением глядят и становятся его информаторшами, даже жены вождей ихних. Это я лично в Азии наблюдал. Колесников – стрелок от Бога. Пулей с тысячи шагов карту игральную выбивает. Карманов – дозорный. Зрение, как у орла, нюх собачий, а слух волчий. Вибрации земли улавливает и безошибочно говорит, кто идет и сколько: пеших, конных и с каким оружием. Жигулин – умеет змеей ползать. И так маскироваться может, и сливаться с природными элементами, что будешь в упор смотреть, а не увидишь. Разведчик хитрее самого сатаны и осторожнее лисицы.

– Всего семь человек, – произнес штаб-ротмистр.

– Да. Но каждый стоит сотни.

– Хорошо, – кивнул Вихляев и скомандовал: – Группа! Равняйсь! Смирно! Слушай мою команду. Сейчас вам выдадут турецкую форму. В нее будет необходимо переодеться и принять облик вражеского солдата.

– Это что ж, ваше высокбродь, тело христианское поганить? Как я таким своей Евсейке скажусь потом?

– Свистунов, никто вам обрезание делать не собирается. Примет вас Евсинея Спиридоновна.

– Глянь, ужо знает, как и бабу мою зовут! – возгордился казак. – Ваше высокбродь, а как по-турецки будет «бабьи сиськи»?

– Memesi.

– Ишь ты, сколь ласково. А может, они и сучества неплохие, эти турки, – подхватил Плетнев.

– А вы ему сделайте обрезание. Не то у него никак псинки не завянуть! – засмеялся Зымаев.

– Псинки? – спросил штаб-ротмистр.

Помог генерал-лейтенант Черкашин:

– Появилась такая новая ягода, господин штаб-ротмистр, томат называется, или еще помидор. Так в простом народе эту ягоду псинками называют.

– А почему они должны завянуть?

– Да этт… ну их… выражение такое придумали, одним словом. А чего, к чему? Бес их ведает. Простой народ, сами знаете, без толмача иной раз и не поймешь.

– Подождите. Так это они мужские тестикулы помидорами называют! Ха-ха-х! – Вихляев от души расхохотался.

– Ваше высокбродь, ты ему обрезание сделай! – Свистунов ткнул пальцем на Зымаева. – Для маскировки пригодится. Он ведь у нас шибко любит по ихним хамам хожить. Да и бабы ихние не дураки – первым делом куды смотрят!

– Сколь ни смотрели, да не высмотрели покуда! – весело ответил Зымаев. – А ты вот по одной сопли пускаешь! Не завидуй ужо!

– Прекратить базар! – по-доброму скомадовал штаб-ротмистр. – Свистунов, у вас, говорят, кулак железный?

– Хотите спробовать? Я еще с детства, как из дому выйду, так давай то по деревцу, по стеночке кулаком стукать. Отец мой еще давно пленного привез с Японского фронту откеда-то издалека. И ни татарин, ни турок. Глазенки узкие, на башке косичка. Сам весь маленький. Но как дело до драки доходило противу мужиков местных, так дед его завсегда звал. Ух и люто тот тумаками угощал. Все его Соловьем-разбойником звали. Потом меня кое-чему подучил.

– Ну покажите! – Вихляев заинтересованно посмотрел на кулак казака. – Я занимался английским боксом. Поэтому любопытствую.

– А чего ж не показать! – Свистунов подошел к запрокинутой телеге. Чуть присел. Сделал глубокий вдох. И-я-ях! Толстая тележная доска, на которой перевозят самый тяжелый груз, брызнула щепой и лопнула в месте удара.

– Браво! – зааплодировал Вихляев. – Итак, господа казаки, у нас два часа на сборы. Ровно в двенадцать встречаемся здесь. А, да, еще: кто знает турецкий?

– Так мы ж с ымя воюем! – отозвался Плетнев.

– Я не имею в виду несколько фраз. Кто может говорить?

– Я стараюсь, ваше высокбродь, говорить на языках. Мне ж, как-никак, баб ихних охмурять! – сделал шаг вперед Зымаев.

– И без акцента желательно. – Штаб-ротмистр внимательно посмотрел.

– Командир, так ежели с акцентом – то какая замануха! – подал голос Свистунов.

– Акцент маскируется легким заиканием, которое придает трогательную пикантность всему процессу. – Зымаев вдруг заговорил как интеллигент.

– Неожиданно, – удивился Вихляев. – Ну все. Группа, разойтись!

Когда казаки отправились выполнять приказ, к Вихляеву подошел командующий.

– Неплохо, Алексей Константинович. Вы им понравились. Обычно казаки неохотно общаются с дворянами. Но я вот еще что должен вам сказать. Помимо доставки оружия, постарайтесь ликвидировать главных офицеров, действующих сейчас в Амисе. Греки могут быть очень яростными партизанами, но они всего лишь земледельцы. А у турок есть профессиональное командование. И до тех пор, пока дела обстоят таким образом, грекам не победить. Ради нашей скорейшей победы постарайтесь.

– Очень странная просьба, ваше превосходительство. Конечно, если будет возможность, то я ее не упущу.

– Я не о возможности. А о цели мероприятия. Нужно, чтобы это стало боевой задачей, такой же, как и доставка оружия. Пока, по нашим данным, там есть некий подполковник Карадюмак Шахин. Внимательно запомните. Ему около пятидесяти, но он еще в подполковниках. По характеристике, человек трусливый и невероятно жестокий. Но с возникновением партизанских волнений в городе обязательно появятся иностранные специалисты.

– Немцы?

– Не только. Англичане, французы. Эта западная публика спит и видит уничтожение русского самодержавия. Но и царь для них не конечная цель. Империя слишком расширилась, чтобы не вызывать у них страха. Они будут делать все, чтобы мы не смогли аннексировать территории Анатолийского Причерноморья. Вы меня поняли?

– Да, ваше превосходительство.

– Курите?

– На войне, увы, без этого нельзя! Хотя намереваюсь бросить.

– Ну тогда держите. Подарок! – Ляхов протянул свою трубку. – Это с Дона. Ну, с Богом, Алексей Константинович! – Командующий быстрым шагом направился к дубовым дверям особняка.

– С Богом, Алеша! – Генерал-поручик Черкашин протянул руку Вихляеву.

– И вас храни Господь, Савва Ильич.

Черкашин, ссутулясь, побрел вслед за командующим. Но вдруг резко обернулся:

– Смотрите, наверняка этот Шахин на чем-то попался. Найдите его слабое место. Задайте им там хо-о-рошего перцу!

Вихляев проводил взглядом генералов, длинно выдохнул и пошел примерять форму немецкого майора. Он больше не штаб-ротмистр Алексей Вихляев, а барон Карл Юрген Бекманн.

Через два часа, ровно в двенадцать пополудни, обоз из трех воловьих телег тронулся в путь. Четыреста винтовок системы «Маузер», два пулемета, пять ящиков с гранатами и большое количество патронов – все это должно в скором времени оказаться в Амисе. Оружие – исключительно германского производства, чтобы не вызывать подозрений. Потрепанная в недавних сражениях за Эрзерум турецкая форма. Даже курительные трубки – турецкие. А смуглые лица кубанцев ничем не отличались от азиатских. Впереди, на гнедом иноходце – стройный немецкий майор с отменной кавалерийской выправкой. Волы ходко тянули свою нелегкую ношу. И прав был Савва Ильич, что настоял запрягать именно этих животных, а не лошадок. Для каменистой местности черноморского берега волы лучше подходят – более сильные и выносливые, менее прихотливые, а главное, молчуны и при шуме меньше поддаются панике. Недостаток – медлительность и требуют больше времени на сон. Вообще сонливость – одно из главных свойств этих животных. Иногда может показаться, что вол спит даже тогда, когда ноги его шагают.

…А пчелочка златая, а что же ты жужишь.

А пчелочка златая, а что же ты жужжишь, жужжишь.

Жаль, жаль, жалко мне, а что же ты жужжишь.

А у моей у Любы а русая коса.

А у моей у Любы русая коса, коса.

Жаль, жаль, жалко мне, русая коса.

Тянул не бойко, а скорее прощально замыкающий обоза Федька Свистунов. Вихляев грустно обернулся: сколько их вернется? Одному Богу известно. Поймал себя на мысли, что про себя произнес «их», а не «нас». Словно отделял себя. Но нет, штаб-ротмистр на тот момент вообще о себе забыл. Словно заранее уже записал свое имя в число пропавших без вести. Словно не он сейчас ехал верхом, а кто-то другой, все знающий учетчик небесной канцелярии.

…А мягкие пуховые сисочки у ей.

Мягкие пуховые сисочки у ей, у ей.

Жаль, жалко мне, сисочки у ей.

Лю́бить ея можно, а целовать нельзя.

Лю́бить ея можно, а целовать нельзя, нельзя.

– Свистунов, отставить песню! – привстал в седле Вихляев.

– Да пущай поет, ваше высокбродь. Так и нам зазнобистее становится. Авось каких девок повстречаем? – усмехнулся ехавший следом Плетнев.

– Скоро последний пост. Дальше – нейтральная полоса километров десять, думаю, или около того. А потом турецкие посты. Но их разъезды могут появиться и раньше. Поэтому пора забывать, что мы русские. Свистунов, отставить песню! – тихо повторил штаб-ротмистр. Но песни уже не было…Ишь псинки у яго! Тьфу ты, сам заговорил по-казацки. Что же за сила в них! Перековывают на раз, и дня не прошло!..

Мимо своего поста прошли без единого слова. На нем уже обо всем знали. Далее открывалась чужая земля, от которой сразу потянуло холодком опасности и чем-то другим, щемящим и страшно тоскливым. Колючим до боли в сердце и едковатым до рези в глазах.

Вихляев обернулся к Плетневу и несколько фраз произнес на немецком, проверяя готовность и бдительность группы. Затем на турецком. От второй телеги ответил Зымаев.

Очень скоро набежали вороватые сумерки, и все вокруг стало понемногу пропадать. Сначала с правой стороны исчезла гряда камней и остатки древних эллинских фортификаций, потом море – вместо него тьма, издающая шум… Наша седая, ворчливая мать!.. Всплыли в голове Вихляева строки. Греки когда-то так называли соленую раскинувшуюся гладь. Потом пропала из-под ног сама земля, по которой они двигались. Просто взяла и превратилась в черную неизвестность. Даже копыта лошадей и волов стали невидимыми. Вскоре наступил полный мрак.

– Не могу привыкнуть к черноте южных ночей! – сказал по-немецки Вихляев.

– Йа, йа, – косозубо ответил Плетнев.

– Лучше не отвечайте. – Вихляев потянул повод, уступая место впереди казаку. – Капитан, езжайте первым и светите факелом.

Но Плетнев ничего не понял… Уф-ф. Ребята!.. Штаб-ротмистр показал жестами.

Вспыхнул огонь, озарил на несколько шагов в диаметре. По крайней мере, стало чуть веселее. Двигались наугад еще часа три. Молчали.

Наконец вдали показался подрагивающий мутно-желтый свет, похожий на развесистую, усатую пальму. Послышались отрывистые турецкие команды. Кони под казаками напряженно вскинули головы.

– Кто идет?!

Человека не было видно, но по хрипловатому, чуть с надрывом оттенку Вихляев понял, что голос принадлежит мужчине молодых лет.

– Майор Карл Бекманн! Артиллерийский инструктор 3-й армии. Со мной еще семь человек.

– Сейчас к вам выйдет пехотинец. Поднимите руки и оставайтесь в седлах!

Из темноты вынырнула рука и взяла под узду коня Вихляева.

Группа сделала еще несколько шагов вперед.

– Мелазим-ай-сани Арелан. – Молодой офицер пружинисто приблизился.

– Вы говорите по-немецки? – спросил Вихляев.

– В академии изучал, но вот так еще никогда! – ответил младший лейтенант.

– Есть возможность попрактиковаться. Лучше, если нас не многие будут понимать.

– О, господин майор, здесь нас вообще никто не поймет.

– Ну тем лучше. Можно спешиться? – Вихляев бросил быстрый взгляд на пластунов.

– Да, безусловно. Я считал, что все отступающие части уже прошли. За вами больше нет никого?

– Мы последние!

– У вас достаточно свежие лошади.

– Мы прятались в одном из гротов. Дело в том, что я руководил фортификационными работами и знаю каждый метр в Эрзеруме и окрестностях. Нам удалось укрыться. Сохранили несколько сотен винтовок. Думаю, все это будет нелишним для дальнейшей войны.

– Еще бы, господин майор. Вы знаете, у меня на посту вместе со мной семнадцать человек. У половины клинят ружья. Я вообще не понимаю, зачем мы здесь. Даже получаса не продержимся против русских. Давайте пройдем в мою палатку.

– Вы здесь для того, чтобы отправить вестового в случае приближения неприятеля. – Вихляеву пришлось согнуться в три погибели, чтобы оказаться в гостях у младшего лейтенанта.

– Ваши люди тоже ведь нуждаются в отдыхе. Я распоряжусь.

– Спасибо. – От напряжения у штаб-ротмистра вздулись желваки на скулах… Зымаев. Он поймет по-турецки. В любом случае без его команды никто от обоза не отойдет. Об этом проинструктированы не один раз.

– Кофе?

– Пожалуй. Кавус Озтюрк! – бросил Вихляев Плетневу.

Тот мигом вырос у входа в палатку, поправляя непривычную для него феску и еле заметно морщась на импортные кавалерийские галифе.

– Это чудо, что вам удалось спастись. Да не просто – целый оружейный склад везете.

– Чудес не бывает. Везет только тому, кто сам везет. – Вихляев сделал глоток кофе.

– Господин майор, а вы не могли бы мне оставить хотя бы десяток винтовок?

– Договорились.

– О, спасибо, Карл-ага! Русские наверняка нанесут артиллерийские удары с моря. И разметут наши посты, как щепки. Что делать! Что делать!

– Я думаю, турецкое командование перебросит дополнительные войска из Сирии. Они сейчас там не нужны. У русских тоже силы не безграничны. Они страдают из-за плохого снабжения. Вряд ли пойдут в наступление большими силами.

– А здесь больших и не надо.

– Ну-ну, мелази-ай-сани, слишком рано вешать нос. Пойду, дам команду своим, чтобы отдыхали. Вы своих уже уложили спать?

– Да. Остался часовой на вышке и моя личная охрана в лице того пехотинца.

– Ну и прекрасно. Кстати, не обессудьте, но мне будет спокойнее, если мой человек встанет на вышку! – Вихляев сказал настолько твердо и тоном, не терпящим возражений, что турецкому лейтенанту оставалось только кивнуть.

– Вы можете на ночь расположиться в моей палатке. Я могу поспать у костра, – сказал лейтенант и высунулся отдать приказ часовому на вышке.

Тяжело проскрипели лестницы, когда Колесников поднимался вверх.

– Спасибо, лейтенант. Я лучше у своего обоза. А вы не хотите сами взглянуть на оружие? Есть еще револьверы. – Вихляев дал знак Плетневу.

– О, с большим удовольствием, бинбаши Карл Бекманн-эфенди.

– Да, только покончим с кофе. – Вихляев резко отклонился в бок, и тут же нож Плетнева впился в горло турецкого офицера.

Выпучив удивленные глаза, турок попытался крикнуть, но, лишь тихо захрипев, стал заваливаться под стол.

Пехотинец, стоявший у палатки, получил сокрушительный удар в голову от Свистунова. Еле слышно лопнула затылочная кость. Турок беззвучно рухнул на гальку. Плетнев тем временем вторым ударом в сердце добил лейтенанта.

– Готово! – выдохнул он штаб-ротмистру.

– Спокойно выходи и шепотом скажи Зымаеву, чтобы распрягал волов.

Распрячь волов – скрытая команда. Услышав ее, каждый казак брался за рукоять кинжала для атаки на спящих.

Несколько теней бесшумно приблизились к костру. Сверкнули клинки. Хрипы. Судороги. Движение камней и гальки. Никто не успел проснуться. Никто никуда не вырвался и не побежал с безумным криком.

Все произошло настолько быстро, что даже одно маленькое облачко не успело пройти луну.

Тяжело упало с наблюдательного поста в январскую кашу тело часового. Колесников перегнулся через борт вышки и тихонько свистнул. Карманов ответил.

– Чё дальше, ваше высбродь? – Свистунов вновь оказался рядом со штаб-ротмистром.

– Тела отнесите под телеги. Спрячьте хорошенько. Мне нужно посмотреть бумаги лейтенанта. Вдруг что-то важное найду. И да, он сказал, что есть порядка семи винтовок – заберем.

– Слушаюсь! Колька, подь сюды! – Свистунов позвал Жигулина и быстрым шепотом передал приказ командира.

– Хотите кофе, Федор? – Вихляев кивнул на недопитую чашку турецкого лейтенанта.

– А чаго ж! Мы усе трофейное одобряем. Трофейное-то особливо бодрит! – Свистунов ногой небрежно подвинул мертвого лейтенанта и присел за столик. – Неудобно по-ихнему раскорячиваться. Я, конечно, могу ноги в калач загибать, но дюже не любо.

– Придется привыкать.

– Да мы ко всему привычные. Эт я так, с тоски по своей Евсеюшке. А мягкие пуховыя сисочки у ей…

Вихляев покачал головой и углубился в бумаги. Он не заметил даже, как Жигулин за ноги выволок труп из палатки. Изучал более часа. Под немецким кабалаком остро зудела кожа и горел череп. Но зуд и жжение возникали не столько от головного убора, сколько от прочитанного в бумагах, в которых говорилось о необходимости возбуждения этнической ненависти среди низового турецкого населения к понтийским грекам. Прилагались подробные инструкции по истреблению: от массовых убийств посредством сожжения в церквях до детальных пыток в целях устрашения и подавления всякого духа. Штаб-ротмистр отбросил в сторону инструкции и стал изучать карты.

– Вот, – наконец ткнул пальцем в кружок. – Это пост. А к нему есть другая дорога в обход больших фортификаций.

– А пройдем ли с волами-то? – Хорунжий посмотрел в карту.

– Если пойдем дальше вдоль берега, то упремся в сложную систему защитных построений, где огромное количество живой силы. Нас будут допрашивать каждые сто – двести метров, и таким образом мы окажемся в Амисе не раньше второго пришествия. Да и не факт. Мало того что будут вымогать оружие, так еще и самих заставят остаться. Чем мы объясним, что везем целый склад в Амис, если боевые действия вот-вот начнутся на этом направлении? Ну, вывезли, ну сохранили для Третьей турецкой армии, так и верните ей. Да и сами в строй! Русские близко. Огромное спасибо и слава майору Карлу Бекманну. Аллах акбар! Сколько здесь лошадей?

– Четыре. Да и те хиловаты будут. Опять же скотину ведь кормить надо.

– Какие-то запасы овса у них есть, значит. Заберем все.

– Эх, ваше высбродь. Куда мы с этакой поклажей?

– На кудыкину гору, Свистунов! Ладно, не обижайтесь. Я вот о чем подумал. Вдруг волы по той дороге не пройдут, тогда придется вьючить лошадей, то турецкие лишними не будут. Вот смотрите, есть горная тропа в обход Трапезунда. Она смыкается вот здесь, – Вихляев провел указательным пальцем по карте, – с единственной дорогой, идущей от Амиса в Каппадокию. То есть доходим досюда и прячем обоз, дальше уже ищем партизанские отряды. Посты на этом пути есть, но не очень укрепленные и, по всей видимости, малочисленные. Мы их проходим легко. Сдаем оружие и возвращаемся. – Он промолчал о другом задании командующего.

– Да мне-то что, вашевысь?.. Как начальство скажет, так и выполню. Пластуны и без лошадей по трое суток идти могут, коли надо, безостановочно. И в снегу по суткам лежать с кинжалом в зубах. Нам-то что, вашевысь… Когда пластун стреляет, то это плохой пластун. Хороший, он, батюшка, норовить ножиком достать, чтобы по-тихому.

– Давайте собираться! – Штаб-ротмистр отложил бумаги. – Вы кофе допили?

– Вот не пойму я в ентом кофе ни бельмеса. Пьешь, тьфу, деготь, да и только. Кваску бы. Иль чая со смороды.

– С собой надо было брать! А дареному коню в зубы не смотрят!

– Шутник вы, вашевысбродь, «дареному»! Да как с собой возьмешь? А маскировка? Вдруг турок учует чужое потчево?

– Не расходитесь, Федор! Пора ехать.

– Думаешь, вашвсь, ночью пойти?

– Лучше по быстрее отсюда убраться. Мы же не знаем, через какие интервалы у них происходит сообщение. А если сейчас нагрянут?

– Так под телегами и положим!

– Под телегами-то положим, а турки тревогу поднимут. Начнется охота уже на нас. А так прошли и прошли по другому пути. Гарнизон ведь могли и после нас вырезать. Насколько я знаю, этим пластуны в основном и занимаются.

– Не обижай, Ляксей Костиныч, пластуны еще деткам книжки на ночь читають да песенки спивають. Ну, любо, командир. Поднимаю казаков!

Отряд штаб-ротмистра Вихляева двинулся дальше – вглубь неприятельских территорий. Несколько часов шли вдоль побережья. Казаки, кроме Свистунова и командира, спали в седлах, распластавшись спинами на крупах лошадей… Наша седая ворчливая мать… Море было спокойным. Настолько тихим, как бывает тихой тьма перед рассветом. Что-то тяжелое и давящее было в этом спокойствии.

– А пчелочка златая… – вдруг шепотом запел Свистунов, не выдержав дъявольской тишины.

– Отставить! – Штаб-ротмистр укоризненно покачал головой.

– Э-эх, – прикусил губу хорунжий.

Серой полосой от моря побежал рассвет, пятнами обнажая изгибы кое-где приснеженной земли. У волов заплетались от усталости ноги, они длинно выдували из легких воздух, желая привлечь к себе внимание. Лошади слабо вторили волам скорее из чувства солидарности, чем от собственного измождения. Вихляев внимательно всматривался в ландшафт, сверяя его с картой, которую держал перед собой.

– Семижильный вы, вашевысьбродь! – Свистунов легко пришпорил коня и встал рядом с командиром.

– Под березами отдохнем, Федор! Это мне так моя псковская нянька любила говорить, когда я ее жалел.

– Так и моя мати то ж говаривала.

– Кажется, здесь. – Вихляев указал рукой на узкую, измочаленную до каши дорогу, где еле просматривалась колея.

– Эк, дороженька! – Свистунов качнулся в седле. – Волам и впрямь тут делать нечего.

– Ну сколько пройдем, а там уже перевьючим на лошадей. По сорок винтовок возьмет каждая. Сами пойдем пешими.

– И то дело. Уж лучше так, чем воевать.

Волы, до скрипа в костях напрягая остатки сил, прошли около часа и встали.

Густо повалил снег. Животные утопали чуть ли не по колено. Один из волов начал заваливаться на бок. Протяжно в этой связке замычал другой, стараясь удержаться на ногах, влекомый выбившимся из сил товарищем. Нервозность кинулась на лошадей – затрясли, закачали тяжелыми от воды головами. Коротко взржал конь Лыткарина, вспугнув ворон на ели. С развесистых лап с шипением скользнули пласты мокрого снега. Снег на земле тут же фонтанами в разных местах стрельнул вверх – это кинулись прочь куропатки.

Вихляев достал револьвер и выпрыгнул из седла. Направился к павшему волу.

– Погоди, ваше высьблагородь.

– Свистунов, запомните сами и передайте другим: я не ваше высь… А просто ваше благородие. Вот когда получу генеральские погоны, тогда сколь угодно: выше высь… – Штаб-ротмистр взвел курок.

– Слухаюсь, вашбродь.

– Ну вот так-то.

– Но ты все одно погодь. Дай Гришке Лыткарину сделать. Он у нас по скотине главный. Не токмо своровать могет, но и другое чего. Да и лишнего шуму в горах тож ни к чему.

За плечом штаб-ротмистра неслышно вырос казак Лыткарин. Потянул из ножен кинжал.

– Отойди, вашбродь, – сказал казак. – Я тут сам управлюсь. А шуму лишнего и впрямь ни к чему. – Оттянул за нижнюю челюсть воловью голову и резким движением провел лезвием по горлу. Вол всхрапнул, брызнула в стороны кровь. Сильно округлились глаза, а затем, словно понимающе, посмотрели в последний раз, перед тем, как опустить веки.

– Штанцы турецкие подуделал! – Лыткарин вытер кинжал о шкуру животного.

– Може, покуда еще парное, привалимся, командир? – Плетнев сбил с фески снег.

– Хорошо. Всем привал. Жигулин, в караул! Через два часа сменяет Карманов. Отдых – четыре часа.

Казаки соскочили с коней. Лыткарин стал легко и сноровисто разделывать тушу вола.

Жигулин, отойдя на двадцать шагов, залег под елью и так схоронился, что буквально превратился сам в ель и в мокрый снег. Остальные устало спешились.

Турецкий конный разъезд, патрулировавший между постами, заметил следы воловьего обоза. Следы уходили в сторону, на горную дорогу. По взрыхленному снегу турки определили величину обоза и не решились преследовать, а доложили начальнику следующей заставы эр-онбаши Караче. Тот сам решил узнать, кого там шайтан носит, и выехал к месту в составе кавалерийского взвода.

Дойдя до развилки, турки устремились по пробитой в снегу дороге. Им было намного легче, чем обозу Вихляева, – лошади не утопали, а ходко шли по проторенному пути. Преследователю всегда легче – он сильнее психологически и почти всегда имеет численное превосходство. Эр-онбаши выдернул из кобуры револьвер и приказал пяти кавалеристам следовать впереди себя.

Чуткий Жигулин уловил приближение большого конного отряда задолго до его появления. Коротко свистнул. Казаки встали к лошадям, ожидая команды штаб-ротмистра. Лошади уже были перевьючены. И все было готово к тому, чтобы двигаться дальше.

– Вашбродь, – тихо сказал Свистунов на ухо Вихляеву. – Он говорит, шоб мы уходили, а он прикроет. Решай.

Несколько секунд Вихляев колебался. Потом жестом дал команду выдвигаться. Обоз тронулся. Впереди – Зымаев, замыкающий – Колесников, при отступлении последний всегда тот, кто лучше стреляет.

Через двадцать минут на месте стоянки казаков появились турецкие кавалеристы. Перед ними открылось зрелище, не уступающее своим видом хорошей скотобойне.

Посредине небольшой поляны валялась туша выпотрошенного вола, возле которой была разбросана требуха. Кругом большими алыми пятнами окровавленный снег. Еще пять волов грозно поблескивали глазами из-за стволов елей. Карача велел взводу остановиться. Дорога уходила дальше в горы, но уже заметно сузилась, превратившись в тропу. Опытный эр-онбаши понял, что груз с телег некто, шедший здесь, переложил на лошадей. Ему нужно понять: сколько их? Проехал чуть вперед, до того места, откуда начинались другие следы. Внимательно всмотрелся. Лошадей около десятка. Примерно столько же или чуть меньше человеческих ног. Можно продолжать преследование. Он было открыл рот, чтобы отдать приказ, как…

Грянул один выстрел, тут же второй, третий! Двое кавалеристов вылетели из седел, третий зажал простреленное плечо. Стреляли из воловьей шкуры. Несколько мгновений, и из полой туши выкатился красный от крови и кишок казак Жигулин и начал бить из маузера направо и налево. Шарахнулись кони, опрокидывая всадников. Ошеломленные турки даже забыли про свои винтовки. Потерь было бы еще больше и неизвестно вообще, чем бы закончилось это столкновение, если бы не реакция турецкого офицера. Он несколько раз выстрелил по шайтану из туши. Пули пробили колени, плечо Жигулину, еще одна угодила в живот. Он повалился наземь, выронив маузер. Начали палить остальные, превращая тело буквально в решето.

– Прекратить! – вскинул руку Карача, останавливая не приходящих в себя кавалеристов.

Наступила звенящая тишина. Несколько турок спешились. Подошли. На окровавленном лице шевельнулись губы, приоткрывая такой же красный ряд молодых зубов.

…Шайтан-собака… На груди Жигулина рванула связка из пяти гранат. Людей отбросило на несколько метров, четыре лошади, высоко заржав, повалились в снег. Осколок впился в икроножную мышцу эр-онбаши.

Тяжело забухали, длинно каркая, вороны. Когда снег, гарь и все, включая фрагменты человеческих тел, осели, упали, повисли на ветвях деревьев, перед глазами живых открылась картина, выворачивающая плоть наизнанку.

Перетянув рану платком, турецкий офицер сосчитал свои потери. От тридцати кавалеристов осталось меньше половины. Но и те уже, от пережитого, не полноценные бойцы. «Кто это? Неужели переодетые русские? – мелькнула мысль в голове офицера… – Так это или нет, но они с нами воюют. Значит, точно не свои…»

Эр-онбаши развернул остатки своего взвода и отправился на заставу. Но не для того, чтобы благополучно забыть о поражении. Нет. Ему стало интересно и азартно. Он давно искал достойного соперника. И вот Аллах услышал его молитвы. Он вернется и возьмет сотню конных и взвод пеших. Если один шайтан отправил на тот свет половину взвода, то какие же потери могут нанести остальные… Аллах акбар!..

Глава 7

Шахин дышал мелко и судорожно. Все попытки сделать глубокий вдох оканчивались резкой болью в левом подреберье. Остекленевшим взглядом он смотрел на дорогу, усеянную трупами башибузуков и партизан Василеоса Анфопулоса. В дрожащей руке дымился револьвер, дуло которого едва не превратилось в раковину от перегрева.

Вдруг из-за камня, шатаясь, вышел Гюрхан Далма.

– Карадюмак! Ты порождение шакала. Будь ты сам проклят! И все, что касалось твоей руки и твоего взгляда! Будь проклят навеки весь твой псиный помет! И помет твоих детей!

– Гюрхан! – прервал брань командира наемников подполковник. – Я могу пристрелить тебя, как бешеную гиену. Но я не хочу этого. Войди в лагерь, и я объясню тебе все.

– В твоем лагере еще много моих людей. Пусть они выйдут ко мне. Пусть, кто пожелает, останется с тобой. А я заберу остальных и уйду.

– Хорошо. Да будет так. – Шахин качнул головой, посмотрев на сбившихся в кучу башибузуков. – Можете убираться.

Все наемники покинули лагерь в течение минуты – оставаться никто не пожелал.

Шахин отбросил в сторону револьвер и пошел в палатку, не желая видеть уход одного из лучших боевых подразделений. Осушив залпом кувшин холодной воды, повалился на подушки. Из распахнутой шинели выкатилась сигара. Взял по-собачьи, без помощи рук… «И впрямь, есть что-то во мне от четвероногих…» Сделал усилие над собой, чтобы достать спички и попытаться зажечь о портупею. Сломав с десяток, все же сумел высечь огонь… Что это было? Как такое могло случиться?.. Грязно-сизоватый дым собрался в облако под самым потолком… «Все есть дым. Все есть дым, кроме Аеллы! А где Челик, шайтан побери! Позвать ко мне Челика!..»

Капитан, согнувшись, появился в проеме.

– Да, господин подполковник!

– Мы потерпели поражение, Ахмет!

– Проигрыш одного сражения – еще не конец. Пока численный и военный перевес на нашей стороне. – Лицо Челика тускло светилось в полумраке палатки.

– Как такое могло произойти?

– Мы недооценили сил противника, – бесстрастно ответил капитан.

– Теперь? Что теперь?

– Нужно закрепиться в лагере. Создать хорошую оборонительную линию и планировать дальнейшие действия.

– И планировать дальнейшие действия, – нараспев повторил Шахин. – А вам еще непонятно, капитан, что я пережил сегодня такой стресс, от которого теперь не скоро оправлюсь.

– Господин подполковник! – Челик удивленно вскинул брови. – Но ведь мы же на войне.

– О да, о да. Мы на войне. А о моих нервах кто подумает?! Я не подписывался на такую войну. И не собираюсь продолжать в том же духе.

– Но вы прекрасно сегодня стреляли, уважаемый Карадюмак-ага!

– Я и сам не очень понимаю, как это произошло. Кажется, я кого-то убил!

– И даже, смею заверить, нескольких! – поддержал подполковника Челик.

Вдруг слабость в голосе и паника в глазах сменились у подполковника нервным ожесточением. Скулы заострились, кадык заходил ходуном, глаза подернулись ледяной поволокой.

– Вот что, капитан! – В голосе послышался звук сухого железа. – Поднимайтесь и атакуйте!

– Кого, благочестивый кюмакам? Партизаны отступили. Скорее всего, ушли в горы, забрав с собой всех жителей села. Бросать гранаты на пустые дома?

– Идиот! Простите, Ахмет! Вырвалось. Простите! Кстати, вы знаете, кого у древних греков называли идиотами?

– Да. Людей, не интересующихся политикой!

– Вот именно. Спустя много веков социальный термин перекочевал в медицину. Так что я имел в виду древнее значение этого слова. Но все равно, прошу прощения!

– Я ничего не заметил, уважаемый эфенди!

– Вы не поняли, кого нужно атаковать. Вот ведь незадача! Вы допускаете мысль, что наемники могут переметнуться к партизанам?

– Это исключено, Шахин-эфенди! После того что они сделали!..

– Хорошо. А допускаете, что они могут действовать самостоятельно против правительственных сил?

– Башибузуки любят заниматься грабежом, а не воевать! – У Челика с надеждой забилось сердце. Он сдерживал себя, чтобы не выдать перед подполковником свою ненависть к наемникам.

– Смотрите. Они идут через долину, а там нет никаких укрытий. Ударьте по ним. Я понимаю, что нелегко воевать со своими. Но какие они свои! Они дезертиры! А что делают с дезертирами?

– Казнят!

– Да! Казнят!

Через несколько минут аэроплан Челика нетерпеливо взмыл в небо. Капитан посмотрел на брошенное село. Бросил длинный взгляд туда, где поднимался слабый дымок над ветхой хижиной… Она не ушла… Мария здесь!.. Аллах акбар! Да простит меня Всевышний, если действия мои управляются не его рукой!

«Фоккер Таубе» сделал большой разворот над селом и понесся в сторону бредущих башибузуков. Вот они – лохматая, разноплеменная толпа изуверов и грабителей. Людей, у которых вместо сердец – черные, свистящие дыры, вместо душ – гниющее мясо звериных пиров, вместо ума – раздувшееся от алчности волосатое брюхо шайтана. Они повернули головы в сторону приближающегося самолета. Челик рывком достал из ящика связку гранат и рванул чеку. Прицелился прямо по центру группы. Ловите! Глистовый собачий кал! Связка попала в самое яблочко. Рвануло. Во все стороны полетели куски человеческой плоти вместе с черным, перемешанным с грязью снегом. Левое крыло пошло вниз, правое – вверх. Ветер срезался и на секунду, став сжатым и яростным, ударил капитана в правое ухо. Голова резко дернулась в левый бок. А теперь снова вниз. Еще одна связка гранат разорвалась, тряхнув землю так, что закачались деревья. Третья связка – взрывная волна ударила по хвосту, судно покачалось пару секунд в воздухе, но справилось, выровнялось и вновь стало набирать высоту. Челик достал револьвер и стал всматриваться – поднимется кто-то или нет. Поднялись двое. Третий встал, покачался и рухнул. Пятьсот метров, двести, сто. Снижение на сто. Это опасно, капитан. Очень опасно. Плевать. Зато наверняка. Два точных выстрела. Куда попали, пули не видно, но этого им вполне хватит. Челик сделал еще разворот. Поднялся повыше. Посмотрел на свою работу и удовлетворенно качнул головой.

Справа – лагерь Шахина, слева – село, а за ним, прямо над глинистым обрывом, – хижина с едва заметным дымком над крышей. Это для тебя, Мария. Для тебя!

Дверь хижины тяжело отворилась, заваливаясь свободным углом вниз. Вышла стройная рыжеволосая женщина. Она долго смотрела на кружащийся в небе самолет. А потом… а потом подошла к уличному очагу и подняла с земли зеленый камешек.

* * *

Жители села, похоронив убитых родных и соседей, собрались на площади, возле церкви Святой Троицы. Посредине на телеге высилась фигура Василеоса Анфопулоса. Он поднял руку, призывая к тишине:

– Все мы переживаем сейчас невосполнимые утраты! Но потерь будет еще больше, если останемся. Я зову вас с собой. В горы. – Василеос махнул рукой в сторону голубеющего хребта. – Там лагерь турок. В любой момент они придут и отомстят. Даже если мы одолеем этих, то в Амисе находятся еще несколько сотен солдат и жандармов. Нам не справиться со всеми. В горах мы будем лучше защищены и сможем дождаться прихода русской армии. По моим данным, к весне русские возьмут Трапезунд, а значит, к началу лета будут здесь. Нам нужно переждать всего несколько месяцев. Мы возьмем с собой запасы еды и все необходимое для постройки временного жилья. А теперь расходитесь и начинайте собирать вещи. У нас не так много времени.

Неожиданно скрипнула тяжелая церковная дверь. Словно солнечный ветер ударил по глазам Василеоса – это была Мария. Она застыла, скрестив руки перед собой. Ему показалось, что лицо ее излучает какой-то особенный свет, а на губах еле заметно играет улыбка. Он не узнавал ее. Словно стала раскрытым цветком, безмолвно просящим прощения, но при этом переживающим самые счастливые мгновения в своей жизни. Он остро и точно почувствовал, что этим невероятным светом, пробивающимся сквозь кожу, она отпускала его и вместе с тем просила разрешения уйти самой. Все. Теперь они не муж и жена, а просто очень близкие люди. У Василеоса заныло в груди. Он давно хотел этого, но не ожидал, что вместо легкости испытает боль. Впрочем, тяжесть тоже куда-то пропала. Мария сошла с крыльца и свернула за угол церкви. Василеос сделал глубокий вдох, наполняя воздухом грудную клетку. Минуту он смотрел на пустое крыльцо, пытаясь проглотить горьковатый комок, и слушал сердце, которое подсказывало, что он и она все делают правильно. А горечь быстро пройдет, уступая место легкости. Нужно только какое-то время потерпеть. Все рано или поздно проходит. У боли тоже своя отмеренная там, наверху, жизнь.

– Василеос! – вскинул вверх руку Папандреу. – Давай возвратим на место крест. На нем распнули не только Зенона. Нас всех казнили на нем. Пусть он служит нам немым укором за наши слабость и безволие. Пусть напоминает, как погиб Зенон.

– Да, – вдруг сказала жена Папандреу, молчавшая несколько дней.

Василеос посмотрел на лежащий в снежной каше крест, с которого совсем недавно сняли обгоревший труп отца.

– Да, – ответил он, пытаясь сбросить рукой незримые железные тиски на горле. – Только мы поставим его не здесь. А там. – Указательный палец взметнулся и показал на высокую скалу, изогнуто нависшую над долиной. – Пусть все греки издали видят его. Пусть смотрят и не забывают. Никогда не забывают!

Жители села длинной вереницей двинулись в горы по единственной дороге, соединяющей Амис и Каппадокию. Женщины и мужчины, дети и старики. Вместе с людьми двигался шумной рекой скот: козы, овцы, в клетях кудахтали куры, заливисто лаяли собаки. Никого, ни единой души не осталось в селе. Только одинокая хижина на обрывистом берегу Халиса провожала их слабым сизоватым дымком.

Дойдя до крутых ущелий и поросших лесами склонов, они разбили лагерь. Через несколько дней там возник целый город из землянок, лачуг, шалашей и навесов, окруженный невысоким каменным забралом, с наблюдательными вышками, зубцами и бойницами. Впервые в глазах греков отчаяние сменилось волей и упорством. Они приготовились если не отстоять право на жизнь, то хотя бы подороже отдать ее.

* * *

Шахин слышал, как взревел двигатель самолета Ахмета Челика, но не вышел из своей палатки. Он с дрожью в сердце представлял, как гранаты разрывают тела наемников, но оставался лежать на своем месте. И даже когда самолет вновь приземлился в лагере, он не шевельнул пальцем.

– Аелла, Аелла! – повторял он, словно заведенный.

Но девушка, удалившись за ширму, не реагировала на его вязкий, осипший от переживаний голос.

– Не покидай меня в самый суровый мой час. Аллах отвернулся от меня. Судьба посмеялась. Хотя бы ты не оставляй.

Подполковник перевернулся на живот и зарылся лицом в провонявшие сигарным дымом подушки. Потом резко сел. Нервно схватил револьвер и сунул холодное дуло себе в рот… но не выстрелил. А только представил, как умирает. Как тело дергается в конвульсиях, разбрызгивая вокруг сгустки черной крови. Поморщился. Такая смерть явно противоречила его эстетическому духу. Отбросил оружие и снова повалился на подушки. Может, стилетом? Найти ложбину между ребер и вогнать одним движением. Алая струйка потечет по красивому мундиру. И пусть она заплачет над его телом. Ах, пусть заплачет. И живет потом остаток жизни, вспоминая, как он умер. Но нет. Не заплачет, паскуда. Найдет другого. Тут же найдет. Прискачет этот безродный шакал Панделис. Окунет ее в счастливую жизнь. Ну уж нет. Кала вам ослиного на сковородку, а не кончина Шахин-эфенди…

Дернулся входной полог. В шатер, шатаясь, ввалился кавус Бурхан Кучук. Мокрые рыжие усы жалко свисали, в носогубных морщинах дрожала влага, глаза выкатились двумя ржавыми шариками.

– Они всех убили! – прохрипел сержант, и ноги его едва не подломились в коленях. – Всех до одного убили. Появились сзади, как рассвирепевшие шайтаны, и начали палить в наши спины. – Он не знал, куда деть огромные кисти рук. Но увидел, что Шахин смотрит на них. И сжал в кулаки, желая показать господину, что такого слугу надо держать поближе к себе.

– Но ведь вам удалось спастись! Значит, не всех, – слабо произнес подполковник.

– Я затаился в нескольких метрах. Револьвер, как назло, заклинило. Но Аллах уберег.

– Охотно верю. Особенно про револьвер. Возьмите мой. – Шахин повел взглядом в сторону отброшенного им секунду назад оружия.

– Да. Возьму. – Сержант потянулся, но ноги окончательно подвели его. Грузно шмякнулся брюхом на пол. – Когда я родился, то в небе появилась комета. И тогда один мудрец сказал, что я буду жить долго, на радость Аллаху и тем, кого он возвысил над прочими людьми.

– На радость! – протянул подполковник.

– Нам необходимо подкрепление, Карадюмак-ага! Их теперь очень много, и они вооружены. Нашим… нашим оружием.

– Подкрепление! – снова протянул подполковник. – Подкрепление! Ну конечно, нам необходимо подкрепление. Как я сразу этого не понял! – Шахин, мучительно искавший повод, чтобы покинуть лагерь, встрепенулся и вскочил на ноги. – Я приведу сюда два батальона пехоты и столько же жандармерии. Сколько в Амисе сил, сержант?

– Три батальона пехоты и два – жандармов!

– К дэвам два. Возьму все три. В городе пусть остаются жандармы – все одно от них проку мало. Мы выжжем все пригороды по эту сторону Амиса. Они узнают, как бросать мне вызов! Они хорошо заплатят. Выходим ночью. Да, ночью. – Шахин бросил взгляд на пудовые кулаки Кучука. – Вы идете со мной. Будете моим личным телохранителем. Сколько весит ваш кулак?

– Вола на спор валил с ног.

– Отлично. Пре-евосхо-одно! Берем с собой взвод охраны. Никаких телег, никаких тяжелых обозов. Вьючим на лошадей только самое главное – золото и ценные вещи, остальное пусть пока остается тут. Так-так.

– А кто здесь? – спросил Кучук.

– Здесь останется капрал Калыч. Пусть укрепляет лагерь и ждет нас. Несколько дней он в состоянии продержаться. Передайте мой приказ капралу сержант. Так-так. Что же еще? Вы еще здесь, сержант? – К Шахину возвращались ясность рассудка и желание действовать.

Кучук взял под козырек и на укрепившихся ногах выскочил из шатра. Шахин посмотрел в сторону ширмы. Ему показалось, что ткань слегка качнулась… «Ты еще пожалеешь, что так не любила меня, как бы мне хотелось. Ты еще увидишь мою сверкающую до небес славу…»

– Аелла! Мы собираемся!

– Да, мой господин!

Ночью отряд Шахина вышел из лагеря и направился в Амис. Он забрал с собой всех лошадей и самых лучших солдат, оставив Калычу всего два десятка пехотинцев, не рассказав Челику о своих планах. Он бросил их на произвол судьбы.

Еще увез все золото и все ценные вещи, включая серебряную посуду. Окружил себя плотным строем солдат так, что мышь бы не проскочила. А еще рядом с ним была Аелла – свет, горящий в запутанном лабиринте больного, эгоистичного воображения.

Ранним утром капитан Ахмет Челик поднимет в небо свой «Фоккер Таубе» и будет долго кружить над крутым обрывом Красной реки, наблюдая за вьющимся над ветхой крышей дымком. Ему будет плевать на сбежавшего Шахина. Плевать на оставшихся в лагере своих соплеменников. Плевать на все. Синие Понтийские горы станут впервые для него ничего не значащим фоном.

Ведь главное: поднимет или нет Мария зеленый камешек?!

Глава 8

Прошло уже больше недели с того дня, как доктор Панайотис, Панделис и Иван, сотрясая утренний воздух деревянными колесами, въехали в Амис. За это время они смогли хорошенько обосноваться. Сменили сельскую повозку на крытый лакированный экипаж. Постирали и тщательно подогнали турецкую военную униформу, потренировались в манерах и поупражнялись в стрельбе на заброшенном доке. Панайотис научил своих новых друзей понимать ключевые фразы на немецком. После того как отель покинул подполковник Шахин, они стали видеться намного чаще и уже не так остерегались взглядов администратора – ведь на Востоке любую проблему может решить кошелек. А какие стеснения могут быть в денежном вопросе, если Карл Бекманн приплыл на эту землю не самым бедным человеком? Поэтому Панделис и Иван переселились из подвала на второй, пусть не самый респектабельный этаж. Но все же это не матрас на полу и не еда из железной миски.

В восточной части города находился один из пяти банков Амиса «Тукиш тревел». Турки за бесценок скупали акции и закладные бумаги у греков, пользуясь тем, что правительство в Константинополе не просто одобряло такие действия, а, напротив, даже всячески поощряло. Участились случаи, когда отказавшихся продать документы просто находили мертвыми в самых разных местах города: от сточных канав до собственных спален. Похищения людей тоже были вполне обыденным делом. Нередко и сами дома становились собственностью новых хозяев. Но греки терпели – они ждали русскую армию. Когда русский корабль появлялся и вставал на рейде, давление на греков заметно снижалось, прекращались грабежи и насилие. Но и русские не могли использовать флотилию до тех пор, пока Амис находился в руках турок. Поэтому, стоило кораблю уйти в свои воды, турки тут же активизировались, вымещая на греках всю свою ненависть.

План доктора Панайотиса был очень простым: он решил атаковать банк в тот момент, когда до закрытия останется не более тридцати минут. Именно в это время посетители заходили меньше всего, а охрана уже нетерпеливо поглядывала на часы. Расстрелять трех охранников, ворваться внутрь, под дулом оружия потребовать открыть сейф, а дальше только бежать. А вот что потом, троица никак не могла придумать. Панделис предлагал перед ограблением надеть гражданскую одежду, закрыв лица платками, чтобы потом вернуться в прежнее немецкое состояние. Иван выдвигал мысль о том, что нужно вместе с деньгами убегать в горы. Но на вопрос Панайотиса: а что, собственно, делать в горах с деньгами? – тоже не мог ответить. Короче, и так и эдак выходил тупик. Они не знали, кому и сколько можно предложить денег, чтобы купить оружие. Попытки что-то выведать и завести знакомства тоже оказались безрезультатными. Выходило, что если они и завладеют деньгами, то как их потом потратить, не понимали.

Завтракая на балконе яичницой с беконом, Панайотис, в мундире Карла Бекманна, тщательно выбритый и ухоженный, наблюдал за восходом. Тягучее, тяжелое море медленно выдавливало из себя изогнутый солнечный диск, напоминавший клинок янычара. На душе скребли кошки. Целый мир, который был вокруг, перестал ощущаться домом. Тележный скрип, голоса торговцев, стальные январские волны и короткое холодное солнце – все это вдруг стало чужим, враждебным. Словно неведомый, огромный зверь напрягся, выдыхая изо рта зловоние, готовый беспощадно атаковать.

Жалобно и высоко прокричал мул, тянувший деревенскую телегу. На ней сидели, лежали, прижимаясь к друг другу, дети. С перебинтованными руками и ногами. Одни были в беспамятстве, другие отрешенно смотрели куда-то, мимо снующих людей и проплывающих зданий.

Панайотис привстал. Слухи об изуверствах турецкой армии уже дошли до города. Но никто из греков даже не попытался выступить в открытую. Страх сковал, парализовал сердца и души. Все знали, как турки разделались с армянами. И многие думали тогда, что лучше молчать, не высовываться, не вызывать гнев, а вдруг беда обойдет их стороной.

Телега медленно катилась вдоль гостиницы. Разносчик лаваша, молодой турок, с размаху налетел на мула. На землю полетели круги ароматного белого хлеба, запрыгал по камням железный кофейник, выплескивая горячий напиток. Разносчик с размаху ударил по лицу женщину, державшую за узду животное. Она качнулась назад, прикрывая глаза рукой.

– Грязные собаки! – проорал турок и стал собирать лаваш.

Женщина, извиняясь, кинулась помогать, но получила еще удар. Громко заплакал кто-то из детей. Курившая у отеля проститутка подошла и плюнула в плачущего ребенка. На шум стали собираться люди. В основном турки, греки боялись приближаться.

– Чего тебе здесь надо, греческая уродина? – выкрикнул из толпы мужской бас.

Женщина попыталась объяснить, что везет детей в больницу. В ответ – издевательский смех.

– Никто лечить не будет твоих ублюдков. Проваливайте.

Кто-то прутом ударил мула. Тот жалобно взвизгнул и рванул телегу, не понимая, куда ему идти.

– А не жирно ли им на муле будет? – раздался тот же бас. – А ну, слазьте с телеги.

Женщина упала на колени и, воздев руки, попыталась умилостивить мужчину. Голос ее был тих, и Панайотис не разобрал слов.

– Вон, я сказал. Прочь с телеги, вонючее отребье! – Он все больше распалялся, чувствуя безнаказанность.

Между тем толпа людей, притянувшихся шумом, все возрастала. Блеснул в волосатой руке кривой нож. Чьи-то корявые, скрюченные ненавистью пальцы потянулись в сторону детей. Еще минута и…

Грянул выстрел. Настолько резко и неожиданно, что толпа на мгновение окаменела.

– Разойтись! – громко и отчетливо произнес Панайотис.

Он боялся одного, что сейчас на выстрел выйдут Иван и Панделис. Панделис узнает жителей своего села, те узнают его, и тогда всех их планам придет конец. Но и уйти с балкона – было выше его сил. На балкон дома напротив с чашкой кофе вышел немецкий капитан. Выпрямил спину, завидев майора, и тоже выпалил в воздух. Панайотис уже бежал по лестнице вниз. Подбегая к толпе, вновь выпалил.

– Что здесь происходит? – спросил он, глядя в глаза женщине.

– Господин офицер, я была с этими несчастными детьми в госпитале. Но нас отказались принять.

– Почему? – изображая акцент, спросил Панайотис.

– У нас нет денег. Мы из того села. – Женщина опустила голову.

– Как есть мало денег?

– Их совсем нет.

– Мой денег есть! И пусть хоть один вошь посмеет отказать мне, боевому офицер. – Доктор почувствовал, как лоб заливает потом. На помощь пришел капитан с балкона напротив. Он уже стоял рядом:

– Господин майор, располагайте мной!

– Спасибо! – Панайотис кивнул, растерявшись, совершенно не зная, как нужно разговаривать с офицером, младшим по званию.

– Я знаю, где госпиталь. И смогу договориться, чтобы бедняг приняли.

– Возьмите мои деньги. – Доктор протянул капитану кошелек.

– О, этого слишком много.

– Прошу вас, капитан!

– Все будет сделано, господин майор.

– Благодарю, капитан.

– Мы с вами не знакомы, господин майор? – Капитан заинтересованно смотрел на Панайотиса.

– Давайте сначала отвезем детей в госпиталь. Вы будете с ними, а я здесь попытаюсь утихомирить толпу этих бездельников. А на обратном пути я вас жду.

– Да, господин майор.

Капитан взял за узду мула и тронул телегу.

В дверях гостиницы, белее мела, стоял Панделис. Ему стоило невероятных усилий, чтобы ничем не выдать себя. Из-за его плеча льняным снопом торчала голова Ивана. Доктор Панайотис сунул револьвер в кобуру и пошел к ступенькам. И вдруг сзади громко запричитал разносчик:

– О, горе, мне горе! Что мне теперь делать!

– О чем причитаешь, уважаемый? – посмотрел на него Панайотис.

– Я нес этот лаваш и кофе в банк, господин офицер! Ровно в одиннадцать банк закрывают на технический перерыв и господа завтракают. А теперь мне влетит от моего хозяина, и я потеряю работу. О, горе мне, горе. – Разносчик спрятал лицо за тканью платка. – Мало того что Аллах наградил меня кривыми зубами и рваной губой, так еще и решил окончательно добить меня невезением.

– Мой правильно понималь, твой нужно доставить завтрак к одиннадцати?

– Да, господин офицер.

– Тогда мой купит тебе другой лаваш и кофе. И ты пойдешь в банк.

– Спасибо. Да хранит вас Аллах всемогущий.

– Там, – Панайотис махнул рукой в сторону гостиницы, – есть лаваш и кофе. Пойдем со мной и возьмем.

– Да-да, – закивал разносчик, – Бабек носит в гостиницу, а я в банк.

Швейцар посторонился, пропуская вперед доктора и разносчика. Администратор удивленно повел бровью, но тут же уткнулся в бумаги, получив монету. Они поднялись на второй этаж. Как только вошли в комнату, доктор развернулся и нанес короткий удар рукоятью пистолета в висок.

– Быстро, – крикнул Панделису. – Переодевайся. У тебя теперь заячья губа, которую ты прячешь под платком. Иван, где эти лаваши?

– Видел их на столике в гостиной.

– Ну так тащи сюда.

Через три минуты разносчик бежал в сторону банка, держа в одной руке башню из лаваша, в другой – железный кофейник. Следом за ним, отставая шагов на тридцать, следовали немецкий офицер и турецкий пехотинец.

Охрана недовольно заворчала, завидев Панделиса. Часовая стрелка уже прилично перевалила за одиннадцать. Его пропустили внутрь. Оба охранника вошли следом. Глухие кованые ворота затворились. В этот момент Иван, проходя мимо лотка с рыбой, как бы случайно споткнулся и, падая, толкнул одного из покупателей. Тот упал животом на лоток и опрокинул рыбу в январскую кашу. Заголосил продавец, выкрикивая проклятия. Несколько человек ринулось к Ивану, но тот выпалил из винтовки, отпугивая разъяренных мужчин. Шум, суета, толкотня. Все бежали смотреть, почему стреляют.

В это время в банке Панделис, держа руку с револьвером в лаваше, хладнокровно выстрелил вначале в охранников, а потом еще в двух служащих. Глядя в упор на толстого человека в очках, он молча кивнул на хранилище.

– Саллах, зачем ты это делаешь, Саллах? Я ведь знаю твоего отца. Бабек, твой брат честно работает. И ты бери с него пример! – бормотал толстяк, и лысина его покрывалась алыми пятнами.

Панделис откинул платок с лица и скривил рот подобием улыбки.

– Так ты не Саллах? – Толстяк попятился.

– Нет. Я Панделис Анфопулос, сын распятого на кресте старосты, слышал, наверно? Я брат Василеоса, который скоро выпустит вам всем кишки. Я муж умершей в родах женщины. И отец ребенка, потерявшего мать. Я пришел взять то, что принадлежит мне по праву.

– Да-да. – Толстяк пятился. – Я сейчас возьму ключ и открою. Рука скользнула на полку в шкафу. Панделис хладнокровно выстрелил точно в кисть. Толстяк заверещал и провалился на корточки.

– Встань, тварь. Вы слишком хорошо работали над стенами, и они теперь толсты и глухи. Твой визг никто не услышит. Я возьму золота столько, сколько смогу унести. Купюры мне не нужны. И чем быстрее ты откроешь хранилище, тем раньше сможешь позаботиться о своей руке.

– Да-да. – Банкир, зажимая простреленную руку, кинулся открывать стальную дверь огромного сейфа. – Ведь ты же не убьешь меня. Не убьешь!

– Нет. Я еще захочу прийти.

– Что?!

Как только дверь тяжело отъехала в сторону, Панделис выстрелил. Пуля вошла в мясистый затылок, оставляя маленькую дырочку в нем, и вышла наружу, разорвав лобную кость.

На площади перед банком в панике и неразберихе толкались люди. В воздух палил немецкий майор, выныривая в разных местах, то из гор фруктов и овощей, то среди ковров и тканей. С винтовкой наперевес носился пехотинец, изображая из себя отчаянного преследователя. За ним волнами следовали разгоряченные торговцы и покупатели. Никто не обратил внимания на то, как из дверей банка вышел разносчик с высокой корзиной на голове и растворился на одной из кривых улиц.

– Там! – крикнул немецкий офицер, стараясь вернуть на место отклеившиеся бакенбарды и показывая в противоположную сторону. – Я видел, он побежал туда.

Толпа бросилась лохматой рекой в переулок и потекла, утробно клокоча, между домами.

Панделис добежал до гостиницы, освободился от корзины и повалился ничком в подушку. Грудь невероятно горела, во рту стоял кисловатый привкус крови, а на глаза наплыла непроглядная вата тумана. Это было его первое осознанное убийство. Первое дело, с которым он каким-то чудом справился. Но стресс оказался такой силы, что тело стало куда-то проваливаться.

…Повсюду белая соль. Она горами поднимается вдали до самой выси и сливается с облаками. Соль между гор, реки и моря соли, соляные деревья разной величины, соляные дома и посуда. Соляные, белые люди от ступней до макушки. Белые глаза этих людей медленно двигаются в глазницах, ноги и руки совершают плавные, медленные движения. Он делает шаг и смотрит на свою ногу, но она не такая, как у них, она – человечья, в измызганном ботинке турецкого пехотинца, зато другая – в башмаке разносчика, который лежит сейчас под кроватью, уснув вечным сном. Надо бы его вытащить оттуда, расчленить и побыстрее избавиться. А где кровать? Где доктор и Иван? Так, без паники! Он делает несколько шагов – соль скрипом давит на нервы, и паническое состояние еще больше усиливается. Эй, где я? Люди продолжают двигаться по своим маршрутам, не обращая на него никакого внимания.

И вдруг…

– Что ты сегодня ел? – Голос Василики. – Смотри, Таддеус очень неосторожен с огнем. Присмотри за ним, а я пока схожу на рынок.

– Василики, ты где? – обернулся. Перед ним белое лицо. Да, она. И не она. Узнает не по чертам, а по чему-то другому. – Василики, я видел Аеллу.

– Я знаю. Теперь уже ничего не изменить, Панделис. Мы все заплатили за это.

– Кому пришло в голову обратиться к Марии? Я ведь и так бы тебя полюбил.

– Нет. Ты бы никогда не забыл Аеллу. Я попросила Марию. Она долго не хотела, пока не вмешался Василеос. Он тоже хотел для тебя счастья. Думала, у нас будет счастливая семья.

– Аелла теперь наложница Шахина. За что ее так не любят?

– Я знаю, кто она теперь. Красивых всегда не любят. Редко бывает обратное. Мария совершила отворот, она ведь колдунья. И после этого ты посмотрел на меня.

– Разве так честно?

– А разве честно убивать людей? Скольких ты сегодня отправил в страну соли?

– Без оружия греки не смогут защитить себя, а его нужно на что-то купить.

– Но ты пока убиваешь тех, от кого защита не требуется. Ты идешь к цели, используя любые средства. Потому что ты мужчина и по-другому не мыслишь. А я женщина, и тоже двигаюсь к своей цели. На твоей войне много жертв и бесконечное горе матерям. На моей войне не меньше насилия. Если ты оправдываешь себя, то оправдай и меня. Но если ты проиграешь, то тебя назовут насильником и убийцей. А если победишь, то окажешься в лучах славы и тебя назовут самым добродетельным. Если проигрывает схватку женщина, то остается одинокой и жалкой. Если выигрывает, то оказывается в стране соли, потому что расплата по судьбе все равно настигает ее. Видишь, как несправедливо.

– И что же делать женщине?

– Мария дала мне однажды совет: не воевать. Отойти в сторону и позволить мужчине решить все самому. Если бы я не вмешалась, то сейчас, возможно, ты был бы женат на Аелле. Жизнь не бросила бы ее в лапы этого зверя. А я, ну нашла бы другого, наверно.

– Выходит по-твоему, что содержанками становятся только потому, что мужчина предпочел другую. Значит, если бы я женился на Аелле, то ты бы оказалась у Шахина или еще у кого-то! По твоей логике, как ни крути, виноват во всем я.

– Нет-нет, я не об этом хотела сказать.

– О чем же?

– О том, что настоящая счастливая жизнь может начаться только с чистого листа. Все остальное – мучение и попытка построить дворец из песка, за которую, так или иначе, придется платить.

– Я написал расписку Аелле Ионидис, что никогда не приближусь к ней. Что все, что когда-то было между нами, теперь не имеет смысла. И я принадлежу другой.

– Ты не успел ее написать. Вот она… – Мария держит в белой руке зернистый от соли лист бумаги.

Он видит только крупные зерна, понимая, что это и есть буквы. Кивает. Берет лист. Подушечки пальцев чувствуют грубую шероховатость поверхности. И вдруг подносит к губам. Острый вкус соли.

– Вот видишь, – говорит Василики, – ты до сих пор не забыл ее.

– Я не знаю, зачем я так сделал! – Он жмет плечами.

– Ты сделал неосознанно. Просто ты скучаешь по ней. И всегда скучал. Но гнал от себя мысли. Но я-то чувствовала. Согласись, ты бы и сейчас, повернись ситуация, взял бы ее обратно.

– Что значит – повернись ситуация?

– А то. Ты даже взял бы ее из-под Шахина. Потом всю оставшуюся жизнь ненавидел бы ее, но и не смог бы никуда отпустить. Разве нет?

Василики вдруг рассмеялась голосом Аеллы.

– Что ты говоришь, Аелла. Аелл… Василики, нет. У нас семья, и я больше ничего не хочу. У нас прекрасный дом, в котором тепло и хорошо.

– Дом – убедительный повод идти против своих чувств. Тем более когда не понимаешь, насколько они глубоки. Человек ведь может убедить себя в том, что все это не по-настоящему. А настоящее лишь крепкий дом, чистые простыни, которые застилает жена, старик-отец, пригревшийся возле жаровни. Но вот этого не стало. И что теперь? Где твой дом, Панделис?

– Василики!

– Месть стала очагом. И ты убиваешь без разбора, пытаясь выгнать мерзкую, ледяную темень, засевшую в костях. Страх стал крыльцом. Ты боишься собственной тени. Вздрагиваешь, замираешь у замочной скважины, заслышав шум. Пытаешься во снах найти меня, но не как любимую женщину, а как отдых и спасение, потому что я у тебя – это чистые простыни и умиротворение, старик у жаровни – твоя икона. Но все мы существуем по отдельности. Я надеялась, что родившийся ребенок сможет соединить части в целое. Но и он стал только оправданием пролитой крови.

– Василики!

– Тебе нужна любовь, Панделис. Настоящая любовь. Она и станет твоим домом. И тогда все остальное придет дополнением к ней: очаг, крыльцо, простыни, старик у жаровни. Тогда ты сможешь твердо посмотреть в глаза тому, кто попытается обвинить тебя. Потому что у простого смертного нет задачи выше, чем защита своего чувства. Оно – это главное оправдание всех поступков. Но если его нет, то человек становится обычным преступником. И ничто не спасет его от кары небесной. Поэтому я отпускаю тебя. Как Мария отпустила Василеоса.

– Она отпустила его?

– Да. Отсюда лучше знать. – Василики обвела рукой пространство соли. – Иди и живи, как должен жить обычный мужчина. Найди ту единственную женщину, ради которой ты спасешь всех остальных.

– Не думай об Аелле. Все уже давно в прошлом.

– Я и не думаю сейчас о ней. Только о тебе.

Василики вышла вперед, и ее белое зернистое платье зашуршало подолом. Он двинулся следом. Они шли, огибая белые, остроконечные горы, пересекали русла безводных рек, взбирались на кручи отвесных берегов. Он брел за ней, спотыкаясь, то и дело падая губами на сыпучую соль. Пытался поймать ее руку. Но рука все время ускользала. Проваливался то по пояс, по плечи. Но как-то выбирался и снова шел. И вдруг ступил в яму и полетел вниз. Сердце сжалось от страха. Падение без дна. Мелькали лица янычар, кривые ятаганы и заряженные орудия. Католический священник в белоснежной митре тянул на латыни молитву у креста, на котором горела плоть Зенона. Летел дальше. Мясистый затылок банкира со струйкой крови, ползущей за воротник, удивленные охранники банка, разглядывающие свои раны на груди, турецкие пехотинцы с окровавленными затылками. Еще. Надо остановить падение. Он напряг все возможные силы. Немецкий майор с лиловым рубцом на шее смотрит, вывалив из орбит мягкие яблоки глаз. Губы майора шевелятся, обнажая сжатые зубы. Он чему-то явно сопротивляется. Смерти. Это определялось безошибочно. И вот они уже летят вместе. Майор вцепился в плечи и не собирается ослаблять хватку. Василики!

– Найди ее, Панделис. Но для этого потребуется больше смелости, чем расстрелять кого-то.

– Василики!

– Спокойно, дружище! – сквозь пелену тумана прозвучал голос доктора Панайотиса.

* * *

Настоящий немецкий майор Карл Бекманн очнулся на четвертые сутки. Он лежал на широкой деревянной лавке в доме Акулини. Обвел мутным взглядом комнату. Большая, местами пригорелая печь, льняная занавесь наполовину открывала лежанку, треснутое стекло в оконном проеме, в углу окна паутина с шевелящейся черной мухой. Широкий стол, весь в хлебных крошках и подгнивающих щелях. Майор сел. Несколько раз тряхнул головой, пытаясь поймать изображение.

– Черт бы меня побрал! Где я? – произнес по-немецки.

– Чаво, родимый? – ответила с печи Акулини.

– Мой не понимайт, где есть. – Бекманн потянулся к жбану с квасом.

– Твой есть мой хата! – Старуха стала слезать с печи.

– Зачем они напаль на меня?

– Поди вас разбери. Этих-то, солдатиков, ужесь схоронили. А тебя вот мужики наши притащили третьего дни. Думала, помрешь. Ан, вот живучим оказался. Ты погоди пока в рот все пихать. Оно, конечно, коли голод проснулся, то, знать, и дух встрепенулся. Жить-то топерича будешь.

– Мой должен срочно ехаль в город.

– Кудысь!

Майор боком повалился на лавку, схватившись за живот. Приступ тошноты подкатил к горлу стремительно и зло.

– Я вот про то ж! – Акулини намочила тряпку в ведре и, отжав крепкими узловатыми руками, положила ее майору на загривок. – Лежать тебе покуда еще. Выблеваться уже нечем, поди. Вот квасок попей. Побольше попьешь, побольше поблюешь. – Старуха изобразила, что нужно сделать майору.

– Зачем мне плуешь? Они мой душиль, а не травиль. – Бекманн поскреб пальцами рубец на шее.

– Да вижу. Не слепа, чай. Только вот ссался ты не пойми какой морилкой. Весь пол проссал. Воняет, ажно мухи передохли. Почки, поди, кровили. Так что пей пуще. Но не квас, а вот это. – Старуха пододвинула кружку с холодным отваром. – Это сначала, а потом и квас.

Бекманн сделал несколько глотков. Скривился и закашлялся.

– Так и должно. Лешачья водица, неокусна. – Акулини сгребла крошки в ладонь.

– Бабка, мой дольшен понимать, что происходит?

– Тебе напомнить, аль как? – Акулини присела на лавку, скатывая крошки в сухой маленькой ладони. – Пришли к нама турки и ты с имя – мужиков наших молодых уводить. Двадцать человек забрали и повели под конвоем. А ты с еще двумями остался, других ждать. Тут на вас кто-то и напал. Время-то лихое сейчас. Мало ли бродят людей разбойных. Война ведь, по слухам, большая идет.

– А ты одна живешь, бабка?

– С сыном живу. Но он как пошел в город женихаться, так и до сих пор не туть. Говорит, ой, мамка, не могу я без нее. Раз увидал на Рождество и пропал. А девка-то не наша, городская. Городские – они все-таки вертихвостки. Вот уже четыре дня не кажется мой Ванька. Все сердце истеребила по нему, окаянному.

– Муж твой нет, значит?

– А тебе какого ляда до моего Ионки? Был мой, да стал чужой.

– Панятна, панятна. К другой ушел.

– Шибко ты любопытный, господин немец! Я вот как не буду тебя выхаживать, так узнаешь.

– Я один остался, так понималь?

– Один. Тех двоих схоронили. Никто не знает, куды их. А они уже пованивали.

– Когда сюда придет турецкий армия, всех накажет и повесить.

– Да кто ж ее ждет, твою армию! Я тут-ка одна осталась. Все наши поразбрелись: кто куды. Деревня пуста, как утроба моя. Одни в город пошли, другие в горы, третьи по родственникам. В общем, никого не осталось.

– А ты из-за мой сдесь?

– Из-за твой, из-за твой. Да как же. Из-за души своей христианской, понятно, пугало германьское! – Акулини положила в рот хлебный шарик и стала аккуратно рассасывать.

– Бабка, мой тебе карашо заплатить будет! Жизнь спасла мне. Второй раз русские меня спасают. Ты ведь русская?

– А чё, слыхать?

– Да-да, даже ошень, слыхать.

– Ну то-то. Так почто ж вы с нами тогда все время воюете?

– А в том и есть жестокий политик. Я тоже много думал на этот счет. Кто-то все время сталкивает лбом два сильных народ. Я карашо знай военный история. Лучше всего воюют на суше немец и русский. Хуже всего англичанин, они всегда с большим потеря воюют. Но именно немец и русский всегда воюют между собой, словно это кому-то надо. Между нами может быть большой дружба, но ее кто-то не хочет. Мы с вами должны сейчас воевать вместе, а не против. Англичане ненавидят Россия, они будут вредить русский царь и рано или поздно ударят в спину. И как, о Дева Мария, этого нельзя понимать?

– Ну, с моими-то бабьими мозгами тут ничего не понять! По мне, так все вы, басурмане, одинаковы.

– А чего ж тогда со мной осталась и лечить?

– Да того. Сказано в Писании: нет ни грека, ни римлянина, ни иудея.

– Хм, пожалуй, что русские карашо запомнили Писание. А другие, когда дело касается русских, не запомнили.

– То не нам судить. Последнее слово, батюшка мой, всегда за Господом Богом. Так еще мой покойный дед говаривал.

– Вы еще любите говорит: на Бога надейся, да сам не плошай!

– Ишь, какой умной! – Акулини подошла к печи и подбросила полено.

– Но мой должен идти. Где мой одежда, бабка?

– Так тебя в одном исподнем принесли. Не знаю, где твоя одежа. Могу вот Ионину дать. В пору аль нет, тут уж, отец родной, не обессудь.

– Дафай. Мне надо в город и попасть мой корабль.

– До города, мил человек, пятьдесят верст будет. Ты ужо выходи тогда на дорогу. Тама ваши часто туда-сюда ходят. Может, и подберут. Али застрелят. На то уж воля Божья.

– Не могу же мой тут всечно сидеть.

– Ты еще день-другой отлежися. И потом ужо иди тогда. – Старуха влезла на печь и, подперев щеку ладонью, закрыла глаза.

Бекманн нашел между печью и стенкой, в бабьем углу, мужскую рубаху, штаны, стеганую безрукавку и теплый кафтан. Примерил сапоги с калошами. Походил на слабых ногах по избе. Ковырнул несколько ложек пшеничной каши. Поморщился. Вернулся к лавке и стал смотреть на хмурый январь сквозь потрескавшееся стекло.

…А может, мне никуда не надо идти? Что я найду там, где идет война? Где человеческая жизнь не стоит и ломанного пфеннига. Зачем мы опять воюем с русскими? После очередного столкновения двух великих народов погибнут лучшие и человеческая цивилизация потеряет будущих поэтов, ученых, ремесленников и крестьян. Придут англичане и приберут к своим рукам все то, что мы добыли своей волей и терпением. Может, лучше остаться здесь, где тебя выходили, несмотря на то, что ты пришел на чужую землю с оружием в руках? И вернуть этим людям, этой бабке в частности, долг, отработав на ее пашне. Жениться на молодой смешливой гречанке и нарожать детей. Но смешливых теперь в этих краях не будет долго. Необязательно на смешливой, можно и на строгой. И будет у тебя свой дом, сад с плодами, цветы, осторожно заглядывающие в твои окна. Ты вырастишь детей с мыслью, что нет ни грека, ни римлянина, ни иудея. А еще вот такую печь поставишь.

И ведь нет ничего важнее этого. Ни слава, ни почет, ни военные трофеи не стоят голосов твоих собственных детей. Их смеха или плача. Каждое утро ты будешь из хлева выводить корову, а вечером заманивать ее обратно соленым хлебом. Да, они любят, если на черном хлебе много-много белой соли. Попробуешь откусить сам – брр. Соль красиво переливается, но когда ее слишком много – нехорошо. Корова даст целое ведро молока. Ты осторожно понесешь его в дом, держа деревянное ведро на чуть отставленной в сторону руке. Дашь детям по кружке и ломтю горячего хлеба. Объясняя, что ни в коем случае нельзя ложиться спать голодными, иначе приснятся цыгане. Кто-то из них обязательно спросит: а почему, дескать, цыгане? И ты начнешь долгую и страшноватую историю про то, как цыгане воруют детей. А для чего воруют? Чтобы потом продать богатым дяденькам. Так что если вы не будете слушаться родителей: плохо питаться и отходить далеко от дома без присмотра, – то вас могут украсть. Тьфу ты. Сразу слишком много вопросов. Первый, конечно же: а что это за дяденьки, которые покупают детей? Нет, такое нельзя рассказывать. А с другой стороны, тебе ведь рассказали в детстве, что цыгане перед тем, как продать ребенка, сильно его калечат, превращая в уродца. Уродцев этих затем покупают в богатые дома европейских богачей-гуманистов. Куда тебя понесло, Бекманн! Черт бы тебя подрал! Ну ведь начал же о хорошем. А, вот: если твоих детей украдут. И ты будешь знать, что с ними могут сделать цыгане. Схватишься за оружие. А его нет. Не все живут по Писанию, что нет ни грека, ни римлянина, ни иудея. Некоторые живут по принципу – Бог есть прибыль. И богатство – тоже от слова «Бог». Эко как руки зачесались. Еще ничего нет, а уже хочешь кинуться в драку. Хорошо, когда дом и семья, но еще лучше иметь защиту. Иначе как ты посмотришь в глаза жене и детям, если у тебя отнимут чадо для того, чтобы покалечить и потом продать. Хорошо сидеть здесь, в деревенском доме, и предаваться мечтам, глядя сквозь потрескавшееся стекло. Но вот в деревню приходят солдаты. И что? И нет деревни.

Прахом идет все, что нажил, все дорогое и любимое. Ты беспомощен и жалок. Бежишь в горы, точно заяц от охотника, бросая на поругание дом. Взгляни на старуху, которая выходила тебя! Она спит, точно ребенок, подперев ладонью щеку. У нее не осталось сил, потому что она отдала их тебе, а ты даже не сможешь ее защитить. Ты в чужой одежде, без оружия, слабый телом и духом. Противен самому себе. Попытайся хотя бы помочь тем, кто рядом. Этим простым и надежным людям. Это твой шанс, Карл Бекманн. Другого тебе Господь, может, и не даст. Мечты – это прекрасно. Но есть еще реальная жизнь. Оглянись. Посмотри на деревню, она пуста. Пришли цыгане и увели всех детей. Они покалечат их и продадут, а ты, профессиональный военный, мочишься на лавку какой-то морилкой. Думаешь о белой соли на черном хлебе. Белое – не всегда радость, белое – вполне может быть солью. Целым миром из соли – дома, люди, скот, почва. И тогда смерть…

Бекманн подошел к печи и погладил старуху по щеке. Она заулыбалась во сне… Она тоже ребенок. Просто состарилась телом, а душа детская и тоже хочет обычной ласки. Спи, бабка. Плоть со временем приходит в негодность, как старая телега, которая возила на себе людей, помогала доставлять вещи с места на место. А потом сломалось вначале одно колесо, затем другое, отвалились оглобли. Нужна новая телега, а старую можно отправить в печь – она еще послужит в последний раз и обогреет. Так и плоть. Разница лишь в том, что плоть уйдет в землю, станет глиной, а из глины может потом получиться неплохая посуда. Кувшины и тарелки встанут на полку и оттуда будут смотреть на своих потомков. Чадо кушает, Боже смеется, чадо плачет, и Боже грустит. Еда – самый важный источник энергии. Во все времена люди сражались за сытость. Побеждали природу, одолевали врагов, растили скот и убивали диких зверей. Но без посуды человек – сам зверь. Лишь когда берет в руки тарелку или кувшин, вспоминает предков. Через эти вещи он чувствует связь поколений и начинает по-другому ценить жизнь. Умрет старуха, и, может быть, твои дети, Карл, или другие, не важно, возьмут пищу из глиняного сосуда, который когда-то был этой спящей старухой. Они с удовольствием поедят каши и выпьют парного молока, не понимая, но где-то глубоко внутри чувствуя родство через обожженную глину. Благодаря этой посуде вспыхнет в глазах радость, а еда даст еще больше крепости и силы. Спи, бабка, спасибо тебе. Мне пора. Я попытаюсь что-то изменить. Хотя как вы, русские, там говорите: не отдавай нищему, коль у своих детей в брюхе урчит. Урчит – это голодный, значит. Вроде просто сказано, а ведь точно как! Если даешь нищему, а сам нищ, то, значит, хочешь привлечь внимание со стороны. Ничье внимание не должно перевешивать истину. Накорми своих, а уж, если появятся излишки, тогда отдай. Твоя ответственность только за близких, об остальном Бог позаботится. Вот ты, Карл Бекманн, уехал от своей семьи, ради чего? Ты любишь детей, но остыл к жене. Тебе нужна слава, которая иногда заменяет пустоту чувств.

Что тебе нужно? Вот ты намереваешься помочь этой старухе и ее близким, хочешь, чтобы с ними ничего не произошло дурного, а у самого в душе брешь. Залатай вначале ее, а потом помогай другим. Об этом пословица. Иначе к одной дыре пристанет другая. Как любить, когда не любишь? Уйди по-честному, а не пытайся найти повод, чтобы спрятаться на войне. Ты не создан для убийств и лишений, поэтому вечно вляпываешься в глупые истории. Но ведь зачем-то ты здесь оказался?

Карл Бекманн решительно встал, размял ноги, намереваясь двинуться в путь. Он плохо понимал, куда ему следует идти и какие предпринять действия, но оставаться уже не было никаких сил. Напоследок еще раз захотел попрощаться со старухой. Та по-прежнему мирно спала в своей позе: заложив ладонь под щеку. Бекманн протянул руку и коснулся лба старухи – и тут же отшатнулся. Лоб показался ледяным. Секунду он находился в замешательстве. Попробовал снова. Лед. Зеленоватого цвета. Акулини была мертва.

…Вот для чего ты здесь, дорогой Карл. Ты сегодня слишком много размышлял про кувшины, сделанные из человеческой глины. Ну что ж, теперь твой черед хоронить. Хотя ты можешь уйти, тебя никто за это не осудит. Когда вернутся в деревню люди, то на печи будет догнивать тело этой несчастной старухи и в нем будет полно червей. Так ты отблагодаришь ту, которая тебя спасла. Они отскребут и отмоют дом, и он снова заживет обычной жизнью, а ты, умирая на смертном одре, вместе с другими своими подлыми поступками вспомнишь и этот. Ну как тебе, дорогой Карл?..

Бекманн осторожно взял старуху на руки и переложил на лавку. Она оказалась очень легкой. Даже находясь в довольно слабом состоянии, он поразился ее весу.

В сарае нашел лопату и большой кусок какой-то грубой ткани. Он помнил, что покойников обмывают перед тем, как похоронить, но не решился, справедливо подумав, что за это Бог точно не рассердится. Обмотал тело Акулини так, что оно стало похоже на запечатанную мумию. Вырыл могилу прямо посреди огорода. Работал часа два. По окончании скрепил две березовые ветки в крест и водрузил на бугорок. Копание могилы отняло слишком много сил. Снова пробило неприятной испариной по всему телу. Шатаясь пошел в дом. На остывающей печи нашел чугунок с пшенкой. На этот раз ел с необычайным, почти волчьим аппетитом. Подбросил пару поленьев. Вытянулся на лавке и задремал, чувствуя, как сила и здоровье толчками возвращаются в организм, пронизывая мелкими иголками от лодыжек до загривка. Медленно подкрался вечер. На ночь глядя идти уж точно не следует. Закрыл глаза, кутаясь в дрему. Луна краешком высунулась в потрескавшемся окне. Легко скрипнула ступенька на крыльце. Собаки, наверное. Спи, дорогой Карл. И вдруг сквозь полусон долетел слабый стук в дверь. Словно наваждение. Он привстал на лавке. Тьфу. Померещилось. Но стук повторился. За дверью послышались еще звуки: не то детское кряхтенье, не то что-то еще. Осторожно на цыпочках приблизился к порогу и приложил ухо к скважине.

– Кто там?

– Откройте, господин офицер. Мы замерзнем ночью.

Провернул ключ и толкнул от себя дверь. В лунном свете стояла девушка с копошащимся свертком.

– Боже всемогущий, ви кто есть такой?

– Я – Иола. А это – Таддеус. Мы здесь ночуем. А днем прячемся в хлеву.

– Боже, Боже, заходиль скорей, скорей. Зачем в хлеву? Ви один здесь?

– Акулини сказала, что господин офицер может в любой момент проснуться, поэтому днем мы в хлеву, а ночью тихонько приходили.

– Но так нельзя. Очшень нельзя. Ребенок может погибать. Вас, говорите, зовут?..

– Иола, господин офицер. А это – Таддеус. – Девушка качнула свертком. Ребенок заворочался и негромко заплакал. – Мне его нужно кормить. Очень холодно, господин офицер. Акулини отговорила меня идти в горы с остальными.

– Христос тоже родился в хлеву. Такое совпадение иной раз бывает с самой жизнью.

– Да. Только там было тепло. От скота тепло. А мы в пустом. На сене. Но он крепкий малыш. Почти не плачет.

– Не плачшет, гофорите! Проходите и садитесь на лавка. – Бекманн засуетился, убирая свою подстилку. – Фу. Вонь какой. Пресвятая Дева Мария! От мой вонь. Почки, наверно, выводиль гадость. Так и есть. Так и есть. Провфоняла шерсть.

– Что, господин офицер?

– Так я это про себя немного. Я подкину в печь. Почему та все быфает? Почему мать с ребенком в хлев? – Бекманн смотрел на разгорающийся огонь.

– Это не мой ребенок. Своего я потеряла в родах. А у этого мать умерла через два дня после. Я и решила, что будет теперь моим.

– А муж где ваш?

– Его забрали в амеле-тамбуру. Оттуда не возвращаются. – Иола опустила голову. – Мы теперь одни на целом свете. Я видела, как вы хоронили сегодня бабушку Акулини. Идти некуда. Вот я и решилась. Почему-то подумалось: если хоронит – значит, человек хороший.

Его никто еще так просто и ласково не называл. Хороший человек. В сердце майора что-то дрогнуло. Девушка красива, как бывают красивы полноватые люди: круглые щеки с ямочками, пухлые и нежные предплечья, большая белая грудь.

Он смотрит на ее открытую грудь с жадностью, но не телесной, а другой – это ведь необыкновенно, когда малыш впивается в алый сосок. Он успокаивается. И успокаивается все вокруг. Этот сосок становится средоточием целого мира.

– Я даже боюсь спросить о ваших планах, Иола? – Майор не контролировал улыбку на лице.

Девушка ответила ему такой же открытой улыбкой.

– Мы не знаем. День пережили и на том Господа благодарим.

– Так-так. А если я заберу вас в город? Как вы на это посмотрите?

– Говорят, в Амисе сейчас тоже не любят греков. Мир сошел с ума.

– Да-да, верно. Мир сошел с ума. Но мы можем шуть-шуть перехитрить мир. Я скажу, что ви мой жена, а это мой ребенок.

– О, господин офицер! А что будет дальше? У нас никого нет. Даже если очень захотеть, до гор нам не добраться все одно.

– Дальше. Дальше. Мой увезет вас Германия. Там есть мой жена, но она, будем надеяться, поймет мой порыв. Так нельзя. Нельзя. Вас здесь оставить. Ви погибать тогда.

– Вы такой смешной и добрый, господин офицер. Вы видите меня несколько минут.

– Да. Несколько минут. А мне кажется, что уже много лет. И мне вас теперь будет сильно не хваталь.

…Карл, вот ночь. Она совсем недавно была чужой и холодной. А теперь она родная. Смотри, Карл, луна тоже теперь родная. А все потому, что нет ничего прекрасней молодой матери, кормящей ребенка. Они вдвоем подарили тебе сегодня свет. Нет, Карл, если бы старуха не умерла, то, возможно, ты бы их никогда не увидел. Значит, Акулини знала, что делает. Ведь и умереть можно специально, если того требуют обстоятельства. Старуха тоже умерла не просто так. Понимала: другого пути нет. Не делай ее смерть бессмысленной, Карл. Не делай. Ты много в жизни сделал не так, как надо. Тебе хватит мудрости для того, чтобы не только уйти от нелюбимой супруги, но даже бросить курить…

– Ви пойдем со мной в город. А там посмотрим.

– До города не меньше пятидесяти верст. И на дворе зима.

– Но здесь мы тоже остаться не можем. Не прятаться же теперь всем нам в хлеву! В любой день придет турецкий солдатн. И нам тогда крышка! Другое дело, если мы пойдем, тогда они поймут, что мы не беглецы. На дороге должен быть их разъезды. Я представлюсь, и они обязан доставить нас в город.

– Хорошо. – Иола кивнула.

Ребенок окончательно затих. Бекманн уложил их на свою лавку и накрыл кафтаном, а сам полез на печь, которая еще пахла старостью Акулини.

Глава 9

Гюрхан Далма очнулся под утро следующего дня. Приподнял голову: повсюду тела убитых башибузуков. Обобранные, вытряхнутые из своих кафтанов, лишенные сапог. Мокрый снег – сплошная алая жижа. Он помнил, что их неожиданно атаковала шайтан-машина капитана Челика. Взрывы, разорванные в клочья тела. Повсюду ошметки плоти и фонтаны крови. Они не успели даже выстрелить. Шахин в очередной раз поступил подло. Он даже не дал спокойно уйти. Но они за все заплатят: Шахин и этот Челик. Заплатят, потому что он, Гюрхан Далма, еще жив. И у него есть руки и ноги, острые глаза и бешеная ненависть. Его не убили гранаты, не изрешетили пули и даже не смогла сожрать январская ночь. Он из рода древних саблеклыких дэвов, и даже Аллах не идет против этого рода.

Он содрал исподнюю рубаху с одного из убитых наемников и обмотал ею лысую голову. Потом содрал еще несколько рубах и сделал из них обувь. Впереди темнело покинутое греческое село. Там много домов и наверняка что-то осталось: все забрать невозможно. Далма побрел в сторону гряды черепичных крыш.

В первом же доме он нашел то, что искал: плетеную обувь, пару изношенных кафтанов, а главное – еды. Да угощенье невелико – в чугунах излюбленное чечевичное варево с луком. Ел жадно и громко, прямо грязной от крови и земли рукой, царапая обломанными ногтями о звонкую стенку. Потом повалился навзничь на устланный сеном пол и провалился в сон.

Прошло несколько часов. По жидкой земле чавкали копыта лошадей. Не хотелось вставать, но внутри что-то подтолкнуло. Вышел. Десятки конников с зажженными факелами – они пришли сжечь село дотла. А ведь не хотел вставать представитель рода саблеклыких дэвов.

– Эй, я Гюрхан Далма, мейлазим отряда башибузуков! Не стреляйте. А вы кто?

– Мы из четвертого батальона Третьей армии. У нас приказ: сжечь село.

– Чей приказ?

– Подполковника Карадюмака Шахина.

– Где он сейчас?

– Вчера ночью прибыл в город из экспедиции.

– Понятно. Вы можете меня забрать с собой?

– Как прикажете, Гюрхан-ага.

Его уложили на телегу и накрыли овечьей шубой. И вдруг стало нестерпимо жарко – заполыхали дома. Завыли брошенные собаки. С пронзительным свистом стала лопаться черепица. Грохот падающих стен и стук раскатившихся бревен – славная музыка пожара. Жаль, что не он сейчас руководит этим пиром души. Но у него главный праздник впереди. Сладка будет месть!

Он вскочил в полный рост. Толстоногий тяжеловоз тронулся с места и покатил стоящего на телеге Далму между горящих домов. От жара на нем затрещала рубаха и встали колом штаны, кожа на лысой голове собралась в уродливые складки. Два кулака взлетели вверх: Аллах акбар!

Что это, о всевидящий! Между огней и потоков черного дыма возник крест. Далеко. И в то же время совсем близко, словно заглядывал прямо в глаза. Крест на вершине изогнутой скалы. Вокруг него вооруженные люди. Они стреляют, но не спускаются вниз. Шахин не просто так отправил кавалерию – против нее повстанцы бессильны, поэтому вынуждены лишь наблюдать, как сгорают их жилища. Но что-то во всем этом не так. И вот он – гул самолетного двигателя. Нарастает. Приближается. Крылья выныривают из облаков пожара. Совсем низко. Наклон вправо – на борту нарисована Черная кобра. Шайтан многогорбый! Опять он. Полетели сразу две связки гранат точно в гущу кавалеристов. Дайте мне оружие! Я пристрелю этого взбесившегося змея. Я, Гюрхан Далма, потомок саблеклыких дэвов, не боюсь тебя.

Аллах акбар! Нет никакого Аллаха. Есть только я! Спустись на землю и давай сразимся, как мужчины. Страшный взрыв опрокинул Далму на телегу. Он видел, как на воздух взлетели оторванные человеческие конечности и лошадиные кишки. Еще взрыв. Еще. Турки опомнились и начали палить из ружей. «Фоккер Таубе» Челика качнулся, удерживая крыльями равновесие. Сделал разворот и полетел в сторону Красной реки.

– Вы видели? Он полетел туда. Значит, там совершит посадку. За ним! – Далма схватился за повод.

– Такого приказа не было, уважаемый мейлазим. Башибузуки нам не подчиняются. Я не смею задерживать, но телегу придется забрать! – Старший лейтенант твердо посмотрел на Далму.

– Значит, вы не будете его преследовать? Ведь он ранен!

– Нет. Такого приказа не поступало. У нас есть потери. А какую ловушку могли они приготовить, одному Аллаху известно.

– Глупая собака! – выругался наемник.

– Что, простите?

– Я говорю, что его нужно преследовать. Он ранен. Ему нельзя возвращаться в лагерь. Ему никуда нельзя. Только в горы. Но в горах самолет не посадишь. Значит, он его прячет здесь. Где-то здесь. И мы можем поймать эту железную змею.

– Вы тоже видели изображение кобры на борту самолета? – спросил младший лейтенант.

– Да. Это Черная кобра пустыни. Яд ее смертелен. Во всей империи нет страшнее гада, чем она.

– Я понял, о ком вы, Далма. Но ведь кобра нападает редко. Только тогда, когда не видит иного выхода.

– А ты неплох, солдат. Размышляешь о кобре в то время, когда кругом куча разорванных трупов.

– Я только что с фронта. Там каждый день подобное. Уже привык. Нам лучше возвращаться в город. Пусть подполковник высылает стрелковый батальон при поддержке пулеметных расчетов. А у нас слишком мало сил. Боюсь, погибших придется оставить. Очень велик риск возвращения самолета.

После слов лейтенанта Далма навзничь повалился на телегу. Кругом полыхал пожар, поднимаясь до самого неба. А там, в небе, зарывался в январские облака самолет Ахмета Челика.

«Фоккер Таубе», долетев до скалы, сделал разворот над крестом и взял курс вдоль Красной реки Халис в сторону одинокой хижины.

Он посадил самолет, едва удержавшись на самом краю обрыва. Левая рука повисла плетью. Вытащил одеревеневшее тело из кабины и ступил на крыло. Мария уже бежала к нему, не обращая внимания на платок, слетевший с головы, уносимый ветром под берег. Челик спрыгнул на землю и тут же повалился на бок, из-под рукава на кисть текла струйка крови.

– Мария!

– Ахмет. Боже! Что с рукой?

– Ерунда! – выдохнул капитан, пытаясь стряхнуть с глаз пелену тумана.

– Я тебя больше никуда не отпущу!

– А как же ключ?

– Какой еще ключ, глупый?

– Тот, что висит на стене. Такой большой и ржавый! – слабо улыбнулся и понял, что теряет сознание.

Она втащила бесчувственного Челика в дом и уложила на свою кровать.

Он вдруг очнулся:

– Женское ложе. Нет ничего более недосягаемого, чем… Нельзя вот так класть на него тело какого-то немытого летчика.

– Помолчи, Ахмет. Прошу тебя. – Аккуратно стащила с него летную куртку и, разрезав рубаху, обнажила рану. – Она не глубокая. Пуля завязла в плече. Мы ее достанем, и ты поправишься.

Он ее слышал сквозь стену, вставшую между реальностью и угасающим сознанием. И понимал: раз она так говорит – значит, так и будет, потому что его Мария всегда права. А он готов ей подчиняться.

– Ахмет, тебе нужно сначала выпить этого. – Она поднесла глиняную кружку к его губам. Прохладные, чуть шершавые края, а вкуса никакого. Выпил и через несколько мгновений оказался внутри огромной спирали, которая кружила и поднимала его вверх. Выше. Выше. Скала. Крест. И – белое царство. «Почему так много соли?» – «Потому что рядом море, Ахмет». Голос Марии ровный и тихий. «Всем, кто оказывается или живет в наших краях, загробный мир представляется в виде белого соляного царства. Так устроен человек. Мы все разные, а видим одно и то же». – «А я по-другому представлял себе загробный мир». – «Он и есть другой, просто ты его таким сейчас видишь». – «Почему я вообще его вижу?»

Она раскалила над жаровней узкий нож. Сдавила левой рукой область вокруг плеча и подцепила острием засевшую пулю. Челик сквозь сон почувствовал страшную боль. Завыл, зубы сжались до крошева. В глазах брызги синего цвета.

– Все. Еще чуть-чуть! – Из сизого тумана выплыло лицо Марии. – Теперь спи.

Сутки Челик находился между землей и Богом. Его то бросало в пот, то дико знобило, то сковывало железным обручем по рукам и ногам. Под вечер следующих суток он очнулся и распахнул веки. Потом снова закрыл и зажмурился, словно сбрасывая наваждение. В изголовье сидела Мария. Сквозь ее тяжелые рыжие пряди пробивалась полная луна.

– Ты очнулся. Славу Иисусу!

– Мария. – Он потянулся к ней здоровой рукой и взял за запястье. – Ты только не уходи.

– Есть еще дела, Ахмет.

– Пожалуйста. Ты умеешь врачевать! Как это прекрасно. – В глазах Челика девушка то становилась легкой дымкой с размытыми очертаниями, то снова красивой рыжеволосой Марией с прямым, чуть удлиненным носом и слегка выпирающими скулами. – Ты не похожа на гречанку. Какая-то другая.

– Немного другая. – Она кивнула, улыбнувшись. Задумалась, посмотрев в окно, словно размышляя, говорить или нет… – Это случилось десять лет назад. В нашу деревню посреди ночи прискакал всадник и забарабанил в окно. Очень отчетливо помню ту ночь: сплошной стеной лил дождь так, что видно было лишь костлявую руку, ударяющую о стекло. Ни лица, ни одежды, ни лошади. Только смутные очертания капюшона и конской гривы. Всадник колотил в окно, не слезая на землю.

Мать вышла в сени и долго говорила с ним, явно не соглашаясь с чем-то. Но потом все же отступила. Помню, как она с порога оглоушила всех тем, сказав: «Я уезжаю». Отец с братом подскочили. Брат Иван еще совсем тогда мал был. Отец ей: «Акулини, ты рехнулась!» А я побежала к ней, вцепилась в подол и твердо сказала, что поеду с ней, иначе и она никуда не поедет. Мать покачала головой, но кивнула. Мы быстро собрались. Меня посадили впереди на коня, а мать села на круп. И мы помчались по скользкой дороге сквозь ледяной дождь и ветер. Но я не чувствовала холода. Сердце замирало от скачки и нахлынувшего счастья. По дороге всадник рассказал матери, что у старосты села Зенона тяжело заболел сын, он ходил в горы на охоту и там простудился. Находится в горячке. И все боятся, что умрет. Это был Василеос. Я и раньше слышала о нем. Да все тогда передавали рассказы о его подвигах против дикого зверя и о бесстрашных путешествиях через горы. А мне пятнадцать лет. Неужели я собственными глазами увижу самого Василеоса! Я не верила своему счастью. Помню, как вошли в дом Зенона. Он сидел у жаровни, горько сутулясь на угли, а в глазах бездонное отчаяние. Мать прошла в спальню, а я осталась с ним. Василеос не приходил в сознание. Когда Зенон отлучился, я подслушала разговор Ефимии с матерью. Мать сказал, что вы́ходит. Объяснила все по поводу лекарств: когда и сколько принимать. Обещала побыть с больным еще сутки, не больше, для полного очищения совести, поскольку дома у самой хлопот полон рот. А потом наклонилась и тихо прошептала Ефимии, дескать, что Василеос после такого переохлаждения может закашлять кровью. И посоветовала… – Мария на несколько секунд задержала рассказ. – В общем, сказала, что ему нужно поспать с молодой девушкой. В мужском теле, дескать, просыпается дух и начинает бороться с болезнью.

– Да, наш организм – необычайная тайна. Наверно, такой метод заставляет каким-то образом работать иммунную систему. – Челик приподнялся на локте, воспользовавшись очередной заминкой в рассказе.

Мария встала, подошла к столу. Словно от чего-то отмахнулась и продолжила:

– Как я уговаривала мать задержаться еще на денек! Готова даже была встать на колени. После долгих колебаний она согласилась. Что было с моим сердцем тогда! Да оно чуть не выскочило наружу, и одновременно я испытала страх, от которого даже подступила тошнота. Точнее, не страх. Что-то еще. Потому что я готова была преступить черту, за которой уже маячил мрак. Я отчетливо видела тот мрак. Знала, что делаю очень нехорошее, неправильное. Ночью, когда Ефимия и мать ушли к соседям на отдых, а Зенон уснул прямо у жаровни, я прокралась в спальню Василеоса и легла с ним рядом. Между нами ничего не было. Я просто прижалась к нему и отдала свое тепло. Он во сне обнял меня, прижал. Я чувствовала, как расслабилась его плоть и одновременно пробудилась к жизни. Мне было так хорошо и спокойно, что я заснула. А утром, открыв глаза, увидела на пороге свою мать. За ней стояла Ефимия. Не помню, видел нас Зенон или нет. Панделиса точно, слава Богу, не было. Мать схватилась за голову и запричитала. Ефимия окаменела, точно столб. – Мария снова остановилась и попыталась смахнуть с пряди отсвет луны.

– Что произошло дальше? – Челик боялся пошевелиться.

– Дальше я услышала от матери, что никогда не смогу иметь детей, потому что возлегла с мужчиной до свадьбы. И что он никогда не сможет по-людски полюбить меня, ведь все произошло против его воли. Но мне было наплевать. Главное, он не будет кашлять кровью. Тот же всадник увез нас в свою деревню. А через месяц Зенон выслал сватов. Ждали год до свадьбы. Я уже поняла, что ничего хорошего из этого не выйдет: Василеос даже толком не видел меня. Но тоже оказался виноватым. Так мы поженились. Я не знаю, что творилось в душе моего мужа, но он так и не прикоснулся ко мне. Стыдно сказать: прожив девять лет, я до сей поры девственница.

– Мария. – Капитан снова взял ее за прохладное запястье и испытал невероятное блаженство.

Она не отдернула руку, а ближе наклонилась к нему. Ее рыжие волосы коснулись его лица. Запах горного ветра и морской соли. А еще… И каких-то еще цветов. Или показалось? Нет, запах будущих трав, поднявшихся на берегу Красной реки. Их еще нет, а запах в волосах Марии уже есть. Время, остановись. Остановись, пожалуйста. Челик неуверенно притянул женщину к себе и поцеловал в потрескавшиеся губы, на которых легкая корочка белого цвета. И ничего, кроме этой корочки – она целый мир и огромнее звездного неба.

– Мария.

Она не сопротивлялась. С плеч скользнула в темноту пола рубаха, и высокая белая грудь, покрытая веснушками, предстала во всей своей смертельной красоте. От веснушек проливались лучики света. Вся ее плоть светилась изнутри, словно зажглась лампа. По бархату кожи скользнула узкой ладонью луна, не удержавшись от прикосновения. Две раскрывшиеся алые розы, долина идеального живота и треугольник проснувшихся журавлей.

В глазах Челика качнулся оконный крест, перевернулся и полетел, стремительно вращаясь, словно винт его «Фоккер Таубе».

Солнце медленно поднималось над горизонтом, освещая морскую незамысловатую рябь. Побледнела луна и почти слилась с белесой высью. Издалека, со стороны гор, послышалось блеяние овец и ржание лошадей. Ветер сначала донес эти звуки из лагеря Василеоса до жалкой лачуги Марии, а потом отбежал в сторону, развернулся, задул с другой стороны. Повеяло гарью, паленой шерстью, сладковато-едким запахом смерти. Сгоревшее село напомнило о себе.

Белый женский платок тяжело катится по раскисшей от января долине, то резко ускоряясь, то зарываясь в ракитовый куст, то присаживаясь отдохнуть на широколобый камень. Словно потерявший себя человек. Докатившись до обрыва над рекой Халис, на несколько мгновений застыл. Ударил по спине ветер и столкнул вниз. В воздухе раскрылись крылья, неспособные для полета, лишь для продления агонии в воде. Крылья плывут и медленно уходят во тьму течения. И вот уже скрылись совсем.

Вдалеке, там, где тропинка отходит от дороги, показался человек. Он тяжело ступает, приближаясь к хижине Марии. Высокая овечья шапка чабана, высокий посох, длинная шерстяная накидка. Мохнатый головной убор то выныривает из тумана, то вновь становится невидимым, как и все остальное, лишь звук шагов отчетливее и ближе. Он идет со стороны гор, солнце светит в лицо, играя коричневыми складками. В своем приближении он неумолим, как само время.

Мария вздрогнула и проснулась. Быстро поднялась с постели, освободившись от объятий Челика. Накинула рубаху и сарафан. Посмотрела в окно. Уже близко. Уже совсем близко. Выдохнула и вышла навстречу.

– Приветствую тебя, Ставракис.

– Рад видеть тебя, Мария, в добром здравии! – Ставракис бросил взгляд из-под бровей на самолет. – Я пришел с вестью от Василеоса. Ты, наверно, уже догадалась, с какой!

Мария кивнула, ежась от порыва набежавшего ветра.

– Ну коли знаешь, то тогда не буду много говорить. – Ставракис вынул из-за пазухи меленький сверток и протянул.

– Как он там? – Она развернула платок и длинно посмотрела на обручальное кольцо. – Я тоже хочу вернуть ему свое.

– Я передам! – Мужчина кивнул. Под усами криво шевельнулась нехорошая улыбка.

– Подожди. – Она вернулась в дом.

За иконой Божьей Матери отыскала кольцо. Долго разглядывала, повернув к свету. Посмотрела на спящего Челика. Грустно улыбнулась.

– Василеос просил передать, чтобы ты жила счастливо, – вновь заговорил Ставракис. – Он не держит ничего плохого за душой. За все благодарит тебя и отпускает с миром.

– Передай и ему: спасибо. И благословение.

– Благословение от колдуньи!

– Не твоего ума дело, пастух.

– Хорошо. Будь по-твоему. – Ставракис еще раз сверкнул глазами на самолет. – Не мое дело, конечно, Мария. Но он турок!

– Нет ни грека, ни римлянина, ни иудея!

– Я человек маленький, не мне судить. – Ставракис спрятал взгляд за густыми бровями. – Он – часть их. А ты его приняла.

– Если бы не он, то ты бы сейчас не стоял здесь, передо мной.

– Если бы не он, я бы сейчас мирно жил в своем доме, а не морозил кости в горах.

– Так иди и живи. Кто тебе помешает? Он? – Мария кивнула на хижину. – Ты ведь знаешь, кто тебя убьет, если ты вернешься в село.

– Я человек маленький, Мария. Не смею больше перечить.

– Чего же ты хотел услышать от меня? Мольбы о пощаде? Мечтал увидеть меня на коленях в этой грязи? Нет, Ставракис, даже если бы не было никакого мужчины, я бы ни за что не унизила Василеоса своими жалобами и просьбами. Он должен знать, что никогда не был женат на недостойной. И никто никогда не оскорбит его своей жалостью по моему поводу.

– Я человек маленький! – в третий раз произнес Ставракис и дернул щекой.

Он зашагал быстрыми мелкими шагами прочь, бегло озираясь по сторонам.

– Горы в другой стороне, Ставракис!

– Горы в другой. А смерть твоя – там! – пробормотал он себе под нос.

– Ха-ха. Ты думаешь, я не подслушала твои мысли! – Мария смеялась ему в спину, а у самой из глаз катились слезы.

Когда Ставракис отошел на приличное расстояние, Челик выдохнул и опустил револьвер. Тяжело оторвался от дверного косяка и попытался сделать несколько шагов навстречу Марии. Нога подвернулась, и он упал на бок.

– Не стоило тебе выходить из-за этого ублюдка.

– Кто он?

– Существо, недостойное твоего внимания. Он принес мне кольцо от Василеоса, а сам отправился в сторону города. Странно как-то. Зачем?

– А ты не подслушала его мысли? – Челик улыбнулся одной стороной рта.

– Решил подтрунить надо мной. Нашел время! Я его вижу насквозь и без подслушивания мыслей.

– Как будто что-то недоговариваешь? – Он посмотрел на нее таким мягким взглядом, что ей захотелось рассказать ему все до последней запятой.

– Пастух Ставракис нелюдим. Все его общество – это овцы, которых он перемещает с одного пастбища на другое. Я не знаю, как он смог попасть в доверие к Василеосу. Но тот ему что-то рассказал о нашей жизни. Потому что этот грязный скотник попробовал приставать ко мне. Это еще произошло через пару лет после нашей с Василеосом свадьбы. Заманил меня на луг тем, что якобы стала прихрамывать одна из овец. Я пошла. Но не успела оказаться на том проклятом лугу, как он на меня набросился. Этот затхлый и гнилой запах из его рта я запомнила на всю жизнь. Он мне врал, что, дескать, Василеос все знает и сам разрешил ему, если я буду не против. Я ударила ему булавкой, которую всегда носила с собой, прямо между ног, в его вонючее хозяйство. Ох, как он визжал, убегая к реке! Видать, попала в самое яблочко.

– Да, если попасть в яблочко, то радости мало! – хохотнул Челик.

– С тех пор он мне мстит по любому поводу. Наверняка и сейчас вызвался отнести кольцо, чтобы насладиться болью в моих глазах. Но тут ты. Крутой лещ ему по грязной морде!

– Мария, я тебя никому не отдам! – Челик опустился на постель, удерживая ее за запястье.

– И я тебя, капитан Челик! – Она из окна посмотрела на стоящий над обрывом самолет. – Когда-нибудь ты увезешь меня отсюда?

– Там маленькая кабина для одного пилота! – Капитан тоже посмотрел в окно. – Но все равно увезу.

Они долго молчали, наслаждаясь январским солнцем и тем, как ветер, залетая под крылья, раскачивает их.

Глава 10

Штаб-ротмистр поднял руку, останавливая обоз. Крупными хлопьями валил сырой снег, смазывая видимость. Одежда на пластунах отяжелела, на плечах каждого едва ли не по сугробу. Замело бороды и брови. Фыркали лошади, резко мотая мордами, пытаясь стряхнуть со своих грив неприятную ношу. Но все замерли, как только Вихляев дал команду.

– Колесников.

– Да, вашбродь.

– Что там, впереди?

– Сейчас разузнаем, вашбродь. – Колесников пошел вперед и забрался на выступ. Махнул оттуда командиру. – Глянь-ка, это, кажись, пост ихний.

– Вижу. – Вихляев взял в ладонь мокрого снега и попробовал на язык.

На небольшом ровном участке среди голой белизны торчала дощатая будка со шлагбаумом, который перегораживал тропу. Чуть дальше виднелась такая же постройка из досок с покатой односторонней крышей. Из бокового окна выходила кривая труба. Слабый дымок вился под самой сосновой ветвью, подъедая круглую белую шапку.

– Ну коли есть шлагбаум, то точно пост. А охотнику, к примеру, зачем? – Колесников потянул из-за плеча ствол винтовки.

– Погодите, Колесников. Палить еще успеется. Нужно понять, сколько их.

– Я и не собирался. Турок, он тоже боец толковый. Уж сколь раз бывало: ты крадешься к нему, а он, курвец окаянный, сзади за тобой уже ползет.

– По вашему опыту, какая численность подобных постов?

– Ну гляди, вашбродь: двое должны быть у шлагбаума, двое отдыхают, еще двое дневают, плюс сюды командир, еще пара пластунов по сторонам сидят, за шагов эдак двести. Итого: девять, а то десять человек.

– Неразумно держать такую численность зимой. Да еще во время боевых действий, разворачивающихся не в твою пользу.

– Э, вашбродь. Тут бы я с тобой поспорил. А ну как неприятель в обход пойдет? Вдесятером еще можно на тропе несколько дней отбиваться, а уж трое-двое не удержатся. Но как-то тихо у них. Чую я неладное.

– Может быть, может быть! – Вихляев потянулся к кобуре с револьвером и оглянулся на свой неподвижно стоящий отряд. Оценил расстояние между собой и отрядом. Цепко обвел взглядом каждое поблизости стоящее дерево. Не обнаружив ничего подозрительного, снова перевернулся на живот.

Прошло еще несколько томительных минут. Неизвестный пост по-прежнему не обнаруживал признаков присутствия. Колесникова и Вихляева накрыло снегом так, что лишь высились два белых сугроба посреди ровного выступа.

И вдруг… Легко, словно под лапами оттолкнувшейся птицы, над ними качнулась мохнатая ветка. Быстрый, стремительный шелест. Колесников молниеносно среагировал, но тяжелый снег помешал уйти от атаки. Сверху летел белый, клубящийся вихрь. Сверкнуло лезвие кинжала. Ал-лах акба… Пластун выбросил вперед правую руку, прикрываясь от удара. И тут же из-за стволов загрохотали выстрелы. Вихляев замершими пальцами попытался рвануть из кобуры револьвер. Но мгновенно понял, что лишнее движение делает его еще более уязвимым для вражеских пуль, и лишь сильнее вжался в снег. На выступе они лежали, точно ладони. Еще один снежный ком соскользнул с ветки и полетел прямо на спину штаб-ротмистра. Страшный удар, такой, что хрустнули позвонки. Нападавший приземлился прямо на него обоими коленями, но, не удержавшись, спружинил и отлетел в сторону. Стремительно вскочил на кривых ногах и бросился добивать соперника. Острие клинка мелькнуло у самых глаз Вихляева. Вдруг турок, сидевший на нем верхом, выгнулся назад и заскрежетал зубами. На груди лепестками брызнул в разные стороны снег. В одном месте, в другом, в третьем. Турок повалился на спину. Это стрелял Зымаев, первым подбежавший к месту засады. Колесников правой рукой смог дотянуться до своего кинжала, кистью левой сжимая острую сталь неприятеля. Зарычал раненым зверем, собирая силы в кулак, переворачивая соперника под себя, и несколько раз ударил тому в лицо оружием. Зымаев успел еще раз выстрелить, попав в живот набегавшему на него турку. Потом рванул из ножен саблю и пошел раздавать кресты направо и налево.

Как и предположил Колесников, турок было десять человек. И они решили не отстреливаться, а атаковать из засады холодным оружием. Разумно отдавая отчет, что если это русские, то соперничать с ними в стрельбе бесполезно, а вот в рукопашной, при численном перевесе, используя эффект неожиданности, шансы на успех весьма велики. Но они не учли лишь одного – это были пластуны. Лучшие из лучших, умеющие сутками без движения лежать в снегу, выслеживая врага, сражаться всеми видами холодного оружия, передвигаться по самым труднопроходимым местам стремительнее мудрого и опасного хищника. Обходиться без тепла и пищи на протяжении такого времени, что обычный человек уже бы несколько раз отправился к праотцам.

Завязалась жаркая рукопашная схватка. Теперь уже без единого выстрела, поскольку все были в одной куче. Только звон сабель и кинжалов, вскрики раненых и отчаянные, громкие выдохи, сопровождавшие удары. Кровь каплями повисала на ветвях деревьев, разбрызгивалась по снегу, обагряла людей от лиц до утопающих по колено ног.

Плетнева атаковали сразу двое. Он успел метнуть змейку в горло одному, с другим завязался на клинках. Турок оказался опытным и сильным. Это был капрал, начальник поста. Рослый, сорокалетний, с побритой до синевы головой. Он изначально оказался в более удобной позиции, чем соперник, – чуть выше на склоне. Поэтому наносил удары сверху вниз. Плетневу же приходилось отбиваться, высоко закинув голову, подставив глаза под закатное солнце. Восьмерки, круги, боковые удары – все это изматывало пластуна. Турецкий капрал, выбрав момент, попытался нанести референдерский удар, после такого сабельного приема тело неприятеля разваливалось на две части. Плетнев выдержал, отбив клинок и уходя в сторону, но почувствовал, как заломило запястье. Перебросил шашку в левую руку, правой рванул из-за пояса кинжал, поймал в перекрестье следующий выпад. Но и турок, вложивший в референдер все силы, явно смутился. Он сделал несколько шагов назад и оказался еще выше прежнего. Огляделся: от его десятка осталось четверо. Бой явно сложился не в его пользу.

– Мой сдался! Русс хороший воин! – Воткнул саблю в снег и выкрикнул что-то своим.

Плетнев тоже опустил оружие и посмотрел на сражающихся. В этот момент турецкий капрал резко рванулся к своей сабле. Клинок блеснул над головой. Сухо грянул револьверный выстрел. Турок повалился ничком на Плетнева с разлетевшейся лобной костью.

– Тьфу ты, оскоромил меня своим квасом! – Пластун сплюнул и улыбнулся окровавленным лицом Вихляеву. – Спасибо, вашбродь! Ишь ты вот, состроил гримасу, мол, сдается. Ну, турок – он есть турок.

Кинулся помогать остальным. Зымаев с Лыткариным прижали турецкого солдата к стволу сосны. Тот был в приличных годах, о чем говорили седые, точно снег, обвислые усы и сморщенное, как печеное яблоко, лицо. Он опустил саблю и, проявляя древнее мужество, подставил горло под клинки. Но пластуны не торопились убивать, вопросительно глядя на штаб-ротмистра. Свистунов кулаками месил кого-то в снегу, сидя на сопернике верхом. Голова от ударов уже давно превратилась в месиво из крови, снега и вывалившихся мозгов. Карманов вел бой с гибким и очень смуглым воином, на голове которого сверкала яркими красками чалма. Они оба стоили друг друга. То нападал один, совершая хитроумные телодвижения, а другой уходил, выставляя защиту. То шел в атаку другой, демонстрируя невероятные атакующие комбинации. Плетнев подскочил сзади к турку и молниеносным взмахом перерубил сопернику Карманова подколенные жилы. Тот удивленно посмотрел так, словно впервые столкнулся с нападением сзади.

– Вот те и обезьянка ловкая! Добивай ужо. Не обессудь, коли до конца не досмотрел! – Плетнев сунул шашку в ножны.

Турок с еле слышным стоном повалился в снег. Тонкие черты лица скривила боль. Карманов подошел на шаг. В воздух взметнулась турецкая сабля – соперник не собирался сдаваться, даже лежа с перерубленными сухожилиями, он выразил готовность продолжить. Попытался подняться, темно-красный рот раскрылся и растянулся в стороны, обнажая стиснутые судорогой зубы. Карманов нанес резкий поперечный удар – отрубленная кисть вместе с саблей и дорогим перстнем на среднем пальце полетела, рванулась из культи вверх небольшим фонтаном кровь. Второй удар раскроил череп вместе с красно-зеленой чалмой на две половины.

– Свистунов, хватит! – Вихляев поднялся, поддерживая поясницу правой рукой. – Все живы? Колесников, вы как?

– Ничего, вашбродь! Може, еще погуляем по полюшку. Ты-то сам, гляжу, еле ноги волочишь!

– До свадьбы заживет, – отмахнулся штаб-ротмистр.

– Мишка Зымаев по хамама ихним ходит, знает, паразит, как спину лечить. Меня так в бане пятками своима топтал, што я этого паразита чуть потом на лоскуты не пустил. – Колесников улыбнулся, зажимая рукой хлеставшую из плеча кровь.

– Зымаев, оставьте пленного с Лыткариным и окажите помощь Колесникову.

– Слушаюсь, господин штаб-ротмистр. За Ванькой-то вечно глаз да глаз. Чуть не уследишь, так вляпается. – Зымаев бежал к раненому пластуну, на ходу выдергивая бинт из-за пазухи.

Вихляев подошел к пленному и заговорил на турецком:

– Есть еще кто-то из военнослужащих здесь?

Турок в ответ мотнул головой.

– Хорошо. – Вихляев с долгим прищуром заглянул в глаза турку. – Где следующий пост?

– В одном поприще, – низким, хриплым голосом ответил старик.

– То есть, хотите сказать, один дневной переход?

– Да.

– Какова численность военнослужащих на нем?

– Десять человек. Везде по десять.

– Сколько постов до дороги из Каппадокии в Амис?

– Еще один.

…Пожалуй, спрашивать его больше не о чем, подумал штаб-ротмистр… Так, разве что ради любопытства.

– Как узнали о нашем приближении?

– Услышали стрельбу далеко. Он, – старик указал на воина в чалме, – мой сын Якуб далеко умел слышать. Он сходил вам навстречу по другой тропе, поэтому вы не увидели никаких следов. Мы сделали засаду. А теперь убей меня!

– Успею. – Вихляев отошел в сторону и скомандовал Лыткарину: – Свяжите его, пусть пока побудет с нами.

– А может, его того, вашбродь? – Лыткарин провел ребром ладони по своему горлу. – Чего на него глаза пялить. Жрать ведь, поди, давать придется.

– Расстрелять всегда успеем. Ладно. Делаем привал. – Вихляев кивнул в сторону поста. – Карманов, сходите и осмотрите объект. Потом скажете. – Штаб-ротмистр тяжело опустился на снег. – Карманов, отвечаете за лошадей.

– Да здесь они все, вашбродь. Эта скотина дюже любопытна бывает. Смотрели на нас, поди ж, как мы на обезынку в цирке!

– Вы бывали в цирке?

– А то ж. Батя давно еще в город с собой на ярмарку брал. Там обезынки, ох, парень, до чего смешные.

– Не обезынки, а обезьянки. А впрочем, так даже лучше.

Как сгулял Никола в Крым,

Не цалованный.

Девки бегают за им,

Сиськи в стороны.

Девки, эх, ядренать вошь,

Манят ласками.

Выбирай какую хошь,

Все побаския.

– Свистунов!

– Да, вашбродь. – Казак неохотно прервал частушки.

– Прекратите, Свистунов. Голова раскалывается. Нашли время!

– Э-э, вашбродь, не знаете вы казака свово! Он ведь как: коли запел казак – значится, душа правая, коль не поет – то кри́вая. А по-другому как? Худо, как мой племяш, вернулся после года войны с одной ногой, да и залег на печи. Мати его и так и эдак, а он лежит, только лицом сереет пуще день ото дня. Потом запил, а опосля и драться начал по хате: то мать толкнет, то батю огреет. Девка была, невеста, ушла куда подале от такого. А он все пил, пока головой не тронулся. Так и повесился в сарае. А вот если бы кто ему подсказал, как вовремя смраду с души выгнать, то и жил бы по сей день.

– Смраду? – Вихляев заинтересованно посмотрел на пластуна.

– А вот не слышал ты о такой, вашбродь. А еще ученый человек. Она, тварь такая, забирается глубоко и сердце помалу сосет. Человек тогды умом и трогается. А коли ее выгнать вовремя, то она и не прицепится. Песней да весельем лучше всего выгоняется, поэтому казаку после похода обязательно требуется погулять: где вина попить, где песен погорланить, а где и с бабой полюбиться. Тут кому как. По мне, так лучше бабы для этого дела ничего не подходит. Ну, вина-то я тоже могу, но не шибко, главное все ж – за бабой.

– Пусть поет, господин штаб-ротмистр, – подал голос Зымаев, – а то опять про свою Евсейку заведет.

– А… – Вихляев махнул рукой и приложил окрашенный снег ко лбу. – Что скажете о ране?

– Тут шить рану надобно. Я пока ее стянул бинтом. Потом еще какое-то время, чтобы в себя пришел.

– Я вас понял. – Штаб-ротмистр посмотрел на турецкий пост.

Наконец из-за ели вынырнула голова Карманова.

– Все чисто, вашбродь.

– Свистунов, соберите трофейное оружие. Остальные – за мной.

– Допелся, язвиголова! – Свистунов окинул взглядом поле боя. – Копайся теперича в этакой кровище.

– Зато дюже еще заспеваешь! – Лыткарин толкнул перед собой пленного турка.

– А вот и заспеваю. А ты во мудями впустую тряси!

– Прекратить, господа казаки. Орете, как у себя в станице. Пластуны, называется! – Вихляев строго посмотрел на казаков.

– Так мы ж шутя, вашбродь! – Лыткарин поддел на ладонь снега и сунул в рот.

– Всем на пост. На завтра объявляется дневка. Можно будет отдохнуть и привести в порядок обмундирование.

Вихляев первым стал подниматься в сторону поста, тяжело проваливаясь кавалерийскими сапогами в рыхлый снег.

На небольшой площадке торчала кривой занозой поперек белого снега хлипкая постройка, сделанная из нетолстых, очищенных от веток стволов. Одна дверь на кожаных петлях, одно окно с торчащей горизонтально земле трубой. Внутри грубо сколоченные нары из коротких жердин, застеленные гнилой соломой. Очаг из нескольких медных листов, склепанных между собой, из такого же скрученного листа труба. Угли в нем еще были горячими. Свистунов смахнул с очага сушившиеся тряпки и сунул несколько веток хвороста, длинно дунул. Затрещал огонь.

– Пожалуйте, господин офицер! Тепло сделаем, а вот соломку я бы перестелил – негоже ихних вшей подкармливать.

– Ты б лучше убрал все к херам. – Зымаев придерживал под руку Колесникова.

Свистунов послушно сгреб солому с лежанок и вытащил вон. Раненого уложили на бурку. В тонких смуглых пальцах казака появилась кривая игла и специальная нить для зашивания ран.

– Где вы этому научились? – Вихляев с интересом смотрел на приготовления к операции.

– Война всему научит, вашбродь. Это мне одна бабка подарила на Маньчжурии. Меня тама подранили, будь-здоров, очухался в жилище из шкур, а кругом узкоглазые басурмане. Ну, я ж тогда и подумал, дескать, вот он как ад выглядит. Вот и черти: глазки узкие, все в звере одеты. Тут они мне дают испить чего-то кислого. И улетел я тогда в разные сказки чудные.

– И что потом? – Вихляев положил феску на нагретую медь.

– Потом очухался. На ноге швы, а пуля ждет меня на белом мехе. Черная така да на белом. Эк, вашбродь, ядрено запоминается. С тех пор ношу ее на себе. Так эта бабка велела. Дескать, твоя уже с тобой, а остальные пусть своих хозяев ищут. И впрямь ведь, с тех пор что ни пуля аль осколок какой – стороной меня обходят. И еще мне бабка эта дала эту иглу и моток ниток. Да то не нитка, а ус рыбий. И игла, вишь вон, тоже из кости рыбьей, загнутая и без ушка. Вот и везде эта врачевательная снедь со мною. Многих с того света вытащила. – Зымаев ловко накинул на иглу петельку.

– Я так понимаю, вас они усыпили, а потом уже штопали.

– Так точно, вашбродь. Но тама снега не было. Сейчас вот мне Свистунов его принесет, и мы ранку подзаморозим. Лежи спокойно, пан пластун! – обратился к Колесникову.

– Нужна ли моя помощь, Зымаев?

– Нет, господин штаб-ротмистр. Управлюсь с Колесниковым, тогда вашей спиной займусь.

– Спасибо.

– Да пока не за что. Водки бы.

– Держите. – Вихляев поставил перед Зымаевым фляжку и вышел из помещения.

Казаки уже занимались каждый своим делом.

Плетнев облюбовал под раскидистой елью место и оборудовал наблюдательный пункт. Вырыл яму глубиной около метра, длиной в свой рост, застелил ее буркой. Вторую бурку растянул на кольях и присыпал снегом. Получилось неплохое логово. Влез внутрь с винтовкой и замер.

Лыткарин продолжал наблюдать за пленным турком, который сидел связанным на плоском камне и тяжелыми, выпуклыми глазами смотрел на вершину горы. Казалось, ему нет никакого дела до жующего табак казака с почерневшими, кривыми зубами. Но и брезгливости тоже не было, чего не могли не почувствовать окружающие. Только опытные казаки знали, насколько коварен бывает восточный воин, поэтому ни на секунду не расслаблялись.

Свистунов занимался обустройством лагеря: освобождал лошадей от груза, таскал хворост, расчищал снег.

До чего же, девки, вы

Разум мутите.

Перед носом у меня

Задом крутите.

Карманов минировал дорогу до шлагбаума со стороны моря, ставил растяжки, прятал в снегу противопехотные мины, острые рогатки и трофейные турецкие клинки, даже установил охотничий самострел, использовав одну из винтовок.

Вихляев еще раз решил поговорить с пленным турком. Он никак не мог принять решения: что же с ним делать? Расстреливать поверженного старика не хотел, но и отпускать тоже было бы глупо.

– Ваше имя! – спросил он, подходя к пленному.

Лыткарин с винтовкой встал сбоку, положив палец на спусковой крючок.

– Зачем тебе мое имя, рус? – Старик повернул лицо, глаза его были полны слез.

– Ты эт поаккуратнее с им, вашбродь. Порой таких из себя страдальцев сделают, хочь в пору сам заплачь, а потом кинжалом в ребра, – сказал Лыткарин.

– Спасибо за совет, Спиридон Фомич!

Старик продолжал смотреть куда-то сквозь штаб-ротмистра, безучастно и устало.

– Вы его забыли? – попытался съязвить Вихляев.

– Ты его скоро забудешь. Ты доблестный воин. У нас таких нет. Но и враг должен проявить уважение.

– Вы о чем?

– Позволь мне похоронить сына. Он хорошо дрался. Прояви ко мне и к нему уважение. Я все тебе сказал, что знаю. Можешь пытать меня, но ничего не узнаешь больше. Клянусь Аллахом.

– Хорошо. Идем.

– Ох, вашбродь, – выдохнул Лыткарин.

Они спустились к месту недавнего боя. В нарастающих сумерках тела убитых и кровь страшно чернели на белом снегу. Из-за густого ельника послышался протяжный волчий вой.

Вихляев кивнул старику. Тот бросился к трупу, обнял за плечи и прижал разрубленную голову к груди.

– У нас мало времени, уважаемый!

Старик не ответил. Он бережно положил отрубленную кисть в свой карман, перетянул веревкой развалившийся череп и взвалил останки на плечи. Поднялся к выступу, на котором еще совсем недавно были атакованы Вихляев и Колесников. Под выступом темнела небольшая ниша. Турок положил в нее труп сына и стал закладывать камнями. Никто не увидел, как тускло блеснул клинок в руке пленного. Острие мгновенно нашло ложбину между ребер и тут же провалилось по самую рукоять. Старик повалился на груду только что им сложенных камней.

– Прохлопали мы с вами, вашбродь! Зарезал он себя! – Лыткарин смотрел на судорожно дергающуюся плоть.

– А где был клинок?

– У сына евонного и был. Они столько порой на себе ножей всяких носят, сколько даже Мишка Плетнев не видел.

– Ну вот, само все и разрешилось, – сказал Вихляев, отворачиваясь от умирающего.

…Зымаев промыл рану водкой, дал сделать несколько глотков Колесникову.

– Ну, терпи теперь ужо, Яша.

Колесников стиснул зубами рукоять нагайки. За дверью пел Свистунов. И от его пения и впрямь на душе у всех светлело.

Моя милка так плясала,

Да мысочком об порог.

И любовь теперь не греет,

Не налазит и сапог.

Зымаев зашил рану и наложил тугую повязку. Отер пот со лба.

– Ну все пока. Теперича штаб-ротмистра лечить надо. А ты, Яша, поспи.

Он вышел. Огляделся. Увидел хромающего Вихляева.

– Вашбродь. Иди, глянуть надо быть. Вишь, захромал уже. Спина дело нешуточное.

– Иду. – Вихляев оглядел лагерь, удовлетворенно кивнул и направился к Зымаеву, на ходу распахивая шинель.

Зайдя в камору, лег на соседнюю лежанку.

– Вы как, Яков? Зымаев не коновал? – пошутил, как шутят, пряча поглубже страх.

– Не-е-е. – Вверх поднялся большой палец. – Ежли бы что, то я бы его стал звать Коноваленко. Был у нас один такой. Вспоминать жуть. Не боись, вашбродь. Сделает, как надо.

– Чего уж бояться!

– Э-э, господин штаб-ротмистр. Да у тебя тут, парень, несколько косточек хорошо повыбито. Шибко басурман тебя ухайдакал. – Зымаев провел пальцами вдоль позвоночника.

– И что теперь? – Вихляев повернул голову.

– Да по-хорошему бы надо в госпиталь.

– Возвращаться мы не можем, Петр Васильевич. Сделайте так, чтобы я мог передвигаться.

– Передвигаться сможешь, но лечить надо срочно бы. А то худом большим обернется. Один знакомый мой вовремя не полечил, так потом и сел на лавку пожизненно.

– Что можно сделать?

– Могу наложить тугую повязку, но никаких резких движений, толчков, не дай бог падений. Ежели встанет правильно, то твоя удача. Ну а нет, так на все Его воля!

На реке стоит Мария,

Ляжки са-ха-рны.

Из кустов глядит Иван,

Громко а-ха-ти.

Не гляди ты на нее

Да не а-ха-ти.

Как не сдюжит скорлупа,

Будешь пла-ка-ти.

Свистунов ввалился в камору, держа впереди себя вязанку хвороста.

– Эх, робяты. Поспать бы сейчас с жиночкой.

– Федька, ты хочь минуту можешь не думать об этом? – Зымаев продолжал щупать пальцами спину штаб-ротмистра.

– Ладно. Умолкаю.

– Продолжайте, Федор. – Вихляев тихо улыбнулся в рукав шинели.

– Нет уж. – Свистунов обиженно замолчал, ломая об колено хворостины.

Скоро пришли Карманов и Лыткарин. Расположились вдвоем у свободной стены. Свистунов подцепил из продуктового узла горсть сушеного телячьего мяса и закинул в котелок. В кипящей воде маленькие куски за несколько минут превратились в большие, такие, что ложку не поставить. Сытное мясное варево поманило голодных казаков.

– Налетай, робята! – Свистунов вытащил из-за голенища сапога ложку и первым попробовал еду.

– Ты бы хочь при господине офицере не показывал, что ложку в сапоге носишь. – Зымаев укоризненно поглядел на пластуна.

– А я ж ему свою и не дам, – деловито отозвался Свистунов.

– Ты ж ей из общего котла черпаешь!

– Не ссорьтесь, друзья! Петр, вы закончили? – Вихляев пошевелился и тут же поморщился.

– Не, вашбродь. Давайте мы спинушку перетянем. Есть у меня такие тряпицы специальные.

Тем временем наступила полная темнота. Подъесаул Мишка Плетнев неподвижно лежал в укрытии. И все бы ничего, пластун холода не боится, но из лагеря потянуло мясной похлебкой, которую Мишка уважал больше всего на свете… «Эх, твари бездушные. Жрать, поди, сели? Ну ничего, я во другой раз тоже не пожалею… После голода всегда начинает одолевать холод. Но вот тут самое главное – нужно следить внимательно, чтобы не впасть в оцепенение и не заснуть. Это люди, не повидавшие жизни, считают, что на холоде не спится. На самом деле спится, да еще как. Мишка аккуратно полез за трубкой, боясь шевельнуть укрытие. Он проделывал это сотни раз. Неправильно, конечно, дымить на посту, но иной раз хоть волком завой – но либо пожрать, либо покурить. Набил трубку. Огонек спички прыгнул в пальцах оранжевым жучком. Сладко затянулся и осторожно пустил дым под свою грудь, придавив большим пальцем уголек в трубке.

Волки выли совсем близко. Они чуяли Мишку, но трапезы и без того хватало, поэтому к нему не приближались. Он видел при свете полной луны их подведенные голодухой животы, выпирающие ребра, окрашенный кровью оскал. Вожак, широкогрудый и самый большой в стае, вцепился в лодыжку мертвеца и легко потащил в ельник, утробно урча. Остальные проводили его взглядом и набросились на угощение. Рык, хрипы, повизгивание щенков, чавканье, треск раздираемой плоти.

Плетнев с интересом наблюдал за волками. Даже забыл о своем голоде. Под грудью проснулся колючий зверек не то страха, не то чего-то еще. Зашевелился прямо в солнечном сплетении. Один доктор как-то сказал Мишке, что это, возможно, язва, но разве до нее, занудной. Да и шевелится она не всякий раз, как ей вздумается, а лишь когда дрожь по загривку бегает. Как-то ведь связаны они. Невры. Али как их там!

Луна, хорошо перекатившись за полночь, неожиданно села в черное медленное облако. Резко стало темно. Плетнев прикинул по времени, что скоро смена, и нетерпеливо выдохнул. Сытые, отяжелевшие от еды волки круглыми пятнами лежали на вздыбленном снегу. Из-за ельника раздался резкий, отрывистый вой. Стая быстро поднялась и исчезла за лапами, как ее и не было. Прошло несколько секунд еще. И вдруг… Яркая, красная вспышка, похожая на короткую молнию и грохот разорвавшейся мины. Алый свет на мгновение озарил усатые турецкие лица. Плетнев вжался в снег и положил палец на крючок. Послышались гортанные крики раненых, ржание лошадей. Отрывистые команды военачальника. За первым взрывом последовал второй… Похоже, напролом поперли. Ну, ждет их угощеньице… Плетнев выстрелил, целясь по всаднику. Тот резко, всем телом опрокинулся назад. Конь вздыбился и начал заваливаться на бок. Их потащило по скользкому снегу прямо на своих. Копыта испугавшегося животного неистово молотили воздух, попадая то по веткам, то по стволам, то по камням, то по людям. Прогремело еще три взрыва… Все, кажись, больше у яво мин не было… Плетнев приготовил маузер. Но турки резко попятились и отошли вглубь леса.

– Занять позиции!

Послышалась команда штаб-ротмистра.

– Плетнев, вы как?!

– Нормально, вашбродь. Вы рано чего-то. Я еще толком и повоевать не успел!

– Ваша позиция обнаружена?

– Похоже, что нет! Я только раз выстрелил. Да экая темень, луна аккурат в облаке оказалась.

– Тогда оставайтесь на своем месте. Всем – тишина!

В полной тишине прошло еще около двух часов. Медленно начинало светать. Глазам открылась картина короткого ночного столкновения. Посчитать потери турок не представлялось возможным: поверженные тела вперемежку с поваленными деревьями, кровь, торчащие из ветвей оторванные конечности и головы.

– Ишь, как елку-то украсил! – кивнул Свистунов на лапы со свисающими кишками. – Прямо хочь Деда Мороза кличь. Ты это где-то специально учился?

– Да, Федь. Учился, да в сапог не мочился, как мо некоторыя! – ответил Карманов, прижимая приклад маузера.

– Смотрим в оба! – прошептал Вихляев. – Первыми огонь не открываем. Им нужны наши позиции. Как только обнаружат, начнут бить залпами так, что головы не поднять.

– Так ведь попрут. Я их знаю. Пойдуть первым десятком, чтобы мы стрелять начали, а другие ужо наготове.

– Правильно, Федор! – Вихляев стоял за камнем. Глубоко лечь в снег мешала больная спина.

– Ты бы, вашбродь, со своим револьвериком пошибче укрылся. Обходить ведь будут, точно вижу. – Свистунов заботливо посмотрел на штаб-ротмистра.

– Спасибо, господин сотник. – Вихляеву не понравилась такая забота, граничащая с панибратством.

– Да гляди сам, – обиделся Свистунов.

Солнце показалось над макушками деревьев. Стало совсем светло. Турки выдвинулись широкой цепью, держа наперевес винтовки.

– Без команды не стрелять! Подпустить ближе!

Вдруг из-за спины прогремели выстрелы: один, второй, третий. Трое покатились вниз.

– Колесников! – Вихляев обернулся.

Из постовой будки снова плеснул язычок пламени. Четвертый схватился за живот и, упав на колени, ткнулся лицом в снег. В ответ из ельника грянул залп полутора десятков ружей. От будки в разные стороны брызнула щепа.

И тут же еще около двух десятков вынырнуло из-за мохнатых ветвей. Турецкий капрал Карача под огневым прикрытием повел в бой пехотное подразделение.

– Огонь! – Вихляев вжался в каменный выступ и выстрелил. – Не сидеть на месте. Менять укрытие.

Но пластунам объяснять в таких вопросах было ни к чему. Покатился по горам треск от маузерных выстрелов. После двух-трех казаки откатывались на другое место. Быстро целились, спускали курки и снова меняли позицию.

Пока одна часть турок поднималась по склону, другая старалась поразить огневые точки неприятеля. Накрывали сразу из десятка винтовок, другой десяток уже стоял заряженным, третий перезаряжался. На группу Вихляева шел беспрерывный поток огня.

– Матерь родная! – Лыткарин схватился за колено.

– Шибко аль как? – спросил Карманов.

– Оцарапало. Я ужо тут пока. А ты ныряй, не сиди.

– Лежи покуда тихо! – Карманов выстрелил и перекатился за валун.

Едва успел, как десяток пуль взбили примятый снег. Противник уже наступал плотно, беря в обхват линию обороны пластунов.

– Зымаев, Карманов, отходите и уводите обоз. – Штаб-ротмистр присел и дважды точно выстрелил по наступающим.

Тем временем Плетнев, израсходовав боезаряд, быстрыми перебежками бросился в сторону поста. Одна пуля обожгла плечо, другая впилась под крестец… «А для меня кусок свинца. Он в тело белое вопьется. Эх, где ты, Федя, со своими песнями…»

Очередной залп прошил будку насквозь. В ответ – сразу поток выстрелов из образовавшейся бреши. Колесников уже был мертвым, а палец судорожно давил на спусковой крючок, заставляя неприятеля реагировать. Когда патроны в маузере кончились, мертвое тело пластуна вывалилось из будки и рухнуло в снег.

– Зымаев, Карманов, выполнять приказ! Отставить!

Черный вороной конь вынес Плетнева из-за выступа.

– Тыр-р-р, ия-яха!

Мелькнула змейка, и жало ударило в глаз турецкого лейтенанта. Он плеснул руками, высоко взлетела кривая сабля, вылетев из кисти. Неприятельская цепь остановилась точно вкопанная. Вторая змейка воткнулась в шею майора. Подъесаул рванул из ножен шашку и полетел на капрала Карачу. Сразу полтора десятка пуль впилось в тело Плетнева и его коня. Но ни тот ни другой не собирались останавливаться. Они летели под уклон, сбивая с ног, выбивая из седел неприятеля. Карача едва успел отскочить с дороги.

– Ура-а-а! – заорал Свистунов.

– Ура-а! – подхватили остальные казаки.

Горное эхо в несколько раз усилило боевой клич. Турки попятились за деревья, подумав, что на них обрушилась контратака.

А всадник и его вороной конь продолжали лететь под уклон. Уже мертвые. Далеко позади себя оставив боевые ряды неприятеля.

И вновь наступила тишина.

– Кажися, отбились, вашбродь! – сказал Свистунов пригнувшись, подходя к командиру.

– Кажися, – кивнул Вихляев, тяжело сглатывая.

– Пока есть момент, то уходить бы… А то ведь очухаются супостаты.

– Да, Федор. Да. Группа, слушай мою команду! – Вихляев чуть привстал из-за камня. – Отходим к посту. Нужно уводить обоз на более безопасное расстояние.

– Вашбродь, – сухо позвал Лыткарин. – Ты вот чего. Я тут остаюся. Мне теперь с ногой куды? Пусть Зымаев перевяжет.

– Прекратите.

– И поболе мне патронов оставьте. Гранаток еще. Я их тут попридержу. Ну а вы, как обратно домой пойдете, меня и заберете. А? – Лыткарин подмигнул штаб-ротмистру. – Так вот целехоньким и заберете.

Зымаев склонился над раной, несколько секунд ощупывал ногу.

– Тут кость раздроблена. Его теперь только верхом можно. Самому никак.

– Вот вишь, вашбродь, все, как я и думаю. А лошадок лишних нема, чтобы еще меня эдакого таскать.

– Хорошо. И… И простите меня! – Вихляев выпрямился, – Всех нас простите.

– Бог простит, вашбродь. Я-то чего… Ну ступайте. Турок скоро очухается, тогды поздно будет.

– Группа, к обозу! – Вихляев скомандовал. Дождался, пока последний скроется за изгибом тропы, и обнял раненого казака.

– Ну давай ужо, вашбродь. А то передумаю!

Они уходили к перевалу, а внизу гремел бой. Лыткарин яростно отстреливался. Даже весь изрешеченный пулями, продолжал сжимать маузер. Все закончилось после оглушительного взрыва.

– Ушел. Снова ушел от меня! – процедил сквозь зубы капрал Карача, глядя на разорванное тело русского казака. – Кавус!

Подбежал сержант и приложил руку к измочаленной феске.

– Наши потери? – резко спросил капрал.

– Двадцать восемь человек убитыми и полсотни раненых.

– Иссымлях! А он потерял только троих! Я буду думать час. Потом объявлю о своем решении.

Глава 11

Правитель всего Самсуна санджак-бей Озтюрк Саид лежал на подушках перед накрытым столом. Он уже давно не мог сидеть, почти не ходил – его жирное тело стало настолько неповоротливым, что с трудом шевелило головой. Но отказываться от излюбленных блюд правитель не собирался. Напротив, аппетиты только крепли. Лишний вес давно подавил волю и силы. Даже разговаривал Озтюрк тихо, чуть пришепетывая.

– Карадюмак-ага! Я слышал, греки подняли бунт? Как же так, кюмакам?

– У них откуда-то появилось оружие. Мы понесли существенные потери. Но я вернусь и покараю этих собак, санджак-бей, клянусь!

– Да ну! Вот вы любите, чтобы вас называли подполковником, а не кюмакамом. Вот и вы называйте меня губернатором. Как все это странно.

– Виноват, господин губернатор. Я готов исправить свои ошибки.

– Мне тяжело говорить. Тяжело двигаться. А ты заставляешь меня устраивать тебе допрос. Нехорошо, Шахин.

– Винов…

– Помолчи. Я и так знаю, что ты виноват. Я бы мог тебя казнить, но у меня нет другого. Помнишь, когда мы были молоды, санджак-бей, который был до меня, сказал такое: если идешь вдоль кромки кем-то засеянного поля, то ничего не узнаешь о том, как растет хлеб. А если засеешь или пожнешь своими руками, то станешь человеком, способным управлять другими. Вот я и хочу спросить тебя, Шахин: ты своими руками сражался? и своими глазами видел греков с оружием?

– Почему ты сомневаешься, Озтюрк-ага?

– Я всегда в тебе сомневаюсь, Шахин. С того самого дня, как ты разжалованным в солдаты, жалким щенком приплелся в Самсун. Помнишь? Двадцать лет прошло.

– Да, Озтюрк-ага. Ты спас меня тогда.

– От виселицы тебя спас не я, а те греки. Если бы дети, которых ты держал в подвале своего измирского дома, были турки, то тебя бы отправили на виселицу. Но тогда правил, как ты помнишь, султан Абдул Халид Второй. Он не любил греков, поэтому тебя всего лишь разжаловали в солдаты и сослали сюда. Ты ведь их насиловал? Развлекался? И развлекал друзей?

– К чему сейчас об этом? – Лицо Шахина покрылось красными пятнами.

– Тот санджак-бей был мой отец. Но я хотел власти. Не спорю. И кто-то отравил моего отца. Ты быстро проделал путь от солдата до офицера. Разве бывают проблемы у того, кто с деньгами. И разрешение на твою карьеру в армии тоже пришло быстро. Как сейчас помню эту бумагу, где говорилось, что рядовому Карадюмаку Шахину дозволяется получать воинские звания за верную службу. Лишь с одной оговоркой: тебе нельзя получить звание выше того, из которого ты был разжалован. Тебя уже тогда игнорировали и не хотели видеть в свете. Но ты все равно поднялся, стал практически визирем Самсуна, несмотря на низкое звание. Ты ловок, сумел вскочить на генеральскую должность. Конечно, не без моей помощи. Я ведь тоже тебя боюсь. Ты слишком много знаешь. Скажи, почему ты не справился с легким заданием? Нужно ведь было всего-то собрать сорок молодых греков для амеле-тамбуру. Взять деньги у тех, кто хотел откупиться. Наказать розгами дезертиров. Из-за этого греки бы не подняли мятеж. Но ты устроил казнь старосты, повесил ни в чем не повинных людей. И этим самым сделал из разбойника Василеоса Анфопулуса героя всех угнетенных. Ты дал ему мотивацию и оправдание, а остальным – ненависть и право на благородную месть.

– Всю грязную работу делали албанцы Гюрхана Далмы.

– Ты хотел переложить вину на башибузуков? Ну и как? Получилось? Я хочу лишь понять: зачем? Кому ты мстил на сей раз? Или тебя до сих пор держит в своих клещах история двадцатилетней давности? Ты не можешь простить грекам, что в свои пятьдесят ты всего лишь подполковник? Теперь в горах целая армия вооруженных греков.

– Я оставил в лагере хорошего офицера, капрала Калыча. С ним еще взвод пехотинцев при поддержке пулеметного расчета и моноплана капитана Челика.

– К чему ты мне это сейчас рассказываешь? Я не военный и то понимаю, что лучше бы ты не оставлял на съедение целый взвод. Зачем? Если сейчас надо идти на Анфопулоса. Атаковать неприступные горы. Скажи мне, как ты собираешься действовать? Или я, клянусь Аллахом, прикажу тебя повесить.

– Нужно собрать все силы, а при необходимости попросить у Третьей армии подкрепления. Блокировать тот участок в горах. Не нужно атаковать, иначе понесем большие потери. Они сами сдадутся, когда кончится продовольствие.

– А если у них продовольствия больше, чем во всем Самсуне?

– В любом случае в горах нет пастбищ для выпаса скота, нет теплых жилищ для зимовки. Первыми умирать начнут дети, потом старики. Женщины погонят своих мужей на прорыв. Вот тут мы и разделаемся с ними.

– Сейчас довольно часто прибывают корабли из Европы. Это конечно же торговые суда. Под видом коммивояжеров, экономистов, инженеров и прочей требухи прибывают военные специалисты из Германии. Я предлагаю обратиться к кому-нибудь из них за помощью в стратегии.

Шахин вдруг вспомнил смешного немецкого офицера в чайхане.

– Видели бы вы этих храбрых вояк с приклеенными бакенбардами! Откуда они здесь взялись? А главное, для чего?

– Кстати, пока тебя не было, произошла еще одна неприятность. Ограбили банк «Тукиш-тревел». На торговой площади перед банком произошла целая свалка. Кто-то видел немецкого офицера, палящего из револьвера в воздух.

– Воров конечно же не задержали?

– Нет. Никто ничего не понял. Как я устал, Аллах всемогущий.

Санджак-бей опустил веки, голос его сделался еще тише прежнего. В промежутках между слов он начал посапывать.

– Аллах очень остроумно покарал меня, сделав жирным и неспособным мужем. Мой детородный орган утонул в складках жира так, что его оттуда клещами теперь не вытянуть. Ха-ха. Аллах умеет наказать. Один такой же жирный богач страдал от невнимания женщин и попросил Всевышнего, чтобы у него появился гарем с наложницами и женами из разных стран. И что придумал Аллах, он превратил его в статую. Теперь, говорят, он стоит в музее, а рядом с ним фотографируются женщины. Я устал, Шахин. Иди и подумай, как ты расправишься с неверными.

– Да, господин губернатор.

Озтюрк Саид позвонил в колокольчик. Через секунду в покоях появился рослый, мускулистый садовник. Его кожа, натертая оливковым маслом, сверкала огромным черным алмазом. Он подхватил под локоть санджак-бея и аккуратно повел к широкой кровати.

В Османской империи никогда не было палачей, их роль выполняли садовники. Поэтому на эту работу принимали очень сильных мужчин, которые умели делать из цветов настоящие произведения искусства. Турки находили связь между этими двумя профессиями, справедливо полагая, что подстричь – значит убрать лишнее.

– Смотри, Шахин. А то я и впрямь забуду обо всем, что нас связывает, и отдам в руки Мустафе.

Чернокожий слуга повернул голову и блестящими глазами посмотрел на подполковника. Не то улыбнулся, не то ощерился!

Шахин кивнул и поспешил удалиться. В голове его начал зреть план. Вышел на крыльцо, где его ждали четверо пехотинцев, и посмотрел на январскую судорогу облаков. В гостинице ждала Аелла, но туда не хотелось. Ноги сами понесли его в сторону рынка.

Вдоль улочек сидели ремесленники. Один кузнец клепал чешуйчатую кольчугу. Ему было на вид лет восемьдесят. Подполковник задержался и долго смотрел на сморщенные, коричневые, покрытые толстыми венами руки кузнеца. Тот работал, явно не понимая, какой век на дворе. Щурился, стараясь ослабевшими глазами рассмотреть свою работу. Увидел тень на мостовой, поднял голову.

– Хотите купить, почтенный? Эта броня заговоренная. Ни одна пуля, ни одна сабля не возьмет.

– Как я могу воевать против партизан, если вот такие до сих пор живут в прошлых веках! – Шахин с размаху пнул по кольчуге.

Изделие слетело с наковальни, рассыпав по сторонам чешуйки. Старик ничего не ответил. Наклонился и стал собирать их, слеповато щупая рукой по сторонам.

Пехотинцы, сопровождавшие Шахина, виновато опустили головы.

– Старик, я визирь Самсуна. – Подполковник поставил ногу на низкую наковальню. – Зачем ты здесь? Зачем ты коптишь воздух своим вонючим телом?

– Чтобы повстречать визиря Самсуна. Теперь я знаю, кто нас защищает. Ты даже меня не боишься. А двадцать лет назад я ломал подковы. Не помнишь?

– Ну и где твоя сила? Ползаешь на четвереньках дряхлой сукой и смешишь людей.

– Когда-то один рядовой пехотинец попросил у меня хлеба. Я дал ему. Он был очень голоден и явно надломлен. Он ел мой хлеб и смотрел на меня со злым прищуром. Я сразу понял, что передо мной очень нехороший человек, но все равно дал ему своего хлеба.

Шахин хорошо помнил тот случай двадцатилетней давности. Тот лаваш, пахнущий металлом. И ту ненависть, которую он вдруг испытал к хлебу и кузнецу.

– Он ел, – продолжил старик, – и ненавидел меня за то, что у меня есть еда, а у него нет. У меня есть дом, а у него только жалкая одежда. У меня есть судьба, достойная уважения, а за ним лишь грязные деяния. Но он все равно ел, потому что тело его того требовало. Он съел бы даже корм, который неверные дают свиньям. Я вспомнил тогда слова своего отца: никогда не вмешивайся в чужие страдания. Вместо благодарности испытаешь месть. Но мне было интересно – а что дальше. И вот этот пехотинец пошел в гору. Я видел, как он менялся от звания к званию. И вот передо мной сам визирь Самсуна. Пока этот человек видел, как я делаю разную утварь или кую подковы, то проходил или проезжал мимо в своей коляске, брезгливо глядя в мою сторону. Но сегодня, завидев его издали, я достал старую кольчугу, которую клепал еще мой прадед. И решил посмотреть, что будет. Я не ошибся. Визирь обратил на меня внимание, потому что у него никогда не было кольчуги, а он бы очень хотел иметь защиту. Кольчуга – это ведь не только куски металла, а нечто большее. Она хранительница рода. Его крепость. Она – мать, жена, отец и сын. И вот он останавливается и в ярости пинает изделие. Потому что, имея все: власть, состояние, деньги, – он на самом деле гол. И он это понимает. Его обнаженная кожа ободрана и горит. Ему некуда спрятаться и не с кем поговорить. Поэтому в нем вспыхивает ненависть к тому, у кого все это есть. Аллах, наверно, покарает меня за мою гордыню. Ведь если бы я не стал дразнить этого человека, то тот бы прошел мимо. Зачем я это сделал? – Старик резко вскинул голову и посмотрел в лицо Шахина.

– Собака! – тихо прошипел подполковник.

– Пусть буду собакой! Но я слышал, что в одном селе распяли старосту, а само село сожгли дотла. Я ни на мгновенье не сомневался, что это сделал ты. Потому что у тебя роскошный особняк, а ты ночуешь в гостинице. Я видел тебя с женщиной, но это лишь рабыня, а не жена. У таких, как ты, в груди не сердце, а почерневшая болванка, но и она бывает красной от жара, если чьи-то руки разожгут огонь. Я тоже стал этими руками в твоей жизни, визирь. Жалею об одном: что слишком поздно. Достань я свою кольчугу раньше, ты бы выместил свою ненависть на мне, а не на том старосте. И это было бы меньшим злом. Но и я смалодушничал. А ведь мог бы взять раскаленную болванку и ударить по ней молотом – я же кузнец. Глядишь, и получилась бы подкова.

– По этой болванке нужно было бить, когда она еще умещалась на маленькой подушке. А сейчас поздно, старик. Ты действительно вывел меня.

– Зато сегодня ты уже никого не убьешь!

– Хм. С чего ты взял? Сегодня я убью тебя, чтобы не видеть этой кольчуги больше на своем пути!

– Потому что она тебе напоминает все время, кто ты есть.

Шахин выдернул из кобуры револьвер и взвел курок. Солдаты, сопровождавшие его, попятились. Старик спокойно и твердо смотрел в лицо своей смерти.

– Хочешь, я покажу тебе, что твоя кольчуга ничего не стоит? Эй, – крикнул он солдатам, – повесьте ее на стену.

Солдаты вырвали из рук кузнеца кольчугу и прикрепили к стене.

– Смотри, старик. – Шахин выстрелил.

Пуля насквозь прошила доспех. Второй, третий, четвертый. Бляшки с глухим звоном осыпались на мостовую.

– Вот видишь. – Шахин состроил гримасу и спрятал револьвер. – Можешь продолжать дальше, старик. А я всякий раз, проходя мимо, буду расстреливать ее, как пойманного партизана.

– Аллах никого не наказывает, он может только покинуть что-то. Ты стреляешь по кольчуге, но она пуста. Зачем Аллаху сидеть в ней, если там никого нет. Ты сейчас похож на эту кольчугу – пуст, ибо тебя давно покинул Аллах. Когда ты осыпешься в прах, как это изделие, то о тебе никто не вспомнит, потому что в тебе не было Аллаха. Вот и все.

Но Шахин не слушал, он шел дальше вдоль кривой улочки и скоро скрылся за поворотом. А старик так и остался стоять на коленях, зажав в сведенной руке кольчужную пластину, навалившись грудью на наковальню. Глаза остекленели на восток, в полуоткрытый окаменевший рот влетел понтийский ветер, легкие не дышали.

Четыре пехотинца едва поспевали за ним, неуклюже семеня застуженными, опухшими от холода ногами. Обмотки и развалившиеся казенные ботинки не могли противостоять понтийскому январю. Но Шахину было плевать на солдат, так глубоко плевать, что он даже не ощущал проступающую в речах и жестах ненависть. И лишь его врожденная трусость заставляла обращать внимание на тех, кто его, собственно, охранял.

– Если вы будете отставать, то расстреляю, как дезертиров! – крикнул он не оборачиваясь.

Солдаты прибавили шагу. Из-за круглого дома прямо на них вывернула торговая площадь. Серый январский воздух моментально окрасился разными цветами. Зеленые и алые чалмы, каракулевые фески, плотные кафтаны – желтые, синие, красно-зеленые. Базар гудел людскими голосами, звенел металлом, пах рыбой, хлебом, пряностями, крутым кофе и крепким чаем.

Шахин двинулся к навесу из прутьев с торчащими в разные стороны кольями, с одной светящейся насквозь стеной, которая не только не спасала от ветра, но, напротив, сжимала льющийся холод до узких, свистящих потоков и делала его еще более пронизывающим и острым.

Под навесом сиротливо, по-воробьиному напряженно, переминалась группа невольников. Они прижимались друг к другу худыми, костлявыми телами. Из дыр в лохмотьях высовывалась грязная, больная кожа, покрытая струпьями. И только одна пшеничноволосая великоросска стояла чуть в стороне, теребя красными руками кончик косы.

Шахин подошел к ней вплотную и заглянул в огненно-голубые глаза.

– Мехмет! – позвал подполковник, подцепив хлыстом за подбородок невольницы.

– Да, Карадюмак-ага?

– Откуда товар?

– Это остатки. У этой позавчера убили брата. Кто убил, непонятно. Наверно, просто развлекались албанцы. Ну а кто еще! Слава Аллаху, не на ее глазах. – Торговец подошел сзади, нервно вытирая руки о засаленный халат на груди. – Для уважаемого человека есть что получше. А этих никто не берет.

– Почему?

– Дорога в Каппадокию перекрыта партизанами Василеоса Анфопулоса, этого мерзкого смутьяна и разбойника. Поэтому товар пропадает и портится. Здесь уже переизбыток. А этих ни один перекупщик не берет. Так и пропадет товар.

Шахин с прищуром оглядывал девушку.

– Открой рот! – приказал он ей. – Зубы на месте.

И вдруг хлыст со свистом отлетел назад, а затем с резкой, страшной силой опустился на бедро. Девушка вскрикнула, но скорее от неожиданности, чем от боли. Удар. Теперь – с другой стороны. Еще. По плечу, по груди, снова по бедрам.

– Не гнется! – расстроенно сказал Шахин. – Такие долго не живут.

– Нет-нет, – подтвердил торговец и ладонью ударил девушку по щеке. – Плохой товар. Отдал бы за бесценок. Да никому не надо. И этих корми зазря, – посмотрел с брезгливостью на остальных. – Плохие времена, Карадюмак-ага. Не слышно, когда освободят дорогу?

– Скоро, Мехмет.

– Вон и греки, набранные в амеле-тамбуру потихоньку разбегаются по домам. Уже меньше половины осталось. – Мехмет кивнул на толпу новобранцев, сидевших кружком около костра. – Совсем страх потеряли. Жгут огонь прямо на площади. Греются, собаки. А ты с чем к нам пожаловал, светлейший визирь?

– Да так. Вспомнилось.

Шахин вспомнил, как пришел под этот навес больше года назад и увидел Аеллу. Она сама решила себя продать в рабство, что, в общем-то, было вполне обычным делом. Бедняки нередко выставляли своих детей на продажу, надеясь, что те попадут в услужение богатым семьям, разорившиеся крестьяне предлагали себя в качестве невольников, обесчещенные, изгнанные женщины, потерявшие жизненную опору, одинокие калеки. И конечно, невольники, которых пригоняли крымцы или привозили на баркасах из-за моря цыгане. Последние обычно выставляли ворованных детей из Малороссии.

Аелла стояла согнувшимся стебельком, низко опустив голову. Платье из грубой ткани волнующе обхватывало изгибы ладной крепкой фигуры. Грубая ткань только сильнее подчеркивала достоинства товара. Он загляделся и почувствовал, как волна страсти покатилась от живота до одеревеневших щек. За сколько он ее купил у Мехмета? Не помнил. Но торговец потом еще целый год рассыпался в низких, раболепных поклонах.

– Покорные живут дольше и здоровее выглядят. Не пожалеешь, Карадюмак-ага! – так и стояла в ушах фраза Мехмета. И до сих пор стоит… А эта не гнется стебельком. Ну и пусть подыхает…

– Эх, горе, горе, – причитал торговец. – Ибрагим таких деток привез два месяца назад, пальчики оближешь. Никто не взял. Так и попередохли все. И плакали мои денежки.

– Два месяца назад путь в Каппадокию еще был открыт. Небось цену ломил от жадности, Мехмет?

– Так и взял не за понюшку! Ибрагим задешево не отдает.

Шахин резко обернулся к солдатам.

– Хотите девку? Куплю для потехи! Ну?

Солдаты попятились, пряча глаза.

– Ну, как хотите.

– А ты ее для албанцев купи, светлейший визирь! – вывернулся из-за локтя Шахина Мехмет.

– Для башибузуков?

– Да, уважаемый. День назад кавалеристы на телеге привезли Гюрхана Далму.

– Кого?! – Страх жестоко вырос внутри Шахина трясущимся, дряхлым деревцем от ступней до макушки. – Он живой?!

– Живой. Но какой-то безумный, словно на него гора упала. Так вот, я слышал от людей, не подумай ничего плохого, что он ругал тебя! И грозился со своими албанцами пойти к твоему особняку и сжечь вместе со всеми потрохами. Да-да, так и говорил, сын шакала. А ты к нему возьми да заявись с подарком! – Торговец мелко кивнул на пшеничноволосую. – Вот и помиритесь. Албанцы ой как любят с девками развлекаться. Сейчас, знаю, с деньгами у них не очень. Ходят да облизываются кругом. Я уж было хотел им по дешевке ее. Но у них и этого нет. А мне товар жалко.

– Мехмет, ты умирать будешь, а от прибыли не откажешься. Плохая новость!

– Ты про Далму?

– Да. Мехмет, я хочу, чтобы ты организовал мою встречу с ним.

– Но я слишком маленький человек, Карадюмак-ага, чтобы организовывать встречи визирю. Я не очень понимаю тебя.

– Не скромничай, Мехмет-эфенди. Люди твоей профессии могут иной раз больше, чем падишахи. Отряд башибузуков попал под обстрел, отчасти из-за меня. Я должник Гюрхана – ну и живуч оказался! А ты говорил, что есть что-то получше из товара? Возьму за любые деньги.

– Я для себя берегу на черный день.

– Я же сказал, за любые деньги! Или ты врешь, торговец?

– Я-я… – Мехмет жалко закрутился юлой вокруг Шахина.

– Значит, врешь. Нет у тебя ничего. Но ты ведь можешь мне добыть? Свеженьких. Молодых. Закажи Ибрагиму не детей, а молодых наложниц. И он привезет.

– Но это будет не скоро.

– Найди выход, Мехмет. Мне нужен подарок для Далмы. Хороший подарок. Выше женщины он ничего не ценит. А денег я отвалю и тебе и ему сколько надо.

– Хорошо, господин. Я все сделаю.

– Их должно быть не меньше десятка. Свежих, молодых, способных обнаженными танцевать на пиру. Но, Мехмет, никто из чиновников города не должен ничего знать. Особенно санджак-бей. Организуй мне этот праздник. И я тебя озолочу. А эту покорми. Мне она еще может пригодиться! – Шахин вложил золотой в скользкую от жира ладонь торговца.

– О, твоя щедрость, наимудрейший визирь всего Самсуна, выходит за границы простого человеческого понимания.

– И вот еще что, Мехмет. Ты знаешь старого кузнеца, который продает свой товар на улице низких тополей?

– Ну конечно, Карадюмак-ага. Кто же его не знает.

– У него есть кольчуга, работы прошлого века. Как ты думаешь, сколько она может стоить?

– Очень немало. – Торговец пощелкал языком. – Изделие, достойное фигуры султана. Старик никому ее не продает.

– Она мне нужна, Мехмет.

– Э-эм-м…

– Эй, ты, – Шахин повернулся к одному из солдат, – сейчас ты пойдешь с Мехметом и заберешь кольчугу, которую выкупит многоуважаемый человек.

– Слушаюсь, господин подполковник!

– Держи, Мехмет. – Шахин вложил в скользкую ладонь еще несколько золотых. – Добудь мне ее. Что еще любит Гюрхан Далма?

– Так, – почесал лысую масляную голову торговец, – Женщин назвали, деньги – понятно, холодное оружие… Вроде все.

– Отлично.

– Да, ты прав, светлейший, такая кольчуга не должна находиться у простого небогатого кузнеца. Во всем Самсуне ничего подобного не сыщешь. И как-то несправедливо получается: у какого-то кузнеца есть то, чего нет у самого визиря. Да к тому же он грек.

– Он еще и грек?!

– Да, один из тех греков, которые разговаривают на нашем языке, а свой давно забыли. От Самсуна до Пафры включительно вы не сыщете грека, знающего язык своих предков.

– Так ли важен язык, если вера другая?!

– Нет-нет, совсем не важен, мой господин. Да и по вере он мусульманин. – Торговец замотал головой, отступая назад на несколько шагов, испугавшись того, что опять ляпнул что-то лишнее.

– Все греки в Самсуне используют наш язык, но большинство молятся своему Богу. Значит, считают нас чем-то другим. Вот поэтому, Мехмет, они не пускают турок в мир своих финансов, своих тайн, своих хитроумных планов. И пока мы не уберем их отсюда – никогда не начнем жить нормальной жизнью. Будем у них вечными слугами, работающими на их интересы. – Шахин выдохнул. – А я хочу быть хозяином на своей земле.

– Но ведь… э-э… до нас именно греки здесь… э-э… Ой глупость какая. Опять из моего рта льется пустая вода.

– Да она еще и вонючая, – сверкнул глазами Шахин. – Мехмет, ты ведь знаешь всех и многое можешь. Я прав?

Торговец в ответ пожал плечами и низко переломился в поясе.

– Не стоит, Мехмет. Так вот, мне нужно, чтобы на этом пиру, который ты организуешь, присутствовали все греческие старосты Самсуна.

– Греческие старосты?! – переспросил торговец.

– Да. И так Гюрхан Далма должен подумать, что пир устроен в его честь, что старосты всех сел Самсуна несут ему дары и просят о помиловании. Ты понял?

– Да, о великий!

– Тогда действуй. А эту хорошо корми и дай ей теплую одежду. Она мне очень пригодится. – Он снова показал хлыстом на девушку.

– Да-да, почтенный Карадюмак-ага. – Торговец вновь переломился в поясе, на этот раз так, что чалма оказалась ниже золоченого кушака.

Шахин снисходительно щелкнул его по пояснице хлыстом и направился вдоль рыбного ряда в сторону Старого города. В голове его вихрем проносились будущие сюжеты коварных замыслов. Сердце ликовало от предчувствия скорой победы. Интрига, которая неожиданно родилась в голове, стала источником головокружительного счастья и немыслимой бодрости.

Тощий и черный как уголь пожилой грек вывернулся из-за угла дома с корзиной форели на голове. Подполковник ударом хлыста опрокинул несчастного в свинцовую лужу. Подождал, пока тот выкарабкается из нее и соберет рассыпавшуюся рыбу. Как только грек вновь водрузил корзину на голову, Шахин снова ударил.

– Живей, собака. Тебя ждут покупатели.

Грек снова рухнул в грязную лужу. В серой воде появились замысловатые рисунки, выведенные струйками крови. Подполковник смотрел на то, как медленно шевелилась кровь в ледяной воде, а грек ползал, собирая рыбу. И снова удар хлыстом. После которого грек разумно решил не вставать, а остаться лежачим в луже.

– Подними голову, собака.

Грек поднял из лужи лицо, стараясь не смотреть на Шахина. Ручейки сбегали по щетинистому тощему лицу. Шахин плюнул, стараясь попасть в глаза.

– Отвернешься, пристрелю!

Грек, дрожа от холода и страха, смотрел прямо перед собой.

– Вот так. Вы все будете делать то, что хочется мне. И попробуйте только хоть в мыслях допустить вольность!

Он пошел дальше, пощелкивая хлыстом по голенищу краги, ища глазами очередную жертву. Три пехотинца, вжав голову в плечи, ковыляли за ним на одеревеневших от холода ногах. Он буквально летел над зимним бездорожьем в приподнятом настроении. Когда хлыст и пуля находили цель, сердце Шахина пело от восторга. И только резкий окрик за спиной остановил звериную пляску хлыста.

– Шахин-эфенди! – Мехмет махал руками, прося внимания.

Подполковник раздраженно обернулся.

– Шахин-эфенди! Тот кузнец умер. – Торговец отчаянно семенил по грязи, задыхаясь, поднимая полы сального халата.

– Вот как! – Шахин вскинул бровью – эта весть стала очередным приятным событием сегодняшнего дня.

– Он умер. Естественной смертью. Вы тут ни при чем!

– А жаль. Я хотел сам насладиться тем, как смерть заползает в его поганые глаза. Чего же ты бежишь за мной, как ошпаренный?

– Я забрал кольчугу.

– Так и радуйся, Мехмет, тебе не пришлось платить за нее. А я денег назад с тебя не требую. Скоро у меня их будет еще больше.

– Только она немного дырявая, уважаемый визирь. Кто ее может починить, я не знаю.

– Зачем ее чинить! Я подарю Гюрхану Далме ее как военный трофей, добытый в бою. И если он захочет, то починит сам.

– Свет Аллаха озаряет тебя, о наш мудрый визирь. Я только это и хотел сказать тебе!

Мехмет вновь переломился чуть ли не до земли в поклоне и стал пятиться. Дождался, пока Шахин не отвернется и не пойдет дальше. Только после этого облегченно распрямился и, гордо выкатив вперед брюхо, заспешил обратно на базар.

Шахин вернулся в гостиницу, где его ждала Аелла. Раскурил сигару и в обуви завалился на кровать. Клубы дыма собирались под потолком в облако, а затем стягивались в гармошку.

– Аелла. Я сегодня посетил базар.

Девушка черной свечкой стояла в углу комнаты и молчала.

– Тебе неинтересно, – отметил Шахин. – А почему, собственно, тебе должно быть интересно? Я бы на твоем месте тоже постарался побыстрее забыть. Сегодня среди невольников я обратил внимание на интересный экземпляр. Пшеничные пряди, упрямый взгляд – девка свежа и молода. Но жаль, боюсь, долго не протянет. Я проверил ее хлыстом на уступчивость – все плохо.

– Зачем ты мне рассказываешь об этом, Карадюмак? – Аелла спросила тихо и незаинтересованно.

– Сам не знаю. Наверно, потому, что вспомнил тебя под тем самым навесом. Но ты была как горная травинка, готовая согнуться под любым ветром. Согнуться, но не сломаться. Поэтому меня тогда очень и взволновал твой характер. А эту просто жаль!

– Что я слышу, Карадюмак, тебе кого-то бывает жаль!

– Не зли меня, исчадие тьмы неверных! Мне жаль не конкретно ее, а то, что могло бы из нее получиться в хорошем гареме. У нее на днях убили брата. Говорят, до этого она была более сговорчива.

– Зачем ты мне обо всем этом рассказываешь? – Аелла начинала раздражаться.

– Если я ее куплю, ты сможешь сделать из нее покорную?

– Что?!

– О Аелла, роза моя, не ревнуй. Мне очень нужно для дела. Я хочу, чтобы она танцевала на пиру.

– Каком еще пиру?

– Я организовываю пир в честь нашего примирения с Гюрханом Далмой – это командир башибузуков. Долгая история. А потом я ее подарю ему. Ну так надо!

– Ладно. – Аелла кивнула и хотела продолжить…

Раздался резкий стук в дверь.

– Кого там шайтан притащил? – Шахин привстал на подушке.

Просунулось мокроусое лицо сержанта Бурхана Кучука.

– Эфенди, капрал Калыч!!!

– Кто! – Шахин вскочил с места. – Зови!!!

Аелла, воспользовавшись моментом, скрылась за занавесью.

В дверном проеме возник Калыч. В продранной униформе, покрытой пятнами сажи. Без фески. Без офицерской сабли. Всклокоченная грязная борода. Кровящие, глубокие царапины на бритой голове.

– Что произошло, капрал? – Шахин встал с кровати, но приближаться к офицеру не торопился.

– Мы дрались, как могли. Все мои солдаты проявили древнюю доблесть.

– Я ничуть не сомневался, капрал. Я уже собирался выдвигаться к вам на помощь. – Подполковник врал и одновременно бледнел от страха.

– Мы бы и не проиграли. Простите, господин подполковник, что так вышло.

– Говорите-говорите! – Шахин облегченно вздохнул и протянул стакан с водой.

– Мы успешно отбивали атаки партизан. Если бы не появился самолет!!!

– Самолет! Что значит – появился? Разве его не было в лагере?

– Нет, господин подполковник. Его не было. Он исчез сразу после того, как вы ушли за подкреплением. Через день партизаны пошли в атаку. Мы отбили порядка десяти их атак. Я даже планировал организовать вылазку и одержать окончательную победу. Но этот самолет… Он появился истинной молнией в спокойном небе.

Шахин верил Калычу, зная, что капрал прекрасный воин. И, если ему не мешать, то капрал не уступит врагу ни пяди.

– Продолжайте!

– Мы подумали, что это вы идете на помощь и уже выслали нам воздушную поддержку, поэтому не открыли по нему огонь. И это стоило нам десятков жизней. С самолета полетели связки гранат и мины. Прямо внутрь лагеря. За несколько минут от взвода осталось шесть израненных калек. Я поднял на штыке белую тряпку. Простите, господин подполковник.

– Что дальше?

– Василеос обещал сохранить нам жизнь, если сложим оружие. Мы так и сделали.

– Из вашего рассказа следует, что капитан Челик перешел на сторону партизан? – Язык у Шахина стал заплетаться от волнения.

– Да, господин подполковник.

– Так-так. – Подполковник нервно заходил по комнате, лихорадочно думая. – А ведь меня Аелла сразу предупредила о нем. Но потом… Потом она сказала, что доверяет ему.

Калыч удивленно посмотрел на начальника. Как профессиональный военный, он не ожидал услышать подобного.

Несколько минут длилась вязкая, жестокая тишина. Калыч замер со стаканом воды посреди комнаты, а Шахин, отвернувшись к стене, вперился в рисунок на обоях.

– Послушайте, капрал, – заговорил подполковник, оборачиваясь, – То, что сейчас я вам предложу, наверно, покажется для вас необычным. Это больше подходит не для полевого офицера, а для опытного разведчика. Но никому другому я такого задания сейчас дать не могу.

– Слушаю вас, Карадюмак-ага. И поверьте, во мне огромное желание служить империи. Я хочу верностью смыть с себя позор поражения. Не мне подвергать сомнениям приказы начальства.

– Я не сомневался. Обещаю вам погоны майора и хорошее жалование.

Шахин сделал паузу, еще раз прокручивая в голове свой план.

– Так вот, – тихо прошептал он, оборачиваясь на дверь, за которой нес караул сержант Кучук. – А где те шестеро, что уцелели?

– Они решили вступить в отряд Гюрхана Далмы, – так же шепотом ответил Калыч. – Я тоже поначалу… Но потом не выдержал и пришел к вам с повинной.

– Совесть! Очень хорошее качество – совесть! Но вы не пожалеете.

– Рад служить империи!

– Вы знаете, где мой особняк?

– Конечно, Карадюмак-ага.

– Его нужно поджечь сегодня ночью. Придите к своим солдатам и скажите, что хотите отомстить мне. И пусть об этом непременно узнает Далма.

– Но ведь это ваш дом!

– Говорю, что задание не совсем обычное. В общем, изобразите месть! Поняли меня?

– Да, господин подполковник!

– Тогда действуйте.

– Разрешите удалиться? – Капрал немного замялся.

– Ах, да. – Шахин хлопнул себя по лбу. – Вот возьмите. Отдайте это золото от своего лица. Точнее, скажите, что получили от меня якобы за верную службу, но знаете, где его еще очень много.

– Я понял. Когда нужно сжечь особняк?

– Сегодня ночью.

– Разрешите удалиться!

– Разрешаю.

Когда Калыч скрылся за дверью, Шахин минут десять докуривал свою сигару в полной тишине. Потом позвал сержанта. Между дверью и косяком просунулись вислые рыжие усы. Изо рта пахнуло в комнату табачной затхлостью.

– Какой мерзкий табак вы курите, сержант!

– Когда я родился, Шахин-эфенди…

– Не продолжайте, кавус, – замахал руками подполковник. – Я тыщу раз слышал про комету и про ваше особое предназначение. Вот и появился шанс.

– Какой, Карадюмак-ага? Я с готовностью.

– Против меня планируется заговор. Недруги хотят сегодня ночью поджечь мой дом. И пусть подожгут. Для меня справедливость важнее собственности. Дождитесь, пока дом не заполыхает, а потом арестуйте поджигателей и казните по закону военного времени.

– Расстрелять прямо во дворе жандармерии?

– Совершенно точно. Без всяких судов, следствий, экспериментов и прочей ерунды. Всех, кроме Гюрхана Далмы и его албанцев, если они вдруг там окажутся.

– А кто же тогда может поджечь?

– Вот мы и узнаем, дорогой Бурхан-ага.

Никогда Кучука так еще не называли. Его толстое лицо расплылось в широкой улыбке, а рука взлетела под феску, отдавая честь.

Шаги толстого сержанта стихли в тусклом гостиничном коридоре. Из-за занавеси вышла Аелла.

– Что ты задумал, Карадюмак?

– Я знаю Далму. Собственно, все албанцы одинаковы. Он успокоится, когда узнает, что по мне нанесен удар. А особняков я скоро настрою по всему побережью, каких только душа попросит.

– Душа? Ну-ну… – Аелла подошла к вазе и погладила лепестки розы.

– А еще я знаю, на каких условиях Далма принимает в свой отряд. Испытание в виде поджога моего дома вполне его устроит.

– Только зачем? Ты боишься, что Далма не захочет просто так приходить на пир и мириться с тобой?

– Да, Аелла. Да. Он увидит, что я предан лучшими из лучших, и подумает о себе как о претенденте на моего помощника. А иначе зачем тогда я пытаюсь с ним помириться? Он ведь смекнет, что его ждет хорошая карьера и власть. Разве приятно всю жизнь болтаться наемником по разным странам? А тут такое предложение. Но если мой особняк не сгорит, то он может почуять неладное.

– Теперь поняла. А что дальше? Он не решит, что от него хотят избавиться и поэтому зовут на пир?

– Вот поэтому и нужно поджечь мой особняк. Как должно все выглядеть в его глазах? У меня ничего нет. Я предан соратниками. Меня ждет позор или даже смерть. Он один, к кому я обращаюсь за помощью.

– Не повторяйся. Выглядит вполне убедительно. Я бы, наверно, поверила.

– Поэтому Калыч должен умереть. Он один знает, что все подстроено. Жаль, конечно, храбрый солдат и верный, как пес. Но наша жизнь – игра!

– Зачем тебе та девочка с невольничьего рынка?

– Я хочу, чтобы она танцевала на пиру. Кто лучше тебя может сделать, чтобы она согласилась?!

– И ты хочешь подарить ее Далме?

– Не только ее, но и продырявленную в области груди старинную кольчугу. И много чего еще.

– Зачем? Я все равно не понимаю. Зачем тебе этот Далма?

– Сколько еще в городе албанцев? – Шахин прищурился.

– Много. Они все прибывают и прибывают по морю.

– Вот видишь, даже ты это заметила! Я не хочу, чтобы внутри Самсуна мы еще сражались с недовольными албанцами. Надо мириться.

– У меня все равно много вопросов, Карадюмак. И про греческих старост, и про Анфопулоса.

– Аелла. Я очень устал за сегодня. Ты потом все узнаешь. – Шахин откинулся на подушки, вытянул ноги и закрыл глаза. Он уже спал, а окурок сигары еще долго оставался зажатым между пальцами, пока Аелла не выдернула его.

А ночью полыхнул пожар. Особняк Карадюмака Шахина, охваченный воющим пламенем, озарил восточную часть Амиса. Бешено свистел ветер, раскидывая на несколько десятков метров вокруг обломанные доски, с грохотом падали бревенчатые перекрытия, выстреливала крыша осколками черепицы, в окнах метались дорогие гардины, с криками носилась по двору прислуга. Весь город прибежал посмотреть на пожар, которому доселе не было равных.

Двойной цепью выросли, откуда ни возьмись, жандармы кавуса Бурхана Кучука. Они хватали людей, били прикладами винтовок, пинали ботинками. Одних тут же отпускали, других бросали на землю и волокли в общую кучу. Кучук, поглаживая мокрые усы, ходил между задержанными, вглядываясь в лица.

Капрал Калыч и его солдаты, уверенные в своей правоте, спокойно ждали решения жандармов, толпясь у железной ограды. Когда их повели, капрал знаками просил сержанта, чтобы тот обратил на него внимание. Но Кучук даже не смотрел в его сторону. Все произошло быстро. Во дворе жандармерии их поставили к стенке, и двенадцать винтовок разом выстрелили в затылок.

С балкона гостиницы Шахин наблюдал за суматохой, освещенной невероятным по величине пламенем.

– Аелла. Я представляю себя Нероном. Ты знаешь, кто такой Нерон? Это римский император, который сжег город. Учеба в Германии не прошла даром. Теперь Далма поверит в то, как я несчастен. А Калыч ничего никому не расскажет. Осталось дело за малым.

– Они подожгли дом вместе с прислугой? – спросила Аелла.

– Если прислуга баранами спит и ничего не слышит, то так ей и надо, – ответил Шахин, не отрывая взгляда от зрелища.

Аелла тихо удалилась в глубину комнаты, а Шахин еще несколько часов, возбужденный от обжигающей ночи, стоял на балконе. Кончалась одна сигара – он тут же закуривал новую, пока не зашатало от интоксикации.

– Аелла! Я иду. У нас сегодня будет самая прекрасная близость. Самая длинная. Самая счастливая!

Через два дня пришел Мехмет. Ладони торговца елозили по отворотам засаленного халата. Хорошо зная, что Шахин никогда с ним не поздоровается за руку, он тем не менее всегда тщательно старался избавиться от жира на коричневых складках.

– Что скажешь, Мехмет? – Подполковник развалился в кресле, не предлагая того же собеседнику.

– Все выполнено, Шахин-эфенди. Гюрхан Далма придет на пир вместе со своими албанцами. Он в предвкушении от твоих подарков и говорит, что зачем нам, достойным из достойных, враждовать. Ты, дескать, потерял имущество, он – своих людей и трофеи, поэтому вы в равных условиях и одинаково наказаны Аллахом. Дальше нужно жить в дружбе.

– Вот и славно. Я слышал, что Аллах никого не наказывает, а лишь покидает.

– Что, всеславный эфенди?

– Да это я так. О своем, Мехмет.

– Есть, правда, единственное условие, Карадюмак-ага, которое, по мнению Гюрхана Далмы, должно быть непременно выполнено.

– Какое? – Шахин насторожился.

– Он хочет, чтобы ты ему отдал Челика!

– Фу-ух. Да пусть забирает. Только где его взять?

– Я подумал об этом, дорогой эфенди. Надеюсь, и тебя Аллах надоумит оказать внимание к моей скромной персоне. Ведь я не повел его напрямую к Гюрхану. А вначале к тебе.

– Хм. Выкладывай.

Мехмет толкнул дверь и сделал знак блестящей ладонью. В комнату на негнущихся ногах вошел Ставракис.

– На колени, собака! – толкнул его в спину торговец. – И не поднимай головы перед визирем всего Самсуна.

– Оставь, Мехмет, эти средневековые традиции. Пусть хоть на голове стоит, мне плевать. Лишь бы говорил.

– Говори, собака. – Мехмет опять ткнул в спину грека.

– Я знаю, где находится капитан Челик и его самолет. – Голос Ставракиса дрожал и ломался на звонких шипящих.

– Ну и где же? – Шахин привстал со своего места и потянулся за сигарой.

Чиркнула спичка. Одна сломалась. Другая отлетела в сторону. Наконец сизый дымок окутал вытянутые, пухловатые губы.

– Немного в стороне от того села, ближе к горам, на берегу Красной реки есть хижина. – Ставракис остановился, чтобы сглотнуть.

– Продолжай, – нетерпеливо выдохнул Шахин.

– Эта хижина когда-то была просто рыбачьей, а сейчас в ней живет одна колдунья.

– Вот так новости!

– Я вчера приходил к ней. Потому что она была женой Василеоса. Так вот, я приходил, чтобы вернуть от него обручальное кольцо. И там увидел самолет.

– С чего ты решил, что в хижине находится капитан Челик?

– У нас случился не очень добрый разговор. Когда Мария возвысила голос, на пороге появился раненый мужчина. Я сразу догадался, что это Челик.

– По чему ты догадался?

– Он был в форменных брюках и ботинках вот с такими, как у вас, крагами.

– Да, это он.

Шахин заходил кругами по комнате, схватил еще сигару, позабыв, что одну уже курит.

– Ну надо же, – хмыкнул, притоптывая передней частью ступни. – Ну надо же. Челик с колдуньей сплелись в любовном танце. Кто бы мог предположить! Так она еще и жена Василеоса. Это ли не удача!

– Бывшая жена, Шахин-эфенди! – улыбаясь, возразил Мехмет.

– Ну и какую награду ты хочешь от меня, грек? – обратился Шахин к Ставракису.

– Не смею просить, многоуважаемый визирь. Но мне бы хотелось немного денег для восстановления хозяйства и гарантия, что на меня не нападут.

– Скажи, а зачем я буду тебе платить, если ты уже мне все рассказал?

– Все рассказать невозможно, о мудрейший из мудрых. В горах есть одна дорога, точнее даже тропа, которая выведет вас незамеченными в лагерь Василеоса.

– Что-то мне все это напоминает, – усмехнулся Шахин. – Не зря я изучал классическую историю в академии. Триста спартанцев в Фермопильском ущелье перекрыли путь армии Ксеркса. И кто их предал? А! Да-да, грек, который повел персов по горной тропе в тыл спартанцев. Вот и сейчас появляется грек, готовый провести мою армию через горы. Ну что ж, причина вполне убедительная. Только я лично из Амиса ни ногой. Для этого подыщем более достойных. Итак, твоя цена, грек?

– Не смею называть! – Ставракис упал на колени.

– Будь по-твоему. Держи. Здесь тридцать сребреников! – Шахин бросил кошель с деньгами. – А! Остальные получишь после того, как укажешь тропу.

– Но… – Ставракис в растерянности посмотрел на подполковника.

– Что но, грек? Сколько ты хотел за предательство?

– Я не считаю предательством служение империи.

– Ловок. Империи служат не за деньги, а за совесть. Так, например, как это делал доблестный капрал Калыч.

– Убирайся, паршивец! – Мехмет пнул ногой Ставракиса по копчику. – И помни, остальное получишь после того, как укажешь тропу.

– Тридцать сребреников за предателя Челика предателю-греку. Разве не справедливо? – Шахин потянулся к хлысту. – Зачем мне твоя тропа, грек. Ты думаешь, я не смог бы найти ее, зная, что крымские татары по ней пригоняют невольников. Ты живешь какими-то старыми представлениями о военных действиях. Сейчас, когда есть авиация и тяжелая артиллерия, зачем мне твои тропы, дурак! Засунь их себе в грязный зад. Ты ведь пришел ко мне в надежде получить вознаграждение за летчика. А про тропу ты выдумал на ходу. Ну так забирай и проваливай, пока я не передумал.

Ставракис схватил кошель и, судорожно кланяясь, поспешил на выход. Через несколько секунд скрылся в сумраке гостиничных лестниц.

– Может, его того? – Мехмет приставил указательный палец к виску.

– Пусть живет, – ответил Шахин. – Мне приятно осознавать, что среди греков немало тех, кто продается за тридцать сребреников. Все, как по христианским Писаниям. Куда он теперь пойдет? Мехмет, а ты знаешь про эту тропу?

– Сам по ней не ходил, но, как вы правильно заметили, крымцы именно по ней пригоняют невольников. Но сейчас она заметена снегом и пройти довольно сложно. Если идти от Эрзерума, то она начинается в одном поприще пути, затем в обход Трапезунда.

– Русские взяли Эрзерум. И скорее всего, пойдут на Трапезунд. Но дальше им не пройти. Скоро из Сирии сюда будут переброшены боевые части. Вот тогда мы обратим орудия на горы, поднимем вверх немецкие самолеты и выбьем оттуда этих грязных партизан вместе с их семьями и вонючим скотом.

– Ты, как всегда, прав, о великий! Зачем понапрасну отправлять людей на погибель! Есть дела поважнее войн.

– Согласен. Вот забрать у греков то, что должно принадлежать нам – куда весомее.

– Я сразу понял, для чего мудрый визирь Самсуна хочет пригласить на пир греческих старост. – Мехмет склонился. – Можно ли мне идти по своим делам, Шахин-эфенди?

– Не по своим, Мехмет, а по нашим с тобой общим делам. Вот теперь нужно пригласить на пир санджак-бея.

– Санджак-бея? – неуверенно переспросил торговец.

– Да. Я не сомневаюсь, что Гюрхан будет удовлетворен информацией о Челике. Значит, непременно откликнется на приглашение.

– Бесспорно, эфенди.

– Но я не хочу, чтобы албанцы во главе со своим командиром являлись при оружии. Единственная причина, которая заставит их не брать его, это присутствие на пиру губернатора.

– О светлейший из мудрых. Это действительно так.

– Тогда ступай, Мехмет. И отправь приглашение на пир санджак-бею. И держи меня в курсе всех изменений.

– Да, почтенный.

Торговец, уставший от напряженного диалога с подполковником, поспешил удалиться.

Шахин рывком поднялся из кресла и снова заходил по комнате. Нервные пальцы до крошева теребили сигару. Хлыст прыгал в другой руке, свистел от взмахов, ударялся о крагу.

– Аелла, я распоряжусь, чтобы удвоили караулы вокруг гостиницы. Вообще надо укрепить посты на дорогах в восточную часть города.

– Шахин, ты решил сообщать своей содержанке о планах? – Гречанка вышла из-за шторы.

– Должен я хоть с кем-то делиться своими планами.

– Ты никому не досказываешь до конца. Что-то все время держишь в закромах разума.

– Что же тебе непонятно?

– Зачем тебе все это, Карадюмак?

– Зачем? Что – зачем, шайтан тебя подери?!

– Ты ведь задумал… А, ладно. Зачем весь этот пир с Гюрханом?

– В знак примирения! – Шахин криво улыбнулся.

– Не смеши меня так. Ты собираешь всех греческих старост Самсуна. Неужели ты с ними сделаешь то же самое, что с Зеноном?

– Женщина, твое место в женском углу! – Подполковник вышел, хлопнув дверью.

– Сержант!

– Да, господин подполковник!

– Проследи, чтобы госпожа Аелла ни в чем не нуждалась. Ей не стоит пока без лишней надобности выходить на улицу.

Он пошел вдоль тусклого коридора. Четыре пехотинца беззвучными тенями шли следом. Перед мраморной лестницей двое оказались впереди. Каблук соскользнул со ступеньки в тот самый момент, когда из коридора второго этажа вышел немецкий майор. Шахин поморщился от боли в колене, но отклеенный на лице немца бакенбард так развеселил его, что он тут же забыл о неприятности.

– Добрый вечер, господин майор! – Подполковник поздоровался по-немецки.

– Добрый вечер! – ответил Панайотис, суетливо ставя бакенбард на место.

– Как идут дела? – Шахин в два прыжка оказался на лестничном пролете.

– С Божьей помощью, господин подполковник.

– Куда держите путь?

– Собираюсь дойти до банка, открыть вклад и сделать перевод семье! – соврал Панайотис, стараясь не смотреть на Шахина.

– Вы слышали про ограбление «Тукиш-тревел»?

– Да-да, весь город гудит.

– И вы все равно не боитесь? – удивился Шахин.

– А куда деваться! Если воруют из банка, то из комнаты в отеле и подавно унесут. Нет. Не боюсь. Застрахую, как положено.

– И большая сумма? О, простите за некорректный вопрос. У нас в Турции с этим много проще, чем в Германии. Здесь все друг другу сообщают. Ну покуда решили сделать вклад, то, значит, надолго к нам?

– Надолго. Войне пока не видно конца.

– Пользуясь счастливым моментом, господин майор… – Шахин сделал паузу.

– Карл Бекманн, – напомнил Панайотис.

– Да-да, дорогой Карл, разрешите пригласить вас на вечеринку, которая состоится через пару дней в ресторане «Водопад девственниц». Слышали о таком?

– Разумеется, Шахин-эфенди.

– Около 20:00. Вас устроит?

– Всенепременно буду, дорогой Карадюмак-ага.

– Постарайтесь. Будет очень много полезных людей. – Шахин пробежал еще несколько ступеней и попрощался с бароном, приподняв на голове кабалак.

Панайотис облегченно вздохнул. Иван и Панделис осторожно вышли на лестничный проем.

– Да вот, чуть не забыл, Карл, – крикнул Шахин с крыльца. – Поскольку на вечере будет присутствовать губернатор Самсуна, санджак-бей Озтюрк Саид, то просьба оружие оставить дома. А ваша охрана подежурит снаружи. Впрочем, будет лучше, если я за вами пришлю своих солдат.

– Конечно-конечно, Карадюмак, – пробубнил в спину удаляющемуся подполковнику Панайотис.

Глава 12

Обоз благополучно преодолел перевал. Горная тропа повернула резко влево, оказавшись над крутым склоном, высота которого была таковой, что корова внизу выглядела меньше спичечной головки. Свистунов шел впереди, держа за удила навьюченную оружием лошадь, за ним двигались еще две, каждая была привязана к луке седла впереди идущей небольшой веревкой. Затем прямой как македонское копье в седле находился штаб-ротмистр. Ему было больно сидеть, не говоря о том, чтобы идти самому, поэтому ему выделили самую спокойную и самую опытную кобылу. После Вихляева снова две лошади. Дальше Зымаев, а замыкал колонну Карманов.

– Ну ты ж глянь, страсть какая, вашбродь! – Свистунов пальцем показывал на появившуюся где-то далеко внизу долину.

– Будьте осторожнее, хорунжий! – Вихляев все же решил спуститься на землю и идти по тропе пешим. Ноги слушались неохотно. Каждый шаг болью отзывался в спине.

– А вот послухай, об чем я хочу поразговаривать, вашбродь. Давно хотел спросить, да как-то стеснялся, покаместь этот обрыв не увидел.

– Валяйте! – улыбнулся Вихляев.

– Вот вы как думаете, но только без смешков, чья гулянка греховная хуже: мужика аль бабы? Я вота как-то размышлял об ентом и понял, что бабья – она намного хуже. Баба, ведь она как устроена, все в дом тащит – стало быть, и грех свой блудливый на себе несет. А мужик – он… – Нога хорунжего поехала. – Ты ж меня кривого, а! – Он удержался, резко откинувшись в другую сторону. Выровнялся, потопал ногами на месте и пошел дальше. – А чего я тама? Ну да, вашбродь, мужик – он в дом грех свой не тянет, а снаружи оставляет. Оно, знамо, тоже не шибко хорошо, но все ж. Побегает где-то, свиным рылом из чужого корыта пожрет, а домой – повинный и самого себя казнит на чем свет. Али не так? Вот у вас, благородий, ведь то ж самое, ну только слова красивые.

– То же самое, Федор. У всех все то же самое, – подтвердил Вихляев.

– А вот вы женат? – Свистунов говорил не оборачиваясь, но спиной своей словно просверливал.

– Женат, – отозвался Вихляев. – Две дочери.

Несмотря на доверительность, возникшую между штаб-ротмистром и казаками, он все же решил промолчать, что дочери не его. У его супруги, Аглаи Федоровны, до него уже был брак.

Чуткий Свистунов заметил смущенность Вихляева, но виду не подал.

– Эк ты Бракодел Бракоделыч, вашбродь. Ну тоды тем паче живым ворочаться надо. А как без сына-то. Хозяйство на чужих не бросишь. Ну да эт ладно. Молодой еще. Заделаешь, да не по разу.

– Говорят, дочь – ювелирная работа! – Вихляеву нравилась такая беседа, без сложных, надуманных выражений, где не надо подбирать каждое слово.

– Ювелырная, може, и есть, только проку от их! – махнул рукой Свистунов. – Поначалу растишь, пылинку сдуваешь – вдруг заболеет аль другое. Потом вырастает – давай одевай, а то женихи не глянуть. А как замуж пошла, так вдвойне боишьси – обижают аль нет кровиночку. Так ладно бы благодарность отцу с матерью, ан нет же ж, чего ни скажи, все не так. Коли муж плох – так все одно на его стороне. Чужой делается. Да как все бабы.

– Так уж природа задумала, Федор. Ничего не поделаешь!

– Вот я еще об чем думаю, вашбродь, придет мужик домой, да по перву делу куда глядит? Да и правильно, на икону глядит. Потому как душа евонна стонет. Понимает, что согрешил. Даже к бабе своей по первости не подходит – ну как бы очистится вначале, а потом уж. А баба чё, вернулась с блуда, да быстрей к мужу, чтобы тот чего не заметил. Но ведь мрак от нее идет страшной, и его никуды ж не денешь. Но бабе совсем блудить нельзя, через это и дети голодают, и мужик хандрит, червь в ем заводится и гложет, пока до болести какой не исгложет, а тама уже и кончина. Вот и прожил, не знамо зачем. Так ведь?

– Все верно. Но коли уж такое случилось, то идти к Богу надо, и чем быстрее, тем лучше, здесь вы совершенно правы. Идти и говорить: «Прими мя, Боже, не как Своего сына, а как наемника, потому как недостоин я Твоей любви!» – Вихляев вдруг замер – спину прострелило по всему позвоночнику. Но неожиданно стало легче. Он даже впервые с момента получения травмы попробовал глубоко вздохнуть.

– Ты чего, ваше благородие?! – Свистунов обернулся.

– Все хорошо. Вроде спина сама лечится.

– Такое бывает, – одобрительно кивнул пластун. – Вот от разговоров светлых случается, что и болесть уходит. Эт еще наши старики на станице все, как один, подтвердят. Ну и дале продолжай, вот говоришь Господу: прими, как наемника…

– Да. А Он все равно примет тебя, как Своего сына. И объятья раскроет. Здесь Я – скажет. Потому что не так важен грех, как покаяние. Но только скажешь бранное слово вместо благодарности, то Он и отвернется. Тогда уже никто не поможет.

– Да вот и я так думаю. – Свистунов от волнения аж громко сглотнул. – И страшным судом пужають. Как на такое реахтыр?..

– Реагировать?

– Во-во. Реагхировать.

– И восстанут все мертвые из могил и с живыми придут на суд. Есть такое. У Бога каждое слово, точно гвоздь, забито. Ну как я вижу, что ничего в общем ужасного в этом нет. Страшного суда не надо бояться праведникам. Напротив, праведник ждет его с нетерпением, как избавления от земных мук. Обратите внимание, Федор, будущего боятся только плохие люди, а хорошие смотрят в него смело. Так и со Страшным судом.

– Стало быть, он Страшный, но не для всех?

– Нет, конечно. Хороший человек, наоборот, желает скорейшего его осуществления. Ведь после суда он попадет в объятья Господа Иисуса Христа.

– Вот только как теперь понять: хороший ты аль нет? Ведь сколько в войнах душ загублено вот этой рукой!

– На то есть благословение – Родину защищать!

– Оно верно. – Свистунов глубоко вздохнул, удовлетворенный ответом штаб-ротмистра. – Вон тама, за камнем, есть плешь между льдинами. Можем ночевку делать!

– Вижу. Пора, думаю. Скоро начнет темнеть. Лучшего места вряд ли найдем.

Через несколько минут обоз оказался на довольно обширной площадке, где вполне хватало места под семь лошадей и под полевую четырехместную палатку.

Карманов достал походный очаг – кусок тонкого металла, чуть вогнутого и порезанного по краям в лепестки, – и стал терпеливо разжигать, дуя на припасенные еще в Эрзеруме угли. Скоро над углями появился знакомый котел. Вихляев даже почувствовал, как откуда-то уже приближается запах мясного варева. Зымаев встал на караул, отойдя метров на пятьдесят по тропе. Свистунов ловко снимал поклажу с лошадей и складывал ровным штабелем, одновременно проверяя крупы и спины на повреждения и травмы. Опытная, тяжелая рука его ласково и строго скользила вдоль всего конского туловища, чувствуя каждую царапину, каждый волдырь, каждое болезненное место.

– Усе неплохо! – Свистунов с жалостью посмотрел на штаб-ротмистра. – Ляксей Константиныч! Я вам постелю посередке, да под низ поболе, чтобы от земли меньше тянуло. Так вот не перепутай, вашбродь.

– Спасибо, Федор.

– Вам на спину бы глянуть. А чё ж Зымаев в караул пошел! Знает ведь, что за благородием ходить надо. А сам пошел, голова дурья. Я счас его кликну да суды отправлю. А сам заместо его встану.

– Не стоит, Федор. У меня вроде значительно полегче.

– Дак как же не стоит. – Свистунов подхватил винтовку и быстрым, мягким кошачьим шагом поднялся по тропе. Сложил ладони у рта, выставив замысловатыми крючками пальцы, и один раз отрывисто ухнул по-совьи. В ответ два коротких «ух».

Вихляев восхищенно смотрел на легкий, пружинистый бег казака. Через считаные секунды Свистунов скрылся за грядой камней. Снова дважды ухнуло откуда-то сверху. Теперь настал черед Карманова: он приподнял голову, отрываясь от готовки, и хрипло и очень натурально каркнул. Да так натурально, что штаб-ротмистр вздрогнул и быстро глянул по сторонам – нет ли поблизости самой воспетой в народе птицы. И уже почему-то с другой стороны лагеря выросла фигура Зымаева.

– Ну как ты, вашбродь? Белье на спине не пора еще стирать? – пошутил казак, заходя за спину Вихляеву.

– Вы намекаете про стиральную доску? Думаю, что рановато! – улыбнулся и хотел посмотреть назад.

– Э-э, потише чутка. Так резко пока не надо. – Зымаев помог командиру снять шинель и лечь на живот. Стал аккуратно водить пальцами. Даже сквозь тугую повязку Вихляев почувствовал мощную и в то же время расслабляющую энергию.

– Где вы этому учились?

– Эт разве учатся! Вот можно научить песню слагать? Это по чутью дается. Кому чего. Был в нашей станице Гришка Яковлев – жаль, прибрал Господь, – так тот песню на любую сторону слагал: хошь – за любовь веселую, хошь – за любовь грустную, а хошь – и о войне. Кто его учил? Да никто. Батя – кузнец, мамка помима яго еще шестерых рóстила. А Гришка сам грамоту одолел. Ну не сам, а был один поручик, он за сестрой Гришкиной кружался, из благородий, навроде тебя. Да тут хочь поручик, хочь звездотематик, а коли сам не захошь, то никто не заставит. Вот слагал Гришка сам песни поначалу да умом запоминал. А тот яго записывать научил, чтобы, значится, теперь мог он, Гришка, потомкам свои сложения оставить. Но ведь грамота грамотой, а коли душа не поет и ум слабый, то никакое письмо не поможет. Вот меня, к примеру, сколь ни образовывай, а песню все одно не сложу. Лежи спокойно, вашбродь. По лекарству то ж самое: коли не чуешь болесть, не могешь с ней поговорить, то никакие пилюли не помогут. Моя мати заговаривала болести и пуще земского лекаря знала, где чего поделать надо. А тот даст пилюлю и укатить в коляске по другим делам. Тогды больной до кого идет? Идет к моей матушке покойной. А она ее, хворь колючую, рукой брала да в глаза ее желтыя глядела. Ну с какой по-хорошему говорила, с какой и поругивалась. Знала кажую травину – с има тоже разговаривала. Ну, в общем, ведунья, одним словом. Как-то я у ей спрашиваю: мам-де, откуда такое? Она мне и отвечает, что еще при царе Ляксей Михалыче наши родоки утекли за Дон, чтобы не терзали их. – Зымаев убрал руку со спины штаб-ротмистра. – Вот, ваше благородие, хорошо у тебя все. Похоже, позвонки на место встали.

– Зымаев, вы удивительно преобразовываете свою речь, прямо на ходу. Только что говорили на таком смешанном говоре, впору каждое слово записывать, а через секунду уже едва ли не светским манером.

– А ты записывай, господин штаб-ротмистр. Где еще таких народных выражений найдешь. Когда дело сложное и тонкое с волнением в руки, то перехожу я на народный язык – это словно защита и одновременно расслабление ума. Ум ведь отпустить в таких случаях надо, чтобы не мешал знаниями, а помогал. Сердцу же дать свободу. Когда ум слышит сердце, то и все получается.

– Понятно. – Вихляев одернул нательную рубаху. – Вот вы про песню говорили. Получается, что и у вас своя песня. Слова льются сами по себе, высвобождая глубинные знания, не полученные из книг и лекций, а переданные через кровь предков и молоко матери.

– Ну где-то так. – Зымаев поднялся с колен, двумя движениями сбил с них колючую грязцу и пошел помогать Карманову.

Быстро спустилась ночь. На десятки метров вокруг разошелся запах мясной похлебки. Вихляев посмотрел на звездное небо и залюбовался.

– Ты бы ел, вашбродь! – Карманов пододвинул котел.

– Спасибо. Я ем. Очень вкусно.

– Федька небось обзавидовался, – подул на ложку Зымаев. – До него запахом-то добирает.

– А я ему сейчас расскажу. – Карманов по-доброму засмеялся и дважды отрывисто каркнул.

В ответ проухало несколько раз.

– Что он ответил? – поинтересовался штаб-ротмистр.

– Просит, чтобы оставили. Еще зубоскалами обозвал, – опять рассмеялся Карманов.

– Это у вас своя такая азбука Морзе? – Штаб-ротмистр снова закинул голову на звезды.

Как смотрел ночью в космос Ваня.

Приговаривал: ай, мудрено, —

тихонько запел Зымаев.

– Пойду поменяю Федьку, – сжалился Карманов и встал, запахивая бурку.

Эх, зачем вспоминать о хлебе,

Если высь без конца и края,

Если ходит Христос по небу,

Звезды рубищем собирая.

Зымаев откинулся на спину.

– Благодать какая, вашбродь.

– Да, жаль, ребята не видят, – отозвался Вихляев.

– Э, ты погодь, вашбродь, робят хоронить. У нас так не принято. Коли в землю не положен – значит, за убитого не считать. Сколь таких случаев было! Иной раз упадет в гуще боя казак. Свои не вынесли тело. А казак аж через год в родную станицу является. Много таких случаев. Поэтому мы молчим о них, пока тело аль могилу не увидим.

– Да. А я хотел с вами поговорить о каждом. Я ведь ничего о них не знаю. – Вихляев смотрел влажным взглядом на бездонное, низкое, словно в сказке, небо.

– Отчего ж не поговорить, – сказал Зымаев. – Только не как о мертвых.

– Вот Плетнев, к примеру?

– Мишка-то! С виду лихой пластун. Так лихой и есть. Но только лихость его никогда впереди знаний не шла. Почему он выскочил на турка на коне? Не просто так. Смекнул он первым из нас, что турок всю ночь шел – кони несвежие, люди тоже. А тут еще бой закипел. Вот и решил выскочить на них. Усталый неприятель пошатнулся да осел в снег – нет сил дальше идти, отдых нужен. Каково по снегу карабкаться снизу вверх! И ножики Мишкины – как страх божий. А боле я и не расскажу. Знаю одно: умен да шибко ловок. Про Жигулина отдельно. Мы, когда пошли дальше, я обернулся на него. А он тушу вола вспарывал в тот момент. Я сразу понял: туда спрячется. Коли успеет, то положит турка несказанно. И ведь успел, значит. Мы благодаря ему два дня спокойно шли, пока враг за новыми силами не сбегал.

– Он стрелял из воловьей туши? – Вихляев перевел дух.

– Чего тут удивляться, вашбродь? Казак иной раз ночует зимой прямо в своем коне.

– То есть?

– Да со мной такое бывало. Убили подо мной коня. Конской кровью всего забрызгало, нога придавлена им. Наши отступают, а враг за ними вдогонку. Так все проскочили мимо. Ну выбрался я из-под своего мертвого коника. Ночь уже надвигается. Вьюга воет, того гляди Христа из-за пазухи выдует. Прости, говорю, послужи еще разок. Живот ему разрезал, кишки наземь, а сам туда. Тепло там у него было. Вьюга трое суток не смолкала, а я в уюте лежу и в ус не дую. Так и спасся. Потом как добирался до своих – другая история.

– А Колесников?

– Это, парень, пластун из пластунов. В снегу по двое суток лежит, мишень высматривает. Скольких отправил на тот свет, одному Богу ведомо. Ведь вот встал и раненый стрелять начал. А почему? Вроде без приказа нельзя? Но пластуну не до приказов, когда цель на мушке. Добрую половину из тех турок, что вчерась полегли, – это его работа. Не начни он стрелять с уроном по неприятелю, то остановили бы мы их? Не знаю. Ведь они весь огонь свой на него перевели. Лыткарин – это загадка. Знаю одно: никогда в беде не бросит. В последнем бою, сам видел, крайнее слово за ним было. Говорят, хитер, в этом деле цыгану не уступит. Еще слышал, чечены за него большой куш давали. Да так и не дождались его головы. И эти не дождутся. Либо ушел он от них, а коли погиб, то себя так подорвал, что никакой головы не сыщешь. – Зымаев опять затянул песню.

Но через несколько секунд оборвал:

– А пойдем-ка спать, вашбродь. Мне скоро черед в караул идти!

– Идемте, – поднялся с земли Вихляев и с прощальной грустью посмотрел на звезды.

Штаб-ротмистр лежал на спине, боясь лишний раз пошевелиться на толстой подстилке, приготовленной Свистуновым из бурок. Сон не шел. Он про себя ругался, что не выспится, но при этом не заметил, как вместо Карманова рядом с ним оказался Свистунов.

– Не спишь, вашбродь?

– Да вот думал, что не сплю, а сам, значит, провалился. Даже не заметил, как вы сменились.

– Эт в горах такое случается. Вроде лежишь-лежишь, сон не идет, а утром понимаешь, что спал. Примораживает там крепко. Я Карманову две бурки велел надеть. А ты вот чем, акромя войны, стал бы заниматься?

– Война закончится, пойду на службу в Императорское географическое общество. Если возьмут, конечно. Хочу по горам ходить с альпинистами и скалолазами.

– Эт чего ж так?

– Горы манят. Люди покоряют ранее неприступные вершины.

– В толк я вас, благородий, не возьму. Вот на кой по горам лазить? Ладно бы тут хлеб сам по себе рос али еще чего. А так – влезть на гору, чтобы сверху поглазеть, а потом обратно. Вот про Бога ты мне давеча интересно сказывал. Но про горы не соглашусь. В чем тут польза?

– Отдыхайте, Федор. – Вихляев улыбался в темноте так, что светился ряд крепких, здоровых зубов.

Чуть свет вернулся из караула Карманов. Вихляев только-только еще продирал глаза, а Свистунов уже лихо вьючил отдохнувших лошадей. Зымаев разогревал на очаге вчерашнее варево.

Неожиданно откуда-то сверху прогремел выстрел, свистящее эхо полетело по горам, несколько раз повторив звук. Заржал конь. Пронзительно и больно, вскидывая костистой мордой. Кровь текла по выпирающей, туго обтянутой лопатке. Рванулся всей массой. Не удержался на склоне. Заскользил по мелкому камню. И сорвался. Порождая своим падением целую реку оживших камней и снега.

– Откель? – Свистунов упал и прижался к земле.

– Сверху. С тропы! – отозвался Зымаев.

– Опять они, что ль?

– Да хер их разберет! Вижу пока одного! – Карманов приподнял голову. – А, не, вон цепочкой идут! Они. Начальника того узнаю.

– Ну не угомонятся, бараны брыкливые! – Свистунов огляделся, ища глазами штаб-ротмистра. – Ты как, вашбродь?

– Все в порядке, Федор!

– А и ладно.

– Обоз готов к движению?

– Так точно, вашбродь. Коника они порожнего подстрелили.

– Тогда нужно уводить, Федор. Иначе потеряем лошадей и не доставим груз.

– Вот. Только я тут побуду, а ты уводи! – Свистунов пополз в сторону камня.

– Нет, господин штаб-ротмистр! – крикнул Карманов. – Уходите вы все, а я с минами здесь управлюсь. Подорву тропу. Уводите коней, они сейчас по ним бить начнут. – Карманов сжал связку гранат и пополз навстречу неприятелю.

– Группа, слушай мою команду! Свистунов первый, Зымаев замыкающий! Выполнять! – скомандовал Вихляев и потянул первую попавшуюся лошадь за узду.

Карманов каким-то звериным чутьем вычислил стрелка и поймал его на мушку. Выстрел – сухой удар плети! Турок полетел вниз без крика – пуля точно угодила в голову. Отбросив винтовку, казак перебежками от камня к камню начал сближаться с врагом. Когда оставалось метров тридцать, рванул чеку и бросил связку под выступ над тропой. Ураган из камня, снега, воды полетел сверху. Матерь Божья! Поднял голову Карманов, и его тут же накрыло лавиной.

Когда все успокоилось, капрал Карача с ужасом посчитал свои потери.

– Будь ты проклят, шайтан! Сын шайтана! – Эхо разносило его почти рыдающий крик.

Вихляев обернулся. Участок тропы в добрых пятьдесят шагов начисто снесло, словно никогда и не было. А еще дальше, метрах в трехстах, стоял человек и посылал проклятия в спину уходящему обозу.

А впереди, откуда-то из самых глубин сердца, тихонько полилась песня.

А пчелочка златая, а что жы ты жужжишь.

А пчелочка златая, а что же ты жужжишь, жужжишь!

Жаль, жаль, жалко мне, а что же ты жужжишь!

Жаль, жаль, жалко мне, а что же ты жужжишь.

Свистунов пел и держал себя изо всех сил, чтобы не обернуться.

Песня росла в грохоте выстрелов и визжащих над головами пуль. Звучала поперек срывающихся вниз камней и проносящихся пластов снега. Поднималась над плотным конским ржанием и цеплялась за облака. Смеялась над истошным криком турецкого капрала и бесполезной стрельбой его солдат.

Турки палили без остановки, вымещая на ружьях и порохе всю свою досаду и злобное бессилие. Карача задыхался, деря горло до корней. Пули летели настолько далеко от цели, что даже лошади их перестали бояться.

– Зымаев! – Штаб-ротмистр повернулся. – Встаньте на мое место. – Выдернул из притороченной к седлу кобуры свою винтовку и спокойно направился на турок. Он шел не пригибаясь, не прячась за камни. Шел, словно заговоренный древними русскими ведунами на веки вечные от смерти. У горбатого камня встал, положил винтовку на плоскость. Губы медленно двигались в беззвучном шепоте. О чем просил штаб-ротмистр в тот момент потрескавшимися, искусанными за последние несколько дней до рваной синевы губами? Но уж явно не защиты от пули. Чего-то еще. Может, твердости в руке. Может, лица того человека, который украл жизни его подчиненных. Просил. И кто-то там, наверху, услышал. Лицо турецкого капрала выплыло из порохового тумана, стало четким, словно приблизилось. Остро искривленный рот, желтая кожа топорщится обиженными складками на скулах, сузившиеся глаза, как бывает у жестоких и злых детей.

Штаб-ротмистр поймал мгновение между ударами своего сердца и плавно спустил курок.

Пуля ударила точно в лицо капрала Карачи, превращая переносицу в темно-бурую дыру. И вышла из затылка, ошметками разбрызгивая окровавленные мозги на несколько метров вокруг.

Вихляев закинул винтовку на плечо и точно так же, прямой, как суворовский штык, пошел обратно к обозу.

– Силен, вашбродь! – присвистнул Зымаев.

– Раньше надо было так! – сухим голосом ответил Вихляев.

Смолкли ружья неприятеля, а песня все звучала и звучала. Тихо, едва слышно. Но наполняла собой пространство уверенно и высоко.

Свистунов смотрел на поле боя, замерев, словно каменное изваяние. Губы не двигались, но песня лилась откуда-то из самой глубины сдавленного горла. Звучала сквозь обветренную кожу на лице, сквозь огромные синие слезы.

– Смраду из себя гонит! – наклонившись к штаб-ротмистру, шепнул Зымаев. – Оно так ему сейчас надо. Ну, пошла! – дернул за удила лошадь и аккуратно встал впереди Свистунова. – Идем дальше?

– Да! – кивнул Вихляев.

И обоз тронулся в путь. Тихо звучала песня. Без остановки, только подходила к концу, как тут же без паузы начиналась сначала. Слабая и хрупкая, словно бабочка, среди огромности и величия гор. Она кружилась то у самого уха, то отлетала далеко, опасно замирая над ущельями и трещинами во льдах. Боролась с ветром, упираясь против него, а потом вдруг вскидывалась парусом, подставляя ему свои крылья. Отражала лучи солнечного света и вспыхивала свечкой, если набегала туча. Час, другой. Все тише. Пока не стихла совсем, как постепенно успокаивается спущенная тетива. Наступило молчание. Только мерный, спокойный стук копыт по узкой, каменистой тропе. Торжественная тишина гор. Лишь осторожное эхо сорвавшегося камня.

Часа через четыре, когда перевалило за полдень, Вихляев дал команду остановиться.

– Ну что, господа казаки! – Вихляев, сидя в седле, развернул карту местности. – По моим прикидкам, скоро эта тропа должна выйти на Каппадокийскую дорогу. А посему предлагаю поменять турецкую униформу на нашу, отечественную. Поскольку в этих краях действуют греческие партизаны, то нам бы лучше быть в своей одежде.

– Да как надоела эта басурманская одежа! – Свистунов облегченно спрыгнул на землю. В глазах брызнули озорные огоньки.

– Но только прошу, господа казаки, форму неприятеля сложить аккуратно, а не выбрасывать и не портить. Нам она еще может пригодиться. – Вихляев строго посмотрел на Свистунова.

– А то как же, вашбродь! Я ее под седло завсегда, любую одежу. Такая потом приятна, даже баба моя так не отгладить. А уж Евсейка на все руки опытна. – Свистунов стал так быстро раздеваться, что Зымаев расхохотался в голос:

– Чаво, Федь, турецкие штанцы псинки придавили!

– Я на тебя погляжу, гриб обабковый. Небось у самого и придавливать неча. Пообрезали в хамама ихнем небось, да, видать, перестарались!

– Ой, да ладна! – смеялся Зымаев, словно смехом из него стала выходить скопившаяся тяжесть.

– Что-что придавили?! Псинки! А-ха-ха! – Вихляев неожиданно и так громко захохотал, что где-то наверху склона опасно зашевелился снег. – Псинки! Ну это ж надо. А я-то, дурак, штудии латинские изучал. И зачем, спрашивается, штудии эти, когда вот просто так – псинки. Засадидь по самы псинки! А-ха-ха! У-ух-ха-ха! – Смех его взлетел до самой высокой ноты.

Штаб-ротмистр повалился на снег, держась за живот. И стал кататься, как ребенок.

Изумленные пластуны переглянулись.

– Чего это он? – Свистунов замер полуголым, уставившись на командира.

– Я ему давеча про смраду рассказал! – Зымаев почесал затылок. – Может, он того! Проникся.

– Дери его мать! Кабы умом не тронулся! – Свистунов направился к Вихляеву. – Ты бы потише, вашбродь. Здеся ведь так громко не регочут.

– А мягкие, пуховыя сисочки у ей… – Кавалерийский офицер запел, подражая казачьей манере. – Ну вы только поглядите, господа. Господа, я вам такое сейчас расскажу. Нет-нет, не сейчас. Это не для дамских ушек. Господа, а вы знаете, как мужские тестикулы называют в народе? Псинками, господа! Вот так вот просто и в самое яблочко! И не нужны эти лукавые знания. Это все лишнее, потому как хлеба не даст. Пять процентов сытых, яйцеголовых ублюдков от праздности своей придумывают знания, пишут книги, заставляют над строками своих стихотворений плакать барышень, пока другие девяносто пять процентов горбатятся в полях, кормят вас, иждивенцев и паразитов. И создают свои знания, господа! Свои книги. Свою, черт подери, латынь, если хотите! И их знания ни в чем не уступают вашим. Даже напротив, куда вы со своей латынью, со своими книгами, со своей накопленной пылью? Если они вас перестанут кормить и одевать, то вы на другой день превратитесь в животных! Разве нет?! Рядом с вами в параллельной плоскости живет другая цивилизация – народная. И там по-своему лечат болезни, по-своему воспитывают детей. Там все по-своему. Они не лезут к нам. Потому что привыкли справляться сами. Но мы без них – дырка от бублика. Псинки. А-ха-ха. Как все просто. – Смех вдруг сорвался в тяжелое рыдание, а потом перешел в тихий плач. И снова взорвался хохотом.

– Точно умом тронулся! – Свистунов присел на корточках рядом со штаб-ротмистром.

– Да ты б на себя поглядел. Ничего не тронулся. Вот не думал, что их благородие так от псинок взволнуется! – Зымаев опрокинулся в седле назад и во все горло расхохотался.

Свистунов сжал губы, чтобы удержать смех внутри. Но тот стал выходить через нос, словно из гулкой трубы. Поднялась грудь, и выперли сквозь рубаху ребра. Давил в себе этот смех, не зная, зачем. Но тот все равно выплеснулся. Полетел к горе на рога!

Они хохотали втроем, как нашкодившие хлопцы около бани в женский день!

Удивляя притихших лошадей и набыченные горы, поднимая из гнезд птиц и пробуждая под снегом деревья. Хохотали до слез и до упаду, хохотали каждый о своем и каждый за того, кто навеки остался в этих Понтийских горах.

– Федька! Епт!.. – Зымаев вскинул голову.

Наверху проснулся огромный ком рыхлого снега и стал, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее катиться вниз, с каждой секундой увеличиваясь в размерах. Он приближался, вздымая вокруг себя белые клубы, стаскивая с насиженных мест мелкий кустарник и деревца.

Зымаев столкнул Свистунова и Вихляева в сторону, ударил по крупам двух коней. Те словно очнулись и рванулись по тропе. Схватил за удила растерявшуюся лошадку и потащил за собой.

– Зымаев, оставьте! Бегом из-под лавины! – кричал штаб-ротмистр, быстро отступая из смертельного коридора.

– Не, вашбродь. Чего добру пропадать! Я… Эх…

Лавина подбросила казака вверх. И понесла с ожесточенной скоростью по склону горы. Сверкнули черные упрямые глаза. Далеко вперед унеслась мохнатая шапка. Рядом с головой крутилась лошадиная морда, напуганная и одновременно удивленная. Свист. Громкий шелест. Глухой стук.

Падение снега длилось пару минут. И горы вновь разразились глубокой тишиной.

Вихляев открыл глаза. Темнота. Пошевелился. Попробовал ударить рукой. О чудо! Кисть легко вышла наружу. Ее тут же схватила шершавая горячая рука.

– Живой, вашбродь?

– Да вроде, – отплевываясь от снега, ответил штаб-ротмистр.

– Нас, вишь, краем цапануло, а Зымаева утащило! Ну, может, сдюжит еще!

– Сдюжит. Обязательно сдюжит!

– Досмеялись, чертяки! – Свистунов сунул в рот кубанку и тихо завыл.

Вихляев молчал, не зная, куда деть свою, вдруг ставшую угловатой, плоть!

Пять лошадей стояли поодаль на тропе, терпеливо глядя на двух растерянных мужчин.

И словно из ниоткуда, тихий голос:

– Руки вверх! – произнес на турецком.

Вихляев и Свистунов подчинились. Замерев как вкопанные.

– Кто такие? – опять зазвучал голос так же тихо и твердо.

– Русский офицер, штаб-ротмистр Алексей Вихляев с особым поручением от русского командования Причерноморской группой!

Шаги по россыпи мелких камней. Перед Вихляевым возник чернобородый человек с завязанным платком вокруг головы.

– Я грек, Василеос Анфопулос! – Чернобородый опустил винтовку. – Добро пожаловать в наши края.

– Значит, мы к вам. Принимайте обоз с оружием. Не весь, правда! – Дрожащая рука потянулась за отворот шинели и нащупала в нагрудном кармане трубку генерал-лейтенанта Ляхова. – Дал себе слово не курить, пока не доставлю обоз. Разрешите?

Анфопулос вынул из-за кушака кисет и развернул.

– Попробуй моего, офицер!

– С удовольствием!

Вихляев закурил, сделал затяжку и разразился надрывным кашлем. Грек улыбнулся.

– В горах нельзя громко. А вы ржали как лошади. Хотели вас сразу убить, как заметили, но вы стали снимать с себя турецкую форму. Потом, когда увидели на вас русские погоны, поняли, что друзья. Мои люди пошли уже доставать ту лошадь и твоего казака. Даст Господь, может, живой еще!

– На карте отмечен впереди еще один турецкий пост?

– Его нет уже! – Анфопулос не спеша курил, сидя рядом с Вихляевым на камне, и смотрел сузившимися от солнца глазами на копошащихся внизу людей. – Повезло. Лавина маленькая совсем оказалась. Оружие нам очень нужно.

– Я потерял почти всю группу! – зачем-то сказал Вихляев, крутя в руках генеральскую трубку.

– Подожди еще! Горы умеют возвращать! – тихо ответил грек.

Глава 13

Пережив массу трудностей, Иола, настоящий немецкий барон Карл Бекманн и грудной младенец Таддеус Анфопулос наконец оказались в Амисе. Путь от деревни до города занял почти двое суток. Они брели вдоль раскисших дорог под хлопьями мокрого снега, пока их не остановил турецкий разъезд. Будучи без документов, Бекманну пришлось долго объяснять кавалеристам из жандармерии, за какой надобностью он и его спутники идут в город. Дальше они ехали на телеге, которая заворачивала в каждую деревню и кланялась оглоблями всем верстовым столбам, развозя почту. И вот у главного отделения почты их ссадили, не предложив даже обогреться. Стуча зубами от холода, а малыш Таддеус деснами, они направились в порт, где майор надеялся быстро отыскать своих. Но бюрократичные и въедливые немцы продержали их на своем пункте контроля еще несколько часов. И только поздно вечером, спустя почти двенадцать часов с момента их прибытия в Амис, они оказались на торговом судне в каюте барона. В корабельной типографии ему и его спутникам сделали временные документы. Барону пришлось соврать, что это его ребенок, а Иола гражданская жена. «Счастливая семья» отдыхала на судне почти две недели. И никуда не торопилась, но пришло распоряжение из штаба о том, что офицеру инженерных войск, майору Карлу Бекманну, необходимо сойти на берег и ждать дальнейших распоряжений командования.

Светило неприветливое январское солнце. Майор вышел из гостиницы «Пальма», самой ближайшей от порта – возвращаться в «Понт» ему явно не хотелось, – и пошел по извилистой улочке вглубь города. Он каждое утро приходил в чайхану, где собирались его соотечественники, и получал из уст свежую информацию. Но в то утро он не пошел обычной дорогой, а решил прогуляться незнакомыми улицами, одна из которых привела его к железным воротам жандармерии. Он остановился, внимательно читая листки с описаниями внешности разыскиваемых преступников. Время позволяло, и Бекманн не спешил. Он изучал так долго, что привлек к себе внимание одного из жандармов.

– Что интересует господина майора? – спросили на турецком усы из окошка.

– Йа-йа, мой интересует, как хорошо ловят преступник?

– Недавно ограбили банк. Не поймали. Ищем. Василеос Анфопулос захватил лагерь кюмакама Шахина у подножия гор. А эти – насильники. – Палец высунулся и грязным ногтем указал на два крайних листка. – Их поймали. Наверно, казнят по законам военного времени.

– С кем ты там говоришь, Бебек?! – раздался из глубины двора голос сержанта Кучука.

– Здесь немецкий офицер, господин кавус! Интересуется преступниками.

– Что еще за офицер? – послышались грузные, приближающиеся шаги.

Правая часть ворот медленно, с визгливым скрипом поплыла внутрь.

– Рад приветствовать, господин майор! Кого-то ищете? – Кучук выкатил широкий живот навстречу Бекманну.

– Нет-нет, просто так. Извините, что беспокоиль.

– Простите, не представился. Сержант Бурхан Кучук! Когда я родился, господин майор, в небе необычайно ярко вспыхнула и пролетела комета. Один суфий сказал моей матери, что это счастливый знак: «Твой сын станет самым мудрым жандармом и будет оберегать людей от воров и прочих преступников».

– Майор Карл Бекманн! – Барон приложил ладонь к кабалаку.

– О, воистину я родился под счастливой звездой. Не зря этот суфий так говорил обо мне. Вы не представляете, наш визирь, подполковник Шахин буквально сегодня утром сказал мне, чтобы я отыскал вас и напомнил, что завтра большой пир с присутствием самого санджак-бея Озтюрка Саида. Это редкая удача – его мало кто видел воочию. Говорят, что он никуда не выходит из своего дома.

– Простите, вы сказаль, чтобы напомниль? Но мне раньше никто ничего об этом не говорил.

– Напомнил или просил передать! – Сержант напряженно сморщил лоб. – А, какая, к шайтану, разница! – махнул он рукой. – В последние дни столько всего случилось, что голова кругом. Я забегал сегодня на второй этаж и стучался в ваш номер, он аккурат под нами, но вы не открыли. А мы прямо над вами. То есть подполковник Шахин. Он пока живет в гостинице, дом-то его сожгли.

– Вы живет надо мной? – У майора приподнялись брови.

Он точно помнил, что никуда сегодня не выходил. Значит, сержант, скорее, ошибся дверью. Или?.. В голове стрельнула мысль: исчезли документы, а вдруг кто-то пытается ими воспользоваться и выдает себя за майора Бекманна?

– А, вы не знали! Вот те раз!

– Карашо, карашо! А где будет такой пир? – Майор решил, что в любом случае с этим жандармом точно делиться ничем нельзя. Если он расстреливает прямо у себя во дворе, то что же может он с делать с ним? Он сам похож скорее на бандита, чем на служителя порядка. Майор с опаской посмотрел на огромные кулаки сержанта.

– В ресторане «Водопад девственниц». Это здесь неподалеку, в восточной части города. Отгороженной от остальных укрепленными постами. Так что не волнуйтесь – ничего серьезного произойти не должно.

– Что-то мог произойти?

– Ну мало ли. Визирь распорядился, после того как у него сожгли дом, отцепить всю восточную часть, чтобы ни одна мышь не проскочила.

– О, Боже, еще и сожгли дом визиря! – Бекманн покачал в искреннем удивлении головой.

– Да вы не волнуйтесь, господин майор. Их уже поймали. И благополучно расстреляли прямо у нас, – сержант кивнул себе за спину, – во дворе.

– О, что вы. Зачем волноваться? Мой нисколько. Мой хорошо уважать законы турецкой страна. Так вы сказали, «Водопад девственниц», в 20:00?

– Совершенно верно, господин майор! Когда я родился, то…

– О, мне пора, дорогой сержант, э?..

– Сержант Бурхан Кучук! – Сержант потопал по земле ботинками и вытянулся в струнку.

– Сержант Кучук! Я обязательно запомню. Ваш говориль, что город оцеплен?

– Да. Но иностранным офицерам можно! – крикнул вдогонку Кучук.

Бекманн торопливо пошел по улице. Еще несколько дней назад он забыл бы про этот эпизод уже через пару минут. Какое ему дело, кого расстреливают турки во дворе жандармерии? Но не сейчас, когда у него есть Иола и маленький Таддеус. Он понял, что жизнь любого человека в этих краях зависит, по сути, от воли одного самодура. А в ситуации военного времени даже не от санджак-бея, а от какого-то подполковника. Ведь надо же было познакомиться сразу, как только сошел на берег. Так нет же. А теперь? Теперь нужно идти и знакомиться, иначе неизвестно, что могут сделать с Иолой и Таддеусом.

Бекманн еще сильнее ускорил шаг. Ноги привели его в знакомую чайхану, куда чаще всего ходили завтракать немцы, как военные, так и гражданские.

Посетителей было немного: турецкий офицер за низким столиком со скрещенными ногами и двое штатских, по виду немцы. Нужно аккуратно выяснить, что произошло в городе за последние дни. Но для этого придется рассказывать всю историю от начала до конца, а этого совсем не хотелось. Поэтому он не стал подсаживаться к посетителям, а выбрал отдельный столик. На корабль долетали разные отрывочные слухи о партизанах и об ограблении банка, но он не воспринимал их серьезно. В закрытом пространстве корабля нередко слухи были всего лишь чьей-то фантазией. К тому же все внимание его сосредоточилось на Иоле и малыше.

– Доброе утро, господин офицер! – Толстый чайханщик наклонил к нему свою лоснящуюся улыбку.

– Доброе утро! Гренки, молоко, кофе, яичницу из трех яиц.

– Одно мгновение! – Чайханщик скрылся за тканью и кому-то быстро проговорил на турецком заказ.

– Эй, уважаемый! – Майор позвал чайханщика.

Посетители подняли головы. Но их интерес длился не более двух секунд.

– Да, господин майор!

– Скажите! – Майор говорил на турецком с едва уловимым акцентом. – Я провалялся на корабле с инфлюэнцей и ничего не знаю о последних событиях.

– О, да как вам сказать. В общем, ничего хорошего. Как давно вы заболели?

– Да десять дней точно!

– Ну тогда нужно начать с того, как кюмакам Шахин покарал неверных одного села. Они не хотели давать людей для амеле-тамбуру. – Чайханщик замялся. – Или не заплатили откупные. Одним словом, он их покарал, после того как они оказали сопротивление. Справедливый и мудрый визирь просто так никого бы не стал наказывать. Но эти собаки ушли в горы к партизану Василеосу Анфополусу. Люди говорят, – чайханщик, низко наклонившись, зашептал, – не обошлось без колдовских чар. Турецкий летчик попал под воздействие некоей Марии и стал воевать против нас. Мы понесли большие потери и вынуждены были отступить. Но ведь немецкие инженеры придумают, как сбить этот самолет?

– Придумают, – кивнул Бекманн. И бросил на стол монету.

– А здесь, в городе, произошло ограбление «Тукиш-тревел». Так до сих пор непонятно, кто эти грабители! Одни говорят, что видели, как из банка последним выходил разносчик с корзиной на голове, другие уверяют, что какой-то немецкий офицер гонялся за турецкими пехотинцами. Или они все вместе за кем-то гонялись. Поди там разбери.

– Разносчика допросили?

– Кого же допрашивать, господин майор? Его нашли мертвым неподалеку от гостиницы «Понт». Парень еще тот: сильно переживал по поводу своей заячьей губы, поэтому всегда носил на лице платок. Перед этим его видели. Он избил какую-то женщину, а та везла на телеге детей. Вроде их покалечили албанцы во время той операции кюмакама Шахина. Но не берусь утверждать.

Бекманн крутнул на столе вторую серебряную монету.

– И да, – тут же продолжил чайханщик, – кюмакам Шахин пошел за подкреплением, поскольку в Амисе дислоцируется целый полк, но оставил капрала Калыча защищать лагерь. Так вот, капрал пришел весь израненный с шестерыми солдатами. Весь их лагерь забросал минами тот летчик, что перебежал. Уж не знаю, правда или нет, но люди говорят, Калыч пообещал отомстить Шахину, поэтому обратился к албанцам. В ту же ночь особняк визиря подожгли. Сгорел дотла. Такой красавец! И куда Аллах смотрит!

– Продолжайте! – Бекманн достал третью монету.

– Карадюмак Шахин пришел в ярость и велел найти и казнить поджигателей. Сержант Бурхан Кучук и его жандармы быстро смекнули, что к чему, и схватили Калыча. В ту же ночь их расстреляли. А на завтра назначен большой пир по случаю, опять же, говорят, примирения албанца Гюрхана Далмы и кюмакама Шахина. На нем даже будет присутствовать сам санджак-бей Озтюрк Саид.

– Примирение – это правильный путь! – протянул майор, задумчиво глядя за плечо чайханщика.

– Вы о чем-то задумались, господин майор? – Чайханщик жалостливо повесил голову.

– Да. Интересная история!

– Примириться нужно обязательно, – закивал турок. – Мы одной веры с албанцами. Много веков вместе сражаемся против общего врага. И если, ийя-ллах, албанцы покинут нас, то мы сильно ослабеем. Их нужно удержать любой ценой.

– И последний вопрос. – В тонких сильных пальцах майора блеснула еще одна серебряная монета.

– Весь во внимании?

– Не приходилось ли вам видеть за последнее время странных людей в вашем заведении?

– Что вы имеете в виду?

– Ну, может, необычное поведение? Или странность в одежде и во внешнем облике? Может, – Бекманн бросил взгляд на дорогу, по которой хромал старый мул, – животные?

Чайханщик задумался. И хлопнул себя по лбу.

– Вроде и странные, а вроде обычные. Но скорее первое. Заходил тут ко мне один немецкий майор в сопровождении двух пехотинцев. Вот и бакенбарды у него такие же, только один всегда отклеивался. – Чайханщик хохотнул. – А у вас настоящие?

– Можете подергать!

– Э, ну зачем же так, господин майор. Мне ли дергать за волосы иностранного гостя!

– Продолжайте.

– Ну да. Видок у них был, надо сказать, затрапезный. Пехотинцы чумазые и форма, как будто они в грязи вывалялись. Сам офицер тоже смешной – мало того что бакенбард отклеивался, так он вообще какой-то смуглый. Я даже, часом, подумал, уж не восточный ли он человек. И еще, – чайханщик опять захихикал, – коляска у них самая что ни на есть деревенская, вся грязью заляпана, и лошадь худая и не породистая. Вот не знаю: странно это или нет?

– Да в общем, ничего особенного! – Майор сделал вид, что не удивился. Но сам все больше приходил к мысли о том, что этих троих надо обязательно получше рассмотреть. Хотя! Ведь ничего не видел в ту ночь: ни лиц, ни одежды, ни фигур. Только голос, прохрипевший фразу: «Падайте. Вы сражены!»

– Значит, говорите, повозка деревенская?

– Да. Обычно господа иностранцы выбирают получше. Но потом они ко мне приезжали на другой коляске. И я подумал: наверно, ездили по делам на той деревенской, мало бывает!

– Вы совершенно правильно подумали. Скорее всего, офицер занимался на выезде какими-нибудь инженерными работами. А обратно добрался, что называется, на чем подвернулось. Вы не обратили внимания, какие у него были петлицы? – Бекманн отогнул воротник на кителе.

– Конечно, обратил. Я всегда обращаю на петлицы внимание. Очень ведь интересно, кто к нам и за какой надобностью приезжает. Вот в точности такие, как у вас.

– Угу, – протянул Бекманн. – Тогда точно ничего необычного. Это петлицы инженерных войск.

– Да-да, – закивал чайханщик.

– Наверно, мотались куда-нибудь за город по причине сооружений. – Сердце Бекманна екнуло. Из представителей инженерных войск он был единственным. Но турки об этом знать не могли.

– Само собой, господин майор! Но я с вами неприлично долго задержался. Мне пора.

– Последний вопрос?

– Какой? – Турок суетливо поглядывал на заведение, переминаясь с ноги на ногу.

– А где живет сейчас Карадюмак Шахин? Вы говорили, в отеле? А если точно?

– У меня нет времени, уважаемый господин. Нет времени.

Но в пальцах Бекманна сверкнула монета с изображением Мехмеда V, выпущенная в честь его восшествия на престол. Монета являла собой сплав золота самой высокой пробы и дорогого кувейтского серебра.

Чайханщик нервно сглотнул. И наклонившись, прошептал на ухо майора:

– Отель «Понт», третий этаж. Номера комнаты не знаю. Похоже, что весь этаж.

– Хорошо. Благодарю вас.

– Завсегда к вашим услугам! – Турок несколько раз раскланялся и заспешил на кухню. После такого подарка несколько дней вполне можно было не работать.

Бекманн с волчьим аппетитом проглотил свой завтрак. Да, сейчас он почувствовал себя волком, который идет по следу жертвы. Только статус этой жертвы изменился, поскольку он не видел в этих людях своих врагов. Конечно, все было бы иначе, не повстречайся в его жизни Иола. Если бы не она, то давно был бы написан рапорт, подняты под ружье жандармы и сам санджак-бей взял бы это дело под личный контроль. Преступников пытали бы ради удовлетворения мести, а потом казнили бы, как бешеных собак.

Но не сейчас.

Он встал из-за стола. Бросил салфетку в чашку с недопитым кофе. Крутнул на столе серебряную монету и буквально выбежал наружу.

Отель «Понт» находился в двадцати минутах ходьбы, но он не стал брать пролетку, а решил прогуляться. В голове отдельные звенья сплелись в единую цепочку: его и двух солдат атаковали ночью трое неизвестных. Он смог выжить благодаря старухе, которая практически спасла ему жизнь, пожертвовав остатками своих жизненных сил. Она сказала, что тех двух схоронили. Значит, преступники, назовем их так пока, изначально шли на убийство. Но где-то недоработали, и он выжил. Вопрос: зачем они пошли на это? Ну, предположим, это греки, которых должны были мобилизовать в амеле-тамбуру. Тогда они могли просто сбежать в горы, как это сделали все остальные. Но они решили отправиться по более сложному пути – убить, а потом, переодевшись, заявиться в Амис. Зачем? Думай, Карл, думай! Чайханщик сказал, что во время ограбления банка какой-то немецкий майор стрелял и изображал, что кого-то ловит. Разносчик найден убитым. Стоп. Он носил платок на лице из-за своей заячьей губы. А не мог ли один из тех пехотинцев переодеться в одежду разносчика и попасть внутрь банка? Тогда что выходит? Один грек проникает в банк, расстреливает сотрудников, двое других устраивают на рыночной площади панику и сутолоку. Потом все трое скрываются и продолжают жить под чужими именами. Еще один вопрос: зачем нужно было грабить банк? Это опасно. Да и такое количество денег в Малой Азии потратить попросту некуда. Может, решили сбежать за границу? Но так просто тоже столько не вывезти. Какие еще варианты? В первую очередь всплывает в голове одна причина: покупка оружия. Если так, то они сотрудничают с партизанами Анфопулоса. Но тогда почему они еще здесь? Думай, Карл, думай. У них что-то не получается либо что-то не довершили? Стоп. Бекманн остановился, закрыв глаза. Простоял так несколько секунд и двинулся дальше. Им трудно пройти через оцепление, которое расставил Шахин. Но почему трудно? Иностранцев легко пропускают. Тем более майора инженерных войск. Даже досматривать побоятся. Пир! Шахин всех собирает на вечеринке, в честь примирения сторон.

А что, если они задумали… Да не так глупы турки! Наверняка сделают бешеный досмотр личных вещей всех приглашенных. Здесь без вариантов. Ну неужели женщина? Он вспомнил Иолу. Да, ради некоторых стоит задержаться. Но что-то не так. «Сердцем чую, что-то, что-то». Он резко свернул в сторону, находясь на полпути до отеля «Понт». Быстрым шагом пошел к серо-зеленой цепочке солдат. Разглядел среди них офицера и твердым шагом направился к нему.

– Доброго дня, лейтенант! – Бекманн приложил ладонь к кабалаку.

Лейтенант вытянулся по струнке и вскинул руку к фуражке.

– Господин майор, мелайзим Шакир Ахмет!

– Майор Карл Бекманн! Вольно, лейтенант! Как служба?

– Пока все спокойно, господин майор!

– А не расскажете в двух словах? – Бекманн потянулся, заложив руки за пояс, и хрустнул спиной.

– Готовится большой праздник, господин майор. Для этого оцепление.

– Я немного в курсе о празднике. И даже сам приглашен.

– О, вы увидите санджак-бея? Завидую.

– Да пока нечему. А почему такое серьезное оцепление? Смотрю, даже пулеметы есть. Или кого-то ждем в гости?

– И то и другое. Ждем греческих старост, их должно быть около шестидесяти. Ну и опасаемся действий со стороны партизан. Точнее, – лейтенант гордо вскинул голову, – мы готовим для них ловушку. Воевать против них в горах бесполезно. Но если выманить, то можно всех разом прикончить.

– Вот как?

– План держится в строжайшей тайне. Но вы, я думаю, уже в курсе.

– Так, в общих чертах. Решил своими глазами посмотреть.

– Можем подняться на наблюдательный пост. Оттуда хорошо видно расположение огневых точек.

– Буду признателен, лейтенант.

– Тогда пройдемте на пожарную вышку.

Лейтенант бодрым шагом пошел вперед, бросив сержанту, чтобы временно заместил его. Они поднялись на смотровую площадку. Открылся вид на расположение, словно на ладони.

– Вот видите! – Лейтенант показал пальцем. – Наши порядки чуть вогнуты внутрь. Пулеметные расчеты по флангам и в самой глубине дуги.

Бекманн фотографировал взглядом пулеметные точки и отмечал в уме количество пехотинцев.

– Около трех батальонов? – спросил он.

– Да, здесь около трех. Еще один чуть впереди – солдаты переодеты в штатское и укрыты по домам. Это для удара в тыл неприятелю. То есть они его пропускают. Он напарывается на нашу засаду, вначале провалившись внутрь полукольца, а потом его сзади атакуют переодетые пехотинцы. Ловушка захлопывается.

– Итого четыре батальона. А где пятый?

– Пятый будет задействован на самом пиру. Я полагаю, что греческие старосты давно вызывают раздражение.

– То есть их хотят заманить на пир и там разделаться?

– Да. Но вначале они подпишут необходимые бумаги. – Лейтенант скривил довольное лицо в улыбке.

– То есть целый батальон на греческих старцев?

– Вы зря так думаете, господин майор. Среди греческих старост немало крепких мужчин. Шестьдесят – это прилично. Да и побыстрее дело пойдет. К тому же подполковник Шахин не хочет лишних рисков. Я тоже так считаю.

– Хм, а что там? – Майор указал рукой на даль, где высверкивала небольшими волнами река.

– Река, господин майор! – ответил лейтенант. – Очень холодная.

– Почему вы решили, что Анфопулос пойдет именно здесь?

– Ха-х, да потому, что в этом месте мы создадим видимость бреши. – Лейтенант подбоченился. – Побросаем кое-как телеги и мешки с песком. Неприятель подумает, что не успели.

– Ага. Да у вас тут целая драматургия? – Бекманн по-отечески похлопал лейтенанта по плечу.

– Вы увидите, как мы просто изничтожим их!

– Смотрите, что это за шествие? – Майор показал на вереницу женщин.

– Да это работницы идут на обеденный перерыв. Санджак-бей открыл личную мануфактуру по пошиву национальной одежды. Ведь после войны в Амис хлынет поток туристов из Германии и Австро-Венгрии.

– Разумно. А сколько всего партизан?

– По нашим данным, около полутора сотен. Ну это вооруженных.

– Как вы считали? – Бекманн потянулся за сигарой.

– По тому оружию, которое они подобрали на поле боя.

– Все понятно. Вы уверены, что они нигде не раздобыли еще?

– Абсолютно. Дорога с нашей стороны перекрыта. С другой – тоже. Они там находятся в каменном мешке. И рано или поздно пойдут на прорыв.

– Вижу, даже пулемет подняли на вышку?

– Да, – повинно склонил голову лейтенант, – дело в том, что турецкий летчик воюет теперь на их стороне. Это, к сожалению, на тот случай, если будет атака с воздуха. Мы его даже на специальную каретку установили. – Лейтенант показал, как пулемет двигается внутри окна, целясь в январское небо.

– Спасибо! – Майор повернулся к лестнице. – Я все понял. Иду со спокойной совестью заниматься своими делами. Теперь я знаю, что мы под надежным щитом. Ах да, у меня еще будет просьба: передайте по всей линии, что майору Карлу Бекманну иногда нужно будет выходить на ту сторону. Ну, чтобы не возникало лишних вопросов или проверок.

– Безусловно, господин майор. Можете не сомневаться! – крикнул ему в спину турецкий офицер.

…Эх, молодость, молодость! Куда бы мы без тебя!..

Бекманн быстрым шагом направился к отелю «Понт». Задача стояла не из легких: нужно как-то выйти на контакт с теми греками, которые чуть не убили его до смерти. Хитер Шахин. Ай, хитер. А не выглядит таковым. Решил одним махом решить задачу. Анфопулос непременно кинется отбивать старост. И наверняка хитрые турецкие стратеги уберут посты на дороге, ведущей в горы. И партизаны подумают, что путь свободен. Ну ладно. Кто мне может помочь? Если я заявлюсь сейчас в этот «Понт» к грекам, то они меня шлепнут, не раздумывая. Я даже рот раскрыть не успею. Иола! Ну, девочка, только ты одна сможешь. Ведь они из твоей деревни.

Но какая-то неведомая сила потащила Бекманна через площадь Черных Олив, где находилась гостиница «Понт». Швейцар издали поприветствовал его широкой улыбкой, показывая рукой в белой перчатке на дверь. Нет. Нужно спокойно пройти мимо. Но что это!

– Господин майор!

Незнакомый сипловатый голос любителя крепких сигар.

Бекманн обернулся. Кто это? У него за спиной размашистым шагом, пощелкивая хлыстом по краге, в окружении целого взвода пехотинцев, торопился подполковник турецкой армии.

«Неужели по мою душу?» Бекманн хотел было уже ответить жестом на приветствие, но вовремя заметил, что подполковник обращается не к нему. Посмотрел по линии взгляда турка и увидел на балконе отеля смуглого человека в форме немецкого офицера. Свою форму майор мог узнать на ком угодно. Так вот ты какой? «Падайте, вы сражены». Смуглый тоже заметил настоящего Бекманна и несколько секунд смотрел округлившимися глазами, пытаясь вернуть на место отклеившийся бакенбард. Потом что-то быстро сказал через плечо. Из глубины комнаты выплыла фигура пехотинца с ружьем. Оружие легло в боевую позицию. Бекманну даже показалось, что он слышит щелчок затвора. «Сейчас начнут убивать второй раз! – подумал Бекманн… – Ничего умнее они придумать не смогут. А что им остается делать? Не сознаваться же в своих деяниях и не падать с покаянием на колени перед Шахином. Это, безусловно, он – визирь всего Самсуна, Карадюмак Шахин. Не смотрите в мою сторону, только не смотрите, уважаемый визирь! До ближайшего укрытия шагов пятьдесят. Не успею. Пристрелят, точно зайца. На лысине хоть блины пеки!..» Голове стало резко и нестерпимо жарко. Подполковник и пехотинцы быстрым шагом приближались к отелю, не обращая на него никакого внимания.

Майор снял кабалак, чтобы дать морскому воздуху освежить раскалившийся череп, и вдруг, совершенно неожиданно для себя, рукой, в которой держал головной убор, прочертил по воздуху крест. Так обычно греки дают благословение или поддержку своим близким.

Глядя на них – справа налево, по православному обряду.

Смуглый положил ладонь на ствол винтовки прицелившегося пехотинца, и черный глаз смерти опустился. Бекманн отвернулся и на ватных ногах пошел прочь, оставляя за спиной площадь Черных Олив.

Майор вернулся в гостиницу уже за полдень. Поглядел на часы. Времени до мероприятия чуть больше суток.

– Иола! Я должен тебе кое-что рассказать. – повалился в кресло, тяжело переводя дух.

Его рассказ занял не более нескольких минут. А казалось, вся жизнь пронеслась перед глазами.

Она выслушала Бекманна. Молча кивнула и стала одеваться. Иола вообще по большей части молчала. Если и говорила, то мало и почти не показывая эмоций. Это придавало ей определенную таинственность, которая еще сильнее притягивала его.

– Только будь осторожна, Иола!

Она лишь кивнула в ответ и встала у двери. Несколько секунд смотрела светящимися глазами на обоих мужчин.

– У них третий этаж. Это точно тот доктор из вашей деревни! – Бекманн уже говорил, что узнал Панайотиса. Но повторил, словно заклинание.

– Поешьте, господин Карл! – Она поцеловала подошедшего Бекманна теплыми губами. – И не волнуйтесь.

Она аккуратно, стараясь не скрипеть дверью, вышла за порог и не оборачиваясь пошла по коридору. Он смотрел ей вслед, всеми силами сдерживая себя, чтобы не побежать. Ведь если побежит, то обязательно упадет в ноги, обнимет за колени и никуда не выпустит. С Богом, Иола! Бекманн так же аккуратно прикрыл дверь.

Малыш Таддеус мирно спал на тахте.

«…Вот так бывает, малыш. Пройдут годы. Ты вырастешь и станешь большим. Не знаю, доживу ли я до этого времени, но ты должен рассказать об этих событиях. Жизнь порой переворачивается с ног на голову. Не я один, как выяснилось, предатель. Турецкий летчик тоже перешел на сторону неприятеля. Вопрос, кого мы считаем своими врагами? Кто в какой жизненный период становится для нас ближе присяги и долга? Когда начинаешь любить, понятие долга смещается в сторону тех, кто тебе дорог, больше самой жизни. Сейчас, Таддеус, мой долг перед тобой и Иолой. Не осуждай меня. Но если бы я продолжал оставаться на другой стороне, то, наверно, погиб бы от собственной тошноты. А сейчас мне очень легко. А главное, светло. Я чувствую свет, разливающийся кругом и внутри меня. Мне даже наплевать, одержим мы победу или нет. Важно, что мы боремся. Были такие ребята, конкистадоры. Так их девиз: «Плыть, матрос, необходимо, жить – необязательно». Сейчас я бы сказал то же самое: сражаться необходимо, жить необязательно. Господи, как сказочно пахнет молоком. В этом воздухе столько покоя и одновременно силы, что ничего не пугает. Окажемся сильнее мы или враг, мне сейчас даже не так важно, как чувствовать, что я не просто так хожу по этой земле…»

Бекманн прикрыл глаза. Обычно в таких ситуациях, когда нервная система напряжена до предела, ни о каком сне или просто дреме нельзя даже мечтать. Но с майором случилось из ряда вон – он вдруг почувствовал, что летит. Точнее, сначала падает с крыши. Сознание смиряется с мыслью, что смерть близка. Но в последний момент словно кто-то подхватывает на ладони и несет по воздуху. А дальше он сам начинает управлять полетом. Вдали появляется белая долина. Он летит прямо на нее. Ближе, ближе. Начинает выедать глаза – соль. Много белой соли. По которой ходят мужчины и женщины с белыми навыкате глазами. Среди них он видит много своих знакомых, с кем разлучила смерть на полях сражений. Во рту становится нестерпимо солено. До рвоты. Он загребает по воздуху руками и старается улететь повыше. Наверху холодно. Пробивает ознобом.

– Господин Карл! – Иола трясла его за плечо.

– А!.. Иола! Тысячу раз просил не называть меня господином.

– Я привела их. Они в коридоре.

– Да?! Да. Да. Очень хорошо. Таддеус не просыпался.

– Он, похоже, давно не спит! Охраняет твой сон. – Иола нежно наклонилась над младенцем, который засовывал фиги в беззубый рот и улыбался во все лицо.

Вошли двое: доктор и Панделис. Иван остался с другой стороны двери. Панайотис держал перед собой револьвер. Но через секунду убрал в кобуру, покрываясь пятнами стыда.

– Э… доктор Панайотис.

– Майор Карл Бекманн. Я думаю, представляться мне – все равно что зайцу орать, что он заяц.

– Иола сказала… – Доктор не знал, как себя вести. Спрятал вспотевшие ладони за спину.

– У нас мало времени, док. Я должен сначала задать вам пару вопросов, чтобы достроить в голове картину. Скажите, это вы ограбили банк?

– Да.

– Вы хотели потом обменять золото на оружие?

– Да.

– Почему вы не ушли с золотом в горы? Я хочу понять причины вашего поведения. Они алогичны. Несколько дней назад банк ограблен. По идее, нормальный грабитель уходит из города. А вы торчите здесь. Да еще приглашены на вечеринку самим визирем. Об этом я несколько часов назад узнал от сержанта жандармов. Благо он не знает вас в лицо и пригласил меня. Хотя! Этим можно воспользоваться. – Бекманн вопросительно посмотрел на доктора и на пехотинца, вжавшегося в дверной косяк. Перевел взгляд на Иолу. – Женщина? Кто она?

– Содержанка визиря! – выдавил Панайотис.

– С вами действительно не соскучишься! – Бекманн протер платком вспотевшую лысину. – Итак, что мы имеем. Партизан Анфопулоса хотят выманить и устроить для них ловушку. Они знают наверняка уже, что готовится мероприятие, на которое приглашены греческие старосты. Цель, думаю, понятна. Наверняка их «вежливо» попросят отказаться от вкладов и акций. А потом просто расстреляют. Это не может не понимать Анфопулос, сам недавно переживший смерть отца. Остановить старост невозможно, они все равно пойдут, многие из-за страха, остальные в надежде, что с ними такого не произойдет. Наша задача: предупредить Анфопулоса о готовящейся засаде и попытаться представить свой план нападения. Я сегодня был на линии оцепления. Там никого не пропускают, кроме иностранных офицеров. Да и то, думаю, не всех. Но я завел полезное знакомство. Значит, идти в горы сегодня мне. У вас есть лошадь?

– Да, – кивнул Панайотис.

– Хорошо. Один Бекманн, пользуясь своим положением, проскочит оцепление и пойдет в горы, другой – отправится на вечеринку. К тому же мое имя Шахин ассоциирует с вашим лицом. Самое главное – не попадитесь ему на глаза, когда будет рядом сержант Кучук. Он сегодня со мной разговаривал, и я ему представился своим настоящим именем. Понятно?

– Да. Он как раз со своими жандармами охраняет дверь в апартаменты Шахина в «Понте».

– Это такой здоровенный дятел, с кулаками, как два булыжника? Значит, он. Теперь с вашей женщиной… Вы уверены, что она не на его стороне?

От косяка на Бекманна грозно шагнул Панделис.

– Ой, все, боюсь-боюсь! Один раз недобили. Второму не бывать. – Майор длинно выдохнул. – Идти в горы, кроме меня, некому. Я могу подробно нарисовать план огневых точек неприятеля. Сегодня лично видел всю картину сверху. А вам оставаться здесь. И смотреть за вашей женщиной. Какова охрана Шахина?

– К нему не подступиться. Только если Аллах сверху не поразит. – Панайотис скривил рот и дунул на отклеившийся бакенбард.

– Если вопросов больше нет, то седлайте коня. Нельзя терять ни минуты. – Бекманн встал и подошел к Иоле.

Глава 14

Мария проснулась поздно. Солнце уже успело подняться на целых два пальца против березы на обрыве. Вчера он захотел ее в тот момент, когда она мыла пол. И не стал сдерживаться – набросился, словно лев. Потом еще долго любил на вздыбленной, как Понтийские горы, постели. Не мог надышаться ее кожей.

С закрытыми глазами она пошарила рукой по кровати – Челика не было. Он собирался рано лететь в лагерь, чтобы заправить самолет и поковыряться в двигателе. В голове крутились его слова: «Какая же у тебя грудь! Я правую назвал Эке (королева), а левую – Чиле (клубника). Клубничная королева! Веснушки на ней светятся изнутри!» Она сладко потянулась и стала разглядывать бревенчатый потолок. Ох уж эти восточные мужчины! Умеют слагать! Чем больше разглядывала, тем сильнее появлялось нехорошее предчувствие. Что он говорил насчет того, что можно вымыть пол своими волосами – и любая порча уйдет. Так его бабка говорила. К чему все это? Беспокойство в груди нарастало! Раздался резкий стук в окно. От неожиданности она подскочила на месте.

– Мария, это я, Иона!

– Отец! – Она подбежала к двери.

– Доча! – Он прижал ее к груди. Теплую, нежную после сна.

– Ата! Как я скучаю по тебе.

– Ну-ну. Я к тебе по делу, дочь!

Боже, сколько она его не видела! Он чаще других навещал. Ата! Все осудили. А он нет. Ходил с гостинцами и строго смотрел на Василеоса, проверяя, обижает или нет. Все десять лет, каждый месяц! Невзирая на погоду и отсутствие в зимнее время дорог. В конце каждого месяца она его ждала и знала, что отец не может не прийти.

– Ты вернула Василеосу кольцо!

– Да. В обмен на его. Приходил Ставракис. – Мария посмотрела в окно и блаженно улыбнулась.

– Ты отпустила из сердца мужа?

– Конечно. Никто никому ничего не должен. Мы несем ответственность только перед детьми. Остальное не существует по приказу.

– Ты права. Но только если возникла любовь. У тебя ведь именно так! – Иона оглядел жилище дочери, задержал взгляд на постели.

– Я впервые в жизни счастлива, ата.

– А я и не осуждаю тебя. Любовь людям дает Господь, не спрашивая у них об этом. Это Его подарок. И Его каприз. Захотел дать женатому – дал, увел супруга из семьи, захотел отнять у невесты – отнял. Почему Он так делает? Мы никогда не узнаем. Потому что нам все время будет казаться, что справедливости в этом мире не существует. Один беден и много работает, другой богат, при этом наживается на других. Но и серебром можно наказать, а через заплаты на одежде возвеличить. – Иона огляделся и сел на табурет. Похлопал ладонями по худым коленям.

– Мне нравится, когда ты так со мной говоришь.

– Я всегда с тобой говорил, как со взрослой. Ты такой родилась. Маленькой шла со мной за руку и говорила: не бойся, ата, я тебя крепко держу. – Иона улыбнулся. И в этот момент они стали удивительно похожи друг на друга.

– Мы не узнаем, потому что не верим в справедливость? – спросила Мария, подперев голову ладонью.

– Мы по-своему видим справедливость, не так, как видит ее Он. В этом наше счастье и наша беда. Счастье в том, что все самое сильное и глубокое происходит с нами неожиданно, а беда – мы не знаем, что с этим делать. И часто отказываемся от Его подарка. Боимся. Страх мешает увидеть иной путь, не тот, который мы запланировали.

– Но у меня не так. Я отпустила Василеоса. Он – меня. Мы теперь оба свободны.

Иона глубоко вздохнул и пожал плечами.

– В наш лагерь пришли русские. – Иона вытер со лба пот. – Привезли оружие. Одного засыпало лавиной. Мы его откопали, но он очень слаб. Василь-ага послал за тобой. – Иона потупил глаза.

– Вспомнил, как я его выходила, чтобы не закашлял кровью. Да ладно. Все в прошлом, ата! Ведь правда же? У меня теперь очень светлая жизнь. – Она заулыбалась, склонив ему голову на плечо. – Отдыхай, а я пока уберу постель.

– Мария, давай поговорим обо всем по дороге! Нельзя терять время. Если не успеем, как посмотрим в глаза русским братьям?!

– Хорошо! Идем. Подожди меня снаружи.

Она не стала прибирать постель – было жаль, тепло ночи еще гуляло волнами по всему телу. Собрала лекарства в узел. О какой порче говорил Ахмет? Достала с полки револьвер. Он показал, как пользоваться. Мог бы и не показывать. Гречанки знают толк в оружии. Она сунула револьвер под кафтан.

– Ата, я готова! – вышла на воздух. Свежесть. Зимний туман от Халиса. Красноватый – это большая редкость в это время года. Посмотрела в небо – а вдруг! Ахмет!

Сухой хлопок выстрела качнул облака. Иона, схватившись за грудь, осел в снег. С деревьев черным прахом посыпались вороны.

– Ата! – Рука рванулась к револьверу.

Из-за угла дома вывернула фигура в темном. Бритая голова с татуировкой. Она выстрелила от пояса. Албанец крутнулся на месте, завыл зверем, пытаясь дотянуться зубами до раны в плече.

Сзади тяжелая рука обхватила за шею, словно клещами. По запястью ударили прикладом. В глазах заходила черная туча. Рывок. Голова на мокром снегу. К щеке приставлено дуло винтовки.

– Эй, грек. – Хриплый голос прозвучал прямо внутри черепной коробки. – Иди сюда. Эта та ведьма?

Лицо Ставракиса. Потемневшее от собственного яда и одутловатое от выпитого накануне.

– Да, Гюрхан-ага!

– Но ты обещал мне самолет вместе с пилотом!

– Он точно тут был. Посмотри, достопочтенный, вон его следы!

– Мне плевать на следы. Ты мне не их обещал, а самолет!

– Нужно спросить у ведьмы, Гюрхан-ага. Она точно все знает.

– Я и без тебя догадаюсь, что нужно спросить у ведьмы. Но ты тогда мне зачем? Абдул! Сделай, как любишь!

Здоровый, мускулистый албанец с обнаженной грудью дико ощерился и плавно вытянул из ножен кинжал.

– Гюрхан-ага, за что? Я буду служить вам! Только не убивайте! – Ставракис запричитал. Слезы покатились по дряблым небритым щекам. Страх мгновенно лишил его сил, и он повис на руках башибузука.

– Сдохни, скот. Предавший единожды предаст еще! – Далма плюнул и отошел в сторону.

Ставракиса растянули на лавке. Абдул широко перешагнул. Тело предателя оказалось между его ног. Медленно оттянул кожу на щеке и стал отрезать. Бросил ошметок в снег. Принялся за вторую. Ставракис кричал, разрывая горло, но в рот ему засунули кляп, поэтому крик уходил не наружу, а внутрь. Полетел второй ошметок. Абдул выхватил из ножен ятаган. Сверкнуло страшное, тяжелое лезвие. Хряснула кость – одна ступня отвалилась. Еще удар – вторая. Затем руки. Меч прошелся по кафтану поверженного, вытираясь от крови, и не торопясь вернулся в глубину ножен. Настал черед кинжала. Взмах. Звук рвущейся ткани. С тела Ставракиса в обе стороны развалилась одежда, открывая трясущийся, поросший черной шерстью живот. Острие кинжала вошло в плоть и начало движение слева направо. Корявая рука Абдула хищно погрузилась в живот и с чавкающим звуком потянула наружу внутренности. Ставракис уже не кричал. Его привязали к лавке собственными кишками и оставили умирать.

Далма медленно подковылял к Марии. Заглянул в глаза. Ощерился, приблизив к ее лицу свой рот с кривыми, почерневшими зубами.

– Где он? – дохнул зловонным перегаром.

– Улетел в лагерь. – Она лежала на грязном снегу, вывернув взгляд на скалу с крестом.

– Врешь? – спросил Далма, хватая ее за лицо и поворачивая на себя.

– Зачем? Кабы сама прятала, то врала бы.

– Ладно. – Он огляделся, шаря глазами по дому и вокруг него.

Взгляд ни за что не зацепился – жилище стояло на четырех речных валунах, с просветом между землей и днищем в целый локоть. Вокруг голо и пусто. Черное пятно на январской ладони. С одной стороны – Халис, с трех других – покрытая снегом, спящая земля.

Протяжно, почуяв поживу, закаркал ворон. Сорвался с березовой ветки, закружил, то сжимая, то увеличивая кольца своей небесной дороги.

– Я тебе верю, – прохрипел Далма.

Разогнулся. Отошел в сторону. Уставился в красноватый туман Халиса. За спиной жутким носовым голосом гыкал Абдул – не то смеялся, не то ворчал. Затрещала одежда.

– Абдул, нам некогда.

– Посмотри на эти мимиси, Гюрхан-ага. – Носовой звук еще сильнее провалился внутрь.

Снова треск одежды. Далма обернулся. И едва успел прикрыть глаза рукой. Они чуть не ослепили его – белые, наполненные режущим светом. С красно-коричневой клубникой сосков.

– Гюрхан-ага! – Абдул держал за плечи Марию, поставив ее на ноги, и руки его тряслись от небывалого перевозбуждения. Животные, растерянные глаза широко вращались.

– Абдул, нам некогда! – страшно захрипел Далма. – Только для тебя я сказал дважды. Она никому не достанется. Но будет жить. – Он рванул из-за пояса кинжал и резкими шагами подошел. – Получи, сука! – полоснул по основанию груди.

Абдул гортанно заскулил, как пес, которого пнули ногой по ребрам.

Они упали в кровавый снег – одна за другой. Сначала Эке, потом Чиле.

Мария не проронила ни звука. Абдул разжал хватку, и она рухнула вслед за своей отрезанной грудью.

Далма подобрал оторванный рукав рубашки и бросил на ее раны:

– Обмотайся, сука. И жди своего летчика. Пусть он тебя такую теперь любит. А ты ее еще хочешь, Абдул? Нет. Ну тогда пошевеливайся. И не будь плаксой!

Большой Абдул попятился, шмыгая носом от обиды.

– И вы все! Завтра вы получите самых красивых и самых податливых шлюх! А здесь нам больше делать нечего. В седла!

Отряд албанцев вскочил на коней и помчался в сторону Амиса с гиканьем и визгом, прочь от застывшего в пурпуре тумана реки Халис.

Страшно и одиноко прогремел револьверный выстрел. С веток деревьев поехал рыхлый снег. Далма обернулся на темнеющую вдали хижину.

– Абдул, у нее остался револьвер! Плешивые псы, вы его не подобрали! А-я-гах! Она себя застрелила. – Албанец в отчаянии рубанул плетью коня.

А Челик стоял на крыле своего моноплана, вглядываясь в серое предгорье. Где-то там, за поворотом скалы с крестом Зенона, находится его новое жилище. За грудиной стало саднить. Пять минут полета – и он дома, в объятиях самой красивой и нежной женщины на земле.

В бывшем лагере Шахина теперь располагались партизаны Анфопулоса. Командиры боевых групп доказывали на военном совете каждый свою точку зрения. То, что Амис нужно атаковать, не было ни у кого никаких сомнений. Но ни один из предложенных планов не нравился Василь-аге. Он, склонившись, сидел над картой города, пытаясь понять: в чем подвох? Шумели, перебивая друг друга, греки. Одни предлагали атаковать в самом слабом месте, где не до конца укреплена линия обороны неприятеля. Другие придумывали, как выманить турок из укреплений и самим устроить засаду. Третьи доказывали, что нужно рассредоточиться в городе и нанести точечные удары с разных позиций.

Челик слушал их громкие споры, но не вмешивался, в который раз поражаясь спокойствию и вдумчивости Василеоса Анфопулоса.

Вдалеке послышался топот копыт. Вначале мерный нарастающий звук. Через секунды из январского тумана вынырнул одинокий всадник. Караульные подняли ружья. Всадник приближался, размахивая головным офицерским убором. Когда оставалось не более ста шагов, остановился. И прочертил по воздуху крест.

– Не стрелять! – крикнул Челик караульным и спрыгнул с крыла самолета.

– Майор инженерных войск Карл Бекманн! Я ваш друг! – кричал всадник, подъезжая к крепости.

– Вот так история! – произнес вслух Челик. – Отставить, я сам сопровожу господина майора!

Караульные заняли прежние позиции, но во все глаза пялились на невесть откуда свалившегося немца.

Быстро сгущались сумерки. Челику пора было возвращаться к Марии. Еще полчаса – и наступит темень, тогда самолет будет уже точно не посадить. Но улететь вот так просто, когда в лагере оказался высокий чин, он не мог. …Если не успею сегодня, то полечу завтра утром. Мария поймет! Он что-то принес, этот немец, какую-то очень важную информацию, которая наверняка нужна как воздух. Он посмотрел на почерневшую от сумеречных чернил скалу. Да, там, за ней, его дом. Сегодня будто стреляли. Звук шел оттуда. За грудиной обожгло. Он отбросил дурные мысли и вошел вслед за немцем в бывший шатер Шахина, где бурно проходил военный совет.

Когда немец появился из-за полога, шум резко стих, превратившись в удивленную тишину.

– Разрешите представиться, господа! Майор инженерных войск Карл Бекманн.

Никто не ответил. Слышно было, как падают на песок капли из масляной лампы.

– Э-э, – протянул майор, – у меня есть очень важная информация. Как мне увидеть вашего командира?

– Почему мы должны тебе верить? – произнес тихий голос из глубины шатра. – Я Василеос Анфопулос.

Человек вышел из темноты: белый льняной платок на голове, черная с проседью борода, усталые глаза. Майор отметил про себя, что в глазах Анфополуса много света, но он скорее потухший и напоминает чем-то сияние звездной немочи.

– Об этом я не подумал! – пожал плечами Бекманн. – Но вы хотя бы выслушайте меня. У меня с собой подробный план огневых точек противника. Они хотят устроить для вас ловушку.

– Где этот план? – спросил Анфопулос.

– У меня в голове.

– Чем ты можешь доказать, что ты не враг?

– Я знаю Панделиса Анфопулоса. – Бекманн напряженно соображал, что ему ответить греку. Он, старый дурак, не позаботился о самом главном – у него нет надежного доказательства. Ну как же так, дорогой Карл?

– Все знают, что у меня есть младший брат. Что с того? – спросил Василеос.

– Он подтвердит. Они вначале хотели меня убить. Точнее, подумали, что отправили к праотцам. Но я выжил..

– Хватит, – махнул рукой Василеос. – Почему я сейчас должен тебе поверить?

– Не знаю, – выдохнул Бекманн.

– Тогда я тебя расстреляю! Откуда мне знать, что ты принес: ложь или правду? Сам поставь себя на мое место.

– Вы не можете так вот просто, господин Анфопулос!

– А сложно – мне некогда. – Грек потянулся к кобуре с маузером. – Даю тебе ровно одну минуту.

Повисла еще более напряженная тишина. Словно часы, падающие капли масляной лампы отмеряли бег времени. Анфопулос смотрел прямо в глаза Бекманну без тени ненависти. Он не мог рисковать. Его опыт показал, что в таких вопросах лучше лишний раз перестраховаться. Его неоднократно предавали, перебегали к туркам. Турки много раз подсылали своих людей, чтобы те втерлись в доверие к Анфополусу. Почему он должен поверить сейчас? А у Бекманна в голове крутились только два человека: Таддеус и Иола. Но если он про них скажет, то скорее вызовет смех или, того хуже, раздражение, как реакцию на еще большее вранье. У него же нет совместной фотографии, чтобы показать ее.

– Позвольте задать несколько вопросов майору? – Из тени вышел человек в немецкой форме. – Для начала представлюсь: штаб-ротмистр Вихляев. – Кавалерист щелкнул каблуками.

– Ви русс? – спросил Бекманн, и удивленные брови поползли вверх.

– Не утруждайте себя. Давайте продолжим говорить на турецком, чтобы все остальные не подумали, что мы что-то скрываем.

– Хорошо.

– Вам когда-нибудь доводилось встречаться с генерал-поручиком Черкашиным?

– О да, – закивал Бекманн, – не просто встречаться. Его кавалеристы год назад брали меня в плен. Потом меня обменяли на вашего офицера Самойлова.

– Ведь я же спрашивал у него о дальнейшей вашей судьбе! – с длинным выдохом произнес штаб-ротмистр. – Э-эх, Черкашин! – Вихляев покачал головой.

– Что, простите? – Бекманн перевел дух, понимая, что расстрел откладывается еще на несколько минут.

– Да так. Ничего.

– Это же моя форма на вас? – Майор кивнул подбородком и попытался улыбнуться. – Она неплохо сидит на вас. Там, на внутреннем кармане шинели, есть дырка. Я ее прожег, когда прикуривал на ветру. Посмотрите.

Вихляев расстегнул шинель и заглянул внутрь.

– Да. Так и есть. Но это не говорит о том, с какими намерениями вы сюда пожаловали: друга или врага. А то, что вы тот самый Бекманн, я теперь не сомневаюсь.

– Ну послушайте, какой смысл мне, немецкому офицеру, скакать в ваш лагерь, чтобы что? Втереться в доверие? Как вы себе представляете такое поручение от турецкого штаба?

– Кто вас знает, господин майор. Может, вы проигрались и не знаете, как отдать карточный долг?

– Разумно. Но и вы поставьте себя на мое место. Мне проще заказать сумму долга, и ее переведут в местный банк.

– Это смотря какая сумма. И деньги ли на кону? – Вихляев пристально посмотрел на немца.

– Может, вы все-таки выслушаете меня?

– Выслушаем! Любые данные можно использовать. Даже ложные. – Штаб-ротмистр посмотрел на Анфопулоса. Он верил Бекманну, но как убедить, что он не врет, греков? – Вы могли бы пристрелить пленного турка? К сожалению, это единственный способ, хотя и не очень убедительный, через который можно хоть как-то зацепиться за взаимное доверие.

– Я не палач, господин штаб-ротмистр. – Бекманн дернул щекой.

Но Вихляев будто его не слышал.

– Вот турецкий летчик Ахмет Челик. Мы его взяли в плен. И признаться честно, он нам уже надоел, хуже горькой редьки.

– Ха-х. Вы издеваетесь, господин Вихляев. Все турки знают, что Челик воюет на стороне партизан. Против его самолета даже установили пулемет на специальные каретки. Этот пулемет находится сейчас на пожарной вышке. Да послушайте же вы меня! – Бекманн стянул кабалак, чтобы протереть лысину.

– Так, – кивнул Вихляев. – А на какой лошади вы прискакали?

– На той, которую мне дал Панделис Анфопулос.

– Вы можете опознать ее? – Вихляев обратился к Василеосу.

– Чего ее разглядывать, – кто-то сказал из темноты шатра, – это кобыла доктора Панайотиса.

– Как она к вам попала? – снова задал вопрос Вихляев. Он всеми силами старался помочь майору.

– Этот доктор выдает себя за майора Бекманна.

– Уже третий! – распрямился от карты Вихляев. – Ну и цирк, господа!

– Да. И успешно выдает. Подполковник Шахин с ним находится в дружбе. Так вот, при докторе, ну то есть при майоре, постоянно дежурят два пехотинца. Тоже переодетых. Одного зовут Панделис, другого – Иван. Иван – это сын Акулини, которая умерла у меня на руках. Но несколькими днями раньше в родах умерла жена Панделиса Василики. Малыш родился, его назвали Таддеус. И теперь выкармливает его Иола, девушка из той же деревни.

– Иона еще не знает, что Акулини умерла, – тихо произнес Василеос. – Он сегодня отправился к Марии, она его дочь. Немец говорит правду.

Вихляев облегченно выдохнул и достал трубку.

– Теперь по делу, господа! – обратился он к совету, обводя всех взглядом. Остановился на Челике. – Если бы он предполагал внедриться, то с готовностью расстрелял бы вас, Ахмет. И тем самым убил бы сразу двух зайцев.

– Аргумент про лошадь оказался на моей стороне! – тонко улыбнулся Челик.

– Вам нельзя сейчас лететь. Вы не посадите самолет. Уже темно! – Вихляев жестом пригласил всех к карте местности.

– У меня в этом лагере есть где заночевать. Благодарю за беспокойство, господин штаб-ротмистр.

– Ну и прекрасно. Итак, предлагаю выслушать майора Бекманна, господа. – Вихляев посмотрел на немца.

Бекманн подошел к карте и стал рассказывать о планах турецкого штаба, отмечая значками места огневых точек.

Глава 15

Ближе к полудню следующего дня майор Бекманн подъехал к турецкому посту в Амисе. Его поприветствовал тот же лейтенант.

– Как дела, мелайзим? – весело спросил Бекманн, придерживая кобылу.

– Пока все спокойно, господин майор. Ждем гостей! А вы где-то целую ночь проводили время? – Турок подмигнул.

– О да, по другую сторону линии у меня есть небольшой должок. Решил напоследок получить удовольствие.

– Завидую вам, господин майор. А я без смены вынужден стоять. Я, кстати, передал по линии о вашей просьбе. Так что если бы вы въехали с другой стороны, то препятствий бы никто чинить не стал.

– У вас все впереди, мелайзим. Скоро полдень. Много женщин пойдет на обеденный перерыв.

– К сожалению, я только могу глазами облизываться.

– Еще наверстаете свое! – Бекманн легко ударил пятками под бока лошадь и отпустил повод.

В двух километрах от этого места, в то же время, к оборонительной линии подъехал еще один немецкий офицер в сопровождении кавалериста. Представился:

– Майор Бекманн! Я просил, чтобы предупредили о моем появлении!

– Да-да, господин майор, – поднимая шлагбаум, отозвался турецкий офицер. – Только не сказали, что вы не один. Ну это сплошь и рядом, подобные неточности.

– Одному ночевать по другую сторону фронта как-то не очень уютно! – Вихляев нашел в себе силы улыбнуться и пошутить.

Свистунов чуть сзади сидел влитой бронзой, боясь лишний раз пошевелиться.

– Вы разве ночевали один? – Турок заулыбался во весь молодой рот.

– И он тоже! – кивнул Вихляев на Свистунова, который резко выпучил глаза и громко икнул.

– Проезжайте, господин майор.

Вихляев и Свистунов пустили коней легким аллюром, пытаясь побыстрее раствориться в городской сутолоке.

Никто из турок не обратил внимания на то, как с другого берега реки Ирис отчалили лодки. Выгребли на середину и замерли. В лодках сидели скрюченные рыбаки. Такие же рыбаки появились на реке Халис. Внешне выглядело настолько мирно и спокойно, что турки ни о чем и заподозрить не могли. Также никто из них не обратил внимания на увеличившееся количество женщин, возвращавшихся с обеденного перерыва.

Шестьдесят греческих старост вошли в западную часть города в сопровождении сотни мускулистых крестьян, которые тихо растворились между домами, не доходя до оборонительной линии. Через нее старосты прошли уже одни.

В полдень Ахмет Челик нашел истерзанное тело Марии. Вынул из ее руки револьвер и поднес к своему виску. Не хватило сил надавить на курок. Пальцы ходили ходуном и не слушались. На какое-то время он даже потерял сознание. Провалился во тьму прямо рядом, опустившись в снег. И вдруг снег стал солью.

«…Возьми ключ, – услышал он ее голос, – возьми на память. Теперь и ты умеешь отпирать любые засовы…» Соль скрипела под ногами, выедала глаза. Из-за белого холма появилась беременная женщина и подошла к стоящей на краю реки Марии. Они обнялись… «Любовь – это подарок Бога, Ахмет. Вспоминай нашу любовь. Он ведь не спрашивает у нас, когда одаривает ею. Можно прожить большую жизнь, как один день, а можно один день – как целую жизнь. Это Его промысел. Никто не может вмешаться в планы Бога. Ты получил опыт. Я получила смерть. Каждый получил от него что-то свое. Но даже смерть – это тоже опыт. Наши дороги пересеклись на какое-то время и разминулись. Так бывает. Будь счастлив, Ахмет».

Будь счастлив! – повторила беременная девушка… Я не смогу без тебя, Мария. Жди меня!..» – «Не смей, капитан Челик! Не тебе решать. Легче всего засадить себе пулю в голову. Но с чего ты думаешь, что так встретишься со мной? Там, в Амисе, люди, которые будут биться сегодня за правду. И ты их бросишь? Видишь, ты поднес револьвер, но пальцы не слушаются. Это знак того, что ты не завершил земные дела. А здесь нет ничего интересного. Я тебя очень люблю…»

Капитан выдернул себя из оцепенения.

Как в его ладони оказался зеленый камешек?

Он похоронил отца и дочь в одной могиле. Насыпал холм и водрузил крест. Вошел в дом, где постель еще хранила ее тепло и ее запах. Долго сидел, вжимая лицо в простыни. Давя ими рвущийся из груди вопль.

Он вернется сюда. Обязательно вернется. И будет жить остаток своих дней отшельником в этой рыбацкой хижине. Но после того, как найдет тех, кто это сделал!

С приближением сумерек в городе по приказу Шахина зажгли все имеющиеся в наличии фонари. Масла не жалели. Такого освещения Амис не видел с тех пор, как город навестил султан Мехмед V. Повсюду сновали возбужденные люди, передвигались воинские подразделения и отряды местной жандармерии. Не умолкали торговцы. Глухо стучало серебро дорогих подносов, чайников, замысловатых блюд. Человеческие голоса тонули подчас в топоте тысяч шагов. Визгливо кричали нагруженные ослы. Город находился в небывалом движении. К «Водопаду девственниц» потянулись поезда дорогих гостей. Близилось время начала пира.

Рыбацкие лодки на Ирисе и Халисе тоже пришли в движение. Бесшумно гребя веслами, под покровом темноты направились к городскому берегу.

Отряд, которым командовал сам Василеос, вошел в город и приготовился ударить в условно слабое место противника. Турки должны подумать, что партизаны клюнули на их крючок. Переодетых турок в западной части вычислить было не сложно, и партизаны вырезали их ножами без единого выстрела. Теперь замереть, собирая все силы в кулак. И ударить по специальному знаку одновременно.

У входа «Водопада девственниц» сержант Бурхан Кучук проверял каждого гостя. Если не знал в лицо, спрашивал документы и внимательным образом задерживался на каждой строчке. Кого знал, производил досмотр на предмет оружия и запускал внутрь. Сам ресторан вмещал около трехсот гостей и был самым крупным заведением Амиса. Когда носилки санджак-бея выплыли из темноты, освещенные тридцатью факелами, у входа в ресторан еще неуверенно толпились старосты. Их оставалось не более десятка. Сержант недовольно раздул усы – он рассчитывал запустить греков до появления губернатора Самсуна.

– А ну, посторонись, бездельники! – зарычал он.

Старосты учтиво разошлись по сторонам. Носилки поравнялись с сержантом и замерли на весу. Кучуку что-то говорили из носилок, он в ответ мелко тряс головой, то и дело проводя рукой по мокрым усам.

– Вы помните, этот сержант знает меня как Бекманна, но вас, черт подери, знает Шахин как того же человека. – Бекманн шептал в самое ухо Панайотиса.

– Да, – кивнул доктор и вопросительно посмотрел на майора.

Они стояли за стволом вековой липы в пятидесяти шагах от ресторана. Рядом истуканами застыли Панделис и Иван.

– Нужно его отвлечь. Далма уже там, пир вот-вот начнется. Шахин наверняка ждет вас. Ему надо обозначить всем гостям присутствие иностранного офицера. Совсем не идти нельзя. Вот что. Я сейчас пойду туда, разговорю его. В это время Панделис выстрелит в воздух. Я постараюсь вместе с ним пойти на шум выстрела, а вы в это время спешите к ресторану. И постарайтесь проскочить по документам.

– Понял.

– Ну тогда… – Бекманн вышел из-за липы бодрой походкой и, широко улыбаясь, направился к сержанту.

Тот тоже увидел майора и поприветствовал издали. Несколько секунд – и вот уже Бекманн по-свойски протягивает руку для рукопожатия. Для турка протянутая рука иностранца означала, что к нему проявлено невероятное уважение. Сержант довольно огляделся по сторонам – видят ли подчиненные, каков его статус? Он потряс руку майора, часто и мелко кланяясь.

– А где ваши пехотинцы, господин майор? – Сержант освободил руку и вытер вспотевшие усы.

– Я слышал, что нужно прийти без охраны и без оружия. А вы разве видели меня в сопровождении солдат?

– Нет. Но знаю, что офицеру вашего чина положено иметь двух охранников. Ну и ладно. Проходите. Пора начинать.

Сухой, колючий звук выстрела заставил сержанта вздрогнуть.

– Шайтан бы их всех!

– Давайте посмотрим! – Бекманн рванулся на звук. – Эх, жаль оружие оставил.

– Стойте. Куда вы, господин майор? Без вас управятся. У меня есть для этого люди. – Но, видя, что немец не обращает никакого внимания на его крики, сержант сам побежал следом. Оставлять майора под присмотром нерадивых жандармов равносильно, что совсем бросить одного.

В тот момент, когда Кучук бросил свой пост и побежал за Бекманном, из темноты вынырнул доктор Панайотис. Пружинящей походкой приблизился к дверям и резко сунул под нос подменившему Кучука жандарму документ, удостоверяющий личность. Жандарм кивнул, толком не глядя в бумагу, поскольку начинающийся переполох был для него куда важнее. Панайотис проскочил внутрь и через пару секунд уже оставлял свою шинель в гардеробе.

– А вот и вы, господин майор! – Шахин жестом указал место за длинным столом, который тянулся полукругом вдоль стен заведения. – Тогда начнем.

Панайотис огляделся: нет ли еще иностранцев? Именно их следовало держаться подальше. Пара офицеров с новыми подругами из числа местных женщин, не поймешь, турчанок или гречанок, и пятеро в штатском. Шахин усадил его на почетное место, по левую руку от себя через трех человек. А рядом с Шахином слева высился тучной горой санджак-бей, справа с татуировкой на лысом черепе отсвечивал албанец Далма. Из-за спины подполковника выглядывало лицо Аеллы.

Заиграла музыка. Внутрь полукруга впорхнула стайка полуголых танцовщиц. Полтора десятка девиц закружились в плавном танце с отчетливым эротическим подтекстом. Далма прищелкнул языком и восхищенно закивал головой в такт музыке. Глаза санджак-бея настолько заплыли жиром, что непонятно было, куда он смотрел. И смотрел ли вообще. Толстые его щеки то увеличивались, то опадали, словно губернатор Самсуна спал. За его спиной, сложив ноги в калач, сидел садовник Мустафа, внимательно следивший за самочувствием своего господина.

Гости хлопали на сильную долю, поддерживая танцовщиц. Иностранцы и греки пили вино, турки прикладывались к кальяну.

Шахин щелкнул крышкой карманных часов. Почему Анфопулос не атакует? Неужели приманка не сработала? Если так, то события пойдут по другому сценарию. Что ж, Василь-ага вполне мог и не пойти на штурм. Он очень осторожен.

Спустя пять минут танца, из клубов дыма, словно нежная лилия, показалась белая танцовщица. Шахин посмотрел на работорговца Мехмета. Тот кивнул в ответ: дескать, эта русская знает, что ее брата убил человек с татуировкой на голове. Она закружилась перед Далмой: маленькая грудь, точеные ягодицы. На сахарном бедре изящный нож с тонким серебристым лезвием. Албанец нетерпеливо подался вперед. Из клубов, семеня, склонившись в низком поклоне, вышли еще две девушки, неся перед собой кольчугу. Далма не удержался и привстал с места. Шахин хлопнул в ладоши. И музыка стихла. Воцарилась тишина.

– Я хочу разрешить наши разногласия, возникшие во время последних событий с многоуважаемым и храбрым воином Гюрханом Далмой. В знак нашей дружбы и взаимной симпатии разреши, о храбрый из храбрейших, преподнести тебе этот дар! Старинная кольчуга работы самого уважаемого мастера Амиса не знает себе равных. Она пробита в области груди, что говорит о ее боевом прошлом. Но никогда она не доставалась врагу, а лишь передавалась по наследству: от одного почетного воина к другому. А эта девушка пусть украсит твой вечер, ухаживая за тобой на нашем пиру.

Далма вскочил, легко перепрыгнул стол и оказался внутри полукруга. Глаза его выражали звериный восторг. Он набросил на себя кольчугу, девушки помогли застегнуть боковые ремни. Шахин снова ударил в ладоши, призывая музыкантов играть. Вокруг албанца и белой девушки закружились танцовщицы. Далма тоже начал двигаться под музыку, пожирая глазами белую девушку. Через пару минут схватил ее на руки и в два прыжка опять оказался на своем месте. Гости за столом подвинулись, освобождая место для его новой подруги.

– Но это не все. Сегодня я пригласил сюда старост Самсуна. – Шахин вновь поднялся со своего места. – Все, чего я хочу – это жить в мире и согласии. И прошу, чтобы вы меня сейчас правильно истолковали. Турция вступила в войну. По законам военного времени частные сбережения должны служить интересам империи. Вы это знаете. Но я не хотел бы нарушать хрупкое равновесие между властью и вами, уважаемые старосты. – Шахин потянулся за часами. Посмотрел. Значит, атаки не будет. – Поэтому предлагаю вам сдать хранящееся у вас золото в банки. В обмен вы получите облигации и после завершения войны сможете получить его обратно. Иными словами, правительство берет у вас в долг, но обещает вернуть с процентами. – подполковник посмотрел на санджак-бея. Тот утвердительно кивнул. Садовник из-за его спины качнул несколько раз опахалом. – Сегодня. Прямо здесь мы заключим договор. Вам нужно только подписать необходимые бумаги, которые уже подготовили мои нотариусы.

– А что с теми средствами, которые уже находятся в банках? – спросил один из старост.

– Пока не закончится война, банки переходят под руку правительства. Но никаких причин для беспокойства нет. Я повторяю, в обмен вам выдадут облигации. А пока правительство будет распоряжаться по своему усмотрению вашими средствами, которые, безусловно, послужат нашей скорейшей победе и процветанию государства.

Даже не очень разбирающийся в подобных вопросах Далма восхищенно поднял глаза на подполковника.

– Значит, задержек с выплатой воинам не будет? – спросил он, опустив ладонь на бедро своей соседки.

– Да, преславный Гюрхан. Я думаю, старосты не откажут нам в помощи. – Подполковник повернулся и посмотрел в окно, за которым в темноте выстраивались в цепочку жандармы. А за цепочкой сновали люди, много людей, в основном женщины, привлеченные небывалым событием. Нет, Анфопулос не рискнет атаковать – слишком много мирных жителей. Значит, ловушка сработает не сегодня. Он перевел дух и посмотрел на старост.

Те сидели каменными изваяниями на своих местах, прекрасно понимая, что все нажитое у них сейчас просто забирают. И вряд ли вернут. Но если отказать этому выродку, то с их селами и с ними случится то же, что случилось с селом Зенона. Они отвечали не только за свои жизни, но и за жизни своих селян. Нужно принимать решение.

Один из греков поднялся. Старик. Редкие седые волосы торчали пухом в разные стороны.

– Разве у нас есть выбор, Карадюмак-ага? Все мы знаем, как болит душа, но не знаем в каком месте нашей плоти она находится. Если бы я мог, то вырезал бы кусок мяса из своей плоти. Но мне мешает мое незнание. Я завидую тебе! Потому что болеть в тебе нечему. Ты ловко все придумал. Мы сейчас хуже зайцев на бревне во время половодья. Ты забираешь у нас все в обмен на жизни. И не оставляешь никакого выбора. Тогда отпусти нас, мы пойдем собирать золото для тебя.

– Нет, уважаемый Искандер. В любое другое время я, возможно, так бы и поступил, но не сейчас, когда Самсун захватили партизаны. Поэтому, в целях вашей же безопасности, вы останетесь здесь, а с вашими письмами пойдут воины Гюрхана Далмы.

– А я еще… – Далма жадно притянул к себе танцовщицу.

– Нет. Что вы, Гюрхан-ага, вас лично мы не будем беспокоить. Отряд башибузуков может вполне возглавить любой из моих мелайзимов. А вы отдыхайте. – Шахин сально подмигнул наемнику.

– Но как же башибузуки пойдут в села, если кругом партизаны? – Искандер прищурившись посмотрел на подполковника.

Шахин тяжело сглотнул. Анфопулос никак не шел в ловушку. Но что-то отвечать старосте было нужно.

– Мы надеемся, что Анфопулос и его штаб пойдут на переговоры.

– Ты не очень убедителен, Карадюмак. – Искандер опустился на свое место. – Но, так или иначе, наша смерть все равно будет смотреться глупой и никому не нужной. Поэтому мы подпишем твои бумаги.

– Тогда продолжим пир. А вас, – обратился он к старостам, – будут по одному приглашать в специальную комнату для устранения формальностей.

– Вот ты и проговорился, – бросил Искандер, – значит, даже если бы мы ничего не подписали, то это сделал бы кто-то за нас.

– Такова суровая правда жизни, Искандер-ага! – язвительно бросил Шахин. Он не ожидал, что старосты так легко согласятся. К чему бы это? Да просто все: они испугались, что на них обрушится участь Зенона. Как все же хорошо бывает, если первые шаги делаешь правильно. Он хлопнул в ладоши, и музыканты заиграли.

Гюрхан Далма подхватил на руки танцовщицу и пошел по залу, раздвигая гостей, к темнеющему коридору. Ему не терпелось поделиться своей страстью.

Санджак-бей показал рукой, что устал и хочет удалиться. Смуглый Мустафа мгновенно поднялся на ноги, подставляя для господина локоть.

– Вы покидаете нас в самый разгар празднества! – обратился Шахин к губернатору.

– Да. Я очень быстро устаю в последнее время, – тихо, пришепетывая, ответил санджак-бей. – Ты молодец, Шахин. Ловко провернул. Зайди ко мне завтра. Обсудим, как поступить с нашей прибылью.

– Господа! Разрешите тост, господа! – Панайотис вскочил со своего места.

Шахин и Озтюрк перевели удивленные взгляды на майора.

– Чего хочет этот прыщ земляной? – недовольно прошептал Озтюрк.

– Придется выслушать, Озтюрк-ага. Он иностранец. – Шахин скривил лицо в подобие улыбки. – Говорите, милейший!

– Друзья! Я хочу сказать, что мне у вас очень нравится! Я не очень понимаю всех тонкостей ваших взаимоотношений, но уверяю вас, что ничего справедливее на планете я еще не видел. Предлагаю выпить за то, чтобы мы встретились после войны здесь, на этой земле, и сыграли мою свадьбу. Я хочу стать частью вашего общества, чтобы мои дети стали вашими детьми!

– Чего он несет? – Санджак-бей презрительно поморщился. – А албанцев ты тоже со временем хочешь подчинить себе? Что значит «их возглавит любой из моих мелайзимов»?

– Не со временем, а в самом скором времени! – ответил Шахин. – Башибузуки нам очень пригодятся в будущем, но подчиняться они должны нам.

– А куда ты собираешься деть их командиров? У тебя же нет над ними никакой власти?

– Нет, до тех пор, пока существуют такие, как Далма. – Шахин тускло посмотрел на коридор, в котором исчез наемник с танцовщицей.

– Чего он так размахивает руками? – Озтюрк с большим трудом вернулся на свое место не без помощи садовника и кивнул на Панайотиса.

– Если бы я не знал его как странноватого недоумка, то подумал бы, что он подает кому-то знаки.

– Может, и подает, – вяло отозвался Озтюрк. – Каким-нибудь своим немецким шайтанам.

Шахин в который раз уже достал из кармашка часы. Нажал на рычажок. Сщугх!

Одновременно со щелчком откинувшейся крышки раздался первый выстрел. Потом полился настоящий град из свинца. Посыпались осколки оконных стекол, масляные лампы стали разлетаться вдребезги, кусок штукатурки отлетел от стены и угодил по лбу санджак-бею. Что это!

Подполковник обернулся назад. И увидел в проеме расстрелянного окна, как падают подкошенными снопами турецкие жандармы, которые только что стояли цепью. Бабы!

Несколько десятков женщин с убойного расстояния палили из револьверов. Жандармы, не ожидавшие такой атаки, даже не успели толком ничего сообразить. Каких-то пара минут – и целый взвод оказался на земле.

Подполковник схватил Аеллу за руку и бросился к тому коридору, в котором только что растворился Далма. Они пробежали несколько шагов между сырыми стенами с тускло чадившими лампами. Шахин толкнул дверь черного входа. Тут же со стороны улицы посыпались выстрелы. Едва успели отпрянуть. Бросились назад. Дверь в одну из гостевых спален оказалась приоткрыта. Заскочили в нее. Прижались к стене. Шахин тяжело дышал. Посмотрел на Аеллу. Ему показалось, что она беззвучно смеется. Глаза быстро привыкли к полумраку. На полу, раскинув руки, с подломленными к спине ногами, лежал Далма. Из груди, в том месте, где была небольшая дыра в кольчуге, торчала рукоять кинжала. Рядом на полу, привалившись спиной к кровати, сидела белая танцовщица. С уголка губ тонкой струйкой бежала кровь. Кистью правой руки она зажимала рану на груди. Еще живые глаза хлопали увеличенными ресницами, а рот силился сделать глоток воздуха.

– И что теперь, Карадюмак? – хрипло спросила Аелла.

Шахин ошарашенно посмотрел на женщину. Она была страшно спокойна. Так спокойна, что выглядела самой смертью в человеческом обличье. – Я могла бы умереть раньше, но мне так хотелось досмотреть эту историю до конца.

– Ты… ты все знала? – Он едва выговорил вопрос.

– Да. И тебя я могла бы убить раньше. Но мне хотелось увидеть не только твое поражение. А всех вас. Поэтому терпела.

– Значит, та недописанная расписка от Панделиса была не признанием в любви, а чем-то еще?

– В той расписке он хотел сказать, что никогда не будет претендовать на меня. Но не успел.

– Почему же ты не вырвалась и не осталась там? – Шахин кивнул в сторону ресторанного зала. – Я бы не смог тебя утащить силой.

– Потому что я хотела остаться с тобой один на один и поговорить перед смертью.

– Чьей?

– Твоей, Карадюмак! Твоей! – Аелла выдернула из волос спицу. Высокая прическа вмиг осыпалась вниз черной бешеной рекой.

Короткий взмах.

Он увернулся. Второй удар уже легко блокировал предплечьем. Перехватил запястье и сильно сжал.

– Глупая греческая потаскуха. Даже сейчас я испытываю неодолимую тягу к тебе. Но, жаль, у меня нет времени на долгие проводы. У тебя невероятные глаза, Аелла. Я не хочу, чтобы оба твоих глаза достались Аллаху. Пусть один останется со мной! – Он вывернул руку и вместе с зажатой в ней спицей направил на ее лицо. Спица ударила, вошла в бездонный океан зрения и проломила глазное дно. Аелла скользнула по стене на пол и замерла клубком возле его ног…

Отряд Анфопулоса ударил по центру оборонительной линии туда, куда и хотели турки, но с той лишь разницей, что сзади их никто не атаковал. Они завязали перестрелку, не идя на штурм, а вынуждая турок перебросить с других участков дополнительные силы. Когда турки оголили фланги, со стороны рек Халис и Ирис ударили еще две боевые группы, беря противника в клещи.

Но неприятель не дрогнул, а неожиданно для греков проявил древнюю доблесть прадедов. Турки не запаниковали и не побежали, а стали оказывать отчаянное сопротивление. Ими руководил молодой турецкий лейтенант, тот, который так легковерно доверился майору Бекманну. И майор видел мелайзима с чердака двухэтажного дома в гуще боя, умелым и бесстрашным. И уже в глубине души жалел его. С пожарной вышки неутомимо бил пулемет, нанося ощутимые потери среди греков. Жаркий поначалу бой, уже менее чем через час стал переходить в вязкое противостояние. А этого больше всего боялся Анфопулос, понимая, что коли уж численный перевес на стороне турок, то они рано или поздно начнут переходить в контрнаступление. И его партизанам вряд ли удастся устоять против обученной армии. Турки сжались пружиной вокруг центрального поста, отбивая неприятельские выпады. Сверху, с пожарной вышки, плотно строчил пулемет, став настоящим ужасом для партизан.

Анфопулос каждую минуту смотрел в небо в надежде увидеть самолет. Но Челика все не было. Еще час такого боя – и придется отступить. Опять уйти в горы, раствориться между камней и во мраке гротов. Как там старосты? Смогли или нет гречанки дать бой жандармам? Может, и там что-то сорвалось. Или враг оказался храбрее и искушеннее, чем о нем думали.

И вдруг… Вспышка света и оглушительный взрыв прямо в самом центре турецкой обороны. Еще один взрыв прогремел чуть дальше. Послышался рокот низколетящего «Фоккер Таубе». Его никто не разглядел в ночном небе, когда он подлетал, и никто не мог услышать из-за грохота выстрелов. Самолет резко пошел вверх, заходя на второй круг. Развернулся. А с пожарной вышки по нему ударил пулемет. Крылья чуть покачнулись, но вторая атака состоялась. Снова две ручные мины разорвались, заставляя турок падать и вжиматься в землю.

Партизаны пошли на штурм. Первым на коне ворвался за оборонительную линию штаб-ротмистр Вихляев, за ним – хорунжий Свистунов. Вихляев несколько раз полоснул шашкой, прорубаясь сквозь вражеские ряды. Турки побежали, посыпались горохом в разные стороны. Штаб-ротмистр бросился вскачь туда, где на его карте был крестиком отмечен «Водопад девственниц», разумно решив, что здесь без него и так справятся.

А в ресторане и вокруг тоже кипел бой. Жандармы смогли опомниться и стрельбой заставили попятиться нападавших, большая часть из которых были женщины. Панделис и Иван стреляли, заняв позицию между двумя деревьями. Доктору Панайотису, прошедшему на пир без оружия, ничего не оставалось делать как, вместе с остальными участниками грандиозного застолья упасть и лежать лицом вниз, вдыхая поднявшуюся пыль от ковров.

Словно призраки, появились из темноты два всадника. Турки замешкались, разглядев на одном форму немецкого майора, а на другом – турецкого кавалериста.

Вихляев с шашкой в правой руке и с маузером в левой влетел прямо на крыльцо ресторана, расшвыривая в стороны подскочивших к нему жандармов. Свистунов скакал сзади и палил с двух рук. Греки, почувствовав шанс, бросились в атаку. На площади перед рестораном завязался рукопашный бой. Вспыхивали тусклым светом клинки, звучали выстрелы, крики и хрипы, стоны сражающихся. Все больше и больше партизан прорывалось за оборонительную линию и спешило в восточную часть города на помощь своим.

Вихляев соскочил с лошади, косым ударом шашки развалил пополам подбежавшего турка. Влетел в гардеробную.

– Свистунов, не стрелять! В зале полно безоружных людей!

– Понял, вашбродь! – отозвался за спиной штаб-ротмистра пластун.

Из-за угла коридора на Вихляева вывернул огромный турецкий сержант, в руках которого был почему-то длинный пожарный багор. Мокрые усы сержанта закрывали едва ли не половину лица. Он взмахнул орудием. Вихляев еле успел шашкой блокировать. Но удар оказался такой силы, что в запястье у Вихляева хрустнула кость, клинок полетел в сторону.

– Погодь-ка, вашбродь. Дай ужо мне топерича! – Свистунов оттолкнул в сторону командира, нырнул под нацелившийся крюк. Багор разрезал воздух над головой Свистунова. Казак резко сблизился с противником и коротко ударил тому кулаком в скулу. Голова сержанта дернулась, но он устоял на ногах. Крюк багра глубоко ушел в стену, и вытащить его с ходу было делом не из легких. Турок выпустил его из рук, и противники сошлись на кулаках. Первым пропустил удар Свистунов.

– Вот же ж дури скока! – удивился казак, отлетая к стене, сплевывая выбитые зубы. – Ну, тогды держись, бычок басурманский!

Свистунов, закрывая согнутыми в локтях руками одновременно туловище и лицо, покачиваясь в разные стороны, двинулся на Кучука. Удары сыпались попеременно справа и слева. Поняв предсказуемость этих атак, Свистунов резко присел и нанес короткий прямой левой в живот, почти сразу же выпрыгнул вверх и с воздуха нанес правой прямо по темени. У Кучука после такой комбинации подломились ноги. Он громко хрюкнул и упал носом в ковровую дорожку.

– Полежи. Подумай перед смертушкой! Може, минуток еще две и проживешь. – Перешагнул через поверженного противника и побежал догонять командира.

– Всем оставаться на местах! – выкрикнул Вихляев, вбегая в зал.

Он смотрел на лежащих на полу людей, пытаясь понять, кто из них представляет в данный момент наибольшую угрозу.

– Ты! – ткнул он сапогом санджак-бея. – Кто такой? Встань, когда с тобой разговаривает русский дворянин.

– Русский! – высоким и шепчущим голосом удивился Озтюрк. – А форма немецкая. Я губернатор Озтюрк Саид. За мной нет никаких плохих дел, господин. Это все устроил подполковник Шахин. Очень плохой человек! Очень-очень. Он туда побежал. – Озтюрк указал пальцем на коридор. – Там есть другой выход. А я не убегаю, мне нечего бояться, потому что за мной нет плохих дел.

Вихляев презрительно посмотрел на Озтюрка.

– Вот так пчелочка! – сказал подошедший Свистунов, глядя на гору человеческого жира.

– Свистунов, проверьте всех на наличие оружия.

– Слушаюсь, вашбродь. Турок уперся. Стреляет, как заведенный. Ну счас я яму.

– Что вы задумали? – спросил Вихляев.

– А на кой тому драчуну голова топерь! Пойду срублю ее да выкину турку. Пущай оружие складают. Он, поди, их командир!

– Поступайте, как считаете нужным. Я тут сам разберусь. Похоже, оружия ни у кого нет. Ведь так? – обратился он к санджак-бею.

– Так, господин. Ну совсем чуть-чуть, только у самых именитых гостей. И то не оружие, а так, игрушка.

– Покажи игрушку!

– Карадюмак Шахин очень плохой человек, господин. Туда побежал. И он очень не любит русских. Сам учился в немецкой академии. А я верный санджак-бей своего народа. Никому ни разу плохого не сделал. Вот могу доказать тебе свою дружбу. Вон видишь того башибузука – это албанец из отряда Гюрхана Далмы, настоящий шайтан. Видишь, он как зло смотрит.

Вихляев посмотрел по линии взгляда Озтюрка. И едва успел отпрыгнуть в сторону.

Абдул бросился на него с голыми руками. И, если бы не мгновенная реакция, то лежать бы штаб-ротмистру со сломанной шеей.

– Мустафа! – визгливо крикнул Озтюрк, точно тренированному псу. – Убей его!

Из-за широкого пояса Мустафы блеснул клинок. И пошел чертить по воздуху замысловатые рисунки, заставляя пятиться Абдула. Албанец вскинул руки с растопыренными пальцами, пытаясь рефлекторно закрыться. Но острое, как бритва, лезвие полыхнуло синим огнем – и несколько отрубленных пальцев полетело на пол. Абдул взвыл и скрючился от боли на корточках. Садовник обошел его сзади, схватил за подбородок, потянул вверх. Вспышка синего пламени. Из перерезанного горла фонтаном рванулась кровь.

– Он мой садовник! – закивал головой санджак-бей. – Умеет отрезать все лишнее.

– Я вижу. – Вихляеев опустил руку на кобуру маузера.

– У тебя там нет ничего! – заулыбался Озтюрк. – Наверно, потерял по пути. Но зато у тебя есть я, храбрый русский господин. И мой садовник. В нашей империи не держат палачей, их функции выполняют садовники. Между ними глубокая невидимая связь: и те и другие занимаются тем, что отсекают лишнее. Вот мы и решили: зачем нужно держать еще и палачей, если все может сделать садовник. Я предлагаю дружбу русскому господину, крепкую и надежную. О, понимаю, что одного подвига мало. Но будет и второй. Вон, под столом от страха трясется грязный ублюдок, работорговец Мехмет! Мустафа! Отрежь ему ухо. Он продал девку из Русии Шахину. Пусть теперь страдает собака.

Садовник выволок из-под стола трясущегося Мехмета. Встряхнул за шиворот и придавил жирным лицом к стене. Один точный и быстрый взмах. Синее пламя и бурая кровь. Мустафа разжал хватку, и торговец, визжа от боли, поехал вниз по стене.

– Заберешь его ухо? – спросил Вихляева санджак-бей. – Я скажу Мустафе, и он засолит его для тебя.

– Заткнись! – Вихляев устало опустился на пол.

Шум боя резко начал стихать.

– А там вот больше не стреляют. Знаешь почему? Потому что мой подчиненный отсек лишнее у одного очень сильного турка.

– Вашбродь, ну все, кажися? – Свистунов вошел, бросил короткий взгляд на убитого албанца, словно на ненужную вещь, брезгливо поморщился на визг работорговца. – Успели ужо тут без меня.

– Дурное дело нехитрое, Свистунов. Пойдемте на воздух.

– А с этими что, вашбродь?

– К черту их всех! С ними со всеми пусть разбирается Анфопулос. Мы свою работу сделали.

Вихляев вышел на крыльцо. Достал трубку Ляхова и начал не спеша набивать ее табаком. Жандармы складывали оружие. Где-то вдалеке еще были слышны выстрелы. Но они уже не сотрясали густые чернила понтийской ночи. Низко и огромно висели виноградные гроздья звезд, луна, похожая на местного санджак-бея, раздувала желтые, нездоровые щеки.

– Давайте познакомимся! – услышал неуверенный голос Вихляев. – Я доктор Панайотис и, в общем-то, третий Карл Бекманн.

Вихляев расхохотался.

– Вот вы, доктор, когда-нибудь слышали про псинки? – сквозь выплеснувшийся откуда-то из глубин нутра смех спросил Вихляев.

– Что, простите? – Панайотис оторвал надоевший бакенбард и швырнул в сторону.

– Эх, вы, доктор! – продолжал смеяться штаб-ротмистр. – Такие вещи знать бы надобно. Вот ежли псинки завянут, не дай бог, конечно, то ни о какой любви и думать нельзя будет. Псинки! Ну надо же!

– Ничего не пойму. Вы все, русские, такие? – посмотрел он на Свистунова.

– Эт из него смрада пошла. Пущай идеть. В теле ее держать не надо. – Казак похлопал по плечу Панайотиса. – А русские, парень, как и все люди. И псинки у их такия жа. – Свистунов тоже захохотал во все горло.

Панайотис какое-то время сдерживался, но потом тоже разразился смехом. Откуда он взялся, смех этот? Чего смешного-то? – думал доктор, а сам с каждой минутой смеялся все громче.

Никто не заметил, как из-за черного ствола плеснул язычок пламени. Выстрел заставил всех замолчать.

– Вот же ж, как вы там говорите, Свистунов?

– Ты чего это, вашбродь? Чего, а?! – Казак подхватил на руки закачавшегося Вихляева.

– Пуля – она ведь дура, Федор! Вот и досмеялись!

– А ты чего это, вашбродь? Чего, а?! – возвысил голос Свистунов, так что поднялся ветер.

– Не надо, Федор. Лучше опустите на землю! – Штаб-ротмистр еле выговаривал слова, схватившись за грудь.

Между пальцами быстрыми струями текла кровь.

– Ты чего, вашбродь. Куды ж мы тут без тебя! Без тебя мы тут сгинем, пропадем, вашбродь. Не отдам я тебя ей. Хрен ей с луковкой. Тама Зымаев в горах еле живой, ждет тебя. Не надо, Ляксей Константиныч. Ты вот посмотри-ка, я те чё покажу. Не хотел, покуда домой не вернулись. Да уж не удержусь топеря. – Свистунов пошарил по карманам. – А вот оно, етить его разъетить. Вот посмотри-ка, вашбродь. Это меня Мишка Плетнев просил вам передать. Но не сразу, а как воротимся. На-ка, погляди. – Свистунов развернул платок.

Вихляев улыбнулся. На платке лежало то самое кольцо, которое Плетнев выиграл у генерал-лейтенанта.

– Спасибо, Федор! А вы от меня Евсинее Спиридоновне поклонитесь и привет передавайте. Как вы там сказали, чья баба крепче любит, тот и живым приходит! Выходит, что ваша… Не могу я говорить. Тяжело что-то.

– А ты лежи спокойно да попусту не говори, вашбродь. Силы береги. Еще пригодятся. Мы ужо по псинкам-то посмеемся. Ты только держись, вашбродь! Держися только, Ляксей Константиныч! – Свистунов аккуратно приподнял под плечи штаб-ротмистра и положил его голову себе на колени.

– Давайте я посмотрю! Я врач! – твердо сказал Панайотис.

– Он врач. По себе знаю! – спрыгнул с лошади Бекманн и подбежал к раненому.

Но у Шахина был еще один вариант выхода из ситуации в запасе на тот случай, если два первых провалятся. У причала его ждал патрульный катер, на котором можно было вполне сбежать по воде куда угодно.

Когда шум стих, он осторожно вышел через черный вход ресторана «Водопад девственниц». Но уже не в военной форме, а в женском платье с паранджой. Быстро миновал опасные участки, где только что кипели бои. Его не останавливали и ни о чем не спрашивали. Город был потрясен настолько, что никому не было ни до кого дела. Золото, деньги, украшения – все было собрано и запаковано. А пошло бы иначе, то распаковать обратно нетрудно. Но случилось самое худшее – тот самый третий вариант. Он прошел всю восточную часть города, скользя бесшумной тенью в плотной понтийской ночи, потом вдоль берега около километра, запрыгнул на пирс.

– Все, отдавайте концы! – скомандовал он.

Цыган Ибрагим кивнул и тихо свистнул. Палуба пришла в движение.

– Я хочу переодеться!

В ответ немой кивок от цыгана.

– Я еще вернусь. – Шахин посмотрел на Ибрагима. – И щедро вознагражу преданных мне людей.

Он переоделся в гражданскую одежду и стал выглядеть как вполне обычный европейский буржуа. Во внутреннем кармане пиджака его новые документы. Он открыл паспорт и с удовольствием прочитал: Карл Бекманн.

…Интересно, как давно они его пристрелили? Забавный был немец. И повезло мне, что смуглый. Завтра надо непременно наклеить баки. Ну уж Бекманн, так совсем Бекманн. Жаль, что прямо сейчас не наденешь его форму – в любой момент могут появиться русские патрули. Но ничего. У вас все еще впереди, дорогой Карл. Вся жизнь еще впереди! В пятьдесят она только начинается. Хотя для верности надо было, конечно, шлепнуть этого Бекманна. Но кто же знал, дорогой Карл, что вот так все повернется. Кто же знал.

Он стоял на носу, вглядываясь в непроглядную даль. Ему было легко. Главное, он ушел целым и невредимым. А еще богатым! С богатством можно все. Без него тоже можно все, но не так красиво и интересно.

Изрешеченный насквозь пулеметными очередями «Фоккер Таубе» горел. Огонь вот-вот мог перекинуться на топливный бак. Но и сам бак был многократно пробит, и топливо черными струями уходило вниз на мечущийся в пороховом дыму город.

Челик уже несколько раз терял сознание. Но оно упорно возвращалось вновь и вновь. А вместе с ним возвращалась боль в раздробленных костях и разорванных мышцах. Тело. Его тело было буквально напичкано свинцом. Кровь заливала зрение. У него не было сил, чтобы стирать ее. Руки судорожно сжимали штурвал, а он не слушался, плясал и жил по своим правилам. Куда он летит? Прямо к самому Всевышнему на исповедь. Туман. Все, хватит сопротивляться. С тобой все кончено Ахмет Челик. Руки скользнули вниз, опять не удержавшись на штурвале. Не поднимай их больше. Пусть самолет летит сам по своему маршруту. Дай ему хоть раз в жизни почувствовать себя свободной личностью. Туман. Звуки исчезли. Какая невероятная тишина! Чего бы ты хотел сейчас больше всего: услышать ее голос! Мария! Только одно слово. Одно.

Вода!!!

Челик встрепенулся, он отчетливо услышал ее голос. И только одно слово. Ну сколько просил, столько и сказали. Вода. Почему вода? «Если я упаду в море, то все равно погибну. Ну, может быть, труп будет менее обгорелым. Вода так вода! Я во всем готов тебе подчиниться, моя рыжекудрая женщина!»

Невероятным усилием воли он поднял руки на штурвал и потянул его на себя. Там, где кончались огни, начиналось ночное море. Оно затягивало в себя клокочущей бездной, чуть подсвеченное звездной немочью и налившейся, словно яблоко, луной. Идеально прямая серебристая дорожка уходила куда-то вглубь. Челик одним глазом, сквозь пленку повисшей крови разглядел движущийся катер. Вот он, тот человек. Стоит на носу судна и курит свою сигару. А человек ли он? Сейчас узнаем, капитан Челик! Неважно, кто он, но ты его безошибочно узнаешь в любой ситуации. Эту ненавистную фигуру, краги, хлыст. Только хвоста не хватает. Впрочем, хвост тоже есть, вон стелется длинной кипенью за катером. Доброй ночи, господин подполковник! Красивых сновидений!

Челик направил свой самолет, свой красавец «Фоккер Таубе», прямо на движущийся в ночи катер. Они оба, самолет и капитан, успели сказать этому миру свое последнее прости. Что они увидели за мгновение до своей гибели? Растянутое ужасом лицо какого-то цыгана и тень мелькнувшей под крылом Черной кобры.

Эпилог

Редактор четвертой полосы общенациональной швейцарской газеты Blick Теодор Бекманн жил последнюю неделю предвкушением предстоящего отпуска. Очередной номер сдан. Издательство довольно. Что ж, прощай, работа, на целых две недели. Он очень ответственно занимался своей работой, но никогда не был фанатом. Делал качественно и быстро, хотя чаще всего без творческого огонька. Коллеги знали, что Бекманн и минуты лишней не проведет в своем кабинете. Но сегодня что-то заставило его задержаться. Может, впервые последний рабочий день совпал с днем рождения. Да, сегодня ему стукнуло шестьдесят. Никто из коллег не поздравил. И правильно сделали, он сам им строго-настрого запретил с первого дня знакомства напоминать ему об этом.

Он приготовил кофе и удобно откинулся в кресле.

– Тэдд, ты не собираешься? – Секретарша Клэр заглянула в приоткрытую дверь. – Я не входила. Даже носом не пересекла.

– Да, и последи, чтобы в мое отсутствие никто даже носом не пересекал! – улыбнулся Бекманн.

Молоденькая Клэр любила его. Даже в газету устроилась, чтобы быть ближе. «Она хорошая и добрая. Пусть у нее все сложится с кем-то другим. А я обязательно поздравлю и побываю на свадьбе».

– Счастливого отпуска, Тэдд! – крикнула Клэр, выходя из офиса.

Он смотрел, как она медленно идет по улице в надежде, что он окликнет и предложит поехать куда-нибудь вместе. Свежая и молодая! Чего ты хочешь, Теодор Бекманн? Попробуй просто пожить счастливо остаток своих дней. Куда тебя все время тянет? И что это за старик сегодня с раннего утра сидит на лавке точно напротив окна? Никогда не видел его раньше.

Нет, он не всегда не любил своих дней рождения, а только со смертью матери, Елизаветы Бекманн. Тихая и работящая, она много улыбалась и очень мало говорила. Привычка часто и не всегда по делу улыбаться досталась от нее. Но нет лучшей в мире защиты, чем улыбка. Бекманн улыбнулся, вспомнив мать, которая умерла почти тридцать лет назад, в одиночку поставив его на ноги. Отца почти совсем не помнил. Иногда в памяти всплывал сильно кашляющий человек неопределенного возраста. Сколько ни пытался расспросить у матери, та в ответ лишь улыбалась.

Тихий, словно виноватый стук в дверь.

– Я вижу, дверь приоткрыта. Дай, думаю, рискну.

– Рабочий день кончился. А я уже в отпуске. Так что извините!

– А вы знаете, что за кольцо вы носите? – спросил старик и без приглашения сел на стул.

– Послушайте. Я не торгую антиквариатом. И можно попросить вас выйти?

– Я не для того проделал длинный путь, чтобы так вот без сопротивления послушаться вас! – Старик крутнул трость в тонких пальцах. – Когда-то они были очень сильными, мои пальцы. А сейчас мне восемьдесят пять. – Он пожевал ртом, делая паузу. – Если не хотите продолжать разговор, то просто верните мне кольцо, и мы расстанемся.

– С какой стати? Я ношу его всю жизнь. – Бекманн удивленно посмотрел на перстень.

– Не всю. До вас его носили другие. Кольцо не шлифовалось?

– Сколько помню себя, нет.

– Тогда снимите его. На внутренней стороне должны быть бороздки.

Бекманн стянул с пальца кольцо. Так и есть.

– Это от клинка. – Старик качнул головой. – Вот видите, я кое-что знаю. Но если вы не хотите, то я не буду продолжать.

– Ну раз так, то… А давайте по виски? Отметим начало моего отпуска.

– Ха-ха, – рассмеялся старик, – боюсь, что у вас не хватит запасов. Если не трудно, сделайте мне зеленого чаю.

– Сейчас попробую. Должен быть. Но если не у меня, то возьму у Клэр.

– Клэр – это ваша девушка? Она милая. Сегодня я видел, как она грустно покидала офис.

– Мне пора бы иметь внуков, а не ходить в женихах, – отозвался Бекманн. – Чай есть. Никуда ходить не надо. Заварю, если не возражаете, прямо в чашке.

– Валяйте. В чашке так в чашке. Я не сразу стал Гюставом Зоммером.

– То есть? Теперь узнал, что вас зовут Гюстав Зоммер. Очень приятно, Теодор Бекманн. – Бекманн залил кипятком чайные листья.

– Не Теодор. Таддеус.

– Что, простите?

– Мне пришлось покинуть Россию в 19-м году. Там полыхала Гражданская война. Но за три года до нее судьба забросила меня в Малую Азию. Мы доставляли обоз с оружием греческим повстанцам по приказу генерал-лейтенанта Ляхова. Этот перстень принадлежит ему. Но он его благополучно проиграл. – Старик улыбнулся, погружаясь в воспоминания.

– Русские остаются русскими. Проиграл в карты?

– Что вы слышали о русских?

– О, много всего нелицеприятного! Но говорят, что они самые стойкие солдаты. О других положительных качествах история умалчивает. – Бекманн протянул чашку с чаем старику. – А что значит – не сразу стал Гюставом Зоммером?

– Я бежал из России, не желая изменять присяге. В Америку. До этого я был приписным казаком станицы Донская Петром Зымаевым.

– Так вы русский! О, простите, не хотел…

– Ерунда. Я пришел не затем, чтобы переубеждать вас. Думайте, что хотите. В России говорят: на всякий роток не накинешь платок! Я здесь ради кольца. – Старик выпрямил спину и перевел дух. – Вы помните отца?

– Почти не помню. Смутно. Кашляющий человек, который любил одиночество и непрестанно держал во рту трубку, даже тогда, когда не курил.

– Хм. То есть еще задолго до Второй мировой?

– Да. Он и умер задолго до нее. В 24-м. Похоронен здесь.

– Жаль. Очень жаль. – Старик задумался. – А мама?

– Умерла тридцать лет назад. Сразу после войны. Она была очень истощена.

– Значит, вам на начало войны было двадцать пять? И не хотелось на фронт?

– Нет. Я благодарю судьбу, что родился в Швейцарии.

– Хм, а вы никогда не задавались вопросами по поводу вашей смуглости? Хотя в Швейцарии много солнца. Да еще Альпы. Кто вам сказал, что вы родились здесь? – Старик заколебался. Глаза его выражали ту самую неуверенность, которая обычно возникает у людей, осекшихся на полуслове.

– Что значит – кто сказал? Вам показать мои метрики?

– Не надо. Документы можно сделать любые. Ваш отец кашлял, потому что получил серьезное ранение в грудь. Это произошло в Турции, на восточном побережье. Есть такой древнегреческий город Амис. Сейчас это Самсун. Может, я чего-то путаю, но это не имеет значения. А, кстати, где вы намереваетесь провести отпуск?

– К чему этот вопрос? Я катаюсь в Альпах на лыжах. И лучшего отдыха для себя не представляю. Правда, колени… Но никогда не откажусь! – Бекманн потрогал коленные чашечки. – Врач говорит, что надо делать операцию.

– Никогда! – Старик усмехнулся.

– Никогда.

– Может, и вправду мне не стоило приходить и мешать вам? – Старик снова осекся.

– Да говорите уже. Ваши знания о кольце заинтриговали меня.

– Вашего отца звали Панделис Анфопулос. Ваша мать, Василики, умерла в родах. Вас выходила кормилица по имени Иола, которая потом и стала Елизаветой Бекманн. Черт подери, она любила другого человека, настоящего Карла Бекманна, но вынуждена была покинуть Турцию с раненым офицером. Кашляющего человека, которого вы смутно помните, зовут не Карл Бекманн, а Алексей Вихляев. Да, штаб-ротмистр Вихляев. Он был тяжело ранен в грудь во время боя в Амисе. Перед тем как возглавить обоз с оружием, он по легенде штаба стал Карлом Бекманном и имел все истинные документы.

– Что! – Бекманн неловко дернулся и опрокинул чашку с кофе. – А что стало с настоящим Бекманном?

– Он, скорее всего, погиб. Я искал его следы, но тщетно. Греческое сопротивление продолжалось еще три года. Война разбросала нас. Я находился в одном из партизанских отрядов до весны 18-го. Потом смог вернуться в Россию. Что стало с Карлом Бекманном и хорунжим Свистуновым, не знаю. Из России вскоре тоже уехал с первой волной эмиграции.

– Боже. Почему мать молчала обо всем этом?

– Поставьте себя на ее место. Когда она умирала, вы были еще слишком молоды. Если бы она дожила до сегодняшнего дня, то, конечно, рассказала бы вам все.

Старик умолк, глядя на Бекманна выцветшими синими глазами. Длинную тишину нарушил сквозняк, разметавший по столу бумаги. Бекманн тряхнул головой, освобождаясь от оцепенения.

– Кольцо оставьте себе. Я пошутил. – Старик направился к двери.

– И вы вот так просто сейчас уйдете?

– Вы не изменили решения по поводу отпуска? – ответил старик, исчезая в темноте коридора. – В Турции тоже есть горы!

Content

Алексей Витаков
Гнев пустынной кобры

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Эпилог