Юзеф Игнаций Крашевский

Из жизни авантюриста. Эмиссар

Романы

Józef Ignacy Kraszewski

Z życia awanturnika (Obazki wspołczesne), Emissarjusz (Wspomnienie z roku 1838). przez

© Бобров АС. 2017

Из жизни авантюриста

(современные картинки)

роман

В высшей степени чудесным было весеннее утро, такое чудесное, что даже в городе между стенами чувствовалась весна и время молодого дня. Деревья, изгнанники, стоящие за высокими стенами садов и тоскующие по воздуху и солнцу, этим днём выглядели зелёно, вчерашний дождь отмыл их от пыли, роса увлажнила, солнце накормило… остатки сирени цвели и пахли. В городке было ещё тихо и спокойно. В некоторых костёлах мягко тихо отзывались колокола, по улицам передвигались люди, которых утром будит возраст или забота. Большая часть ставней была закрыта и со спущенными шторами. Ворота кое-где только отворили. На брусчатке дороги роса ещё не имела времени высохнуть, хотя длинные лучи утреннего солнца втискивались кое-где, разрезая утренний полумрак. Было это время, в которое хотелось жить.

В очень аккуратной и поддерживаемой в чистоте каменице, с четырьмя окнами на улицу, медленно отворилась дверь и из неё вышел старичок. Его старость хорошо гармонировала с той молодостью утра; он был свежий, резвый, живой и, хоть с белыми волосами, хоть морщинистым лицом, выглядел весело, бодро, почти слишком молодо. В его серых глазах сияла жизнь и неутомимая мысль, уста облачало весёлое выражение, двигался он шибко и свободно. Видно, в доме, из которого он выходил, все ещё спали, потому что дверь за собой закрыл на ключ и спрятал его в карман.

Старичок был маленький, хорошей комплекции, но ничуть не полный, держался просто и двигался по улице хорошим шагом, не нуждаясь в лёгкой палочке, которую имел под мышкой. Он был одет в бедный сюртучок, широкополая шляпа немного заслоняла его лицо, а через плечо на тесьме была подвешена зелёная, лакированная овальная коробка заядлого натуралиста, выбирающегося на экскурсию для гербария или энтомологической коллекции. Видно, что ему как можно скорее нужно выйти из городка, так как, совсем не оглядываясь, прошёл его улицами прямо до предместья и только тогда стал идти медленней, когда очутился среди садов.

К садам примыкал красивый лесок над берегом реки. Была это частная собственность какого-то завистливого соседа, который о ней с городом был в постоянных спорах.

Многолюдные прогулки и экскурсии там запретили и заросли имели достаточно дикий вид. Ни одной кофейни, ни пивной и боулинга не позволяли там разместить. Очень старые ольхи, осины, тополя, дубы, берёзы, заросшие лещиной и разного рода ивами, росли здесь свободно, а соседство реки подкрепляло их влагой, от которой они вырастали более пышно.

Дойдя до края леса, профессор (так называли почтенного старичка) пошёл совсем медленно, его глаза засверкали ещё живей, уста ещё веселей начали улыбаться – только тут был он как дома. Действительно, для гербариста лесок мог доставить много занимательных картин, растительность была пышная и разнообразная.

Профессор начал рассматривать и некоторые известные ему экземпляры растений слегка приветствовал, беря их рукой и осторожно отпуская, чтобы не причинить им вреда. Он сделал общий обзор той флоры, среди которой редкого и особенного ничего не было. Но профессор, видно, искал каких-то особенных явлений болезни или растительных аномалий, так как и самые обычные цветы он рассматривал внимательно, некоторые он разглядывал сквозь лупу, но ничего напрасно не срывал.

Так без всякой тропинки продирался он сквозь лесной клин, уже приближался к реке, через толстые стволы деревьев проглядывало всё больше дневного света и серебристые воды реки, когда старичок, с любопытством пригнувшись, что-то высмотрел, что его вдруг задержало. Он остановился за кустом лещины, закрытый им, как вкопанный, палка выскользнула из его руки, уста раскрылись, глаза уставились и дыхание остановилось. Действительно, то, на что он так усердно смотрел, было достойным его внимания – потому что и самого равнодушного бы наэлектризовало.

На опушке леса среди деревьев стоял один из самых старых дубов, какие здесь можно было увидеть – его гигантский, шишковатый, корявый ствол несколькими толстыми ветвями рос кверху. Каждая из них могла бы одна представлять старое красивое дерево.

За ним стоял человек… свет, отражающийся от воды, позволял его видеть хорошо, несмотря на мрак, какой царил в лесу. Он был молодой, наверное, не больше тридцати лет прожил на свете… Но лицо имел жёлтое, похудевшее, впалое, и почти трупное… Голову покрывали поредевшие, выпадающие волосы… Одежду представляли остатки некогда изящного наряда, крайне посеревшего. В минуты, когда старичок его увидел и остановился, молодой человек был очень занят…

Из кармана с лихорадочной поспешностью он как раз достал кусок толстой верёвки, посмотрел на неё, как бы хотел измерить глазами, потом шибко начал делать петлю, которую попробовал обеими руками. Тут же один её конец забросил на толстую, видно, уже раньше выбранную ветку старого дуба. Опрокинутая колода, остаток ствола, добытый из земли, лежал как раз под ним. Незнакомец огляделся вокруг, посмотрел на реку и быстро что-то сорвал с шеи, что, раньше должно было быть платком, а теперь было рваной чёрной тряпкой. Бросил её на землю… беспокойными руками начал потом искать в карманах сюртука и доставать бумаги, слепленные от долгого их лежания. Осмотрел все тайники в одежде, разорвал сюртук, под которым была старая грязная рубашка, чтобы и там ещё посмотреть… собрал всё в кучу, подбросил немного сухих листьев и, достав из кармана несколько спичек, живо подложил огонь под бумаги. Смотрел каким-то ошеломлённым взглядом, когда они горели, поправил их пару раз ногой и, дико усмехаясь, найденные бумаги, что держал в руке, зажёг от догорающих остатков бумаг. Пару раз втянув дым, бросил их на землю и обернулся к петле, висящей над головой. Поднявшись на колоду, он прикрепил верёвку, повис на руках, чтобы её втянуть, потом шибко, словно опасался, чтобы ему что-нибудь не помешало, вступил на колоду, подтянулся на цыпочках и шею заложил в петлю. Нельзя уже было иметь ни малейшего сомнение в его намерениях… ещё минута… и повис бы на верёвке… Старый профессор резко пробрался через гущу, и когда он уже должен был висеть, схватил его за плечи.

– Человече! – воскликнул он взволнованным голосом. – Что ты делаешь! Что делаешь!

Пойманный на деле, он не испугался этого нападения, только вздрогнул, обернулся, хотел что-то говорить, но в эти же минуты силы его покинули, напрасно ища руками опору в воздухе, закачался и упал бы, если бы старик его не поддержал.

Самоубийца потерял сознание. Имел достаточно силы, чтобы приготовить деяние, но то было строго отмерено и на большее жизни не хватило. Профессор едва мог поднять вес бессознательного, только не спеша старался положить его на земле, оперев бледную голову о мшистую колоду. В первую минуту он хотел бежать за водой к реке со стаканчиком, который имел в коробочке… подумал, однако, что обморок может пройти, а охота к преступлению вернуться – петля висела готовая…

Поэтому сперва старец подтянулся и обрезал её ножом, который достал из кармана, только потом двинулся к реке…

Обморочный лежал без движения.

Старец имел время вернуться, зачерпнув воды, влил несколько капель её ему в рот и стал натирать вески… Спустя немного времени глаза открылись и лежащий пришёл в себя, хотел подняться, не имел сил…

– Вы больны! – сказал доктор.

– Болен! Да… болен… но, более того, голоден, – отпарировал тихо спасённый.

– Как это – голоден…

– Два дня, кроме капли воды, ничего не имел в устах.

Сказав это, он замолчал.

– Поднимайтесь, как можно… лишь бы до первого дома, там что-нибудь найдём, – начал живо профессор.

Незнакомец, который имел глаза, уставленные в землю, и казался глубоко задумчивым, не отвечал ничего. Профессор повторил, покрутя его руку – спасённый пожал плечами.

– То, что вы намеревались сделать, не выполнимо, – добавил профессор. – Не допущу, хоть бы дошло до борьбы. Вы должны идти за мной… ничего не поможет… Молодой человек, в этом возрасте…

Незнакомец огляделся с каким-то презрением и стал внимательно присматриваться к говорящему. Изучал его лицо с каким-то насмешливым любопытством, однако же ничего не отвечал.

– Прошу вас, – отозвался он наконец после раздумья слабым голосом, – зачем вмешиваетесь в то, что вас не касается?

– Прошу прощения, – воскликнул профессор, – каждый человек касается человека, я вмешиваюсь, потому что имею право…

– Оставьте меня в покое, пан! – отворачиваясь, отвечал незнакомец. – Это бредни. Когда нужно кормить, помогать, спасать, это вам не надлежит, а когда кому опротивело жить, неизвестно, зачем и на что… вы приходите с вашим veto и вашей моралью – оставьте в покое меня! – повторил он гневно.

– Вы вынуждаете меня поступать с вами, как с безумным, – сказал старик.

– А вы меня можете принудить поступить с вами, как с разбойником.

– У вас нет даже сил, – сказал профессор.

Наступила минута молчания.

– Я не уступлю, – отозвался старик.

Незнакомец молчал, подпёрся на локте и задумался, словно никого при нём не было.

Профессор не уступал, в течении минуты молчания он не опустил глаз со спасённого бедняги, а, выдержав минуту, произнёс:

– Вы сказали, пан, что два дня не ели, поэтому не время для морали и разговора, сначала пойдём, чтобы вы подкрепились.

Говоря это, он подал ему руку.

Незнакомец, сидя с уставленными в землю глазами, начал смеяться.

– Уже всё было готово… лихо вас сюда принесло! – воскликнул он. – Зачем вы тут оказались? Ну? Зачем? Забавная вещь! Я возвращаюсь как бы с другого света… одна минутка и всё бы кончилось… Вы это знаете как натуралист, что смерть через повешение… очень быстрая…

– Прошу прощения, – прервал профессор, – бывает по-разному, можно долго мучиться…

Незнакомец посмотрел ему в глаза, вытянул назад руку и показал на шею.

– Не всегда, – говорил профессор, – но вставайте, и пойдём.

– Знаете, мой пане, вы вмешались в фатальную историю, по крайней мере, такую хлопотную, как если бы под дверями своими нашли младенца, подкидыша… Вы знаете уже, что у меня в голове, вы должны будете за мной присматривать, вы знаете, что я голодный, должны будете меня кормить, видите, что голый, устыдитесь с таким оборванцем ходить, должны будете меня одеть, догадываетесь о болезненном состоянии души – будете обязаны меня лечить… зачем вам эти хлопоты.

Он взглянул на коробочку профессора.

– Не лучше вам было пройти на цыпочках, не мешая, рвать цветы, а когда бы тело хорошо остыло, дать знать полиции, что там какой-то повешенный болтается. Какой вы непрактичный…

– Никогда в жизни я практичным не был, – отозвался профессор, – вы правы, но пойдём-ка поедим, а об этом потом…

Почти силой схватив за руку молодого товарища, он поднял его с колоды, на которой сидел, отяжелевший, и вынудил идти с ним. Незнакомец поднял с земли брошенный платок, который завязал вокруг шеи, поискал под деревом брошенную потёртую и дырявую шляпу, и в молчании пошёл с профессором. Так они вышли из леса. Сразу на его опушке, где начиналась городская собственность, стояла маленькая усадебка, в которой была бедная кофейня с садиком. Истощённый каштан худыми листьями заслонял несколько бедных столиков и лавок. На столах ещё вчерашнее разлитое пиво стояло липкими кружками, а воробьи клевали остатки булок, которые побросали гости. В кофейне из-за такой ранней поры всё было закрыто. Однако служащая девушка, заспанная и едва одетая, отворяла ставни, начиная наводить порядок. Профессор позвал её, вежливо улыбаясь и прося кофе. Она хотела ему что-то ответить, но он не дал объяснить ей и что-то шепнул, вкладывая в её руку несколько серебряников, а сам с товарищем занял место на лавке под каштаном.

Вокруг было пусто и тихо, вдалеке на восходном небе – серо, словно рисовались покрытые туманом городские стены и башни, за садиком домика текла река. Незнакомец как-то иронично к ней приглядывался.

– У меня сперва была мысль, – отозвался он, – попросту броситься в реку, я не умею плавать, пошёл бы ко дну. Но кто же её знает, глубока ли. Напиться дрянной воды, испачкаться и не утопиться – смешная вещь… Вдобавок такое холодное утро, ледяная вода, какое-то имел отвращение…

– И хорошо сделали, – прервал быстро профессор, – потому что вода неглубока… летом её по сухому переходят.

Посмотрели друг другу в глаза.

– Что же вас к этому привело? – спросил с отцовским мягким оправданием профессор. – Годится ли так сомневаться в себе и в людях, чтобы искать такого средства для лишения себя существования?

– И так далее! И так далее! – прибавил, барабаня бледными пальцами по столу, незнакомец. – Всё то, что вы могли бы мне поведать, я знаю на память. Я хотел вам сказать, что был бы дезертиром и трусом, что я сам виноват, что по-католически – это грех, а по-философски – это недостойная трусость…

и тому подобное. Даю вам слово. Я это знаю, слышал, понимаю всё, но, мой уважаемый спаситель, а скорее палач, потому что меня приговорил на новую, глупую жизнь… есть минуты сомнения и трусости. На это нет спасения! Есть люди, как я, глупые, некомпетентные, нечестивые… Чем же этому помочь?

Служанка с великой поспешностью принесла кофе, булки, кувшинчик молока и графинчик рома. Жадные глаза бедного парня обратились на эти приборы для еды, и он замолчал. Он невольно вытянул дрожащую руку и схватил булку.

– Подожди, – отбирая её у него, воскликнул старик, – булки свежие, а желудок голодный – это болезнь или смерть, выпей молока с каплей рома или кофе – булка пусть остынет.

С заботливостью няньки занялся старый профессор спасённым, который молчал, глядя на приготовления и, дорвавшись до стакана молока с ромом, жадно одним дыханием его высушил и пустую подал для наполнения с умоляющим движением руки и взглядом.

– Подождём немного, – сказал профессор.

Незнакомец вздохнул и, послушный, поставил стакан. Потом опёрся на локоть и задумался; посмотрел на свою одежду, дырявые ботинки, изношенную шляпу, и вздохнул. Профессор следил за всеми его движениями; достойный человечек, хоть любопытный, быстро оторвался от этого занятия и стал наливать ему кофе. Потрогал свежую булку, достаточно ли остыла, чтобы её безопасно голодный желудок мог вынести, и подвинул ему чашку с кофе. Эта отцовская забота не ушла от, хотя отвлечённого, глаза незнакомца, он в молчании схватил руку профессора и пожал её, в глазах навернулись слёзы. Он вытер их живо рукой и стал смеяться, словно удивляясь этому давно не виденному гостю.

Белым днём этот человек казался странней, иначе, чем в лесу под дубом, на котором хотел повеситься. Было особенное противоречие между его одеждой, доказывающей последнюю нужду, и фигурой, и движениями, полными какой-то свободы и панского воспитания.

Побледневшее и измученное лицо, покрытое пожелтевшей кожей, сохраняло красивые и благородные черты. Лицо имел высокое и преждевременно увядшее, глаза чёрные, выпуклые, посаженные под сводчатой дугой бровей, нос римский, уста маленькие и иронично изогнутые. Небритая и нерасчёсанная короткая борода, светлая, как и волосы, создавала контраст, придающий лицу особенный характер. Худые, костистые руки с длинными пальцами были белыми и нежными. Сидел, двигался, говорил с такой какой-то панской важностью, словно лохмотья одел на маскарад. Страшно, однако, сломленные, как бы удар молнии, казались лицо, глаза и ирония горькой улыбки. Он мог иметь лет тридцать, даже, может, меньше, потому что на стёртом облике возраста невозможно было вычислить. Когда-то красивый, сегодня казался страшным.

Одежда, которая была на нём, была, видимо, памятником лучших времён… не в магазине поношенной одежды купленная, но некогда сделанная самым лучшим портным, от использования превратилась в грязные лохмотья. Были это остатки элегантности. Потёртая рубашка, которую видно было из-под расстегнутого сюртука, тонюсенькая, но чёрная от пыли и лопнувшая от ношения, должно быть, ему служила несколько недель.

Выпив в молчании кофе, незнакомец сложил руки, подпёршись на столе.

– Присматриваешься ко мне, пан, – сказал он профессору, – как к загадке. Что удивительного, я сам для себя загадка. Ты спас меня, согласно своему убеждению, не спрашивай же ни о чём, прошу, – я не мог бы ничего поведать. Своих секретов не имею, чужих выдать не могу. Скажу вам только, что человек бедный и ни охоты, ни возможности к жизни не имею; последний золотой я заплатил за кусочек верёвки – что же теперь предпринять дальше…

Профессор принадлежал к той разновидности спокойных людей, которые никогда головы не теряют, возраст в нём притупил энергичность движений, а скорее, изменил способ, каким она объявлялась, но не погасил чувства. Принимал он жизнь, какой она есть в действительности, и верил в то, что сила воли есть неизмерным рычагом, вытворяющим чудеса. Хладнокровие его никогда не покидало.

– Всегда есть какое-нибудь спасение, – сказал он не спеша, – не спрашиваю вас, кто вы, но должен спросить, что умеете? Что можете делать? Работа – это условие жизни, мы – её подданные… что-то нужно делать…

Молодой человек надолго замолчал и помрачнел.

– Не умею ничего или не много, – сказал он, – к работе не очень привык. Могу резко без перерыва вытворять чудеса в течении двадцати четырёх часов, ничего не поев и не выпив, но потом должен сорок восемь лежать вверх брюхом… о выносливости, пан, не спрашивай.

– Что же вы делали? – медленно, тихо спросил профессор.

Незнакомец задумался.

– Что я делал? – повторил он. – Отлично курил сигару, охотился в Африке на львов, а в Америке на буйволов, в Сибири – на соболей, в Польше – с борзыми на лис и зайцев… бутылками пил шампанские вина.

Он рассмеялся, белыми ладонями сжал лицо и болезненно вздохнул. Потом неожиданно поднял бледную голову и добавил:

– Я делал что-то больше… я был секретарём у лорда Перси, лектором у графини Санта-Анна, бухгалтером в Гамбурге у Неуманов и Сполки, в Париже – первым комиссионером у портного под Красивым Садиком; делал много вещей, но каждую из них не долго… всегда что-то такое выпадало, что должен был профессию забросить. Глупая вещь – жизнь…

– Трудная, трудная! – отозвался старик, вздыхая. – Но откуда, пан, ты у нас здесь в П. взялся?

Лицо незнакомца помрачнело.

– Разве я знаю, – отозвался он, – так как-то выпало, что родной край вспомнил… понемногу меня, по-видимому, вызвали, то есть вызывали. Я появился слишком поздно… прибыл, когда уже было незачем. Возвращаться было незачем и не к кому. Тут, у вас, жить скучно и трудно – хотел пойти – прочь… Ну! И это мне не удалось.

Он задумался и спросил:

– Соизвольте поведать мне, пан, кого я имею честь называть своим спасителем?

– Меня зовут Хризостом Куделка.

В глазах незнакомца блеснуло как бы какое-то давнее воспоминание, он ударил себя по лбу, усмехнулся.

– А! Вижу, пан, что вы какой-то бессмертный, – прервал он, всматриваясь в профессора.

– Нет! Но мне восемьдесят лет, это правда, – смеясь и показывая в улыбке белые и здоровые зубы, сказал Куделка.

– И собираете гербарий con a more?

– А почему бы мне не развлекаться и не наслаждаться жизнью, пока живой, – начал живо профессор. – Ну, а вы меня знаете? Или слышали?

– Ах! Ах! – сказал незнакомец. – Мы ходили вместе на экскурсии, но тогда мне было лет пятнадцать.

Он опустил глаза и задумался.

– Значит, вы из этого края? – прервал Куделка.

– Да… вроде бы, но сегодня я здесь – приблуда, бродяга, чужой.

Он пожал плечами.

– Вряд ли вы меня припомните, профессор, я был великим бездельником, гербария не собирал, а на экзамене, как сегодня помню, пальнул вместо umbilliferae umbiliciferae.

Профессор сорвался со стула и хлопнул в свои широкие ладони, аж служанка испугалась.

– Теодорек Мурминский!

– А, что же за безумная память! – бледнея ещё больше и пятясь, крикнул тот, обрадованный.

– Нет смысла отрицать, – живо кончил профессор, – что я узнал бы тебя по этим чёрным глазам, ну да, Мурминский… Поглядите-ка… что с тобой сделалось?

– Я говорил, – мрачно отозвался вопрошаемый, – сказал уже всё, – и замолчал.

– Подожди-ка! Подожди! – начал профессор, потирая себе лоб. – Сейчас всё вспомню. У тебя была тут семья… тебя почитали панычем… Кто же ты? Забыл…

– У меня не было семьи, так как был сиротой, – начал Мурминский, – была у меня опекунша, но – оставим это в покое. Всё это счастливое прошлое погребено навеки веков… нечего его доставать.

Несмотря на этот призыв, беспокойный профессор, погрузившийся в мысли, стал прохаживаться по маленькому садику, борясь с памятью, которая отказывала ему в службе. Незнакомец, иронично улыбаясь, преследовал его глазами и пожимал плечами.

– Всегда та же самая, – прервал он после более долгого молчания, – всегда эта честная душа профессора Куделки, что некогда сирот опекал и летал просить для них милостыню по закрытым дверям. Ничего удивительного, что я из того сорванца я переменился в висельника, старательный профессор, но что вы за несколько десятков лет ни на волосок не изменились… это штука.

Профессор, казалось, не слышит этого бормотания, так был погружён в мысли, вдруг остановился и выкрикнул: «Эврика!»

– Да, пани жена президента Ва.

– Тихо! Тихо! – срываясь со стула, воскликнул Мурминский. – Довольно, профессор, довольно этих воспоминаний.

– Боже мой! Всё-таки мы с вами наедине, – ответил старик, – всё-таки по старому знакомству я имею некоторое право… всё-таки, зная меня, у вас должно быть ко мне немного доверия… всё-таки я знаю, вы были на воспитании у жены президента…

Мурминский мрачно молчал.

– Да, да! Теперь мне всё отлично приходит на память, хоть этому, быть может, лет пятнадцать. Как бы вчера. Вы были любимым воспитанником жены президента наравне с её сыном, который сам сегодня есть уже президентом. Поначалу вы воспитывались вместе, потом того отправили за границу, вы остались как бы ребёнком дома. Повсеместно говорили, что жена президента так привязалась к Тодзи, что, наверно, его судьбу обдумает…

На это всё не было слова ответа.

Мурминский выпил молока и оглядел свою уничтоженную одежду, словно думал, может ли показаться в ней в городе.

Уже был час, когда всё, проснувшееся, двигалось. На улице было множество людей, едущих и идущих на рынок, на богослужение в костёлы. Профессор, также поняв, с кем имеет дело, не хотел быть навязчивым и умолк – думал так же…

– Если бы вы были рассудительным человеком, – сказал он, – могли бы себя и меня избавить от неприятности. Я оставил бы вас здесь, а сам пошёл бы за какой-какой-нибудь одеждой, чтобы вы переоделись, но с этой глупой мыслью в голове, как я вас тут брошу… Гм, рискнём вместе пойти ко мне… Может, проскользнём незамеченными, – он посмотрел на Мурминского, который, крутя из хлеба шарик, сидел понурый.

– Дадите мне слово чести, что ничего с собой не сделаете? – спросил Куделка. Но в ту же минуту, не дожидаясь ответа, сказал, – нет, нет, человек, что хотел повеситься, готов и слово не сдержать. Пойдём.

На это dictum немного задетый Мурминский вздрогнул, но словно не хотел отвечать, только рукой махнул.

– Знаете что, дорогой профессор, – отозвался он, – это правда, что кто таким нечестным образом хотел уйти со света, тот того, что зовётся честью, не очень ценит, но я бы хотел избавить вас от хлопот и стыда. Оставьте меня тут на милость Божью, я справлюсь. Мания самоубийства прошла, кризис миновал, нет опасности… Слова чести вам не даю, но клянусь памятью той святой женщины, которую знал, которая была для меня больше, чем мать, потому что, не будучи матерью, любила меня материнским сердцем. Клянусь вам её воспоминанием – на жизнь не покушусь… иди, собиратель гербариев, спокойно… рассчитаюсь с вами за всё, только за молоко и кофе заплати, а то меня тут арестуют.

Куделка рассмеялся… и, ничего не отвечая, моргнул стоящей служанке.

– Моя панна, – сказал он, оборачиваясь к ней, – я профессор Куделка, живу на улице Св. Марцина, я выбрался из дома, как старый растрепай, не взяв сакевки… я должен сходить за деньгами… вернусь через полчаса, а оставляю вам вот этого пана, которого не отпускайте, пока я не приду… потому что пропадёт кофе.

Служанка посмотрела большими удивлёнными глазами и раскраснелась, была, видимо, обеспокоена, не зная, что предпринять, её охватил страх, как бы не быть обманутой…

К счастью для профессора в дверях подслушивала хозяйка дома, которая знала профессора, потому что её сын ходил в гимназию. Видя смешанную служанку, она вышла из двери, давая профессору и девушке знаки. Куделка подошёл к ней и что-то ей тихо шепнул. Потом подал руку Мурминскому.

– Подожди меня здесь, пан, от этого не отступлю, прошу.

И шибким шагом, как двадцатилетний парень, он двинулся к городу, оглядываясь, пока был виден каштан, не ушёл ли Мурминский.

Опёршись на руки, этот спасённый бедолага сидел как вкопанный, его глаза светились сначала дико, уставленные без мысли в стену дома… потом медленно отяжелевшие веки начали закрываться – им овладело какое-то утомление, он опустил голову на стол, положил её на руку… и заснул.

Хозяйка и служанка этого дивного гостя, поверенного их охране, стерегли очень заботливо. То одна, то другая высовывалась из-за двери, проверяя, сидит ли он. Даже сон не успокоил их, потому что, может, заподозрили, что был ложным. Особенно пани Фридрикова, хозяйка дома, которой было важно услужить профессору для сына, стояла, беспокойная, на страже.

Но надзор этот был, по крайней мере, избыточным, по той причине, что уставший и сломленный бедняга уснул таким крепким сном, неподвижным, тяжёлым, что его нелегко разбудить бы мог даже шум близкого тракта.

Солнце втиснулось своими лучами сквозь листья каштана, обжигая его запущенную голову, что вынудило вежливую хозяйку поставить над ним зонтик – и это его из сна вывести не могло. Он спал болезненным сном голода, душной пытки, долгой, и многими ночами бодрствования.

* * *

У семьи президента Ва. как раз в этот вечер был их еженедельный приём, чай, на который непрошеные знакомые или, скорее, раз и навсегда приглашённые, привыкли сходиться. Их открытый гостеприимный дом всегда собирал много гостей, потому что президент имел отличное положение в гражданстве, президентша родом и связями принадлежала к древней городской шляхте, а особенными свойствами разоружала даже враждебных. Они были люди нестарые; президент прошёл уже порог тридцатилетия, пани, только пять лет бывшая замужем, имела едва двадцать с небольшим. Значительное состояние президента, прекрасное приданое пани Юлии (которую в её кругу называли по-по-близкомуДжульетта), очень старательное воспитание обоих, прекрасные связи, которыми достигали оба аж до окружения королевского двора, родственные отношения, слишком умело выращенная популярность в гражданстве, тон самых первых европейских салонов делали дом президента одним из тех, в которых быть принятым представляло честь для человека. Золотая молодёжь, выходящая в свет, чтобы придать себе тон, привыкла говорить неохотно: Я был у президента, мне говорил президент, я слышал от прекрасной президентши.

Никогда супруги лучше подобраны другу другу быть не могли.

Президент, образованный чрезвычайно старательно на родине, потом за границей, много путешествовал, был опытен, серьёзен, и человеком самых безупречных обычаев.

Всё, к чему его обязывало положение, он выполнял с регулярностью отличного английского хронометра.

Начиная от величественной его фигуры, одежды, которая никогда ни шла порознь с модой, ни опережала её, всё в нём было в отличной гармонии и никогда ни слово, ни более живое движение не нарушали величественной фигуры этой панской натуры, цивилизованной согласно самой отличной методе. Среди тысяч можно было узнать в нём потомка старого рода, который помнил о том, что носил обязывающее имя и принадлежал к определённой сфере, с которой ему сойти до низшего класса не годилось ни словом, ни чувством, ни людской пылкостью, ни человеческой слабостью.

Он начал обывательскую жизнь, закончив учёбу в университете laude cum maxima, став доктором, как надлежит, от более мелких гражданских должностей шёл ступенями всё выше, удостоенный одинаково доверием сограждан и уважением правительства, которого никогда ни в чём малейшим капризом оппозиции не раздражил. Вообщем, президент был со всеми в хороших отношениях, а ещё в лучших с теми, что какую-либо силу и власть представляли. Мы даже не нуждаемся в объяснениях, что он был консерватором самой чистой воды, легитимистом, где только им быть удавалось, и почитателем законного status quo, из-за которого ни в коем разе не выходил.

Всю энергию своего характера президент доставал в важных случаях, чтобы удержаться на том положении. Был также как можно лучше виденным при дворе, а гражданство, хоть популярным быть не старался, также его очень ценило.

Дойдя до того возраста, когда люди привыкли жениться, не слишком рано, не слишком поздно, обратил свои глаза на счастливую девушку, дочку известного дома – а заранее узнав, что будет при том дёшево, пустился в правильные старания о руке. Панна Юлия была одной из самых красивых дочек в семье, которая имела их несколько. Казалось, что Провидение это идеальное существо собственноручно вылепило из самой чистой глины в супруги такому президенту. Никогда ничего более красивого не рисовал ни Дюбуфе, ни Винтерхалтер. Рост, фигура, талия делали её превосходнейшим аристократичным типом, какой себе можно представить. Талантливая, вежливая, полная такта… восхищающая шармом взгляда и улыбки, была горда семьёй, которая носила её на руках. На этот цветок никогда не веяло дыхание морозного ветра, не испытала в жизни ни одной из тех неожиданностей, которые сладкий покой девичий души могли нарушить… расцвела как лилия в прекрасный весенний день, улыбчивая, с ясным челом, с сердцем, бьющимся в такт со старыми домашними часами. Ей говорили, что президент был человеком tres comme il faut[1] – она нашла его, увидев, таким, каким себе представляла достойного супруга… поговорили друг с другом несколько раз… президент привёз несколько роскошных букетов, а потом, потом в атласном платье, обшитом брабантскими кружевами, с венцом померанцевых цветов на белых висках красивая Юлия подала руку у алтаря идеально в чёрный фрак одетому нареченному, и жили друг с другом вот уж лет пять – как ангелы в раю. Более счастливого и спокойного супружества не было на свете. С наибольшим, сверхчеловеческим почти искусством президент так скрывал своё счастье, как если бы не хотел, чтобы глаза людские могли за ними следить, красивая Джульетта на следующий день после свадьбы была так же не взволнована, как неделю перед этим – как бы у неё ни на минуту живей не забилось сердце…

Спустя год после свадьбы в семье президента родился сын… через три года Господь Бог дал доченьку… Этих детей, разумеется, никто никогда не видел – и по матери до сих пор узнать было нельзя замужнюю пять лет женщину. Президентша любила наряжаться, но это принадлежало к обязанностям её состояния и положения.

Дом также был изысканно устроен. Всегда всего хватает, никогда никакого избытка… Отец президента ещё купил значительный участок в городе, на котором построил дворечек, выглядящий каменицей, и посадил сад, который теперь был одним из самых прекрасных. Цветы и кусты из Эрфурта сопровождали… Раз в неделю вечером семья президента принимала… того, кто был милостив прийти. Кроме этого, случались частые обеды для прибывших издалека наиболее выдающихся знаменитостей, которые в обществе занимали положение, приближающее их к хозяину.

Поскольку президентша была музыкальной, приглашали исключительно артистов европейской славы, но тех, несмотря на самую большую к ним вежливость, умели всегда держать в некотором скромном отдалении, чтобы не забывались и на близость слишком не рассчитывали. Президент был суровым сторонником тех барьеров, разделяющих общество на стада разных рас, толсто и тонко закрученных, и не допускал, чтобы это легкомысленно мешалось на стопе абсурдного равенства. Он не вдавался ни в какие разговоры об этом предмете, отделываясь от вопросов суровым взглядом и уничтожающим молчанием – но делом поддерживал свои нерушимые убеждения.

Словом, был это человек, который приносил стране почёт, слово которого весило много, а каждую сказанную фразу повторяли из уст в уста, подавая себе, как полное глубокого значения.

В этот вечер президентша была красива сверх всяких слов. Она ещё сохраняла девичье лицо, тонкую талию, а так как платья носили достаточно открытые, гости могли повосхищаться плечами, словно рукой Праксителя выточенными. На её розовых губах играла мягкая улыбка. На ней было платье бледно-соломенного цвета с лиловыми украшениями, которое было ей чудесно к лицу. Несколько листьев водных растений составляли всё украшение её чёрных кудрей, чрезвычайно обильных и сверкающих. Президент в чёрном фраке следил за дверьми, потому что был чрезмерно вежливым, уважающим и никогда без этикета человека не пропускал.

Настоящий человек большого света имел около двадцати различных форм этой вежливости, которые применял мастерски, никогда фальшивого тона не показывал, каждому умел понравиться, знал, как и о чём с кем говорить, а мерил улыбку, слово и пожатие руки, как хороший купец измеряет и отвешивает товар.

Кто бы хотел присмотреться, когда он приветствовал своих гостей, как одному подавал всю ладонь, тряс её, пожимал, другому выделял несколько пальцев, некоторым высовывал один или полтора, от иных отделывался вежливым поклоном, держа руки под фраком или вдруг хватая платок, – он мог бы всю шкалу достоинства, значения веса этих панов измерить. Президент никогда не забывал, никогда не горячился, никогда не давал овладеть собой неразумному чувству – был всегда паном себе и это его ставило чересчур высоко. Как один из достойнейших членов общества христианского милосердия, которое взяло на себя опеку над убогими жителями местечка, не было примера, чтобы когда-нибудь он лично дал грош бедному, непроэкзаменированному предварительно на катахизис и образ жизни. Не подлежит сомнению, что не однажды это ему должно было много стоить, но он мужественно стоял при своих взглядах, а президентше также нужно отдать ту справедливость, что хоть с большим женским сердцем, она строго шла по его примеру.

Салон начинал понемногу наполняться. Никогда в нём не видели, как это кое-где случается, той грустной мешанины людей разных общественных слоёв, убеждений, образования и манеры – тут были только избранные и сливки.

Вы можете быть уверенными, что не встретите тут варвара, который бы не знал французского, не видел Парижа, не принадлежал к какому-нибудь братству, не носил какого-нибудь титула либо титулика, и не имел, по крайней мере, нескольких тысяч талеров дохода. Ничего милее не было на свете, чем салон пани президентши.

В этот вечер, именно, когда уже около двадцати особ, принадлежащих к самому лучшему обществу, находилось в салоне, а сам президент, согласно обычаю, в половину его ширины занимал ожидающее положение, в дверях увидели фигуру, так как-то сразу не гармонирующую с принятыми особами собранного кружка, что президент, увидев её, минуту стоял как бы оторопелый, только, собрав мысли (что можно было понять по бровям, стянутым сильней, чем обычно) сделал несколько шагов навстречу прибывшему.

Тот вошёл так несмело, держа обеими руками перед собой чёрную старую шляпу, как бы извиняясь заранее, что смеет входить в такое достойное общество. Был это маленький, худой, но резвый старичок с совсем седыми волосами, с улыбающимся лицом, ступающий маленькими несмелыми шажками и боязливо останавливающийся.

Гранатовый фрак старого кроя с высоким воротником и большими жёлтыми, явно сегодня заново вычищенными, пуговичками покрывал его довольно неэлегантно. На шее он имел грубо завязанный с отличной фантазией белый платок, на нём был пиковый накрахмаленный жилетик и брюки, которые, видно, долгое лежание в ящике сократило так, что между почерневшими ботинками и ими наивно желтоватая кожа чрезмерно возбуждала интерес. Конец красивого бело-го платка, спускающийся от носа к карману фрака, как увядший цвет лилии, покоился на обширных полях. Старая цепочка от часов, искусно извлечённая из-под фрака на дневной свет, производила тут художественный эффект.

Этот оригинальный и смешной человек был достойный профессор Куделка – но никто восемьдесят лет не носит безнаказанно.

Президент, узнав его, подошёл к нему с важной миной мецената наук и мужа, уважающего учёных; он добродушно улыбнулся, вытянул одну руку аж с двумя пальцами и подал её Куделке.

– Уважаемый профессор! – воскликнул он. – А это праздник из праздников – увидеть в салоне пана благодетеля. Знаете ли вы мою жену?

– Я имел честь быть представленным! – низко кланяясь, очень тихо сказал профессор.

– Жена! – сказал президент, указывая на прибывшего. – Пан профессор Куделка!

Президентша с покровительственной улыбочкой склонила голову.

Профессор, как ограбленный, со шляпой на груди, остался среди салона, не зная, что делать с собой, с руками и с этой несчастной шляпой. Наконец и то его задерживало, что чувствовал, а скорее каким-то ясновидением предчувствовал, что верхняя часть ботинок бесстыдно выйдет на свет. Уже в дороге он использовал все средства, могущие довести до нормального состояния гранатовое одеяние, в приёмной собственноручно его выгладил… между тем… он чувствовал, знал, был уверен, что будет бунт.

– Пан профессор, вас, должно быть, радует такая милая, цветущая весна, – вставил хозяин, видя обеспокоенность гостя. – Что за красивые у нас цветы…

– Правда! – отозвался профессор, с трудом добывая из груди голос, сдавленный обеспокоенностью. – Потому что детки радуются солнцу… и такие вымахивают! Вымахивают! И так это смеётся, и пахнет… и блестит…

– Чтобы вы увидели сад моей жены, – добавил президент, – я рад вас сбыть и доверить женскому кругу, потому что я как раз говорил о новом кредитном обществе…

Профессор обратил взгляд и поклон к президентше, но с места не двинулся.

– Это акклиматизированная хора, не наша, – проговорил он, – это пришельцы из разных зон и из разных частей света, а я больше люблю наши цветочки, те, что растут себе дико, где их Господь Бог посеял или посадил.

Президентша, угадав мужа, произнесла, хоть притягивая к себе профессора:

– А у меня также в саду наши цветочки!

Куделка улыбнулся, но остался на месте как вкопанный. Неизвестно, как бы это кончилось, если бы на пороге не показался новый гость. Был это прибывший из столицы на Шпрее сановник, к которому хозяин быстрым шагом подбежал почти к порогу, даже задев профессора, за что не имел времени извиниться. Куделка, смешенный ещё больше, отступил на несколько шагов, повёл глазами по собравшимся – знакомых не видел…

Положение старичка было сверх всяких слов неприятным; все, кто был, окружили сановника, разговор начался по-французски и профессор, хоть этот язык знал досконально, говорил им, не церемонясь слишком с произношением.

Предоставленный сам себе, он не очень был уверен, подобало ли ему сесть, ещё менее был уверен, где бы занять более приличное место; в конце концов, напав на смутную дорогу мысли, что садясь, может ещё больше эту жёлтую кожу вывести на дневной свет, профессор был в грустной задумчивости над несправедливостями этого света. Ему делалось холодно, горячо; он чувствовал, что лицо его горело, что кровь бежала по жилам, как всполошённая, то вдруг задерживалась – словом, это состояние было таким невыносимым, что Куделки потребовались все силы духа, чтобы выдержать это положение.

Вдобавок к этим несчастьям, профессор не прибыл сюда для забавы, имел определённую цель и намерения – хотел один на один сказать несколько слов президенту, а тут состав общества не давал ему ни малейшей надежды, чтобы среди таких достойных гостей он, беднейший учитель, мог подойти к хозяину.

Но профессор Куделка был человеком храбрым, вздохнул, пришёл в себя и остался, только чуть отойдя от середины салона.

Всё-таки есть на свете милосердные сердца, даже в таких правильно устроенных домах, в которых им рисоваться этим чувством не позволял декорум.

В ряду дам, за группой, окружающей президентшу, сидела немолодая особа, в чёрном платье, также не очень свежем, скромно одетая и без претензии. Довольно тучная, совсем некрасивая, эта дама, словно по долгу прибывшая, сидела в глубоком кресле, со сложенными на груди руками, от неохоты помахивая веером. Её взгляд блуждал по салону и уши, казалось, не следят за французским разговором и сановником.

Она заметила обеспокоенность Куделки, мягко улыбнулась, медленно встала и прямо подошла к нему. Профессор узнал в ней докторову Х. из дома (верьте или не верьте, как вам нравится) графини В. Это святой памяти графство давало ей доступ в салон президентши, которой была близкой родственницей. Достойная докторова хорошо знала Куделку, сострадание её привело к нему. Профессор, увидев это и догадавшись, что она направляется к нему, из благодарности упал бы ей в ноги. Докторова была в свете очень достойным существом и в то же время очень простой, очень сердечной и – что ей в глазах президентши очень вредило – чрезвычайно смелой последовательницей своих убеждений… иногда эксцентричных и убранных в небывалые формы.

В обществе докторову опасались, потому что, хоть обычно аж до избытка была молчаливой, когда её какая официальная чепуха допекала – брала на зуб и говорила вещи, от которых прекрасные уши вяли.

– Что же тут, мой бедный профессор, делаете? Как вы сюда забрели? Ради Бога! – воскликнула она, приветствуя его. – Это что-то особенное – увидеть вас на восковом полу.

– Пани благодетельница, – усмехнулся Куделка, – это правда, признаю, я выбрался, согласно немецкой поговорке… как осёл на лёд танцевать… но немецкий осёл, согласно этому тексту, собирается на танец, когда ему очень хорошо… а мне…

Он не докончил.

Докторова ему подмигнула.

– Пойдём-ка, пойдём, сядем, двое стариков, в стороне и поговорим.

Профессор, забыв о ботинках, пошёл за докторовой-графиней. В отдалённом углу салона были канапе и стул. Пани заняла место на канапе и хотела при себе посадить Куделку, но тот скромно занял место рядом на стуле. Огромный фикус своими холодными листьями оттенял ботаника. Докторова глядела на старичка, которого очень любила, и постоянно улыбалась. Он также в ней знал золотое сердце… полностью доверял. Он говорил себе, что ему её послало Провидение…

– Дорогой профессор, вы, что обычно в это время или раньше идёте с курами на отдых, – начала дама, – вы, что в салонах бывать не любите… скажите мне, но искренно, что же могло вас сюда привести. Потому что это не без оснований.

Старик вздохнул.

– Вы угадали, пани, не без оснований, я хотел лично… да… того… иметь ловкость поговорить с президентом.

Докторова пожала плечами.

– Вижу, что это сегодня не будет легко, много гостей, – говорил профессор, – а так в иные дни и иное время лакеи не допускают к президенту.

– Что-нибудь нужно от него?

– А! Нет, нет! – выпалил Куделка. – Я так, хотел поговорить.

– Говорите, о чём…

– Искренно скажу… но…

– Что же это? Секреты какие-то? – вставила пани.

– Нет, нет, никаких, просто любопытство.

– Может, и я могла бы его удовлетворить? А со мной дело более лёгкое, – прибавила докторова, – наш достойный президент, ужасно накрахмаленный…

Профессор запротестовал рукой. Глубоко задумался… наконец начал, придвинувшись ближе:

– Это простая ерунда с моей стороны. Вы видите, пани благодетельница, старый педагог, старый бездетный холостяк, я имею тот обычай, что меня интересуют мои ученики и судьбы их. Вот одного из них, который… который… который в доме старой президентши воспитывался… Был это мальчик…

– Кто же! Может, Тодзио Мурминский, – как бы испуганная, потихоньку прервала пани.

Профессор головой дал утверждающий знак.

– Бог мой! Вот уж выбрался, человече, – воскликнула она, заслоняясь веером. – Что же с вами стало? В этом доме этого имени произносить не годится! Это счастье и милость Божья, что признались мне. Ни слова о нём, ни слова!

Профессор побледнел, наклонил голову, а широкий воротник старого фрака, словно хотел его укутать, поднялся аж до ушей. Он сам тревожно из-под него взирал на сидящую при нём докторову, которая всё живей махала веером, поглядывая на старичка с оттенком жалости.

– Но это был почти как приёмный сын? Как бы ребёнок дома? – шепнул профессор. – Или что сделал? Или в чём-то обвинили? Почему я не могу хоть спросить о нём? – говорил он далее. – Я всё-так ничего не знаю… ничего…

Докторова нетерпеливо пожала плечами, нагнулась к нему и потихоньку начала:

– Вы старый ребёнок, профессор. Откуда к вам вдруг могло прийти любопытство? Этот Тодзио был, возможно, в последних… движениях… потом жестоко влез в авантюры… Президентша, чувствуя свою смерть, велела его позвать… но его найти не могли… Президент его вынести не может…

– Я спрошу вас, пани благодетельница, лежит ли на нём какое пятно? – добавил старик.

Докторова снова пожала плечами.

– Ни о каком пятне не знаю… но знаю, что его тут не терпят, что здесь его имени вспоминать не разрешено, что президент румянится от гнева, когда кто-нибудь его вспомнит. Человек такой опытный… а в этом одном случае его оставляет обычная серьёзность… значит, что-то должно было быть…

Докторова, не признаваясь, что его знала, иронично улыбалась, странно, как бы только не хотела или поведать ничего не могла, достойный Куделка ничего не понял.

– Моя благодетельница, – отозвался он после долгого размышления, – всё-таки меня не убьют, когда спрошу, а спросить должен, потому что меня судьба этого юноши интересует.

– Этого юноши, – живей начала пани, – согласно всякому вероятию, даже уже, наверное, нет в живых. Прибыл сюда на мгновение после смерти своей опекунши… не знаю, что в то время между ним и президентом произошло…

Она сразу поспешно поправилась:

– Не знаю даже, произошло ли что, не знаю… но исчез… говорят, что то ли в Индию, то ли в Китай нанялся на корабль, и как в воду канул…

Наступило долгое молчание. Профессор задумался, но восстановил обычное своё спокойствие и равновесие духа. Докторова, которая постоянно к нему присматривалась, заметила, что его лицо прояснилось.

– А значит, плохого о нём ничего нет, – сказал он, – это хвала Богу! Хвала Богу!

– Что же он вас так интересует? – спросила, наклоняясь, старуха. – Или до вас дошли какие-нибудь ведомости о нём?

– Он меня интересует, – обходя вторую часть вопроса, сказал профессор, – как давний мой ученик, не больше… Я всё-таки вежливо спрошу президента, лишь бы хватило ловкости? Уж погневаться на меня может…

– Несомненно, разгневается, и сделаете ему неприятность! – заметила докторова, хватая его за руку. – Прошу вас, оставьте в покое.

– Но, я должен, должен! – холодно отвечал старик. – Я упрямый.

Было не о чем дольше с ним диспутировать – всё утешение беспокойной докторовой было только то, что, согласно всякому вероятию, профессор не найдёт возможности поговорить с президентом. В минуту, когда ещё должен был продолжаться разговор, послышался серебряный голос красивой Джульетты, зовущей её на свидетельство в каком-то деле. Докторова должна была встать, но, уходя, сжала руку старичка и живо шепнула:

– Оставьте это в покое, оставьте в покое.

Куделка, посидев некоторое время на канапе задумчивый, двинулся позже, но, вопреки совету докторовой, с сильным решением поговорить с хозяином, если бы только выпала ловкость для этого. В это время к нему и столику присел бывший ученик – сегодня загорелый деревенский обыватель, человек хорошего юмора и сердца. Начали смеяться, вспоминая студенческое время. Обыватель приглашал бывшего профессора к себе на экскурсию. Так прошло четверть часа, подали чай… пили его вместе у этого отдалённого столика. Заговорившись, Куделка не видел, что часто неспокойный взгляд докторовой следил за его движениями и действиями. После чая мужчины засели за игру в первом салоне и боковом кабинете, хозяйку почитатели её таланта просили её, чтобы сыграла на фортепиано. Фортепиано стояло в боковом салоне… обывателя оттянули на вист. Хозяин, который, как хозяин, не играл, оказался один на один с профессором. Поэтому он приблизился и сел при нём.

Лицо Куделки прояснилось.

«Сейчас, – сказал он про себя, – сейчас или никогда; но нужно провести дело ловко, как если бы само собой пришло».

Разговор начался обычный. Президент был весёлый и вежливый – говорили о давних временах, о веке, о старости.

– Вот, – отозвался президент, – как это прекрасно, прилично проведённая жизнь выплачивается милой, здоровой, крепкой старостью. Пан благодетель, вы – лучший пример этому. Вы сохранили способности и такую юношескую свежесть духа… я вам завидую…

– А! Ваша милость! Не из чего, – вздохнул профессор. – Природа дала человеку ту слабость с доброй целью: чтобы ему смерть сделать менее болезненной. Теряется память, чувства, живость впечатлений, и медленно, пошагово приходит в то состояние отдыха, за которым… королевство смерти и загадочных вещей.

Президент смотрел, видимо, ему загадочные вещи, как доказывающие скептицизм, не понравились.

– Дорогой профессор, стало быть, жить будете очень долго, потому что ещё при всех способностях и в силе.

– Да, понемногу что-то у меня осталось, – сказал старик, – я больше всего радуюсь, что Господь Бог мне память сохранил, потому что потеря её была бы для меня наиболее неприятна. Поверите ли, пан президент, что я моих бывших учеников всех, ну прямо всем, помню по лицу, речи, мине, словно их видел вчера.

Докторова, видно, беспокоившаяся за разговор, прилетела в эти минуты к столику, но президент попросил её, чтобы помогла жене при гостях. Рада не рада, бросив взгляд на старика, она удалилась, мешкая.

– Я такой памяти не имею, – добавил президент.

– Но, хоть, может, не к месту, но в связи с этой моей памятью, которая есть в одно время моей радостью и досадой, – ведь это в вашем доме и под опекой вашей матери воспитывался некий Теодор Мурминский…

Профессор говорил медленно и холодно, глядя в глаза президенту… но уже на недоконченной фразе заметил, что, может, лучше бы сделал, послушав совет докторовой. Президент, который сидел немного согнувшись на канапе, начал выпрямляться, его лицо облилось пурпуром, глаза загорелись и беспокойно впились в лицо говорящего, уста дрожали, лоб нахмурился – словом, внезапное впечатление, которого сдержать не имел ни времени, ни силы, так отчётливо проявилось в его чертах, что испуганный Куделка – замолчал. Президент также, хоть обязанный ответить, долго молчал, видно, искал такой ответ, чтобы дальнейший разговор о немилом ему человеке закрыл.

– Не знаю, – сказал он, – что с ним стало.

В голосе чувствовался гнев; казалось, глазами ищет в лице старика, случайно ли пришло это упоминание, или, может, было рассчитанным, умышленным, сделанным для того, чтобы больно его кольнуть. Куделка сидел невинный и спокойный.

– Жаль парня, – отозвался он, – он был живой до избытка, отвлечённый, но способный.

Ироничная улыбка разлилась по устам президента, который весь дрожал, как бы от плохо подавленного гнева. Казалось, что хотел что-то поведать, кусал губы, бросил на профессора суровый, полный упрёков взгляд, и хотел вставать. Куделка имел железную волю и в более важных делах отвагу гораздо большую, чем входя в салон.

– Может, это будет не тактично с моей стороны, – начал он холодно, – но старику это простительно, что о судьбе бывшего ученика хочет узнать. Повсеместно известно, что президентша живо занималась этим воспитанником. Вы также, наверняка, после неё приняли это святое наследство. Почему он так исчез? Что с ним стало? Провинился ли в чём?

В президенте явно кипел гнев, каждый раз более трудно подавляемый.

– Профессор, – сказал он тоном панским и надменным, – не спрашивайте меня, прошу, и не приводите неприятных воспоминаний. Мальчик не много заслужил эту опеку, какую ему дали. Преступления вовсе не совершил, но я рад, что мы от него избавились. Это обычный ход человеческих вещей, что за благодеяния получают в оплату самую чёрную неблагодарность.

Говоря это, президент встал, гордо выпрямился, потёр лоб, взглядом повёл по зале, направил глаза на недоумевающего профессора и, уже уходя, обратился ещё:

– Или вы что-нибудь о нём узнали? – спросил президент, подходя к нему.

Куделка имел в жизни тот принцип, что даже, где дело шло о на вид более мелких вещах, никогда не лгать. Для него было это задачей достоинства человека и совести. Он немного подумал.

– Именно потому, что о его прошлом я не знал, хотел просить вас объяснить.

Удовлетворённый этим ответом, не принимая ближе слова: о прошлом, президент удалился, видимо, сильно взволнованный.

Докторова, которая из другого покоя наблюдала за концом разговора, пытаясь его отгадать по лицам и движениям этих двух панов, сразу вышла и, прежде чем Куделка имел время, забрав с канапе свою шляпу и поместив её на груди, выскользнуть из салона, подошла поспешно к нему.

– Вы говорили с президентом о нём? – спросила она живо.

– А как же, – ответил старик.

– Что он вам поведал?

– Дал мне понять, что тот перед ним, должно быть, в чём-то провинился – неблагодарностью.

– Ваша настойчивость или постоянство, – прервала докторова, – доказывают мне, что вопрос не был простым любопытством. Ежели вы что-нибудь о нём знаете, я дам вам один дружеский совет. Не вмешивайтесь в это.

– Я никогда в чужие дела не вмешиваюсь, – спокойно сказал Куделка, и, кланяясь, думал уходить.

Докторова заступила ему дорогу.

– Не уступлю, дорогой профессор, вы должны ко мне завтра прийти на обед… обязательно.

Старик задумался; она схватила его за руку, покоящуюся на шляпе.

– Завтра в два часа… обязательно.

Профессор молча поклонился… докторова медленно уступила, а он, оглядываясь вокруг, не спеша вышел за дверь.

Беспокойный взгляд президента, стоящего в глубине залы, пошёл за профессором, и его плечи резко передёрнулись. Видимо, стоя в стороне, ему было необходимо прийти в себя, так неловкое воспоминание старичка его боднуло и задело.

* * *

Поблизости от костёла Святого… в каменичке, принадлежащей ему, очень много лет жил бывший прелат капитула, сейчас пожилой, который от всего отошёл и выжидал только, когда Господь Бог его к себе призовёт. Была это некогда одна из самых ярких звёзд духовенства – муж глубокой веры, великого образования, энергичного характера, безупречной правоты, безукоризненных привычек. Славный, любимый, оказывающий сильное влияние на все общественные классы, настоящий Божий капеллан и апостол, ксендз Еремей Заклика опустился со временем, постарев, на забытое бедное существо, одинокое, о котором никто никогда не вспоминал, а когда его имя попадалось в разговорах о прошлых временах, были люди, которые спрашивали: «Разве он ещё жив?» и с удивлением узнавали, что до сих пор не умер.

Мы не раз скорбим над судьбой преждевременно умерших, но как же часто следовало бы сжалиться над теми, что жили слишком долго и имели время видеть себя и свое временное величие похороненными при жизни! Ксендз Еремей, как правильный христианин, вовсе не страдал над своей долей, а был уже такой сломленный болезнью и временами так впадавший в детство, такой странный, что люди его мало понимали и он людей не очень хорошо понимал. Приходили к нему минуты полного беспамятства, апатии, а иногда, иногда снова, когда его что-то, или человек или пора, солнце или здоровье, освежали, становился молодым, резвым, остроумным и неутомимым болтуном. Были дни, что от него слова добиться было невозможно.

Не много особ его теперь навещало. Люди о тех, что им не припоминаются, легко забывают. Прелат на это не жаловался, любил одиночество и свой тихий уголок. Павел, слуга его с детства, чуть младше него, смотрел за ним, как за ребёнком, потому что ксендз Еремей с трудом мог без помощи пройти через комнату и должен был весь день просиживать в большом кресле. Читал, однако, регулярно свой бревиарий, а в некоторые часы приходящему клирику велел себе читать св. Августина или св. Бернарда.

Иногда в праздники и по воскресеньям навещал его кто-нибудь из давних знакомых.

Всё жилище ксендза Еремея состояло из двух покоев, спальни и комнаты для Павла. Летом имел при этом кусочек садика, где в тени жару просиживал.

При жизни пани президентши Ва. прелат бывал часто в том доме, его очень уважала сама пани, и в минуты смерти ещё, хотя он уже был больной и с трудом ему приходилось двигаться с места, вызвала его непременно на последнюю генеральную исповедь за всю жизнь. Ксендз Еремей велел двум людям усадить его в карету, поехал, выполнил обязанность, а по возвращению, ещё сильней заболев, уже отсюда совсем выходить не мог.

Эти отношения с семьёй Ва. обязывали и сына иногда наведываться к прелату, но люди утверждали, что президент его не любил. Отчего об этом догадывались, неизвестно, ибо внешне никакого иного признака, кроме самого высокого уважения, заметить было нельзя.

Со смерти президентши прошло уже несколько лет… старец с каждым днём чувствовал себя всё хуже… дни полного упадка сил теперь бывали чаще, а это состояние явно беспокоило президента, потому что почти каждую неделю он узнавал о прелате.

К несчастью, почти всегда так выпадало, что старичок говорить с ним не мог, и даже не было уверенности, что его узнавал.

На следующий день после ужина, на котором находился профессор, хотя недавно президент навещал ксендза Еремея, по обыкновению, в двенадцать часов, в первую дверь постучали. Павел, выглянув в окно, сильно удивился, снова увидев известное ему и вроде бы не очень милое лицо президента. Но так как все уважали достойного пана и оскорбить его никоим образом было невозможно, Павел, хоть фыркнул, не спеша отворил дверь. Президент потихоньку вошёл в коридор.

– А что ксендз-прелат? – спросил он.

Павел только головой покивал.

– Что же? – сказал он приглушённым голосом. – Как обычно… сидит в кресле и дремлет.

– Не был ли он сегодня более сознательный?

– Утром вроде бы немного оживился, – говорил слуга, – но уже часа два за бревиарием… сидит только неподвижно в кресле.

Президент минутку колебался, глядел на Павла, мина которого была явно вызывающей, и, подумав немного, на цыпочках скользнул в покой.

Комната была обширная, старомодная, сводчатая, но, выставленная на юг, имела солнце, лучи которого делали её немного более весёлой, чем казалась бы в сумраке. Меблировка была такая же извечная, как хозяин, канапе, покрытое трихинеллой, такие же кресла, столик, заложенный книжками, несколько запылённых полок. У стола в огромном кресле, обитом кожей и, видно, долго используемом, сидел ксендз Еремей. Издалека видна была только его голова, опущенная на грудь, немного серебряных волос и на них чёрная католическая шапочка, которая прикрывала лысину. Сильно сгорбленный, он сидел с руками, сложенными на груди, с закрытыми глазами, с наполовину открытыми устами, неизвестно, спал или задумался. Шелест его, однако, разбудил. Он осторожно, медленно поднял веки и, увидев президента, тут же их снова опустил.

Гость очень не спеша подошёл к креслу, так что Павел имел время его опередить, знакомым шагом приблизился к своему пану и шепнул ему на ухо:

– Пан президент.

Ничего не говоря, дрожащей рукой прелат указал на стул, в чертах его лица нарисовалось какое-то болезненное выражение. Он что-то забормотал совсем непонятное.

Президент сел.

Спустя минутку побледневшие глаза ксендза Еремея открылись снова, поглядел на сидящего и закрыл их… как бы уставший…

– Как ваше здоровье, ксендз-прелат? – спросил президент тихо.

Долго нужно было ожидать ответ, наконец послышался невыразительный шёпот.

– Также…

– Я думал, что весенний воздух как-то оживляет.

Ксендз Еремей покачал головой.

– И, значит, сегодня, – сказал, выждав, президент с очень грустным и обеспокоенным лицом, – трудно нам будет говорить дольше… чего я давно желал.

Глаза прелата живо открылись и ясно уставились в говорящего, словно только проснулся. Казалось, что он сделал какое-то усилие – чтобы больше этого желанного президенту разговора не откладывать. Только вздохнул.

– Говори, благодетель, говори, прошу… – отозвался он немного более сильным голосом, поднимая до сих пор опущенную на грудь голову, – прошу…

Движения старца выдавали немного нетерпения; голова его тряслась… и однако старался её на плечах держать так, чтобы смотреть гостю прямо в лицо.

– Столько уже времени прошло со смерти моей покойном матери, – произнёс президент, оглядывая комнату и, видно, боясь, чтобы его слуга не подслушивал, – я заранее желал узнать у ксендза-прелата, который был её другом и поверенным, не поручила ли она ему какой-нибудь своей последней воли.

Старичок очень внимательно прислушивался, глаза всё более оживали. Он дышал, словно его что-то в груди душило, пару раз сухой рукой ударил по подлокотнику кресла.

– Светлой памяти президентша, – сказал он медленно, – не нуждалась в поручении мне какой-либо своей воли. Считала вас единственным сыном. Впрочем, духовному принадлежит только совесть… совесть.

Прелат редко говорил так много и так живо, президент, видно, хотел воспользоваться минутой пробуждения.

– Я очень извиняюсь, ксендз-прелат, что такой надоедливый, – сказал он, – я почитаю память моей матери и поэтому…

Прелат несколько раз сильно ударил в подлокотник кресла.

– Мы одни, – прибавил президент, приближаясь, встав со стула, – между нами только Бог один, поговорим открыто.

Голос президента задрожал.

– Дорогая моя матушка, – говорил он далее, – в минуты смерти и на какое-то время перед ней была полностью в сознании. Болезнь делала её чувствительной… ей мерещились разные, небывалые вещи… болезненный бред. Отсюда опасения, чтобы ничего, будучи госпожой всех своих владений…

Прелат не дал докончить президенту, подбросил резко голову вверх, заломил руки и топнул под столом ногой.

– Но что вы мне это говорите, – отозвался он писклявым от усилия голосом, – то, что говорите про эту достойную мать – это ложь, ложь!

И руками, как бы отпихивая клевету, начал лихорадочно взмахивать. Президент молчал… отошёл и сел на своё кресло задумчивый. Разговор принял совсем плохой оборот.

– Простите меня, ксендз-прелат… тут речь о памяти моей дорогой матери, которая сама себе в этом состоянии могла учинить кривду. Я был при ней постоянно в последних летах, мог лучше думать о состоянии её мысли. Очень жестоко страдала от мигреней… по этой причине…

– Мой президент, – складывая руки как для молитвы, начал прелат тихо снова, – не говорите мне о том, прошу.

– Я должен в этот раз говорить и поговорить решительно, – сказал энергично прибывший. – Я имею причину считать, что моя мать вызвала вас для того, чтобы вам поверить якобы какую-то тайну – вещь чисто воображаемая – и сделать вас исполнителем своей воли, которая нас морально и материально может ущемить. Поэтому…

Новый взмах руками прервал речь; прелат опустил голову, беспокойно подвигался в кресле и видно было слезу, которая потекла у него из-под век.

Была довольно долгая и для обоих неприятная минута молчания.

– Этого достаточно, – закончил ксендз Еремей, – ошибаешься, пане президент. Глаза сына читают в душе матери, но глаза капеллана в минуты смерти видят глубину души человека и не ошибаются и ошибиться не могут. Довольно этого…

Он замолчал, как бы желая в уставшую грудь набрать немного воздуха.

– Уважайте память и волю родителей, – добавил он, – остальное оставьте Богу.

Он закрыл глаза – и от утомления положил голову на кресло, давая рукою знак президенту, чтобы ушёл.

Президент со стиснутыми устами, явно гневный, с нахмуренными бровями, встал, выпрямился, приблизился к руке ксендза, желая её поцеловать, но прелат живо её убрал… склонил голову и закрыл глаза. Гость с гневным лицом отвернулся и тихо вышел из покоя.

По его уходу ксендз Еремей вышел из апатии, которая казалась его нормальным состоянием, живо задвигался на кресле и нетерпеливо начал искать звонок, всегда стоящий под рукой. Наконец найдя его, с конвульсивной резкостью он зазвонил, пока, наконец, Павел, который вышел на галерею от двора, услышав звонок, тут же не вбежал встревоженный. Он посмотрел на прелата, на лице которого выступил необычный румянец и, заламывая руки, подбежал к нему.

– Что такое? Что с вами?

Ксендз Еремей упал на кресло, бессильный, и сразу отвечать не мог. Спустя некоторое время, словно сам себе, он невыразительно начал:

– Скоро девяносто! Да! Нечего ждать. Последний час может прийти… как злодей. Грех бы был… да…

– Что с вами? – добивался Павел.

– Но ничего, ничего, – приходя в себя, воскликнул ксендз Еремей. – Куда же ты подевался?

Слуга молчал.

– Слушай, иди… сейчас, сейчас приведи ко мне…

Тут он надолго остановился, не был, видно, уверенным, кого требовал, или фамилия вышла из его памяти. Уста задвигались и рука, казалось, противоречит тому, что они хотели поведать.

– Попроси ко мне… попроси.

– Кого? – спросил Павел.

– Кого? Кого? Проси… какого-нибудь достойного, честнейшего человека… доброго… проси ко мне такого, который бы не предал.

Павел поглядел на своего пана. Эти слова прелат явно выговорил уже не из-за отсутствия памяти или ума, но хотел, видно, сдаться как бы слепой судьбе, здравому уму Павла, через который бы говорил ему голос общества, не желая сам делать выбора.

– Самого достойного, – повторил слуга, – это, пожалуй, ксендз Стружка.

Наступило долгое молчание – прелат задумался.

– Да, он самый достойный, но самый слабый из людей, – добавил он быстро. – Попроси, стало быть, ксендза Стружку.

– Сейчас? Сейчас ли?

– Немедленно, – сказал прелат дрожащим голосом. – Кто же знает, я сегодня ещё после этого волнения могу умереть… Иди… проси его.

Павел закрутился и выбежал из комнаты.

Ксендз-каноник Стружка жил в том же доме, который давал приют нескольким духовным. Его квартира была внизу. На добрых десять с лишним лет младше ксендза Еремея, был это старый его приятель и самый заботливый опекун. Но имел только сердце, созданное, чтобы быть опекуном, впрочем, менее практичного человека свет не видел. Жил весь в идеальных сферах, в книжках и делах милосердия… сам, однако же, нуждался в надзоре, чтобы каждый час не стоять в какой-то коллизии с тем, что его окружало. Отвлечённый до наивысшей степени, живой, горячка, он шёл за побуждениями самого прекрасного сердца и, идя, падал, бедолага, на дорогах, толкался, страдал, сносил ложь, смеялся над собственным страданием и ошибками, а на следующий день им подвергался. Уже сама внешность ксендза Стружки объявляла эксцентрика. Одежду носил в наивысшей степени небрежную и совсем неизящную, редко когда имел полное облачение, а волосы причёсанные, почти всегда были дырявые ботинки. Бедняки, безжалостно его обманывающие, забирали его последние деньги, он давал в займы на все стороны, продавал, что имел, и ни одного бедняка от двери не оттолкнул. Немилосердно его использовали – он смеялся над этим.

Простодушный и легковерный, он всегда давал себя обманывать, потому что никогда не хотел допустить лжи в человеке.

Всякая прекрасная, возвышенная идея запаляла его и уносила так, что часто не видя её отрицательных или утопических сторон, загонял себя слишком далеко. Более благородной души найти было трудно – но менее созданной для осуществления запутанной задачи.

Павел с великим скрипом вбежал вниз к ксендзу Стружки, который, как раз окружённый разбросанными по всей своей убогой избе книжками, работал с великим запалом над каким-то трактатом возобновлённых языческих ошибок. Он был так погружён в поиск и мысли, что не слышал ни скрипа двери, ни громкого Laudetur, которым его Павел приветствовал. Слуга прелата должен был потянуть его за рукав. Это его испугало. Взглянув на лицо Павла, он крикнул:

– Что случилось?

– Ничего ещё, слава Богу, не случилось, – отпарировал Павел, – но ксендз-прелат очень, очень срочно просит к себе…

– Болен?

– Нет, но чем-то раздражён.

Перескакивая через книги, разложенные на полу, ксендз

Стружка сорвался тут же бежать. На пороге припомнил о необходимом уже в эти минуты носовом платке, за которым должен был бегать, ища его и разбрасывая всё, потому что он был прижат под каким-то большим фолиантом. Наконец они вышли и Павел сам уже закрыл дверь, потому что хозяин об этом не подумал. В течении этого времени прелат немного остыл, сидел более спокойный, но всё же ещё оживлённый и уже совсем разбуженный от своей дремоты.

– Что же случилось? Что за счастье, – воскликнул с порога входящий, – что я мог понадобиться ксендзу-прелату?

– Садись-ка, садись, успокойся, – ответил больной старец, – дело действительно очень большой важности, но ты, мой ксендз-каноник, что больше общаешься с ангелами, чем с людьми, вроде бы можешь быть в том полезен. Всегда, по крайней мере, сможешь посоветовать.

Ксендз Стружка придвинулся с креслом.

– Я должен говорить медленно, – продолжал далее прелат, – мне не хватает дыхания, но постепенно всё расскажу тебе. Дай мне совет. Я бы положился на твоё сердце, на голову не могу. Ты святой человек, а тут человеческий горшок слепить нужно… а не святые горшки лепят…

Он вздохнул.

– Только слушай. Я старый, больной, чувствую, что в любую минуту может прийти освобождение… пробьёт последний час. Не хочу с собой уносить на тот свет бремени не исполненного долга.

В особенных обстоятельствах некая умирающая особа доверила мне весьма деликатное дело. Я не мог исполнить её воли… а, наверное, сам уже не справлюсь. С людьми я порвал, знаю их не много, выбора сделать не сумею, а долг мой на кого-нибудь достойного, не рассеянного, как ты, более холодного, чем ты, я должен сдать.

Ксендз Стружка задумался.

– Это правда, – сказал он, – что, если, кроме честности, нужно чего-то больше, например ловкости, терпения, сдержанности – я их не имею. Я неисправимый горячка, хоть каждый день прошу Господа Бога, чтобы мне помог вылечиться от этой болезни. Отторгнутая природа возвращается…

Прелат слегка рассмеялся.

– А ты старый, – добавил он.

– А постареть к лучшему не могу, – отозвался ксендз Стружка, – всё более легкомысленное из меня вымелось…

– Боже мой, а если бы ни эта твоя горячка, никому бы охотней не доверил я этого наследства. Но слушай, каноник, слушай, это sub sigillo[2] только тебе поверить могу. Если рассчитываешь, что сможешь добросовестно взяться, умру спокойно; если нет, ты мне человека укажи…

– Меня эти людишки каждый день обманывают, – вздохнул ксендз Стружка, – потому что слабые и бедные. В чём они виноваты…

Они на какое-то время замолчали.

– Стало быть, что? – спросил каноник.

– Сперва иди и Павла, который иногда имеет излишнюю слабость прикладывать ухо к двери, отправь на галерею, запри двери и возвращайся.

Каноник с привычной своей живостью побежал исполнять поручение, вернулся и сел.

– Тому несколько лет, – медленно отозвался ксендз Еремей, – хоть больной уже, я был вызван в articulo mortis[3] одной особой, которую называть тебе нет необходимости. Была это достойная пани, всеми уважаемая. Не догадался? Но слушай. Этой пани было нужно под клятвой доверить бумаги и средства, которые предназначила для ребёнка… которого признать раньше не могла, а ущемить не хотела.

Семья её так противилась повторному замужеству, что оно осталось тайной навсегда. Поддалась бедная женщина настоянию людей тщеславных и свою совесть готовых пожертвовать гордыне, но в момент смерти – пришло покаяние. За что же должен был страдать ребёнок? Бедная женщина поверила мне доказательства своего второго брака, метрику ребёнка и средства, ему предназначенные. Мне поручили найти этого мальчика, а сегодня уже мужчину, и в его руки сложить мой депозит.

Прелат вздохнул.

– Тем временем разыскиваемый исчез от меня… я слабый, искал его на все стороны и найти до сих пор не мог. Этому препятствовала семья покойницы, которая о чём-то догадывалась и хотела помешать… хотела даже бумаги от меня получить.

– Но ты их не отдал! – прервал ксендз Стружка.

– Даже хорошо о них не знают, – говорил далее прелат. – Ко мне в любой час может прийти смерть… вдруг эти бумаги и деньги… потеряются, пропадут!

– Это правда, это правда, – начал задумчивый каноник, который уже, не в состоянии усидеть в кресле, ходил, положив руки на крест, – но, мой ксендз-прелат, я был бы человеком без совести, если бы взялся за дело, которое могу только испортить. Деликатное дело для моих медвежьих лап… Я более или менее понял, о чём идёт речь, чего нужно – это не моя вещь…

– Но что, если со мной несчастье?…

– У меня есть всё-таки честные люди, а не обязательно нужен духовный, – говорил ксендз Стружка, – я подумаю над человеком…

Прелат вздохнул.

– Говоришь: подумаю, а времени нет, – сказал он умоляюще, – иди, возьми шляпу… отравляйся в город, выбери кого-нибудь, за кого можешь поручиться, пусть я с рук сдам. Буду более спокоен… Чувствую себя нехорошо…

– Но, ксендз-прелат, ты сегодня выглядишь лучше, чем обычно… столько силы, столько жизни…

Прелат рассмеялся.

– Разве не видишь, что я это добыл из себя, чтобы долг исполнить.

Ксендз Стружка ходил и потирал голову.

– А ну! А ну! Успокойся, ксендз-прелат, – сказал он, подходя к нему, – мне нужно время по меньшей мере до завтра. Вещь важная, легко её принимать нельзя.

– Возьми, по крайней мере, депозит от меня, потому что какой-то страх меня охватывает.

– Я? Депозит? Это было бы хорошо! – воскликнул каноник. – Когда я вечно не знаю, где что кладу, и ни одного целого замка нет у меня в доме. Завтра его всё-таки отдашь.

– Значит, завтра, завтра, утром… как можно раньше, – сказал успокоенный прелат, – а теперь, мой добрый каноник, отвори Павлу… и позволь мне отдохнуть, чувствую, что чрезвычайно напряг силы.

Говоря это, ксендз Еремей опустил голову, склонился к креслу, прикрыл глаза и казался как бы спящим. Ксендз Стружка выбежал за Павлом и спустился по лестнице в своё жилище.

Весь охваченный поручением, ему данным, ещё один платок упаковав в карман, потому что очень заботился о том, чтобы его часом не забыть, направился в город искать честного и деятельного человека.

Тем временем Павел, поскольку пришёл обеденный час, принёс столик к креслу прелата и, не пробуждая его, начал накрывать на стол. Внизу, в кухонке, готовили ему обычно бульон и стряпали котлеты, которые с печенными яблоками составляли весь обед ксендза Еремея. Когда зазвенела принесённая тарелка, прелат проснулся, дрожащей рукой взял ложку, начал в молчании обедать и Павел очень обрадовался, видя, что усталость не отобрала у него аппетита. Чего давно не было, ксендз-прелат велел принести себе рюмку старого вина, которую выпил после обеда. К вечеру Павел пришёл, как обычно, с кофием; после прочтения молитвы прелат велел проводить себя до кровати. Только теперь Павел начинал жить, потому что своего старика уложил в кровать. Так было в этот день.

На следующее утро в час, предназначенный для подъёма, Павел проскользнул к кровати, кашляя. На этот звук прелат обычно пробуждался и крестился. В этот раз, однако, заснул, видно, слишком крепко и Павел откашливался раз и другой напрасно. Осмелился даже приблизился к спящему и нашёл чрезвычайно бледное лицо. Слегка взял его за руку – она показалась слишком холодной.

Ксендз-прелат умер…

Бедный Павел выбежал, испуганный, вниз к ксендзу Стружки.

– Ксендз-каноник… мой добрый пан… мой золотой… мой дорогой прелат…

Стружка стоял онемелый.

– Ксендз-прелат умер…

– Это не может быть, – крикнул, бегая, каноник, – этого быть не может.

Слугу послали за лекарем… оба вбежали на верх. Прелат, словно спящий, улыбающийся, с мягким выражением на лице, уже был холодным и не подавал признаков жизни.

Вскоре прибежал вызванный лекарь, живший по соседству. Осмотр тела убедил, что смерть должна была наступить ещё около полуночи от сильного удара крови в голову.

Можно себе представить отчаяние ксендза Стружки, который вчера отказался принять депозит. По правде говоря, осталась слабая надежда, что о нём можно будет упомянуть наследникам… но ксендз Стружка, собственно, сам не знал, чего он от них должен был требовать, а никаких свидетелей не мог бы найти на то, что действительно депозит был назначен ем у.

В этот же день тело было вынесено из комнаты, бумаги и всякое движимое имущество опечатаны. Ксендз Еремей имел своим единственным наследником младшего брата, владельца маленькой деревеньке в Галиции, которому тут же дали знать. Был это отставной офицер с 1831 года, большой, как говорили, чудак и скупец, старый холостяк, живущий в околице Кракова.

* * *

Старые девы и старые холостяки есть достойными сожаления жертвами, над которыми издевается злобный язык и безжалостное перо; общество не может им простить того, что, как пустые колосья, стоят они над нивой, освободившись от обязанностей, и как бы представляя отдельное братство паразитов. Однако же среди этого мирового ордена, повсеместно высмеянного, сколько скрывается забытой боли, чужих вин, за которые они терпят, молчащие, жертву, и скромной жизни, паразитирующей и несчастной. Самая безжалостная из всех статистика указывает, впрочем, что этих умерших зёрен всегда некоторая численность должна находиться в данных условиях. Мы должны им скорее великое сочувствие, чем издевательское осуждение. Особенную снисходительность, которой мы для них просим, заслуживал почтенный профессор Куделка, которого мы видели на утренней экскурсии ищущего такие особенные растения.

Более чем восьмидесятилетний, резвый и живой профессор, кроме маленькой пенсии, которую получал, не желая освобождать себя от обязанностей, так как его обременяла незанятая жизнь, не имел совсем ничего. Жил, впрочем, бедно и скромно, никаких вредных привычек не имел, для себя мало в чём нуждался – и, несмотря на это, денег ему всегда не хватало. Причиной этому была и великая его услужливость бедным, и одна несчастная страсть, невинная, но пагубная. Как много беспечных людей, которые думают, что ничего плохого не делают, покупая себе несколько ладных и милых книжек; профессор начал от необходимых в своём призвании классических трудов; случай навязал ему приобретение нескольких библиографических редкостей; потом собранная горстка требовала какого-то систематического дополнения, потом кто-то подарил ему одну книжку, другая сама пришла. Из этого сложилась библиотечка, а что хуже, выросла с ней и настоящая страсть. Естественные науки привели с собой дорогие монографии, труды с рисунками; захотелось собрать гербарии… не заметил профессор Куделка, как два покоя заросли книжками сверху донизу. Потом книжки начали тиснуться на стулья, на канапе, встали на камин, вытолкнули печь, влезли под стол, засыпали пол и нужно было одного утра принять другой покой, потому что уже ни спать, ни есть было негде.

Страсть также росла… От красивых изданий до библиографических редкостей и древностей только шаг… до влюблённости в широкие маргинесы, пергаментные экземпляры, оригинальные обложки, уникумы, белых ворон, библиографические тератологии. Профессор Куделка дал захватить себя в когти этой безжалостной страсти собирателя; библиотека заняла у него два и три покоя, наконец, четыре, не дала дышать, сделала его невольником хозяина дома, который каждый год грозил ему отказать в квартире и увеличивал плату за наём второго этажика, который уже теперь весь занимал несчастный.

Сам профессор выехал со своей маленькой кроваткой на тыл, в бедную, тёмную и влажную комнатку, в которой книжки жить бы не могли, потому что их там влажность съедала. В этой тесной каморке он спал, ел, прятал свои вещи, остальное жилище снизу доверху, даже посередине, занято было шкафами и фолиантами.

Профессор был одновременно несчастным и самым счастливым из людей – по-настоящему радовался с трудом добытыми экземплярами таких редкостей, каких не имеют некоторые королевские библиотеки – но сколько же страха, тревог и боли… на случай пожара, какой-нибудь опасности от воров, какое мучение с людьми, что используют книжку, чтобы, её не читая, держать год где-то брошенной в углу.

Кроме того, маленькая пенсийка профессора и всякие сбережения шли на эту библиотеку, составление которой стало целью его жизни. Никогда ему даже в голову не приходило, что, не имея детей, не кому будет оставить этого скарба, и что после его смерти, аккуратно зарегистрированные, они пойдут под молоток, распространяясь по широкому Божьему свету.

Когда не было лекций, когда пора не позволяла прогулки, профессор закрывался со своими книжками и хозяйничал. Оснащённый щёткой и пёрышком, он удалял пыль, вытирал, расставлял, проветривал, пересматривал, улыбался – читал.

На этом милом занятии проходили долгие часы. Тогда он забывал обо всём на свете, о жизни, о её нуждах, о голоде и холоде и только темнота или звонок в дверь прерывали это восхитительное путешествие.

Уже знающие его слабость антикварии присылали ему со всех концов света каталоги… наступало их чтение, как самый красивый сенсационный роман, сопоставление с собственными списками, потом борьба с великим искушением и худым кошелёчком, пересчитывание кассы и частые посты на молоке, булке и кофе для покупки какого-нибудь Алда или Элзевира.

Это занятие, казалось бы, такое сухое, не охолодило ему душу – напротив, казалось, омолаживает его и оживляет. Он загорался на невиданные книжки, как на выдуманных любовниц. А как же часто неизбежной человеческой вещью в свою очередь после самых прекрасных надежд наступало грустное разочарование. Тот экземпляр, который в каталоге стоял, как великолепный и чудесно сохранившийся и только капельку на конце пятнистый, приходил жёлтый, грязный и безжалостно помятый. Иной, что должен был иметь только маленький дефект на челе, носил нестираемый шрам.

Спасши висельника, профессор сильно занялся его судьбой – но, к несчастью, недавно купил самую ненужную ему, но прекрасно сохранившуюся хронику франкфуртского мира с рисунками Вольгемута… пошли на неё последние талеры.

Нужно было одеть несчастного… поэтому он сделал ещё кредит; потом следовало его куда-то поместить. В библиотеке ни места, ни возможности не было, в той тёмной комнатке места для двоих не хватило. Пустить его одного в свет казалось опасным. Профессор был в немалых хлопотах, но привык так верить в Провидение, которое его не раз чудесным образом вырывало из самых тяжёлых осложнений, что, имея более десяти часов до вечера, он не сомневался, что их хватит на вызволение его из этой беды. С великой осторожностью, дабы этого пришельца в доме не выследили, проводил его профессор на верх. Там он героично поместил его в той тёмной каморке.

– Мой пане, – сказал он, вводя его, – это всё моё жилище. Не особенное… нет, это правда… но, что же делать, я имею тут несколько комнаток, занятых книжками, а там нет места и для мыши, не только для человека. Между тем вы займёте мою кровать и тот уголок, а я до вечера что-нибудь придумаю.

Мурминский огляделся, не говоря ни слова.

– Это всё ваше жильё, пане профессор? – спросил он.

– Но где же, – фыркнул Куделка, – у меня несколько комнаток, а там всё-таки книги нужно было поместить, потому что они в солнце и воздухе, и в хорошем лакее нуждаются больше, чем человек. Ложись, когда хочешь, на кровать, могу тебе даже дать какую-нибудь красивую книжку, чтобы тебе не было скучно. Отдыхай, а я побегу искать… жилища, ну и на разведку, дабы тебе найти с чем примириться с жизнью.

Мурминский отказался от красивой книжки, обещал отдохнуть, послушный, а профессор пошёл на разведку. По счастью, в коридоре он сразу встретил служанку и узнал у неё, что на третьем этаже была пустая комнатка для найма. Тут же он взобрался по лестнице, осмотрелся, велел нанять кровать и немного вещей; постарался, чтобы эту комнату привели в порядок, и, объявив хозяину, что берёт покой для родственника, который прибыл к нему на какое-то время, вытащил Мурминского из темноты, поместил на третьем этаже, взял слово, что на себя не покусится, и пошёл в город.

Он имел теперь множество неожиданных потребностей и дел – не мог обойтись без займа денег, хотел чего-нибудь узнать о своём протеже и его судьбе, должен был, наконец, какое-нибудь занятие ему подыскать, так как его целиком взять на свои плечи не имел сил. Через несколько недель они должны были бы жить булками и молоком.

От Мурминского в первые минуты, как можно тщательней его расспрашивая, не много мог добиться – нехотя говорил о прошлом, не подобало также его травить постоянными напоминаниями о нём.

Профессора Куделку любили все – охотно с ним разговаривали, но судьба навязала ему, как на зло, таких людей, от которых ничего узнать было невозможно. Блуждая по разным указаниям, в тот грустный вечер он направился к президенту, где столько вытерпел по причине непослушной одежды и этих ботинок au naturel.

Приглашение на следующий день на обед к докоторовой-графине весьма ему было на руку.

Мурминский провёл ночь очень хорошо – спал как камень. На следующий день он съел заказанный завтрак, а на усиленные настаивания профессора чем-нибудь заняться для отведения плохих мыслей, попросил Шекспира.

В библиотеке профессора было их несколько… что более удивительно, в одном из своих пеших путешествий, в Голландии, у невзрачного букиниста в маленьком городке Куделка приобрёл за бесценок то издание in folio, первое и очень дорогое, которое в Англии ценится на вес золота. Хотел им похвалиться и боялся доверить его в руки человека, который, не уважая жизнь, наверное, и этой драматичной реликвии не умел бы ценить. Иные более маленькие Шекспиры равно хорошо могли послужить… Пошли вместе в библиотеку. Куделка неизмерно удивился, видя в этом легкомысленном человеке, который, хотя был немного заплесневелым, но внутри не гнилой. Знал Мурминский много книг, неизвестных профессору, и говорил ему о ценах, какие за них платили.

– А тогда ты бы мне отлично, пока для работы ничего нет, мог бы вести каталог, – воскликнул Куделка, – только… только… ты куришь, к чёрту этот табак, а тут огонь совсем ни к чему. Дрожу от одной мысли. Ну и слишком скучал бы – и мог бы мне какую-нибудь новую систему привести. Нет – но, когда так, получишь Шекспира, каких на материке не много…

Мурминский усмехнулся.

– Не хочу его, – сказал он, – я отвлёкся… дайте мне самого дешёвого и плохого – всё мне одно… лишь бы бессмертный Уилльям. Это гений, что лучше всех понимал человека и жизнь. Люди могут ещё тысячи лет марать бумагу… ничего не добавят, ничего не придумают, чего бы в сокровищнице старого Уилльяма не было…

Поэтому взяли они Шекспира будних дней и вышли. По дороге Мурминский порисовался ещё разными новостями, которыми пренебрегал, как всем, чего касался… и расстались…

Профессор должен был надеть вчерашний фрак, потому что иного не имел, и тот казался ему самым замечательным, но ребелезующие брюки приговорил к ящику, а надел чёрные, менее бросающиеся в глаза и гораздо более послушные… Обернув шею белым платком, который напоминал времена Директории, нащупав в кармане другой, он двинулся к пани докторовой.

Докторова из дома графини… была также эксцентричной особой, каких мало.

Девушкой, прекрасно, старательно образованной, будучи очень богатой и из известного дома, она вышла за молодого бедного мужчину, отец которого жил ещё и служил экономом. Семья, которую это доводило почти до отчаяния, должна была пережить ужасные бури, прежде чем согласилась на эту жестокость. Поставив на своём, она была несколько лет счастлива, муж оправдал её выбор, но, отданный своему призванию, он вскоре пал его жертвой. Тифозная горячка забрала его. Два года потом бедная вдова просидела замкнутой…

Вышла на свет сломленной, постаревшей, равнодушной ко всему, и, хотя много докторов и аспирантов просили её руки и к ней два фольварка, сказала, что замуж не пойдёт, и не пошла. Земли пустила в аренду. На лето в одной из них выпросив себе двор с садом, наняла в городе удобное помещение и вела жизнь свободно, спокойно… не много видя людей – и от нападок света, языков и глупых конкурентов так храбро защищаясь, что в конце концов никто её зацепить не смел. Была это – hic mulier…

Она не колебалась ни говорить правды, ни плохой привычке сопротивляться, ни поступить по своей мысли, хотя бы иные шли противоположной дорогой.

Она не любила света, но не сторонилась его. Читала много, а так как книжки и занятия разнообразными добродетельными ассоциациями совсем не заполняли времени, иногда принимала у себя серьёзных людей. Только, когда какой-нибудь воодушевлённый и введённый в заблуждение её доверчивостью начинал мечтать о конкуренции, вдова давала ему суровый и решительный отказ, чтобы напрасно времени не терял. Смеялись над ней, что иногда оборванных уличных детей булками и тортами привлекала к себе и силой сажала за чтение или писание, что имела бедных протеже, которые злоупотребляли её добротой, и которых она старалась постепенно реализовать в работе… Имела и иные фантазии этого рода… а вдобавок очень любила цветы.

В доме пани докторовой было богато, достойно, но не пышно. Зелено было в покоях от вазонов, книжек достаточно. Салон с фортепиано, никакой элегантности… Те, что там бывали на обедах, жаловались, что стол был по простой кухарке, здоровый, может, но очень не изысканный.

Профессор Куделка так же редко тут бывал, как и в других местах. Для него само название салона имело в себе что-то ужасающее. Салон требовал фрака, а профессор ненавидел этого наряда и всего, что идёт с ним и что свободу человека смущает.

Таким образом, он вошёл в это царство Флоры довольно смущённый, хоть наряд его уже не тревожил. На пороге второго покоя его встретила докторова, подавая ему руку, которую старик, согласно давнему обычаю, поцеловал.

– Дорогой мой профессор, – сказала она, смеясь, – будете со мной обед есть домашний, повседневный, en tete a tete, для которого фрака брать не нужно. Жаль, что вам вчера этого не поведала.

– А! Жаль! – наивно ответил старик. – Потому что, сказать по правде, фрак мне портит настроение… я в нём как ограбленный.

Пани докторова посинела.

– Ну, сталось, – проговорила она, – забудь о нём. Совсем никого не просила, потому что хотела объяснить о том Тадзе Мурминском, о котором совсем не нужно было говорить президенту. А то эта вещь, – добавила она, – о которой он только близким рассказывает в четыре глаза. Но, во-первых, профессор, откуда вам пришло о нём думать и говорить? Это не без повода…

Старик смешался…

– Вы меня знаете, – прибавила она, – что я не сплетница… если спрашиваю, то для того чтобы быть полезной. Всё-таки вы, старик, не любящий салона и фрака… не бывающий на ужинах, так из-за простого любопытства к президенту пошли…

Куделка начал тереть лысину, но молчал.

– Что же? Какая-то тайна?

– Что-то наподобие… – шепнул он несмело.

– И не скажешь мне?

– Скажу, – проговорил, подумав, старик. – Благодетельница, вы можете мне дать добрый совет, а навредить бедному человеку не захотите…

– Подожди же, – прервала хозяйка, – к столу подают, люди ходят, после обеда поговорим.

Обед был фермерский, для Куделки, привыкшего часто к сухой булки с молоком, в котором было больше воды, чем питательной части, штука мяса и жаркое показались пиром Лукулла. Женщина собственноручно налила ему несколько рюмок старого вина; старичок оживился и разговорился.

Сразу после десерта вошли в кабинет.

– Скажите мне сначала, что знаете о Мурминском.

Профессор очень наивно и не без юмора, ему свойственного, рассказал историю своей утренней экспедиции и как спас от петли несчастного бродягу.

Докторова слушала с большой заинтересованностью, без женских выкриков, но сильно взволнованная. Прошлась потом несколько раз по покою, словно не имела охоты говорить. Профессор ждал.

– Что с ним думаете предпринять? – спросила она.

– Ищу для него занятие.

– Сначала узнайте его получше, – отозвалась она, – человек, который дошёл до того, что от отчаяния в молодом возрасте покушался на свою жизнь – труден для управления. Вы должны быть с ним осторожны.

Я только могу вам рассказать о его прошлом, – добавила хозяйка. – Вы, небось, знали покойную президентшу, была это особа добрая, уважаемая, но очень несчастная. Отец нынешнего президента, человек достойный и честный, был в то же время самым невыносимым существом под солнцем.

Имел припадки гнева, которые отбирали у него сознательность, бушевал без причины. Не имел над собой ни малейшей силы – жить с ним было постоянным мучением. Когда он умер, жена его очень оплакивала, но даже вдовство должно было быть ей наиболее милым, чем та ежедневная борьба, в которой нужно было каждую минуту усмирять, защищать, заслонять мужа.

Измученная, оставшись с одним сыном, президентша занялась усердно его воспитанием. Навязали ей гувернёром для ребёнка некоего Мурминского – не знаю точно, что с ним стало. Я знала его, был это человек милый, талантливый, мягкого характера, а, так как в то время десять лет воспитанием занимался, отлично понимал, как мальчиком управлять.

Не могу вам сказать, сколько в том правды, – начала тише докторова, – но люди начали поговаривать, что президентша в него влюбилась, он – в неё и т. п. Семья начинала беспокоиться… На второй год, несмотря на разные убеждения, советы и напоминания, президентша с сыном и гувернёром выехала в Италию на несколько месяцев. Считалось, что когда вернулись, Мурминский был в доме на более близкой стопе и почти всем управлял. Тогда великий ужас, испуг и интриги всего рода, дальних и близких, отравили президентше жизнь. Держалась одна против всех… Любила его, в этом нет сомнения. Измучили её вконец, так, что под предлогом здоровья отправила мальчика, Мурминского с сыном, за границу… Он ушёл с их глаз… но она постоянно ездила к сыну и к нему…

В это время как-то очень быстро появился сиротка, вроде бы кузен, племянник… или там какой-то дальний родственник гувернёра… Тадзио Мурминский, которого президентша взяла на воспитание и занялась им так заботливо и показывала ему столько любви, словно был её собственным ребёнком.

Тут докторова ещё понизила голос:

– Разве вы не заметили того, о чём мне говорили, что тот Тадзио как две капли похож на президента?

Профессор задумался.

– В самом деле, – сказал он, – это два разных лица, но тип един. Люди на первый взгляд непохожие друг на друга, а по одному каждый из них напоминает другого.

– Ходили разные вести, что президентша тайно замуж за него вышла и только навязчивой семье обещала, что сохранит это в тайне… Мурминский воспитал президента, который его терпеть не мог, потом показывался тут иногда, жил – докучали ему неизмерно. Начал бывать всё реже, президентша отправилась путешествовать за границу и… и что с ним стало – никто не знает. Не слышно было, что он умер.

Тем временем Тадзио, от которого семья также ревностно хотела отделаться, старанием президентши воспитывался, как паныч. Нежила его, забывалась и компрометировала себя этим ребёнком, которого повсеместно считали её собственным. Сегодняшний пан президент, на несколько лет старше, пылал настоящую ненависть к этому сопернику, который у него отбирал материнское сердце. Но ни усилия родни, ни взрывы сына, ни смогли вынудить президентшу к отречению от воспитанника. Только когда он вырос и в опеке не нуждался, она выслала его, оплакав расставание, за границу. Что с ним сделалось потом, уже не знаю.

Президент дошёл до совершеннолетия.

Он всегда уважительно относился к матери, но любовь, что должна была соединить с ней сына, была вырвана из сердца по причине воспитанника. По поводу этого таинственного брака и мезальянса, который был всеобщим слухом, президент требовал от матери, чтобы однажды открыто объявила, что это всё было ложью. Кажется, она отказала сыну, что больше, в разговорах была так неосторожна, что часто наполовину признавалась во втором муже и сыне. Родня по этому поводу, испуганная компрометацией, начала распускать новости, что президентша от невралгии получила лёгкое безумие и то, что говорила, от этого.

Один Бог знает, что выстрадала эта женщина, была грустная, несчастная и редко её кто видел иначе, как с заплаканными глазами. Собственное имущество обременила значительными долгами и догадывались, что сделала их, чтобы обеспечить второго сына. Пока только позволяло здоровье, она выскальзывала, несмотря на просьбы сына, за границу. Начали распускать вести, что тому воспитаннику жилось очень плохо. Бедная женщина тонула в слезах… Страдание её и судьбу покрывает тайна. Мы знаем только, что, чувствуя близкую смерть, она позвала старичка каноника или прелата Еремея, который, возможно, до сих пор жив. Президента не было дома, когда он прибыл, рассказывали, что она отбыла долгую исповедь, слуги болтали, что отдала ему какие-то бумаги, деньги.

На этом кончается моя история, – закончила докторова. – Стало быть, видите, профессор, что я имела причину просить вас, чтобы президенту о Тадзе не напоминали.

– А я, благодетельница, – прервал профессор, – был такой упрямый, что спросил его и разгневал.

– Я догадалась об этом, – с грустной улыбкой добросила хозяйка. – Есть ещё один повод, из-за которого эти – братья или не братья – должны были друг друга возненавидеть.

– Ещё один? – спросил профессор.

Докторова усмехнулась.

– Повод для нас, старших, уже не очень понятный, но самым ужасным образом ссорящий людей – любовь.

Испуганный Куделка взмахнул руками.

– Вы также когда-то любили, пане профессор? – шутливо спросила докторова.

Библиоман дивно скривил лицо, услышав вопрос, достающий до глубин его вечных воспоминаний.

– А! Моя благодетельница, – ответил он, складывая руки, как для молитвы, – может быть, я особенно между восемнадцатым и двадцать шестым годом испытал эту болезнь, которой в целом все подвержены, но сегодня – пепел засыпал эти памятки юношеских безумий. С тридцати же лет, могу поручиться, что, кроме книжек и науки, в сердце ничего не осталось, что бы его благим образом могло разволновать.

Хозяйка ударила его по плечу.

– Но не все такие умные, – отозвалась она, – или такие счастливые, чтобы любовь одного существа, как вы, могли в себе переделать в общую любовь людей. Когда оба те пана, наш уважаемый президент и юноша Тадзио, ещё были тут вместе, президент, сегодня такой суровый и на вид холодный муж красивой Джульетты, смертельно был влюблён в богатую и очень красивую Толу З. Панна Тола, родители которой умерли раньше, воспитывалась у тётки. Тётка, графиня Помпадур (как её тут все называли), жила на большой стопе. Сама была ещё красивой и хотела почестей. Дом всегда полный, весёлый, открытый, манил всю молодёжь по соседству. Наследница многих деревень, на выданье, можете себе представить, скольких мотыльков притягивала к своей особе. А она была и есть не только красивая и богатая, но умная, остроумная и смелая.

Рассказывали, что она довольно милым оком поглядывала на президента, когда появился убогий воспитанник президентши, этот Тадзио Мурминский, и президента, а с ним весь ряд иных претендентов отбросил. Панна им так скандально занялась, что тётя должна была отказать ему в доме. Спустя полторы недели после этого, должно быть, произошло что-нибудь важное между тётей и племянницей, потому что графиня Помпадур поехала к президентше и, застав там Тадзиа… с румянцем на лице попросила его, чтобы бывал снова.

Тётя Помпадур всегда нуждалась в деньгах, богатая племянница обеспечивала ими, догадывались, что пригрозила оставить её дом и отказать в дальнейших субсидиях. Поэтому тётя должна была согласиться на условия, но умела справляться. Насадила на племянницу целый рой опекунов и влияние семьи. Не давали ей покоя. Дядя панны поклялся, что никогда на свете брак не позволит… Хотели её выдать за президента. Панна с великим характером в свою очередь обещала, что никогда за него не выйдет. Из этого вырос настоящий ад.

Тадзио после нескольких посещений тёти должен был отказаться от дальнейшего соперничества. Что произошло между ним и девушкой, не знаю. Выехал вскоре за границу и исчез. Президент, немного остыв, на зло женился на той чудесной нашей Джульетте.

– А панна Тола? – спросил тихо профессор. – Панна Тол а?

– Панна Тола живёт со старой гувернанткой у себя на деревне. Одичала и сделалась независимой и странной. Каждый год немилосердно даёт несколько или более десятка гороховых венков теснящимся воздыхателям… делает себе голубые чулки и жестоко скучает. Иногда выезжает за границу, временами живёт в Дрездене или Берлине, путешествует, занимается музыкой, зачитывается книжками… и громко объявляет, что решила остаться старой девой.

– Поссорились с моих постояльцем? – спросил задумчивый профессор.

– А кто это может знать! – рассмеялась докторова. – Ни как друг с другом расстались, ни что в их сердцах живёт, а что умерло… никто не знает. Тола ещё очень красивая, хоть зрелая, а, скорее, хочет прикидываться старой…

Достойный Куделка сильно задумался.

– Хотел повеситься, видно, ниоткуда никакой надежды не имеет.

– Столько лет, мой профессор, – вздохнула докторова, – имели время остыть. Президент имеет красивую жену и любит её, насколько такой степенный человек может любить… а, несмотря на это, люди говорят, что когда в обществе случайно встречается с этой первой своей любовью, меняется его лицо… останавливает на ней взгляд… глупеет и жена на него гневается.

Закончив, докторова позвонила насчёт кофе.

– Я положила вам в уши, мой достойный Куделка, – сказала она, – больше, чем было нужно. Это старая история… Лучше бы, видимо, посоветоваться, что с ним делать.

– Тем паче, – добавил профессор, – что я, что мне, то есть я не говорю, что он для меня обуза, но я часто в таком положении…

Он выговорил это с грустью и, сам также испугавшись искренности, замолчал.

– Я понимаю, что вам, неприготовленному, может быть трудно такое бремя поднять. Но, был ли Тадзио сыном или воспитанником президентши, быть не может, чтобы она, любя его так, могла о нём забыть. Согласно всякому вероятию, ксендз Еремей должен что-то знать о том… не следовало бы его спросить?

– А да! Да! – подхватил обрадованный Куделка. – О! Стократно вам благодарен, пани благодетельница, за эту счастливую мысль. Завтра пойду к нему… издалека… спрошу… осторожно…

– Между тем, если бы вы были в каких-нибудь хлопотах, – прервала докторова, – не будьте ребёнком, одалживаете у евреев, возьмите у меня…

Восьмидесятилетний старец покраснел от этих слов как пион… испугался – никогда в жизни ни у кого, кроме евреев и ростовщиков, не брал ещё взаймы…

– Пани благодетельница, не нужно! Не нужно! Я, должно быть, плохо выразился… действительно, совсем не нужно и в сотый раз, пани, складываю благодарность.

Хозяйка рассмеялась.

– Не чуди, старик, – сказала она, – если бы ты нуждался, мне несколькими талерами, а даже и сотней, ничуть разницы не сделаешь… а ростовщики тебя съедят…

Зарумянившийся старец с испуга схватился за шляпу – и начал прощаться, забыв даже, что не допил кофе.

Докторова вернула его к этой обязанности замечанием, что, пожалуй, кофе был нехорошим… Кофе был отличным…

Немного синея, хотя профессор был грустен в душе, допил его, и Куделка почувствовал себя в праве проститься с хозяйкой. Уже первый поклон и целование руки были начаты, когда вбежал слуга, объявляя приход панны Толи.

– Задержитесь, тогда её увидите, – шепнула докторова живо. – Невозможно, чтобы вы были не любопытны. Я не знала, что она в городе. Это пора, в которую она обычно выбирается за границу, должна быть в путешествии.

Профессор, уверив себя, что потом сможет потихоньку выскользнуть, со шляпой в руке встал сбоку.

В эту же минуту послышался живой шелест платья и шибкая и смелая походка, затем показалась на пороге, как Куделка позднее говорил, Юнона.

Была это очень великолепная, во цвете молодости, но серьёзно одетая, красота, которую только можно было сравнить с красотой пани Джульетты. Высокого роста, сложения статуи, с приказывающе и немного гордо поднятой головой, со смелым и проникновенным взглядом, она входила, мягкой улыбкой приветствуя хозяйку, к которой вытянула обе руки.

Одежда не была небрежной, но в стиле строгом и более старом, чем требовал возраст. Несмотря на тёплый день, она имела на себе платье из тяжёлой чёрной материи, немного скользящей, без каких-либо украшений и добавлений, кроме нескольких фиолетовых лент. Ни одна блёстка не светилась ни на груди, ни на красивой белой шее, как из мрамора вытесанной. Несмотря на эту одежду матроны, она светилась молодостью, свежей и буйной. Лицо немного грустного королевского выражения, и, как говорил профессор, имело в себе что-то от Юноны. На вид её и на мысль, что тот оборванец, которого он спас, мог влюбиться в такую богиню, Куделка остолбенел, и остолбенелого докторова представила его прибывшей.

За Толей шла её неотступная спутница, некая жена барона Тереза фон Зейн, из польского дома, особа тихая, мягкая, спокойная, не вмешивающаяся – с которой Тола отлично ладила и любила её как сестру… Та уже не первой молодости пани, всё состояние которой муж проиграл в карты, жила на милости своей ученицы, но была для неё самой нежной подругой и самой любимой поверенной.

Среди первых слов разговора, профессор, который уже достаточно присмотрелся к Юноне, посчитал нужным ускользнуть незамеченным, тем более был неспокоен за гостя и Шекспира.

Нашёл их обоих в самых дружеских отношениях. Мурминский читал, лёжа, «Ромео и Джульетту» в пятидесятый раз в жизни, и так был проникнут драмой, что не сразу услышал и увидел Куделку.

Профессор не хотел ему признаваться, ни где был, ни кого видел. Осмотрев, что ему было на сегодня нужно, попрощался пожатием руки.

Мурминский вернулся к драме…

– Мой добрый профессор, – воскликнул он, – ты не знаешь, что за счастье дал мне в этом Шекспире. Вселяясь в чужую боль, человек немного о своей забывает. Но, ради Бога! Работы, какой хочешь работы… потому что меня эта мысль задушит, что живу твоей милостыней.

– Найдём, найдём! – сказал, уходя, профессор. – Только немного терпения.

На следующее утро, хорошо помня, что должен был увидеться с ксендзем Еремеем, профессор просто с лекции пошёл до указанной каменицы. Он как раз имел на устах вопрос, где живёт ксендз-прелат, когда на него наткнулся бегущий слуга.

Кучка любопытных стояла под галереей во дворе, где был подъём на верх.

– Он был старый… где же! Имел девяносто лет, что удивительного, – говорил один.

– Но вчера здоровёхонький, болтал, ел, Павел говорит, что его давно таким не видел. Ещё рюмочку вина выпил за обедом. Ксендз Стружка ходил к нему… а… сегодня утром… caput!

– Слышал, старикашка как бы спал…

– Кто же это такой умер? – очень вежливо спросил профессор, поднимая шляпу.

– Ксендз-прелат Заклика… ксендз Еремей, – сказал один из присутствующих.

Куделка опустил в землю глаза – было уже не зачем идти. Опоздал на двадцать четыре часа…

– Такая судьба бывает у тех, которых преследует какое-то несчастье и фатализм, – сказал в духе грустно старик.

С кседзем Еремеем угасла последняя надежда для бедняги.

Он вздохнул. Зачем ему уже и говорить о том… или об этой панне, для которой он сегодня, бедолага, не пара.

Но всё-таки есть Провидение – дадим ему как-нибудь помочь.

* * *

Докторова, которой Господь Бог детей не дал, из доброго сердца и из тоски довольно любила заниматься делами ближних, но таким образом, что им охотной была помощницей и никогда, по крайней мере, по доброй воле, вредоносной. Не было это для неё забавой чести, но дополнением обязанности. Часто удавалось предотвратить плохое, ускорить или побудить сделать хорошее. И в этот раз, увидев входящую на этот разговор Толу, она подумала, что следовало бы постучать в её сердце и попробовать, что там также в нём делается.

Сели на канапе – подруга Толи, редко вмешивающаяся в разговор, когда не была вызываема, отошла, рассматривая богатую коллекцию цветов хозяйки. Докторова долго смотрела на красивую панну, с которой была в давних и дружеских отношениях.

– Моя Тола, – сказала она, не спуская с неё глаз, – какая ты всегда красивая… какая свежая и молодая и как дивно по тебе видно, что – счастлива.

Тола повернула к ней серьёзное и мягко улыбающееся лицо.

– Знаешь, – отвечала она, – я бы не удивилась ни одному открытию на моём бедном лице… но что ты на нём сумела вычитать выражение счастья…

– Я ошиблась? – прервала хозяйка.

Тола молчала, опуская глаза.

– Мы, панны, – отозвалась спустя минуту, – не можем быть счастливы, в этом нам отказано, наше состояние есть постоянным ожиданием… а если бы уже имели счастье, мы должны были бы осудить себя на то, чтобы остаться вечной девой. Что до меня, ты, может, настолько отгадала счастье, что я в действительности не думаю идти замуж и поэтому спокойна… я удовлетворена, не требую ни больше, ни иначе.

– Значит, я была права.

– Да, – вздохнула Тола, – я умела отказаться от мечты; живу реальностью и – мне сносно.

– Но почему бы тебе не пойти замуж? – спросила докторова.

– По крайней мере, буду защищаться от этого, – рассмеялась Тола.

– Наталкиваешь меня на размышления, – отпарировала на это женщина, – что имеешь какие-то дорогие воспоминания, которые тебе свет заслоняют.

– Первый раз слышу тебя такой пытающейся исповедать меня, – отозвалась красивая панна. – Разве имела и ты для меня конкурента?

Докторова начала смеяться.

– А! А! Это против моих принципов, – воскликнула она, – никого не женю и не развожу никого.

– Я отдыхаю, – сказала Тола, – потому что, признаюсь тебе, что из-за этого вечного сватовства мне мир опротивел. Поэтому я так часто выезжаю за границу, потому что мне дома покоя не дают. Иногда я рада бы, чтобы разошлась весть, что я потеряла состояние; затем, ручаюсь тебе, оставили бы меня в покое и никто бы уже не разгласил.

– Ты несправедлива, – прибавила хозяйка, – из тех, что о тебе старались, я знаю, по крайней мере, одного, который не думал о состоянии.

– Одного? Кого? – хмуря брови, спросила Юнона.

– Не хочу вспоминать его, потому что это был человек бедный.

Докторова подняла голову и словно совсем из другой темы и из иного тона начала:

– А propos[4], не знаешь также, моя милая, что стало с Тадзем Мурминским?

Говоря это, она уставила на неё глаза, следя за выражением, какое произведёт напоминание его имени. Тола осталась вполне спокойной, хотя видно было, что великой силе и владению собой она была этим обязана. Она медленно подняла заплаканные глаза на докторову и, пожимая плечами, сказала:

– Ничего о том господине не знаю. Догадалась, что в нём, наверное, ты хочешь видеть того, что не думал о состоянии, но также он и обо мне не думал. Верь мне. Трус… голова запалённая, сердце непостоянное… не стоит говорить о нём.

Когда она это кончила, в голосе была видна дрожь.

– Не могу о нём судить, потому что почти не знала его, однако есть люди, что лучше о нём утверждают, – говорила спокойно докторова, – а все того мнения, что он безумно в тебя влюбился и что отчаяние его в свет толкнуло.

– Отчаяние! – начала смеяться Тола. – Что за трагичное понятие легкомысленного характера.

– Не знаю более несчастной доли, чем та, что его встретила, – отозвалась докторова, – быть в таком доме, у такого сердца, как у президентши, почти сыном, ребёнком, любимцем, воспитываться в достатках и быть выпихнутым, запрещённым, презираемым… сиротой и бродягой.

– Это правда, – отозвалась Тола, – положение его было неприятным, но не хватило сил, которыми мужчина, достойный этого имени, должен вооружиться для жизни. Не имел силы и отваги бороться и вернуть себе то, в чём ему отказали или лишили его – убежал как трус и чудак. У меня нет уважения к человеку, что не имел мужества.

– Но, дорогая Толи, – прервала докторова, – ты несправедлива. Он бы боролся, если бы имел столько почвы под стопами, чтобы мог на неё опереться. Президентша вынудила его удалиться – ради сына, который этого от неё требовал. Приёмной матери отказать в этом он не мог.

– Но разве так было? И почему, дорогая пани, ты так горячо защищаешь его?

Докторова на мгновение замолчала.

– Что было так, я в этом уверена, а защищаю его потому, что меня больше всего мучает, когда человека несправедливо осуждают.

Тола долго на неё смотрела и, желая, видно, прервать разговор, встала поглядеть цветы, но, проходя около докторовой, неизвестно для чего, схватила её руку и молча горячо её сжала.

Говорили о вещах нейтральных.

– Ты долго тут пробудешь? – спросила хозяйка.

– Пару недель, – ответила Тола.

– Пару недель! И как же сумеешь избежать встречи с президентом, для которого ты ещё опасна, и президентши, которая вся румянится, когда твоё имя услышит?

– Вовсе не думаю их избегать, – равнодушно сказала Тола, – президента не вижу даже, когда его встречаю… а президентша слишком воспитанная особа, чтобы могла мне показать свою неудовлетворённость. То правда, что оба, особенно он, неприятное производят на меня впечатление… прошу прощения – всё-таки родственники?

– Джульетта… но не принимаю так к сердцу её румянцев…

Они снова посмотрели цветочки и вернулись на канапе. Тола была явно погрустневшей. После разных комбинаций довольно пустого разговора она приближалась к уху докторовой.

– Ты слышала что-нибудь о том несчастном? – спросила она.

Заданный вопрос заставил докторову задуматься, начала забавляться платком, неуверенная, что ответить. Всего доверить ей не могла… полностью лгать не хотела.

– Я что-то слышала, но хорошо это объяснить себе не умею. Говорили мне, что он был несчастлив, что бродил… что его семья президентши совсем отпихнула… Но это слухи.

– Бродил за границей? – подхватила Тола.

– Так говорят.

– Обойтись так с воспитанником матери – никогда этой суровой добродетели простить президенту не смогу, – прибавила Тола. – Ведь это был почти его брат, товарищ… воспитанник дома. Есть добродетели, которые самую добродетель мерзостью подают…

Говоря это, Тола живо вскочила с сидения и начала прощаться, не дожидаясь уже ответа хозяйки. Она кивнула подруге, они вышли…

Для докторовой было явным, что какое-то чувство, хотя бы только милосердие к несчастному, осталось в сердце Толи…

На следующий день, возвращаясь из города, она услышала за собой шаги, и профессор Куделка, бледный, как стена, взволнованный, что с ним очень редко случалось, подбежал к ней, как-то странно приветствуя.

– Пани благодетельница, слышите колокола? – спросил он, весь запыхавшийся.

– Да, должно быть, кто-то умер.

– Ксендз-прелат Еремей! Да! Сегодня, сегодня ночью!

Профессор заломил руки.

– Прихожу в канонию спросить, где живёт каноник, нахожу кучку людей внизу… слышу, что говорят об умершем. Кто такой? А это тот несчастный прелат. В двадцать четыре часа…

Невольная грустная улыбка затронула лицо докторовой, она подозвала рукой.

– Не будем говорить о том, – сказала она, – есть фатализм в жизни человека…

Профессор вздохнул, поклонился и пошёл домой.

* * *

Почти в эти же минуты к президенту, который работал при своём бюро над корреспонденцией, постучав, вошла жена в правильном, красивом утреннем наряде… свежая, красивая и розовая как куколка…

– Pardon, – отозвалась она, – не помешала бы тебе, но мне кажется, что эта новость интересовать тебя может: ксендз-прелат Заклика…

Президент вскочил от бюро.

– Ксендз-прелат умер сегодня ночью…

Президент бросил начатое письмо и сжал холодно руки жены… лицо его побледнело.

– Действительно, – сказал он, – это грустная для нас новость, он был другом нашей матери. Мне даже кажется, что нужно бы туда пойти – узнать, потому что никого тут из кровных не имеет, и не знаю, есть ли кому заняться… Очень тебя благодарю.

Джульетта холодно усмехнулась, склонила головку и вышла.

Закрывший бюро президент, несмотря на то, что был час, в который обычно сидел дома, взял шляпу и поспешил на канонию. Имел он походку урядника и человека, заботящегося, чтобы его на улице не приняли за лишь бы кого, ходил всегда не спеша, с некоторой торжественностью, как бы за процессией, но теперь по поспешной, неровной, забытой походке беспокойство узнать было легко. Почти уставший президент влетел в канонию.

Внизу стояла ещё та же кучка любопытных бездельников, умноженная новыми элементами, которую тут застал профессор. Все, зная президента, с поклоном уступили. Не вдаваясь в разговор с чернью, он поднялся на верх. На пороге комнаты ксендза Заклики стоял ксендз Стружка, бледный и смешанный, и Павел, который вытирал глаза. Покои как раз опечатывали урядники.

Президент, который, видимо, этот обряд хотел опередить, смешанный, остановился перед первым порогом… ксендз Стружка холодно с ним поздоровался.

– Это великая утрата, а для меня почти несчастье, – отозвался президент, – кто бы мог это ожидать. Вчера его навещал… он говорил много, был оживлённым, казался мне более здоровым, чем когда-либо…

– И я был у него вчера, – пробормотал ксендз Стружка, – он даже дал мне поручение о выполнении сегодня… а сегодня…

– Прошу вас, я при нём с сорока лет, – плача, начал Павел, – я знал его уже как нельзя лучше. Был здоровёхонек, ел, выпил рюмку вина, целёхонький вечерний бревиарий отговорил, это видно по закладкам, потому что я уже по ним узнавал, когда нездоров был, – бывало, только проговорив короткие молитвы, шёл в кровать, а вот… вот…

И Павел начал интенсивно плакать.

– Но кто же тут всем займётся, – несмело вставил президент.

– Я, – сказал ксендз Стружка.

– А из родни, потому что всё-таки из родни кого-то должен был иметь?

– Только одного брата, – прервал Павел, – только майора Заклику, тому сразу надо дать знать, нечего…

Президент был бы рад расспросить Павла больше, помешал ему ксендз Стружка. Через минуту, однако, тот ушёл для организации похорон, а президент остался один на один со слугой. Павел имел великую охоту поговорить – боль свою хотел вылить в словах, только не перед паном президентом, к которому чувствовал непреодолимое отвращение, потому что старый его пан не любил его. В такую, однако, минуту иметь перед кем, хоть неприятным, заплакать, – делает легче. Павел чувствовал это и позволил президенту, у которого было грустное лицо и великое сострадание, войти в комнатку за собой.

Павел сразу вылил всё свое горе и душевную боль так, что президент послушно согласился выслушать и не прерывал его жалоб. Наступили потом вопросы.

– Скажу тебе, пане Павел, доверительно, – отозвался наконец президент, – у этого достойного прелата мы не раз складывали наши бумаги… и даже теперь я что-то имею там у него… Безопасно ли это?

Павел недоверчиво поглядел.

– А всё-таки сразу пришли из суда опечатывать и бюро, и покои… тогда там и самый маленький свиток не пропадёт… А где прелат прятал бумаги?

– Наверно, в бюро, – отозвался Павел, – хотя точно не знаю, что бы он мог прятать. Ни бесхозных денег, ни своих много не было… а насчёт бумаг не знаю… И после смерти никто туда не ходил, – прибавил он. – Живой души, кроме меня, не было, пока судьи не пришли. Если там что было, то, наверное, найдётся.

– Значит, из родственников только один брат? Расскажите, – допрашивал любопытно президент.

– Один пан майор Заклика, достойный человек, хоть домашний человек и выглядит простым инвалидом… но умный и честный…

Одарив Павла, чтобы имел чем вытереть слёзы, неспокойный президент спустился ещё к ксендзу Стружке, которого застал бессознательно блуждающим по покою. Бедный каноник страдал от поверенной ему тайны, которую из страха вчера не хотел взять на свою совесть, а сегодня она уже ушла в могилу с прелатом. Грызло его это неописуемо, вздыхал и стонал… наполовину бессознательный. Вошедший президент нашёл его сначала таким молчаливым, что слова из него добыть было нельзя.

По нему видно было большое колебание, прежде чем начал разговор, но беспокойство наконец превозмог.

– Я к вам, ксендз-каноник, пришёл за советом и за помощью…

– Чем могу вам служить?

– У меня, у меня есть правдивые причины для того, что я хотел бы и мне необходимо видеть бумаги, оставшиеся после ксендза-прелата. У нас были доверительные отношения при жизни моей матери… много вещей писалось, касающихся фамильных дел, копии которых – ба, даже оригиналы, по-видимому, мать оставила в руках ксендза-прелата. Дело в том, чтобы туда чужие глаза и злые люди бессмысленно не влезли.

– Но бумаги опечатаны! – воскликнул каноник. – В эти минуты слишком поздно…

– Не знаете что-нибудь о завещании? – спросил президент.

– Никто о нём ничего не знает, – сказал ксендз Стружка, – теперь мы должны ожидать, пока приедет брат, как единственный наследник… при нём сняты будут печати.

Каноник болезненно вздохнул, вспомнив вчерашний разговор. Президент также неспокойно начал прохаживаться по покою.

– Всё это, – воскликнул он, – очень грустно, очень для меня неприятно. Кто там знает, каким окажется брат Заклики. Мы можем иметь много неприятностей.

Каноник смолчал.

Видя, что и тут ничего не сделается, и даже узнать ни о чём невозможно, президент в молчании покинул квартиру ксендза Стружки и неспешным шагом вернулся домой.

Беспокойство, какое он показывал, было вполне оправданным. Он знал почти наверняка, что перед смертью какие-то бумаги, а, вероятно, и деньги, доверила его мать старому приятелю, он догадывался, что те касались ненавистного воспитанника и могли компрометировать покойницу. Значит, президенту было очень важно добыть бумаги, а теперь уже иного для этого средства не было, только выжидать прибытия брата ксендза Заклики, приобрести его взгляды и с его помощью достать до желанных бумаг. Пана майора не знал тут никто, президент его в жизни не видел… таким образом, задача со всех взглядов представлялась очень трудной.

Профессор Куделка, хотя ни перед кем не жаловался, с этого утра был очень изменившимся и встревоженным.

Он немного поздно заметил, что судьба навязала ему бремя не по силам, с которым с трудом мог справиться. Он сам изо дня в день жил очень малыми деньгами, часто булкой и молоком, в лучшие времена – бульоном и куском мяса из соседнего трактира Кукевича, который ему охотно кредитовал. С пришельцем было гораздо трудней и дороже.

Сначала нужно было велеть носить ему еду, потому что профессор не хотел, чтобы он очень показывался в городе, не зная, не грозит ли его воспитаннику какая опасность – а от него это вовсе было невозможно узнать.

Затем, этот несчастный Тадзио не имел даже рубашки, поэтому, начиная с неё, ему нужно было всё справить. Наконец, найти занятие для него, чтобы мог работать дома, было также трудно, а выходить было небезопасно, пока профессор не убедится, что ему ничто не угрожает.

Одна неприязнь президента уже была для него страшной, при своих достойных отношениях урядник мог одним словом толкнуть отчаявшегося уже человека в новую пропасть или побудить к какому-нибудь неосмотрительному шагу.

Между тем дома не хватало денег и профессор втихаря должен был заложить золотые часы. Разве он мог оставить несчастного? Стыдно ему было попрошайничать.

Первого дня спасённый лежал, зачитываясь Шекспиром, курил сигары и сигареты, спал и свистел. Профессор заставал его потом за разными занятиями. Целыми часами присматривался к воробьям, отправляющим сеймики на крыше напротив. Потом ходил по покою, толкаясь о стены, то снова сидел на стуле сгорбленный со свешенными руками и головой… книжку долго не мог читать – нормальный разговор вести не умел. Смеялся над самыми грустными вещами, а грустил над самыми весёлыми… временами это походило на безумие.

Дав ему так хорошо выспаться и думая, что наконец можно будет поговорить с ним более серьёзно, третьего дня вечером с сильным решением узнать что-нибудь определённое, профессор Куделка вошёл в комнатку на третьем этаже. Было в ней именно столько стульев, сколько их требовала конференция. По правде говоря, на одном из них стояла миска с водой, но ту достойный Куделка упрятал и сел у столика напротив своего пациента.

– Дорогой пане Мурминский, – произнёс он, – мы должны искренне от сердца к сердцу поговорить. Дай мне ладонь с таким чувством, с каким я тебе её подаю, и не таись от меня.

Мурминский пожал плечами.

– Не имею секретов, – сказал он, – а если бы имел, не колебался бы вам поверить… О чём речь?

– Каково твоё положение здесь? – спросил Куделка.

– Моё положение? – повторил Теодор. – Моё положение было такое, что должно было перемениться в повешение. Этого достаточно сказать.

– Но… это общие фразы, – начал Куделка, – идём к подробностям. Говорил ты с президентом?

– Я? С этим человеком? С моим врагом? – крикнул, вскакивая, Мурминский. – Я – с ним!

– Но помедленней, помедленней, не запаляйся. Прибыв сюда теперь, – говорил старик, – ты имел с ним какие-нибудь отношения? Ты виделся с ним? Он знал о тебе?

– Нет, – сказал хмуро Теодор. – Нет, слушай, пан… Выгнали меня отсюда… выгнали… Самая лучшая и святая из женщин была вынуждена из-за них выслать меня отсюда. Я шлялся как одержимый по свету… Шалея, потому что меня удручала тоска по ней… по краю, по всему, что тут оставил…

На отголосок войны я полетел биться – получил раны и вызов… Я должен был скрываться и убегать снова…

В минуты, когда она умирала… я ничего не знал, прибыл слишком поздно, знаю, что она обо мне забыть не могла… а, однако, должна была. Я застал могилу, а у могилы того, что некогда назывался братом, а был неприятелем. Я застал пустоту – чужие лица, людей, что меня боялись, или меня забыли… бедность сломала… я должен был скрываться… горе стиснуло сердце, стиснуло и в минуты отчаяния… я хотел завершить жизнь… Вы совершили, дорогой профессор, быть может, преступление, думая, что выполняете долг…

– Всё-таки отец ваш… где он? – прервал Куделка.

– Отец мой жил в Италии на маленькую пенсию, которую ему посылали… я искал его там – он мог удержать меня при жизни, потому что я был ему нужен. Я пошёл пешком искать его – не нашёл.

Из того уголка, который на протяжении стольких лет он занимал в Риме на маленькой улочке Delie Viotegne oscure, он выехал одного дня, забрав свои книжки и узелки, неизвестно куда. Умер где-нибудь, может, в дороге или попал в больницу.

Куделка заломил руки и сжал, стараясь скрыть сомнение, какое его охватило.

– Допустим, – сказал он, – что тут ты показался и был узнан… Если всё-таки родился в этой стране… никто бы тебе жить не запретил.

Мурминский пожал плечами.

– Но я не знаю даже, местный ли я по закону или чужой, – воскликнул он, смеясь, – я никаких бумаг не имею, потому что остатки их сжёг под дубом – я бродяга… сделает со мной, кто что хочет… первым – президент, который будет безжалостным… и покроет это плащом почтения к имени своей матери…

– У тебя были всё-таки прежние товарищи и приятели? – сказал Куделка.

– Товарищей было много, о приятелях так уж говорить не могу, – отозвался Мурминский. – Мой дорогой профессор, это наихудшая вещь, что ты впал со мной в бедность… а я уже не знаю, соберусь ли в другой раз повеситься.

Куделка встал как бы вдохновлённый.

– Э! Что же ты снова плетёшь, пане Теодор, – воскликнул он, – что из тебя за мужчина! Ни волю использовать, ни разум, который тебе Господь Бог дал, на своё добро обратить не умеешь… восхищаешься поэзией Шекспира… а справиться в самом простом случае не можешь. Умереть, отравиться, повеситься – наиглупейшая вещь, не больше это, видимо, отваги стоит, как прыгнуть в холод в воду… но человек создан для жизни, не для штук с верёвкой и пистолетами…

Мурминский посмотрел на него.

– Ты прав, профессор, ты только пополнил анахронизм, ты говоришь это человеку, который волю как пружину растянул и – она лопнула…

– Тогда вели поставить себе новую, – отозвался Куделка. – Советуемся и работаем – разговоры ни к чему не приведут. Человек не живёт вздохами.

– Но умереть может…

– Не пора! К чёрту! – сказал разгорячённый Куделка. – Ты создан для того, чтобы страдать и работать… а нет, тогда трус и бездельник.

Мурминский остановился, молчащий.

– У меня тут есть знакомые и приятели… что-то могу. Мы сделаем тебе метрику и свидетельство о рождении, затем, право пребывания, дальше, смело, с поднятой головой нужно взяться за работу. Придёт преследование, ну что же, будем обороняться – следует начать новую жизнь.

Мурминский по-прежнему смотрел на профессора… Из его глаз потекли слёзы, он вытянул руку.

– Ты – героичен, мой профессор, но я, – я слаб…

– Ты имеешь молодость, имеешь всё. Ещё раз слово, что на жизнь не покусишься…

– Уж я бы и на это сил не имел, – отозвался, подавая руку, Мурминский.

Профессор встал и прошёлся по покою.

– Завтра берусь в самом деле за работу, – отозвался он, – где ваша метрика? Я родился за границей… если не ошибаюсь, во Флоренции.

Куделка схватился за голову.

– Сядьте же здесь, напишем во Флоренцию.

Действительно, трудности множились, но старик, несмотря на свой возраст, имел железную волю. Не говоря ничего, он на следующий день решил пойти со своим протеже к высшим властям страны. На челе их стоял тогда немолодой человек, который в свободные минуты развлекался библиоманией. Это, наверное, и завязало отношения между ним и Куделкой. Тайный советник очень уважал профессора, в библиотечке которого не раз гостил и восхищался старыми немецкими изданиями.

Куделка всю надежду возложил на него… Нужно было понемногу исповедаться… но, веря во врождённую честность всех, кто любит книги (так утверждал профессор), был уверен, что тайный советник его не предаст.

Тогда снова на следующий день нужно было надевать тот гранатовый фрак. Для приобретения милости высокого урядника нёс профессор под мышкой очень красивый экземпляр Navis stultorum Брандта, с теми интересными гравюрами на дереве, которые также этой сатире добавляют цену.

Он знал, что библиоман не имел этого издания, что жаждал его, а Куделке как раз удалось достать второй экземпляр, который нёс в жертву. Не очень это было красиво – нести так на искушение тайному советнику и хотеть его подкупить этой редкостью, но Куделка, в простоте духа… как-то сам перед собой оправдывался.

Час был выбран предобеденный, когда тайный советник, завершив свои официальные занятия, возвращался домой и на лоне семьи часто забывал грязную работу, в которой, jussu superiori, должен был мочить руки. Человек был постаревший на службе и бюрократом от стоп до головы, вежливый, любезный, улыбчивый, холодный и формалист. Бледное побритое лицо, потянутое пергаментом, уже достаточно уставшее от жизни, имело то выражение, что не говорит, улыбку – что не смеётся, блеск глаз – что выдаёт только то, что видеть им разрешено. Семью печатями был тайный советник. В обществе милейший на свете человек, достаточно учёный, остроумный, оживлённый, в бюро – сфинкс или машина, отлично производящая то, что на неё накрутили.

Когда профессор с Брандтом под мышкой, оправленным в пергамент, вошёл в салон, застал тайного советника, держащего на коленях младшую доченьку и глядящего на неё с нежностью старого отца к самому любимому ребёнку.

Увидев Куделку, советник поцеловал и отпустил девочку, а сам, почти не приветствуя, выхватил у него из под мышки книжку. Побежал с ней к окну, всматриваясь через лупу.

– Это не твой экземпляр, – воскликнул он, – я помню, на твоём есть печать монастыря в Хилдешейм, – значит, на продажу?

– Нет, пане советник, ты позволишь, чтобы я его тебе преподнёс в подарок?

– А! Нет! Нет! Это не может быть…

– Может быть, – ответил Куделка, – а нет, тогда сожгу его.

Начали тогда торговаться.

– Но ты не думай, – добавил профессор, – чтобы я давал его тебе даром – я требую ответной услуги.

– От меня?

– Да. Мы должны об этом поговорить наедине… полчаса.

Советник поглядел на часы.

– Даю тебе три четверти, пойдём в мой кабинет.

Неся с собой книжку, советник вошёл в соседний покой, в красивых палисандровых шкафах которого у него была отличная библиотечка белых ворон. Посадил профессора в кресло.

– Сперва позволь, пане советник, – сказал Куделка, – заметить, что я имею дело с частной особой… не с урядником. Если ты, как частная особа посчитаешь, что моё дело может быть доверено некоему тайному советнику, тогда его доверим, если нет, сохранишь мою тайну.

На эти слова, искоса поглядев на тот экземпляр Брандта, который лежал ещё на бюро, советник принял на лице серьёзное и задумчивое выражение.

Он взвешивал, позволял ли ему его нестераемый характер урядника входить в такой компромисс.

– В этом нет ничего политического? – спросил он.

– Если зацепим то, что вы называете политическим, то, пожалуй, издалека и искоса.

– Говори, – отозвался советник.

Профессор начал ab ovo[5] историю Тодзия Мурминского, который его интересовал, как его ученик, хотел рассказать о его воспитании в доме президентши, когда советник с хладнокровием взял его за руку.

– Подожди, – сказал он, – я всё это знаю… этого мне говорить не требуется. Добавлю только, о чём ты, может, неосведомлён, что президентша вышла замуж за бывшего гувернёра своего Мурминского и что этот Теодор был её сыном…

– Я об этом догадался, – сказал профессор, – но доказательства?

– Доказательства на это где-то должны находиться, – добавил советник, – ежели их фамилия не исчезла. Гордая семья не хотела слышать об этом замужестве. Грозили ей опекой, молили, прощали… они должны были скрывать брак.

– И кажется, что так дотянув до последней болезни, – говорил профессор, – когда ей совесть не позволяла бросить собственного ребёнка без имени и опеки, вызвала ксендза Заклику, дабы ему поверить своё завещание. Ксендз Заклика не сумел найти Мурминского… и вот он умер а с бумагами, ему доверенными, неизвестно, что станет.

– Лежат на них судебные печати, – сказал спокойно советник, – если есть, то найдутся…

Только тут, распалив дело, достойный Куделка перешёл к самой волнующей стороне своих откровений… к особе Тодзия. Не признался, что держал его у себя на третьем этаже, дал только понять, что о нём знал, и хотел его привести.

– Скажи, пан, грозит ли ему здесь какая-нибудь опасность?

Советник задумался, но, видно, память свою счёл недостаточной, достал ключ, который носил с часами, отворил бюро, нашёл книжку, на форзаце которой сияла золотая буква М, и погрузился в поиски названной фамилии.

Профессор, глядя на него, рад бы что-нибудь вычитать сперва из лица, но её бледный и сморщенный пергамент не выдавал тайны. Советник, спрятав книжку, вернулся к ожидающему Куделке – с лицом немного нахмуренным.

– Собственно, – сказал он медленно, – мы не имеем законных доказательств, чтобы этот парень к чему-нибудь принадлежал, что бы его делало подозрительным – но мы имеем моральное убеждение… что он не вполне чист. Мы можем его терпеть… пока, пока что-то не найдётся… Но, – добавил он тише, – я должен тебе доверительно поведать, у него тут неприятель в значительном человеке, имеющим влияние и превосходство.

– Мы не сумеем противостоять?

Советник поднял брови, начал пальцами барабанить по бюро и – ничего не отвечал…

– Как ты думаешь? – настаивал Куделка.

– Думаю, что будет трудно… трудно… Но нет, невозможно.

Советник поправил волосы и посмотрел на часы. Это движение испугало профессора.

– Ещё десять минут, – воскликнул он, хватая за руку советника. – Я видел, как ты нянчил ребёнка, ты – отец… имеешь сердце.

– Я урядник и имею обязанности, – отпарировал довольно холодно советник, беря Брандта и отдавая его Куделке, который его быстрым движением бросил на бюро.

– Я взываю к человеку, который имеет сердце, послушай, пан, мой рассказ.

Не обращая ни на что внимания, с горячим чувством, профессор описал свою ботаническую экспедицию, свою встречу, спасение несчастного от петли… и вытянул к советнику умоляюще обе руки.

Тот сидел застывший…

За довольно долгий отрезок времени он не дал никакого ответа. Ещё раз пошёл к бюро и к литере М, долго в ней читал. Сложил фолиант, закрыл и сказал, подавая руку профессору:

– Попробуем… но ты, пан, отвечаешь мне за него, чтобы какой авантюры не совершил. Человек, что посягает на себя, может легко, не имея что терять, покуситься на чужую жизнь.

– А! Нет, нет! – воскликнул живо профессор. – Ручаюсь.

– Закроем глаза и уши, но издалека будем смотреть и прислушиваться.

В эти минуты вошла самая младшая дочка пана советника, объявляя, что подали к столу; урядник встал, вежливо приглашая старичка, но тот, отказавшись, как можно быстрей пошёл домой.

* * *

Майор Заклика был солдатом с 1831 года. Уже в 1832 году часы его жизни остановились и уже дальше не двигались. Жил воспоминаниями пережитой кампании – ходил в мундире, в старомодной чёрной чамаре с крестом virtuti militari, платок завязывал высоко на душке, с огромной фантазией, бакенбарды имел подбритые и полумесяцем, усики – подкрученные вверх, держался просто и, хоть поседевший и с ревматизмом, хоть осевший на деревне, сохранил солдатскую физиономию, физиономию своей эпохи, так, что в нём каждый мог узнать подчинённого генерала Скжинецкого.

В обществе также, когда хотел развлечь людей, не умел говорить ни о чём другом, только историю своего полка и о капрале, называемом Бабочкой, который в его глазах и с ним в компании чудеса вытворял.

Повествование, переплетённое французишной, майор с трубкой и рюмочкой вина продолжал до такого позднего часа, что его трудно было уложить спать, когда однажды в него пускался. На деревне он хозяйничал по-солдатски, по приказу, и шла его служба отлично – но стал неслыханным скрягой и, хотя взаправду не видел для кого и зачем так фанатично собирал, имел славу безжалостного скупердяя.

С ксендзем-прелатом они виделись едва раз в несколько лет. Приглашённый Заклика всегда отговаривался стоимостью путешествия и оставлением хозяйства. Наконец, заскучав по старшему пану брату, ибо его любил, третьим классом, с одной старой торбой, шитой верёвками, на которой стояла поблёкшая надпись: Souvenir, являлся в дом каноника. Поговорив тут несколько дней о старых деяниях, возвращался снова в свою усадебку и загоны.

Когда майор получил письмо от ксендза Стружки с новостью о смерти брата, расплакался как бобр… Хотел спешить на похороны, рассчитал, однако, что это было невозможно, отписал, что как только устроится (должен был ещё лён досеять), тут же прибудет. Как-то через неделю после похорон появился майор с торбой и бархатной тканью у пуговицы, имея надежду, что тут где-нибудь найдёт бесплатное помещение. Первый покой прелата, не опечатанный, служил ему ночлегом, проболтали короткую весеннюю ночь с Павлом. Майор, оплакав брата, хотел как можно скорей избавиться от формальностей этого наследства, от которого не много ожидал.

– Пусть ему там Бог не помнит, – сказал он Павлу, – честнейший человек был, но мот. Грош у него никогда не задерживался… первому лучшему убогому отдавал. Не великие там вещи, должно быть.

На следующее утро майор ещё перед маленьким зеркальцем седые усы чернил, когда прибежал Павел, объявляя ему посещение президента. Каким образом он узнал о приезде, было тайной, но в девять часов же появился. Майор набросил на себя чамарку и с великими знаками уважения принял достойного гостя.

– Простите мне, пан майор благодетель, – отозвался президент, – что, хоть не знакомый, вам навязываюсь. Случайно узнав о вашем прибытии, я не мог себя перебороть, чтобы не излить на ваше лоно… горе над потерей, которую мы понесли. Прелат был для нас больше чем другом.

В течении четверти часа потом взаимный обмен любезностями и некролог умершему занимал обоих панов. Майор не очень присматривался к президенту, потому что он его не много интересовал, зато президент изучал глазами, вслушивался в слова, старался точно узнать человека и его слабости. Наконец пришло к делу – президент, обеспокоенный заботой, объявил, что его сюда привело маленькое дельце, что, касающиеся семьи бумаги, вероятно, должны были находиться среди оставшихся после прелата.

Майор не видел в том ничего плохого и опасного, чтобы тут же обещать, что они будут выданы по требованию. Получив это обещание, президент объявил, что официальное снятие печатей он может ускорить и что рад бы сам, чтобы это как можно быстрей произошло.

Только тут майор, несмотря на великое уважение к президенту, видя его таким настаивающим, немного задумался, немного это ему как-то показалось подозрительным, и отделался общими фразами… ручаясь, что после просмотра бумаг, те, которые окажутся принадлежащими семье президента… очень охотно ей вернёт.

Прибывший, видно, ожидал чего-то иного, не смел уже, однако, настаивать, рассчитал, что будет знать о часе распечатывания и врасплох появится. В суде он имел людей, преданных ему. Таким образом, в этой временной надежде он попрощался с майором.

Заклика как раз провожал его до лестницы, когда живо прибежал Стружка. С того, что ему доверил прелат, он легко мог догадаться, о каком депозите шла речь. Беспокойство президента укрепило его предположение. Едва за ним закрылась дверь, когда он в свою очередь потянул за собой майора.

На комоде в первом покое стояло старое распятие… Стружка, закрыв дверь, подошёл, молчащий, к нему и взял его в руки.

– Пане майор, – отозвался он, – я был другом умершего, я капеллан, можете поверить моему слову и торжественно на этом кресте клянусь, что то, что вам скажу, есть чистая правда.

– Но, ради живого Бога, sacre nom, – отозвался майор, – я вам верю и без этого всего, о чём речь?

– Спросите, дорогой майор, Павла для ещё лучшего доказательства. В канун смерти покойник велел меня срочно призвать к себе. Я нашёл его вот в этом кресле чрезвычайно оживлённым и раздражённым… велел мне закрыть дверь и поверил мне, что некоторая особа, женщина… фамилии не назвал, но о ней из других обстоятельств догадаться легко, доверила ему бумаги и деньги в депозит с тем, чтобы передать особе, которой он найти не мог. Заклинал меня, чтобы я принял эти бумаги, зная себя, я не взялся – я слишком рассеянный. Я должен был ему на следующий день найти человека… Но ночью прелат умер…

Майор слушал с великим вниманием.

– Мой благодетель, как только что-нибудь найдётся, что мне не принадлежит… то себе забирайте… я не против…

– Так, но не просил ли о том же самом президент?

Майор покрутил усы.

– Разве это в какой-нибудь связи?

Ксендз Стружка начал ему что-то шептать на ухо.

– Если не ошибаюсь, а доказать это будет легко, речь тут идёт о судьбе сироты… о доказательствах рождения, президент, может бы, хотел их уничтожить, потому что говорит о том, что мать могла не быть адекватный.

– Сложность ей-богу! – крикнул майор. – Выше моей головы и разума… Советуйте мне, каноник, что предпринять…

– Пусть тебе диктует собственное сердце, – ответил Стружка, – у меня только моё слово – никаких прав, никаких доказательств. Прошу вас только, не свитка президенту, без сурового рассмотрения при свидетелях и когда я положу veto.

– Согласен! Согласен! – сказал майор. – Только, чтобы эта каша как можно быстрей закончилась… Я солдат… этих штук не понимаю… направо, налево, секи, руби, коли… а это… лисьи дороги, которыми я не хожу и легко бы заблудился. Следи, господин, сам.

– Только себе набрал проблем…

Остановились на том, что при разборе бумаг и, как делегат духовный, и как друг умершего, должен был находиться ксендз Стружка. Майор дал слово…

Всё это вместе сильно ему докучало. Майор как раз после очень скромного обеда, принесённого от Кукевича, вытирал усы и собирался закурить трубку, когда явился президент с судебными урядниками. Ксендза Стружки не было.

Майор просил всех садиться.

– С позволения панов благодетелей, – сказал он, – поскольку здесь могут быть бумаги, принадлежащие духовенству, а я там вообще о том не знаю, я попросил для помощи ксендза-каноника и пошлю за ним.

– Это напрасно, – отозвался кисло президент, – не обязательно занимать почтенного каноника, который имеет другие дела… я бы с охотой ему служил.

– Но прошу, пан президент, ради духовенства, пусть будет, – сказал майор.

Молчащий президент посмотрел на Заклику и сел, видимо, задетый. Не хотел, однако, показать этого по себе. Послали за ксендзем Стружкой, который прибежал с обычной поспешностью. Он поздоровался с президентом гораздо нежней, чем можно было бы ожидать, по крайней мере со стороны достойного пана. Когда все были в сборе и готовности, приступили к размалыванию печати и открытию двери. В двух комнатках прелата всё было также разбросано, как в минуты, когда вынесли тело.

Павел, служащий проводником, показал бюро, принёс шкатулку, которая стояла под кроватью, и указал на шкаф, закрытый на ключ.

С неизмерным любопытством отворили сперва шкатулку, которая казалась наиболее важной. Нашли в ней служебные бумаги, начиная от метрики, свидетельствующие о деятельности покойного на протяжении долгой жизни, много писем от разных особ, очень старательно разделённых и завязанных верёвками, а в укрытии – двести червонных злотых с такой старой датой, что больше полувека лежали незатронутые. Был это запас на чёрную годину, которая, счастьем, не пришла.

Перетрясённая и рассмотренная со всех сторон шкатулка ничего больше не дала.

В бюро было много пустых полок, в других – знаки достоинства, цепочки, ордена, перстни, немного старых монет, несколько печатей, много безделушек, немного бумаги, в нижних полках – парадное бельё, присыпанное лавандой… нигде никакого депозита… ни следа каких-либо бумаг.

Среди молчания, прерываемого обрывками фраз, с великой заботой шли дальше, изучая даже сервант, скатерти, рубашки… чтобы ни одного закутка не пропустить.

Тот комод, просмотренный аж до последней полки, обманул ожидания.

Оставался шкаф с большим замком, ключ от которого торчал в замке; однако же, после открытия его настежь… нашли в ней сверху донизу напиханные, набитые, присыпанные пылью, книжки.

Ксендз Стружка, видя, что до сих пор попытки отыскать бумаги были напрасны, принялся просматривать книги, и две полки, также полные бревиариев и канционалов. Помогал ему в этом Павел. Думали, что тут может скрываться какой-нибудь свиток и фасцикул. Напрасно, однако, выбросили бедные книжки… не было ничего. Президент, майор, ксендз Стружка оглядели покой, начали допрашивать Павла… старик только негодовал, слыша о бумагах.

– Что за бумаги? Какие должны быть бумаги? Где? Их всё-таки была полна шкатулка. Прелат не был также бумажный человек, а в последние годы читал только то, что в бревиарии, потому что его на память знал. Как бывало придёт письмо, что редко случалось, то посылает к клирику, чтобы он ему читал, потому что уже и очки не помогали.

Президент начал прохаживаться по покою, заложив руки под полы. В стене был шкафчик. Открыли его… в нём стояло немного стекла и фарфора. В столиках полно календарей, на полках снова книжки.

Перетрясли так оба покоя, а президент нехотя заглянул даже под подушку – не нашлось уже ничего больше. Поскольку пан майор, который было двести червонных злотых уже спрятал в карман, был единственным наследником, отдали ему для распоряжения убогое наследство – пять тысяч долга, то золото и немного книг… были всем наследством.

– Я и этого не ожидал, – сказал майор.

Президент стоял молчащий и смешанный. Ему подобало уйти, а боялся ещё… Наступал вечер, когда, наконец, он попрощался с паном майором и с кислой миной, потеряв весь день, вернулся разочарованный.

Ещё хуже было с ксендзем Стружкой, который с уверенностью знал о депозите, а доискаться его не мог. Майор объявил, что движимость, как человек небогатый, он должен продать…

Когда все вышли, каноник остался с ним один. Бедный стонал.

– А! Боже мой! Боже! – воскликнул он, ломая руки. – Когда кто, как я, слышал из тех достойных уст старца с тревогой смерти произнесённые слова: «Возьми, возьми эту тяжесть от меня, чтобы мне бременем не лежала на душе!» – а потом собственную ошибку хочет исправить и ищет, ищет напрасно, хочется плакать кровавыми слезами. Я скажу вам, пан майор, этот депозит тут должен быть, он тут есть!

– А, ну очень верится – но где? Где? Мы всё обыскали…

Павел стоял также грустный вдалеке у порога.

– Уж прошу вас, – отозвался он, – никто не знал лучше обычаев и привычек ксендза-прелата, как я, потому что он от меня никаких тайн не имел. Расходные деньги он клал в бюро, шкатулку лет шесть, может, никогда не доставал. В последнее время мало что и брал.

– А не припомнишь, – подхватил Стружка, – той ночи, когда его, больного уже, вызвали к президентше и когда потом вернулся, не привёз ли что с собой? Где спрятал?

Павел задумался.

– Как сегодня помню, – ответил он, – великая была беда с тем путешествием. Ездил с ним ксендз Лацкий, который вёз святое причастие и масло. Мы должны были прелата в карету вдвоём сажать и то ещё стонал. Он провёл там весь день, назавтра уже добрым сумраком вернулся… Подождите, господа… Ага! Когда заехал экипаж, я сбежал вниз… мы ввели его страшно ослабленного по лестнице. Он отдохнул у порога, потом в первом покое… потом вошёл вот сюда… опёрся на столик…

А! Подождите, господа! Да! Да! Достал, правда, из одежды приличную стопку запечатанных бумаг и положил вот сюда – на столик. Я посадил его в кресло. Он велел приготовить ему чай… уже никаких бумаг не было, тогда я бы запомнил. В шкатулку их не прятал, потому что сам даже достать бы её не мог, в бюро также нет, потому что ключ от бюро оставил мне на случай, если бы там дольше должен был пробыть, чтобы достал оттуда бумаги и прислал.

– Но тут никакого больше тайника нет! – воскликнул немного вышедший из терпения майор. – Что бы стало с бумагами!

Павел пожал плечами, раскрыл руки и сказал почти гневно:

– Уж всё же я их не забрал!

– А никому это в голову не придёт, – усмехнулся Стружка, – когда-нибудь это найдётся, может, через сто лет, когда уже ни к чему не пригодится.

Майор закурил трубку.

– Мой каноник, – сказал он, держа его за руку, – помогите мне избавиться от этой движимости, я хотел бы домой вернуться. Что мы с этим сделаем? Продать бы это скопом… или что? А нет, то хоть продать с аукциона. На память себе сохраню драгоценности. Из книжек – только один бревиарий, на котором молился покойник… остальное продайте, прошу. Не буду дорожить… лишь бы сколько-нибудь грошей приплыло, чтобы стоимость похорон оплатить.

– Об этом уже завтра подумаем, – сказал ксендз Стружка, – не великие это вещи и не трудные.

– А пан Павел, если моего деревенского крупника не боится, прошу со мной в Карчовку… будем вместе лучшие времена вспоминать.

Павел до ног ему поклонился.

– Не презираю я милость пана майора, но человек к этому костёлу и к этим камням прирос… трудно на старость оторваться. Пусть бы тут уж и кости положил, – вздохнул старик и вытер слёзы.

* * *

Спустя несколько недель после описанных событий снова был вечер у президента, а так как там всегда гостей хватало, и в этот день салон в восемь часов наполнился. Согласно неизменной формулы, хозяйка всегда сидела на том же месте, хотя имела другое платье и не менее аппетитное; хозяин стоял посередине покоя, чтобы быть готовым к приветствию гостей. Были это по большей части старые знакомые и приятели; в кругу дам, одетая в чёрное, сидела задумчивая пани докторова, равнодушная и кажущаяся не придающей большого значения тому, что делалось вокруг неё. Иногда только она украдкой поглядывала то на хозяина, то на хозяйку и исподлобья следила за выражением их лиц. Для менее знакомых не потеряли они в этот день ни обычного покоя, ни благодарности, улыбались холодно и вежливо, не давая друг другу заглянуть в глубину души. Только опытное око старой знакомой могло заметить в президенте некоторое нетерпение, которое выдавалось невольными движениями и блеском глаз, полных гнева, а в президентше – повышенной гордостью и напущенным величием, напоминающим праведный гнев той птицы, которая, чем больше гневается, тем шире распускает крылья. Что-то было в воздухе такого, о чём говорить не позволяло приличие и что обременяло камнем. Говорили о вещах нейтральных и в способах их разбора чувствовалась пылкость, кое-где выдаваемая, которая теперь проходит во всё, чего коснулась. Вечер проходил согласно программе, сперва один разговор около канапе и овального стола в кругу президентши, другой – в окружении президента среди салона. Потом подали чай, для которого все сели, где кто мог, наконец, в другом салоне – немного музыки, а для играющих – два столика виста. Президент не был большим поклонником виста, играл только в чужих домах, потому что это освобождало его иногда от обременительного разговора – у себя дома, как хозяин, не садился никогда, прохаживался и развлекал тех, которые не играли, либо притворялся, что слушает музыку, которой не любил, не понимал.

В минуты, когда всё сложилось согласно надлежащему порядку, а президент с руками, засунутыми под фрак, беспокойно-задумчивый, прохаживался по салону, докторова, которая также не заняла места, медленно и якобы случайно приблизилась к нему. Очень любезный с ней, президент, однако, не мог утаить того, что её не любил – а чем менее любил, тем паче старался показывать себя более любезным.

– Пани, вижу, вы, как и я, не очень музыкальны? – спросил он, останавливаясь.

– Напротив, я люблю музыку, но когда расположена к её слушанию, что мне не всегда выдаётся, – сказала докторова.

– Она мне не доставляет удовольствия, а жестоко действует на нервы, – отозвался президент, – раздражает.

Поглядели друг на друга молча. Действительно, хозяин с трудом подавил явное нетерпение.

– Лето в нашем городке нестерпимо, – добавил он, – я предлагал Джульетте куда-нибудь нам с ней однажды поехать развлечься… на берег Рейна… в Италию… куда-нибудь.

– А она?

– Не хочет детей одних оставить! Это взгляд матерей! – сказал холодно президент.

– А вы, мой президент, счастливейший из супругов, – доложила докторова, – вы должны утром и вечером благодарить Бога, что иначе не женились. Эта женщина была создана для вас.

Незаметной иронии в голосе докторовой президент, как кажется, не уловил, поглядел только неспокойно на говорящую, как бы не поверил этим похвалам. Докторова говорила очень серьёзно.

– Вы должны и за то благодарить Бога, что ваша первая любовь не сложилась.

Президент отступил как ошпаренный.

– Первая? Какая? Ни о какой не знаю. Это моя первая и последняя!

– Как эти вещи легко забываются и как легко убедить себя потом, что то, что было, не существовало. А не любили вы горячо Толу, которую этот несчастный Тодзио?…

Это смелое выступление притянуло такое страшное облако на лицо президента, что докторова, поглядев на него, не докончила. Он резко схватил её за руку и начал очень серьёзно и гневно:

– Если желаете мне хорошего, прошу, умоляю, этих двух имён никогда в моём доме не вспоминать.

Эта просьба была подобна приказу и поэтому докторова возмутилась:

– Я не знала, – сказала она с полуулыбкой, – что имена так любимого существа и того, которого называли братом, так могут быть вам неприятны.

Президент вспылил и схватил за обе руки стоящую перед ним докторову.

– Я, его братом… – сказал он сдавленным голосом. – Братом… пани, пани, вы хотите мне, пожалуй, неприятность учинить…

– А! Помилосердствуйте, это не в моей натуре, – отозвалась спокойно женщина, – неприятности бы вам учинить не хотела, но рада бы видеть вас остывшим и не так горячо принимающим… что измениться не может.

– Не понимаю, – шибко вставил президент, – что же это – измениться не может? На что мне быть остывшим? Я ни о чём, что касается этого человека, знать не хочу. Достаточно неблагодарности испытала от них обоих, отца и сына, моя семья. Как змеи втиснулись под нашу крышу, мы отогрели этих змей для того чтобы нас клеветой кусали.

Президент был весь в ярости, докторова смотрела на него холодная и не взволнованная.

– Вы, наверное, знаете, что Теодор Мурминский несколько дней здесь.

– Знаю, знаю, – живо воскликнул хозяин, – и вы готовы его, кровная моей жены, наша… в доме своём принимать?

– Не знаю, дорогой профессор, почему бы я должна закрыть перед ним двери? Всё-таки ничем не обесчестил себя, никакого преступления не совершил. Он не повинен, наверно, в том, что президентша его ребёнком взяла на воспитание, не мог предотвратить это, чтобы вам это неприятным не было.

Пурпурным стало лицо достойного пана… молчал… с гордой физиономией, сказал, восстанавливая над собой власть.

– Ни слова о том, ни слова! Не хочу о том знать, что живёт… не знаю о нём, не знаю его.

– Я страдаю от этого, дорогой президент, – говорила бесстрастная кузинка. – Моим мнением, хоть это только мнение женщины, не хорошо, может быть, знающей ваши связи, моим мнением, вы имеете некоторые обязанности для воспитанника вашей матери… а легко, очень легко некоторыми взглядами вы могли бы его привлечь на свою сторону!

– Я! Его! Привлечь на свою сторону! – с вспышкой горькой иронии кричал хозяин. – Вы, пожалуй, не знаете или умышленно не хотите понять моего положения. Значит, я должен с вами говорить более открыто, чем бы хотел, чем бы следовало. Вы – наша кровная, а это налагает на вас некоторые обязанности. Вы знаете, что достойная, почтенная моя мать взяла ребёнка гувернёра на воспитание? Распустили весть, что за него вышла, что была его женой и что этот пан Теодор… был её сыном и моим сводным братом, что я, зная о том, ущемил его в состоянии, что уничтожил доказательства его происхождения.

Докторова, слушая, пожимала плечами и упорно смотрела ему в глаза.

– А это всё, – спросила его холодно и окидывая изучающим взором, – было, естественно, байкой и вымыслом?

Вопрос, так прямо брошенный, с оттенком сомнения, взволновал президента.

– Вы знали, пани, мою мать, – воскликнул он, – женщина, как она, не хотела и не могла таить то, что делала. Но имела болезненную чувствительность, необъяснимую слабость к этому… к этому трутню, – добавил хозяин, – а он ею сумел воспользоваться… и сейчас не без цели сюда, наверное, явился… хочет меня вынудить к жертвам, хочет меня обобрать.

– Мне не кажется, чтобы он имел эту мысль, – прервала кузинка, – ошибаетесь. Куда же этот человек может податься? Здесь воспитался, тут исток – вещь естественная, что тут ищет приюта и работы. Профессор Куделка, который им занимается, говорил мне, что, несмотря на несчастья, какие испытал, и переломы на душе и теле, человек способный и горячо берётся за работу.

Странный, издевательский смех президента разошёлся даже чересчур громко по зале.

– Он, за работу! И вы этому верите? Этот старый легковерный глупец, которого все всегда обманывали и обманывают…

Куделка, и Куделка вам говорил! Это впавший в детство старец…

Президент вздохнул, но, не давая докторовой открыть уст, говорил дальше:

– Никто лучше меня не знает этого человека, который всегда будил во мне отвращение и пренебрежение. Мот, фанатик, неженка, чудак, себялюбец, ни к чему… Считает себя созданным для наивысших предназначений… а двух дней выдержать при одном не может.

Прервал себя президент; передёрнулся весь как бы от отвращения – и обратил глаза на докторову, которая со сложенными руками, неподвижная, холодная, не разделяя вовсе его чувств, стояла и мерила его любопытным взором.

– Мне сдаётся, дорогой президент, – отвечала она, – что вы несправедливы к нему. Не отрицаю, что натуры, такие разные, как ваши, нелегко друг другу могут отдать справедливость. Вы, так сурово, холодно, разумно, принимающий жизнь, он – так горячо и страстно. А конец концом, есть это очень бедный человек и из-за этого одного многое бы можно ему простить. Мой президент, – добавила она, – если бы те люди были так злы, разве не сумели бы воспользоваться добротой президентши? Разве это вина, что люди там друг другу какую-то там, как говорите, сказочку выдумали?

– Дорогая пани, если бы мы о чём-нибудь другом поговорили?…

Голос его дрожал, и, хотя вроде бы хотел произнести это равнодушно, пылкость играла в его звуке… и неумолимый гнев.

– О чём-нибудь другом? – рассмеялась неумолимая кузина. – Хотите, чтобы я вам описала, как теперь выглядит Тола, каким образом изменилась, как заново похорошела, сколько в ней ума, важности, талантов…

– Вижу, что вы сегодня ополчились на меня, – воскликнул хозяин, – признаю себя побеждённым и покидаю поле боя.

Говоря это, он поклонился с преувеличенным уважением и медленно вышел. Докторова с равно карикатурной серьёзностью отдала ему низкий поклон.

Вошла потом на минуту в салон, в котором звучала музыка…

постояла у порога и незначительно, как бы прохаживаясь, направилась к дверям. Президент, который издали отлично видел этот манёвр, видно, подумал, остыл, и, не давая ей ускользнуть из салона, поспешил к ней. Уже у порога он схватил её за руку.

– Дорогая кузина, – шепнул он ей, взволнованный, – не уходи под впечатлением этого разговора, два слова ещё… Мы родственники… вижу, что вы слишком милостивы к особам, которые мне всегда показывали ненависть и открытую неприязнь. Не связывайтесь с ними, не хочу в вас также иметь неприятеля.

– Ошибаетесь, пан президент, – отвечала докторова, – вы оба не имеете более дружелюбного сердца к себе, чем моё. Mais je n’ epouse jamais, quand meme, ни фамильные дела, ни приятелей, стараюсь их узнать, углубиться, и управляю своим собственным убеждением. А убеждение это диктует мне совет и желание, чтобы вы были к несчастному более снисходительны.

– Верю, что это желание происходит от лучшего сердца, но одновременно убеждает меня, что вы не знаете ни моего положения, ни прошлого… Этот человек…

Докторова приблизилась к его уху.

– Ваш гнев, президент, дал бы мне понять, что Толи вы ему ещё не простили. Если любите Джульетту, можете ли быть таким чувствительным?

– Что же за допущение!

Докторова, смеясь, погрозила ему на носу, сделала реверанс и быстро вышла.

В приёмной, куда её привёл любезный хозяин, она поглядела на часы… не было ещё десяти, тихо что-то шепнула служащему и карета покатилась по тёмным, довольно пустым улицам к одному из самых больших отелей.

Тут, в нескольких покоях первого этажа жила ещё панна Тола, которая, хоть собиралась за границу, из-за какого-то непонятного каприза, а с этим, как говорили, не было у неё трудно, осталась в городе гораздо дольше, чем намеревалась.

Докторова обещала ей, отбыв барщину у президента, заехать к ней на оставшийся вечер.

Прекрасная панна обычно принимала мало особ, хотя всегда достаточно теснились в её салон. Доступ был трудный – умела, может, с избыточной открытостью показать тем, которые ей не понравились, что им не очень будет рада. Не могла, видно, оборониться этого вечера от нескольких салоновцов и докторова прибыла как раз в минуту, когда те паны, стоящие со шляпами в руках, в лиловых перчатках, во всей официальной форме приступали к поданному чаю. Тола сидела довольно уставшая на маленьком канапе, и, увидев добрую подругу, живо бросилась к ней. Был это в эти минуты гость очень желанный, потому что беседа начинала умирать от сухости. Шепнули что-то друг другу.

Услужливая подруга Толи заговаривала тем временем кавалеров, чтобы свою воспитанницу освободить.

Те паны были давними ухажёрами Толи, из которых каждый по нескольку раз был вежливо отправлен, и, несмотря на это, продолжали приходить для почитания идеала, в надежде, что, постаравшись, она сжалиться над постоянной их любовью. Но это как-то не клеилось. Тола имела привычку к таким упрямым быть всё более и более холодной, а от всяких самых далёких намёков горячего чувства отделывалась безжалостным молчанием.

После чая эти паны, видя хозяйку занятой подругой, отчаявшиеся, попрощались и вышли. Тола встала улыбающаяся и сияющая.

– А! Всё-таки! – воскликнула она. – Il sont charmants, но изысканно скучные.

– Я также пришла, пронизанная атмосферой салона президента… и не очень сумею тебя развлечь, – отозвалась докторова, – мне аж стыдно, какая была сегодня безжалостная и злая.

– Ты? А что же было?

– Этого тебе поведать не могу, но – даже разгневала президента.

– Чем?

– Могу смело говорить?

Тола зарумянилась, обратила глаза к подруге, вздрогнула.

– Что же такого страшного?

– Что-то, страшней чего на свете нет, – призрак воспоминаний.

Экономка делала вид, что почти не слышит.

– Я могла бы почти поклясться, что президент, счастливый муж Джульетты, любит как-то до сего дня, некую… некую панну! Не скажу, кого! Так бы, по крайней мере, следовало заключить из того, что по сию пору простить не может сопернику, хотя и тот счастливей него не был.

– Ты сегодня загадками говоришь, – промурлыкала Тола.

– Ты её легко отгадаешь.

– Откуда же о том сопернике могла быть речь…

Тола обратила затуманенные глаза к докторовой, которая заколебалась с ответом и задумалась, потом её как бы что-то вдохновило, и она сказала:

– Он здесь!

Эти три слова, простые, произнесённые холодно, без волнения, сначала, казалось, не произвели на Толу никакого впечатления… не задвигалась, не вздрогнула… окаменела. Из букета, который лежал на столике, вырвала цветок и, не говоря ничего, взяла кончик его в уста. Докторова следила за выражением её лица… ждала ответа… но в ту же минуту Тола спросила:

– Прошу, ты не знаешь точно, во сколько отходит поезд в Кёльн?

– Ты хотела бы ехать?

– А! Потому что так утомляюсь с этим отъездом, что моя добрая Тереса уже надо мной смеётся. Я стала ленивая, отяжелела, что никогда не бывало, грешу отсутствием решимости. Выезжаем каждый день… и каждый день отъезд откладываем до завтра.

– Поезд в Кёльн, если не ошибаюсь, – отозвалась докторова, – отходит в шесть утра, но проверить нет ничего легче. Позвони кельнеру, они это на память знают…

Тола взяла звонок… с великой стремительностью вбежал кельнер, а был это кельнер элегантный, причёсанный, красивый, невозмутимый, который, когда раз говорить начинал, конца трудно было дождаться – рисовался своим полиглотизмом.

Поезд отходил в шесть.

Цивилизованный кельнер спросил, хочет ли графиня уже завтра осиротить город.

– Завтра – нет! Впрочем, не знаю! Дам знать! – ответила, отправляя его, Тола.

Разговор о путешествии и дороге, сборе и т. п. продолжался с четверть часа, хозяйка, с немного заимствованной живостью и неестественной весёлостью принимала в нём очень деятельное участие. Докторова была молчаливой… Затем пани Тересу отослали и остались одни. Тола поглядела за уходящей и села при своей подруге, хватая её за руку.

– Моя дорогая, – произнесла она, – не подозревай меня ни в каком остатке чувств, потому что вообще подгоревших вещей не люблю, ни в простом глупом, детском любопытстве – пожелай понять, что самых равнодушных судьба человека, которого некогда знали, интересует. Ты сказала, что он здесь, скажи мне… что с ним делается.

– Моя дорогая Тола, – в свою очередь беря её за руку, начала докторова, – детям часто нужно видеть вещи, от которых им становится дурно от страха.

– Я не ребёнок и не такая впечатлительная, как ты думаешь, – бледнея, начала панна, – говори смело.

– Приказываешь – щадить тебя не буду, – сказала докторова. – Несколько дней тому назад старичок профессор, которого ты видела у меня, вышел очень рано на ботаническую экспедицию на реку. Он был как раз очень сильно занят своими любимцами, нашедши какой-то пышный экземпляр Solarium, не знаю уже, которого, когда его странный шелест в эту пору разбудил. Под старым дубом молодой ещё человек, в лохмотьях, оборванный, с побледневшим лицом надевал петлю, на которой собирался повеситься.

Тола с криком заломила руки.

– И это был он! Он! Не может этого быть!

– Это был он или, скорее, руина этого человека, которого страдание сломало и довело до отчаяния. Один этот случай расскажет тебе всё, – добавила докторова, – больше уже тебе не о чем меня спрашивать.

Из прекрасных глаз Толи полились неудержимые слёзы, не думала их стыдиться в эти минуты и скрывать их.

– Этот прекрасный, весёлый, дерзкий… остроумный Тодзио, этот неженка и любимец достойной президентши, тот… а, Боже мой, я даже представить себе этого не могу. Ты видела его?

– Издалека, на улице, выглядит как привидение, но если бы был грустен, если бы притворялся Манфредом, играл какого-нибудь Густава или Конрада, может, показался бы мне достойным сожаления и смешным. Не так. Притворяется весёлым и очень счастливым – а от этого сердце разрывается.

– Что он тут делает?

– Достойный профессор, который его спас, кормил его, видимо, до сих пор, оставив часы, цепочку и что только мог у евреев – старается для него о каком-то размещении, какой-нибудь работе.

– Значит, президентша не оставила ему ничего?

– Даже воспоминания, – добросила докторова, – впрочем, это какая-то тайна. В последней болезни она вызывала ксендза Еремея, а после него, когда тот недавно умер, ничего не нашлось… и если бы что было, президент там хорошо стерёг.

Тола прошлась по покою, чтобы скрыть выражение своего лица, за которым глаза подруги следили… не имела силы говорить.

– Руина человека, интеллигенции, сердца, духа. А! Как это ужасно… видеть этот Божий цвет затоптанным ногой, испачканным, может, грязью, согнувшимся на сломанном стебле… есть ли на свете что-нибудь более грустное… Крапива бурно растёт под забором… а… они, – воскликнула она вдруг, останавливаясь перед докторовой.

У подруги также на глаза набежали слёзы, хотела уж сменить разговор.

– Когда едешь? – спросила она.

– Не знаю, ничего уже не знаю, – тихо отвечала Тола, потирая лоб, словно из него мысль, навязанную мухой, хотела выгнать. Можно ли так… сломленного человека бросить без опеки? Годится…

– Признаюсь тебе, – шепнула докторова, – я ездила сегодня специально к президенту, хотела в нём пробудить какое-нибудь чувство долга.

Тола издевательски рассмеялась.

– А! Какая ты наивная! В нём!..

Она сама устыдилась своей стремительности и поправилась:

– А что же президент?

– Я сумела его только до невиданного гнева довести… ничего больше.

– Знал уже о нём?

– Увы…

– Моя дорогая, – отозвалась Тола, – посоветуйтесь с вашим профессором, куда он хочет протеже увезти, потому что не думаю, чтобы ему тут дали побыть долго.

Она живо начала ходить по покою, видимо, боролась с собой… срывалась что-то говорить, а не смела, и румянилась.

– Послезавтра я выезжаю, – воскликнула она, – да, но завтра, дорогая моя… я могу быть у тебя случайно, понимаешь меня… а ты могла бы в этот день иметь у себя профессора с его – протеже.

– Если этот протеже соизволит быть, профессор мне говорил, что он отказался и отрёкся от общества. Как раз его я хотела иметь у себя из несчастного женского интереса. Знаешь, что на приглашение ответил профессор?

– Что же всё-таки?

– «Воздух салонов нездоров для меня, убогий сирота, пролетарий, бродяга, зачем туда пойдёт, где меня из жалости и милосердия принимать будут? Не могу…»

– Моя дорогая, – прервала Тола, – я не отчаиваюсь от этого, ты женщина, должна найти на это способ, чтобы он был у тебя, когда я тебя о том хорошо прошу.

Они обнялись; докторова вышла, а Тола бросилась, закрыв лицо руками, на канапе.

* * *

Нет на свете более прекрасной институции, как учреждения милосердия – но более грустного зрелища, чем они, трудно найти на свете. Этот несчастный порядок требует, чтобы люди были положены под номерами в залах, которые напоминают фабрики, чтобы их кровати стояли, поставленные симметрично в ряд, как ящики большой коллекции научных образцов. Больной перестаёт тут быть человеком, становится номером и болезнь. Прошу прощения за сравнение – как животные у желобов, лежат эти несчастные, заброшенные, сданные на чужие руки… и даже религиозное утешение приходит тут так же, как порция бульона. Есть что-то сверх всяких слов грустное в этом сборище существ, которых совсем ничего не объединяет друг с другом, кроме общей недоли.

Это что-то например оторванных лепестков от тысяч цветов… и сложенных для какого-то эксперимента… с каждого семейства по лепестку, а многие из этих лепестков, наполовину засохших, – забыли о цветке, к венку которого принадлежали. Также, когда над таким одиноким ложем, предпоследней постели человека, живой могилой, о которой оно объявляет, увидится наклонённое лицо того ангела утешителя, который зовётся сестрой милосердия, когда слышит мягкий шёпот, что больному напоминает голос матери, сестры или жены, когда такая капелланка задержится дольше у забытого угла, в котором смягчает боль словами утешения – в каком бы оке не показалась слеза волнения, а сердце и чувства не поразились?

Есть между людьми ангелы…

Именно такой ангел, хотя в очень скромном и невзрачном виде женщины в белой одежде сестры милосердия, бледном, немолодом, увядшем от работы и покашливающем, стоял у ложа, на котором только что положили старого человека, выглядящего так, как будто через минуту должен был скончаться.

Этот человек, которого в какой-то захудалой гостинице нашёл милосердный парень и отвёз в госпиталь, был уже старый, больной, пожелтевший, а уже остаток в нём сил напрасно поддерживал остаток жизни, дабы дольше страдал. Тяжёлое лихорадочное дыхание, прерываемое сухим кашлем, свистящим, резко волновал его измученную грудь, за каждым приступом кашля холодный пот выступал на его сморщенном лице и костлявые руки судорожно хватали одеяло, как бы искали опоры. Безумным взор то окидывал залу, которую, казалось, не видит, то снова закрывал глаза и как бы лихорадочным сном засыпал.

Сестра Хилария, напрасно стоя перед ним, хоть слово из него добыть хотела; добывались только вздохи – человек этот хотел уже умереть, а не мог.

Рядом с ложем, на котором он покоился, лежали ещё неспрятанные до сих пор узелки, кои привезли вместе с ним, и снятая с него бедная одежда, когда госпитальную надевали. По этим дорожным принадлежностям, по стёртой палке, которую парень забрал и положил вместе с вещами, легко было узнать, что он проделал долгую дорогу, прежде чем болезнь бросила его тут на последнюю скалу, на которой должен был скончаться.

Сестра Хилария, видя, что сама ничем помочь не сможет, поспешила за врачом заведения. Седой, с коротко остриженной головой, круглый человечек прикатился к ложу. На румяном его лице не рисовалось никакого чувства – был привыкшим к страданиям, как к необходимости жизни. Подойдя к ложу, он слушал сперва дыхание, потом достал исхудавшую руку и, хотя она от него вырывалась, следил пульс, потом приложил руку ко лбу, голову – к хрипящей груди больного.

Поглядел на сестру, стоящую в молчании, и легко пожал плечами.

– Дайте ему сначала немного бульона… быть может, что голодный, а потом что-нибудь охлаждающего, а потом – увидим… Человек старый, – прибавил он, – сил там уже мало, но телосложение сильное… но кто же знает, что пережил и выстрадал.

На белых подушках, на которых покоилась голова больного с седыми, растрёпанными волосами, маска его выглядела как вылепленная из воска… красивому рисунку лица противоречили только седые волосы, покрывающие его, дико отросшие в течении нескольких недель… кустистые брови свисали над глубоко впавшими глазами. Уста в беззубой уже челюсти, впалые, действительно имели какое-то странное выражение отречения и боли одновременно.

Лицо благородного, мыслящего существа, казалось, принадлежит человеку, который вышел из тех классов общества, что ни одной ручной работой зарабатывают себе хлеб. Высокий лоб, выпуклый, казался полным мысли… морщинки на нём говорили о работе, что его избороздила… а однако бедная одежда, потёртый узелок знаменовали рабочего, которого возраст и бессилие бросили умирать на перекрёстке.

Кто он был, ни парень не знал, ни внешнее разглядывание сумочки не давало понять – тот, что его в госпиталь отнёс, говорил только, что слышал от корчмара, что этот измождённый и больной путешественник притащился пару дней назад, хотел обязательно попасть в городок, но, улёгшись на ночь в алькове, получил какую-то лихорадку и там несколько дней пролежал. Видно, хозяин, осмотрев его узелки и не найдя в них ничего, избавился от него за рюмку водки, уговорив милосердного юношу забрать его в госпиталь.

Когда сестра Хилария принесла чашку бульона и пришла им его напоить, должна была кого-то позвать, чтобы подержал ему голову. Стиснутые уста и челюсти сначала не пропускали напиток, потом с трудом влили ему его несколько ложек. Пару раз он открыл глаза, повёл ими вокруг и снова закрыл их. Бульон настолько подействовал, что больной постепенно начал засыпать. Будил его уже кашель, но и тот, казалось, утихает.

Почти на протяжении всей ночи просидела при нём заботливая сестра… ничего, однако, в состоянии его не изменилось и с утра больной ещё спал. Великое утомление природа хотела вознаградить сном. Доктор нашёл маленькое улучшение…

Дали ему снова немного бульона, пробовали говорить, голос только веки ему отворил, но из уст не добыли слова… Заснул ещё…

Именно на этот день выпало официальное посещение госпиталя Обществом Призрения, которое содействовало его поддержанию. Хотя институция не боялась этого надзора в будние дни, всегда, однако, должны были немного выступить перед достойными гостями.

Все больные получили свежее бельё, залы старательней проветрили, дабы воздух замкнутого помещения не раздражал достойных нервов, всё приняло веселый и праздничный облик. Сестра Хилария хотела немного презентабельней сделать своего больного, но состояние того сопротивлялось всевозможным её покушениям, а добродетельного сна, которым его спасала природа, невозможно было прерывать. Поэтому эта жёлтая голова осталась на белых подушках со своим выражением боли и характером, какой его среди иных заметно отличал, каждый из смотрящих, должно быть, был поражён лицом, какое мысль облагородила и вырезала из него тип сверх обычного возвышенный.

С полудня гул в коридорах объявил обещанное посещение княгини, которая была протектором ассоциации, президента, который занимал в нём главное положение, и иных членов, принадлежащих к комитету. Настоятельница сестёр и доктор сопровождали разглядывающих.

Всё это, естественно, оказалось в самом примерном порядке – а из уст президента и княгини сыпались похвалы.

Скорее для формы, чем из необходимости, обходили залы. Ложе, на коем лежал привезённый вчера больной, находилось у самого прохода, которым нужно было проходить в следующую залу. Президент шёл рядом с княгиней, довольно равнодушный взор бросая на ложи. Однако же издалека и княгиню и его должно было поразить красивое лицо незнакомого человека. Кто был поблизости, внимательно следил за лицом президента, заметив на нём сначала выражение удивления, потом смешения, неуверенности, страха и беспокойства.

Когда подошли к ложу, президент остановился и начал внимательно всматриваться в больного.

– Что это за пациент? Кто это такой? – спросил он доктора.

– Не знаю кто, кажется, какой-то убогий старый ремесленник, – ответил доктор.

– Как это? Вы приняли в госпиталь, не зная фамилии? – спросил президент.

– Нам его привезли из деревни, – сказал спокойно ординарий, – он был в таком состоянии, что с ним невозможно разговаривать.

– Но всё-таки? Он имел бумаги?

– В узелке не было никаких.

– Особенная вещь, – воскликнул президент, немного кисло, – мне кажется, что предписания госпиталя требуют обязательно регистрацию.

– Но есть случаи, пане президент, когда слишком строгим быть нельзя, – сказал смело доктор, – человек умирает… трудно от него сейчас требовать легитимности.

– Пойми, пан, – сказал президент, немного возмущённый, – что я этого не требую, но формы не напрасно установлены…

– И сохраняются, когда можно, – сказал доктор обиженно, – но при больном нет следов, кто он есть; отвёз его милосердный человек, не зная… а до сих сознания ничуть не восстановил.

– Откуда же его привезли?

– Из гостиницы в Хжазем.

Президент покивал головой, но, стоя при ложе, у которого также всё товарищество задержалось, не спускал глаз с больного. Старик спал, тяжело дыша… Его сморщенное лицо, впалые глаза и механически стиснутые уста носили на себе выражение долгого страдания и нужды. Сестра Хилария как раз рассказывала пани княгине, как его вчера привезли, и что, вероятно, часть болезни происходила от голода. Президент тем временем жадно, внимательно, неспокойно рассматривал физиономию больного. После этой долгой паузы у ложа всё товарищество последовало дальше… обошло оставшуюся часть залы и, похвалив видимый порядок, собиралось покинуть здание, когда президент, попрощавшись с княгиней, под предлогом служебного занятия вернулся назад в госпиталь.

В дверях ещё стоял доктор.

– Уважаемый доктор, – обратился он к нему, – я остался, дабы извиниться за обращённое внимание на номер 136. Я должен был по обязанности это исполнить… а теперь сделай мне милость и позволь мне осмотреть вещи, какие были при нём, потому что лицо больного мне знакомо. Я что-то больше желал бы о нём узнать.

– Это уже меня не касается, – ответил, кланяясь вежливо, но холодно, доктор, – и служить пану президенту не могу. Эконом госпиталя будет ему более полезным.

Говоря это, он указал на стоящего сбоку господина с ключами. Эконом, который имел, может, причины следить за надзором, поспешил на приказ президента, и с ним вместе пошёл достойный пан в комнату, где под соответствующими номерами были сложены вещи больных, которые, входя в госпиталь, принесли с собой.

Эта комната с полками, полными барахла и лохмотьев, аккуратно пронумерованных, представляла грустное зрелище… Почти все эти узелки выглядели грязно и бедно… Номер 136 лежал как раз с краю. Президент с любопытством приблизился узелку, который эконом ему открыл. Одежда старика была убогой, но, видимо, происходящая из другой страны. Её использование не стёрло следов заграничного производства. Справленная, может, в лучших условиях, она должна была быть некогда приличной. Узелок содержал рваное белью, чуть менее изношенных несколько лохмотьев и несколько книжек. На эти бросился президент с особенным любопытством. Одна из них содержала комедию Данте на итальянском языке, другая была вечной набожной польской книжкой – «Золотым алтариком». Никакой подписи на них не было. Задумчивый, он отдал их надзирателю и просил его, чтобы ещё раз мог поглядеть на больного.

Итак, они вошли в залу.

Президент на цыпочках приблизился к ложу… но, видно, попал на просыпающегося – потому что больной открыл глаза и уже их не закрывал. Уставил их со странной яростью на президента. Задвигался потом на ложе, неспокойный, закашлял, а, видя уставленный на себя взгляд, резким движением отвернулся в противоположную сторону. Президент, бледный и как бы испуганный, взял эконома за руку.

– Дорогой пане, как вас зовут? – спросил он тихо, проводив его в коридор с серьёзной и обеспокоенной миной.

– Эцкер, пожалуйста, ясно вельможный президент.

– Да, прошу прощения… Дорогой пане Эцкер, – добавил президент, – у меня два слова насчёт этого больного. Лицо его мне знакомо – человек подозреваемый, очень подозреваемый, в большом преступлении. Госпиталь мог быть в проблемах по причине держания такого индивидуума.

Эцкер побледнел.

– Вот по этой причине – но пусть это останется между нами – будьте милостивы, – говорил он дальше немного дрожащим голосом, – этого больного приказать перенести в отдельную келью. Прошу только не говорить, что я это решил. Вы найдёте причины.

– Да, ясно пане, причины найдутся, – сказал послушно эконом.

– Понимаешь меня, перенести его в отдельную келью, никого, кроме сестры и доктора, туда не впускать… а если бы больной выздоровел, не выписывать его без моей ведомости и согласия… понимаешь, пан?

– Понимаю, ясно пане, – поспешил эконом, – уж прошу на меня положиться. Я его закрою на ключ и совсем не выйдет без моего ведома. За это отвечаю.

– Всё это, пан, так исполни… видишь… чтобы я в это примешан не был. Это интерес госпиталя, понимаешь, пан, могло бы быть плохо, очень плохо… если бы иначе стало. Всё-таки и для вас речь о том, чтобы не подставлять госпиталь.

Эконом, который ежегодно до тысячи талеров вытягивал из управления института, неизмерно испугался, поклялся всем, что будет послушным… и если бы ему в ту минуту живого приказали похоронить, он бы, несомненно, это исполнил.

Президент кивнул ему ещё, наказывая молчание, стал расспрашивать о других подробностях и наконец покинул госпиталь, бледный, смешанный и, видимо, беспокойный.

Едва закрылись за ним двери, эконом побежал в залу, весь проникнутый важностью поверенной ему миссии, от которой зависела судьба госпиталя.

Он видел уже в этом больном важного государственного преступника, скрывающегося от мести закона, видел заговор, вкрадывающийся под шерстяные одеяла лож и подкупающий это спокойное обиталище нужды, на котором он тучнел и пасся так удобно. Вид этого бледного лица пугал, поглядев на номер 136, он нашёл его полным следов самых чёрных преступлений. Цвет, морщинки на лице, впалые уста, всё обозначало опасного преступника, который хотел замутить общественный покой, а что хуже всего, лишить его хлеба.

Перенести больного не мог, однако, proprio motu[6], без сестры Хиларии. Та как раз сидела недалеко от ложа.

Эконом кивнул ей и попросил её в аптечку.

– Это, должно быть, очень больной человек! – сказал он, указывая пальцем на залу.

– Который?

– А тот 136?

– Действительно, очень бедный… старый…

– Ему в этой зале среди наших больных не очень хорошо должно быть…

Сестра поглядела, удивлённая, поскольку забота не была в обычаях эконома.

– Я думаю, что теперь, когда больные отдельных покоев не имеют, то ему смело можно бы дать один…

– Но они оплачиваются…

– А когда пустые стоят…

– Предписания не позволяют.

– Мне… мне… – задохнулся эконом, – мне этого беднягу жаль, со вчерашнего дня, когда его привезли, думаю о том…

Сестра поглядела на него; он сделал набожную минку.

– Очень, – сказал он, вздыхая, – покойного отца мне напоминает…

Всё объяснилось таким образом. Сестра имела сострадание к такому достойному чувству.

– Уж если бы мне и заплатить пришлось, – добавил неспокойно эконом, – прошу его перенести под номер 15. Дверь недалеко от меня, буду заглядывать…

Расчувствовавшаяся сестра Хилария пожала его руку.

– А, раз так, – воскликнула она, – это хорошо, очень хорошо! Мы спросим только доктора, позволит ли теперь его бросить.

– Э! И доктора спрашивать не нужно, – добросил эконом живо, – сестра благодетельница, ты лучше знаешь, чем он. Я сторожей дам… а там ему всё-таки будет гораздо лучше…

Так тогда и случилось. Доктор, который подошёл, заметил только, что лучше бы его перенести вместе с матрасом… чтобы сна, так необходимого, не прерывать.

Во время этого переноса больной беспокойно открыл глаза и обеими руками схватился за грудь, как если бы хотел что-то оборонить и закрыть…

Эконом заметил это движение, а сестра Хилария ему его объяснила.

– Больной, – сказала она, – имеет на груди кожаный мешочек, наверно, с бумагами. Уж мы его вчера хотели отнять, но он не допустил и, хотя не очень был в сознании, защищал его, не давая забрать себе. Мы были вынуждены оставить.

Эконом хорошо это запомнил. Из того, что ему говорил президент, можно было заключить, что там, в этом мешке, как раз скрывались какие-то тайны. Поэтому он решил ночью под предлогом надзора за старцем подкрасться и отнять у него эти бумаги так, чтобы он этого не почувствовал. Сначала, однако, хотел поспешить с донесением к президенту о важном своём открытии, чтобы от него иметь полномочие к конфискации. Обещал себе в будущем большие выгоды у достойного протектора.

На следующий день после ужина у Толи докторова задумала письмом просить профессора с его гостем к себе, пришло ей, однако, сразу на ум, что через посланника волк не тучнеет, что на письмо может легко ответить письмом и отказаться. Поэтому с утра, после мессы, с книжкой для богослужений в руке, несмотря на то, что лестница всегда ей стоила много утомления, отдохнув, поднялась на второй этаж и зазвонила так резко, что профессор, который как раз надевал на себя сюртук, выбежал с одним натянутым рукавом, а другим наброшенным. Увидев в дверях докторову, он очень смешался, она – ничуть, рада была, что попала на верх, и искала уже, где сесть.

– Где твоя комната, профессор? Потому что я должна отдохнуть.

– А, Бога ты мой… сесть! Пожалуй, в библиотеку стульчик принесу… потому что у меня в покое не могу принять.

– Почему?

– В великом беспорядке…

Говоря это, Куделка побежал за стулом, толкнул таз, разлил воду и, вытерев полотенцем облитое сидение, принёс его в библиотеку, двери которой открыл. Докторова вошла, оглядела неуверенно стул и осторожно села – должна была выдыхать ступеньки. Поглядывала, тем временем, на полки, усмехаясь. Библиотека профессора не имела того великолепного вида, какой в панских домах имеют собрания книг, выглядела бедно, хоть содержала сокровища. На однообразную и богатую обложку этих редкостей не достало у профессора средств. Поэтому пергаментные форзацы, свиная кожа, ярко-красный сафьян, серая бибула, цветные бумажки, аристократия и пролетариат обложек смешивались друг с другом, придавая собранию арлекинскую физиономию пестроты и заштопонности.

– Что же ты жизнь и деньги здесь утопил! – воскликнула она.

Профессор набожно сложил руки.

– А! Пани, это столькими часами счастья отплатило! – воскликнул он.

– Но я не к книжкам, только к вам сюда пришла, и то не с просьбой, но с приказом… вы должны быть у меня на обеде… и то, nota bene[7], не одни… с Мурминским.

Профессор покачал головой.

– Это не может быть – он не пойдёт.

– Нужно, чтобы пришёл, и должен прийти, – решительно сказала докторова, – идите за ним, не говорите ему, что я здесь, приведите его обязательно, беру на себя, что его к этому склоню.

Куделка, хотя немного колебался, безопасно ли было оставить докторову одну с книжками (маленькие Элзивиры так ловко входят в карман), выскользнул, однако, послушный.

Спустя полчетверти часа потом ожидающая пани услышала медленную походку по лестнице, в коридор вошли две особы. Итак, Мурминский был… остальное зависело от неё. Достойная пани знала его немного и верила в то, что, говоря просто от сердца к сердцу, будет понятой.

Когда, однако, через открытую дверь Теодор увидел женщину, о присутствии которой здесь он не догадывался, хотел уйти; профессор задержал его за руку – докторова встала и подошла.

– Не знаю, – отозвалась она, – помните ли вы меня из прошлых времён… я жена доктора Х., сегодня уже вдова, мой добрый пане… и одинокая. Я знаю, что вы много страдали, что тут вы один, а профессор не очень вас развлекает… пришла вас, от доброго сердца, верьте мне, просить к себе…

Тодзио довольно невежливо измерил её глазами.

– Пани благодетельница, – сказал он медленно, – редкая это вещь, чтобы человека в беде кто-нибудь приглашал в свой дом, я должен бы это оценить… а я такой испорченный, что подозреваю уважаемую пани в простом любопытстве и в желании позабавиться сломанным полишенелем. Разве, пани, не найдёте себе что-нибудь другое? Я вовсе не забавный.

– Но, мой дорогой пане Теодор, – прервала женщина смело, – почему обязательно допускаете, что вами хотят позабавиться, и не хотите понять, что, может, хотят развлечь вас. И я думаю, что вы не забавный, но попросту мне вас жаль.

Мурминский сморщился и рассмеялся.

– Видите, пани благодетельница, – сказал он, – есть люди, что жалуются, дабы пробудить сострадание, и любят, чтобы им показывали сочувствие, я – нет.

– Я думала, что несчастья научили вас мягкости и благоразумию, – сказала докторова.

– Несчастья совсем не учат… отучают только от веры и надежды, – отпарировал Теодор. – Позвольте мне, пани, поблагодарить вас и отказать. Я уже отвык от салона, от общества, от людей.

– Мы будем одни, я, профессор и вы… не приценяйтесь, приходите.

Мурминский, покачивая головой, очевидно, вздрагивал.

– К чему это вам нужно?

– Чтобы вас из одичалости и чудачества вывести, – прибавила она.

– Ко мне это идёт тяжело, – произнёс Мурминский.

– Вы должны победить себя, – сказала женщина, – дайте мне слово, что будете.

Мурминский долго смотрел на неё, колебался – ему было неприятно, что докторова настаивала на этом приглашении.

– Приходите… прошу.

– Вы считаете меня очень странным, – сказал он, – думаю, что от огорчения вы заскучаете, когда такое невкусное блюдо, как я, хотите иметь у стола.

– Никого не будет, я никого не звала на обед, кроме вас.

– Придём, – сказал профессор.

Мурминский поклонился.

– Было бы смешно, если бы я отказал, – сказал он, пожимая плечами.

Получив это требуемое обещание и попрощавшись с обеими, докторова с радостью за себя, спустилась по лестнице, спеша домой. Мурминский стоял в библиотеке задумчивый.

– Пан профессор, я вижу, вы уже хотите пустить меня по кругу, как старый значок, который в кармане мешает.

– Даю тебе слово, что это не моё дело.

Тодзио был хмурый и кислый… не отвечал на это, молчащий, потащился на верх. Со времени своего спасения он мало изменил свою внешность, справленная профессором одежда, чистая и приличная, не была изящной, бывший модник, если бы не его выражение лица и панские движения, совсем бы в ней выдавался бедно. Ожило немного пожелтевшее лицо и погасшие глаза… но не был это тот весёлый Тодзио, ловкий, смелый, остроумный, которому в фигуре, мине и языке завидовала вся молодёжь.

Бывшим знакомым этот мрачный облик, как бы после страданий тяжёлой болезни, едва мог припомнить красивого Тодзия. Черты были благородные, но легко было догадаться, сколько через них проплыло острых волн и проскользнуло терний.

Когда наступил час обеда, Тодзио медленно спустился по лестнице, одетый, как был с утра, без всякого старания, бедно, с опущенной головой, с утомлённой миной.

– Идём на эту невыносимую барщину, – сказал он профессору, – я предпочёл бы смотреть в окно на моих воробьёв, чем скучать там в затхлом старом салоне достойной женщины.

– Но потому что она оригинальная, для чего прилетает и шестидесятилетний каноник, если не на такие обеды и развлечения хозяйки.

Он ворчал, но пошли.

Уже само прохождение по улице было для Мурминского неприятным, он пробуждал излишнее любопытство. Люди, что его раньше знали, останавливалось и нескромно смотрели на него, рассказывая друг другу сплетни о нём. Некоторые задерживали профессора, чтобы ближе присмотреться к его спутнику. Мурминский выскальзывал вперёд, чтобы знакомств и разговоров избегать.

Наконец вошли в ворота и в покои, украшенные достойной докторовой цветами, которая приняла их сердечной благодарностью. Мурминский был странно молчащий. Нельзя его было и у стола разговорить, словно рассеянный, забывался, думал о чём-то ином, казалось, что решил быть кислым, чтобы его другой раз не просили. Докторова говорила живо, много, спрашивала о разных предметах; он оставался таким же остывшим, как пришёл. Что больше, он коротким полусловом отделывался от ответа. Этой рассеянности он был обязан, быть может, что позволил хозяйке доливать себе вина без меры, и пил его больше, чем все. Но вино это не производило на него ни малейшего эффекта. Смотрел осоловелыми глазами на цветы, на потолок, на картину, душой и сердцем был где-то в другом месте.

После обеда подали кофе. Чем больше приближалась решительная минута, тем докторова была явно более беспокойной – быть может, уже жалела, что для этой сцены разочарования и болезненной драмы предложила свою помощь. Но встреча была уже неизбежной…

Мурминский стоял над расцвётшими лилиями, всматриваясь в их свежие чашечки, роскошной тканью которых восхищался царь Соломон, когда в первом покое послышались шаги и шелест женской юбки.

Кажется, что после многих лет он узнал или почувствовал эту женщину – потому что вдруг поднял голову и застыл. Потом бросил на докторову гневный взор и… не двинулся…

Тола входила бледная, молчащая, напрасно пытаясь быть равнодушной.

– Прошу прощения, – сказала она дрожащим голосом, – прошу прощения, моя пани, что так силой сюда вхожу. Хотела попрощаться.

В эти минуты её глаза встретились с глазами Мурминского, который выдержал взгляд, ни один мускул не дрогнул на его лице. У него было время в мгновение ока приготовиться к этой болезненной встрече… Гнев на докторову, которая его выставила на такое испытание, вытягивая на сцену всю его бедность и упадок, заглушило на минуту иное чувство.

Тола, увидев его, обошла профессора и подошла прямо к нему.

– Пан Теодор! – воскликнула она, вытягивая к нему руки. – О, Боже мой! Как же вы изменились!

– Да, – ответил он, опуская глаза, – очень… очень, а вы ничуть.

В его голове не было других слов, кроме неприятного унижения – глазами искал шляпу…

Стояли они так напротив друг друга, Толя глядела на него, испуганная этим падением человека.

– Правда, пани, – отозвался он, пытаясь прийти в себя и восстановить храбрость, – что дивные судьбы с людьми делают – чудовищ. Мне даже стыдно показать перед вами эти лохмотья, которые из меня стали… но… когда беленькой тряпочкой долго и полы, и лестницы трут… из неё становится грязное рваньё. Так и со мной…

Он вроде бы начал смеяться…

– Я этого совсем не принимаю так трагично, – прибавил он живо, – самая обычная на свете вещь, а даже – взаправду смешная…

Тола не могла ещё вымолвить слова… смотрела, ошеломлённая… Под её взглядом извивался бедный Мурминский, чувствуя не его сострадание, но унижение тем милосердием, предпочёл бы, может быть, гнев или равнодушие.

– Знаете, пани, что это особенная вещь, – добросил он лихорадочно, – особенная вещь, как неодинаково время влияет на людей… вы остались как были вчера… нетронутым бриллиантом, полным блеска… а меня африканская и индийская жара, лихорадка, голод, бродяжничество стёрли всмятку. Как это должно быть смешно – увидеть такую метаморфозу… и не удивляюсь, ни гневаюсь на достойную хозяйку, что такой спектакль хотела для вас устроить.

– Пане Теодор, – отозвалась взволнованная Тола, – как вы безжалостны… Никто из нас не думал… случайность!

– Да, случайность, – отозвался Мурминский, – играет неизмерно важную роль в жизни; жизнь складывается из одних случайностей.

Тола всё больше была смешенной, поглядела на него, желая эту насмешку разоружить мягким взглядом. Теодора это ещё больше возмутило…

К счастью, докторова, занятая Куделкой, не расслышала оправдания.

Тола как можно быстрей схватила стул – Мурминский стоял как вкопанный при корзине с цветами. Какое-то время в покое царило неприятной молчание. Теодор исподлобья смотрел на бледную и дрожащую женщину, которая уже на него глядеть не смела… была смешенная и грустная.

Подняла наконец глаза на Теодора.

– Вы говорили о переменах, наибольшие я нахожу не в вашем лице, – сказала она мягко, – но во взгляде на мир… Из нескольких слов его уже легко угадать. Вы были раньше, пан, снисходительным, мягким, а сегодня…

– Человек меняется, – сказал Теодор.

Докторова под предлогом цветов отвела Куделку, громко разговаривая с ним, в первый покой, так что Теодор с Толой остались одни. Мурминский глазами искал шляпу.

Тола хотела перевести разговор на иное, более нейтральное поле.

– Откуда вы к нам сюда прибыли? – спросила она.

– Я был в Африке, – сказал Теодор, – служил в заграничном легионе, немного раньше таскался по Мексике и Бразилии, был даже в Индиях… Казалось бы, что где-нибудь должен был погибнуть… нет…

– Вы одичали, пан, среди диких, – прибавила Тола, несмело поглядывая.

– Я вернулся, пани, к состоянию природы. Руссо был прав, эта искусственная цивилизация портит нас… состояние природы – это, по крайней мере, состояние правды. Люди, не играя комедию, попросту убивают друг друга, жарят, едят, говорят что думают, а так как думают немного, не болтают до избытка. Спят больше и очень здоровы.

– Этого по вам не видно! – рассмеялась Тола.

– Потому что человек есть animal d’habitude, – отпарировал Теодор, постоянно разыгрывая, лихорадочно, холод и издевательское равнодушие. – Образованный искусственно и для искусственной жизни, к благодеяниям нового состояния не мог привыкнуть.

– Стало быть, я надеюсь, что вы вернётесь к первой своей природе, – отвечала Тола мягко, – от всего сердца вам этого желаю…

– К несчастью, – рассмеялся Мурминский, – я теперь вывернутый, ни порядочным дикарём быть не умею, ни цивилизованным, как следует, не могу. Меня можно, действительно, показывать за билеты.

Как это было мучительно, а сарказм этого несчастного звучал так горько, что Толи хотелось плакать…

– Признаюсь вам, – добавил он спешно, – что в этом состоянии перед целым светом я бы не постыдился выступить – но перед вами… это уже последний удар, какой мог меня встретить… Я бы остался в воспоминаниях вашей молодости бланк беком, а теперь… с этой трагикомичной физиономией какого-нибудь Жиль Бласа… а! Это жестоко!

Тола подняла глаза.

– Пане Теодор, – отозвалась она, – имейте же ко мне сострадание, довольно этих сарказмов, поговорим серьёзно. Мы были, хоть мгновение в жизни, хорошими друзьями.

– А я в то время был ещё человеком, что умел ходить по восковым полам, а теперь по очень свойственной мне грязи. Как же вы могли даже признаться в знакомстве и том, что вы соизволите называть дружбой, к такому существу как я…

– Вы очень, пан, сурово думаете обо мне…

– А! Не сурово, – воскликнул Теодор, – но беспощадно. Вы – оранжерейное растение, дорогое и изнеженное, что никогда не знало бури… ну, а я – вырванный сорняк, который рос случайно где-то поблизости, пока садовник не пришёл и порядок не навёл!

– С вами даже говорить невозможно! – вставая и начиная прохаживаться, произнесла Тола, нетерпение которой становилось всё более заметным. Она остановилась, смело поглядывая на него.

– Я полагала, что найду вас более холодным и естественным, пане Теодор… этим сарказмом вы закрываетесь от меня.

Мурминский покраснел.

– Вы правы, пани, я должен, потому что без этой драпировки хуже бы ещё выглядел, не желай на меня, пани, смотреть без неё. Раны и шрамы устрашили бы тебя, а это для деликатных женских нервов нездорово. Да, пани, – добавил он серьёзно и грустно, – не годится великую боль, хотя бы даже великую вину, использовать как забаву и для насыщения любопытства, – не годится, не годится, – выпалил он яростно, – вы хотели, пани, видеть моё унижение…

– Пане Теодор, – воскликнула с равной силой в голосе Тола, – вас несчастье испортило. Вы были среди злых людей и заразились их болезнью. Я очень хорошо знаю, что несчастьем развлекаться не годится, но я ни развлечения, ни насыщения любопытства не искала. Увидев вас, я хотела вам вытянуть руку, полную сочувствия.

Во время, когда Тола это говорила, Теодор нашёл шляпу и схватил её с движением, в котором рисовались гнев и отчаяние.

– Благодарю вас, – воскликнул он, – но вы и того не хотите допустить, что есть положения, в которых милосердие к боли как – оскорбление.

– Вы сами ставите себя в это положение!

– Обстоятельства меня бросили в него, – отпарировал холодно Мурминский. – За неожиданное счастье, которое мне не принадлежало от судьбы, счастье, краденное из милосердной руки женщины, которая себе бедного ребёнка воспитала… вот так! Должна была прийти месть… дело сделано. Эта слепая фортуна открыла глаза, увидела ошибку и… отхлестала меня за украденные лакомства.

Говоря это, весь дрожащий Теодор начал прощаться. Тола не хотела его отпустить в этом состоянии боли и раздражения.

– Успокойтесь, пан, – сказала она, – подождите.

– Я вполне спокоен, – воскликнул Теодор, – а, правда, не могу остаться дольше ни минуты. Выгони меня, пани, скорей, слишком мучаюсь.

Милосердным взором она поглядела на него в молчании и несмело подала ему руку. Теодор отступил.

– А! Нет! Нет, пани! Ни касайтесь рукой, чтобы я даже устами не смел теперь прислониться к вашей руке. Вас бы оскорбило прикосновение к бедному бродяге. Вы должны остаться тут чистой звездой, спокойной, на небесах, до которой только взор достигает… Будь, пани, счастлива!

Голос его задрожал.

– Не думайте так плохо обо мне, умоляю, я это сострадание ко мне сумел оценить, но злоупотреблять им не смею и не хочу; пусть судьба вас наградит – это была золотая, великая, ангельская, последняя милостыня!

Он нагнулся и выбежал. Тола сделала несколько шагов за ним, но удержать его было невозможно. Не попрощавшись даже с хозяйкой, совсем не обращая внимания на профессора, который его звал, ища шляпу, Теодор выбежал, стремительно преодолел лестницу и погнал улицей так, что Куделка, выйдя через мгновение потом, уже его даже глазами искал напрасно.

После его ухода Тола опустилась на канапе, при котором стояла; волнение не позволило ей ни сразу обратиться к подбегающей Терезе и доктровой, ни слышать, что говорили ей. Глаза её были полны слёз, а грудь полна подавленного рыдания…

– Что же с этим человеком стало! – воскликнула она спустя минуту, ломая руки. – Те, что в избранном существе, счастливом, преследованием и несправедливостью смели вызвать такое отчаяние, так раздавить и сломать его, сурово ответят перед справедливым судьёй…

– Дорогая моя! Успокойся же, – прервала хозяйка, – поистине, если бы я могла предвидеть эту оказию… которую я издалека только угадывала, никогда, никогда не взялась бы устраивать вам встречу…

Тола поднялась с канапе и сжала руки докторовой.

– Прости меня, – сказала она, – это было совсем неизбежно – ничего плохого не произошло…

Она прошлась по покою.

– Знаешь, Терени, я уж не поеду на Рейн, не могу, несколько, может быть, дней тут, а потом – в деревню! Дома мне будет лучше, не хочу глаз людских… Это зрелище бедного Теодора взбудоражило меня – всегда его, как привидение, буду иметь перед глазами… от этого нужно остыть в одиночестве…

Она обняла хозяйку и ушла, молчащая.

* * *

Пан майор Заклика очень спешил домой, постоянно кричал, что его рожь загубят и пшеницу вытопчут. На третий день была продана мебель… оставались книжки. Ксендз Стружка в них не нуждался, по одной их продавать с аукциона не было времени и майор считал, что это не окупится. Каноник только обратил его внимание, что, может, следовало велеть оценить и убедиться, стоящие ли они. Майор на это согласился. Попросили профессора Куделку, который в этих вещах считался профи. Старичок никогда не отказывался от занесения в каталог и оценки, это давало ему возможность добавить иногда в библиотеку чего-то нехватающего и ориентироваться в существующих книгах.

Пришёл, поэтому, в канонию. Отворили шкаф, из которого затхлый запах давно закрытых фолиантов разошёлся по комнате. Куделка шутливо взялся за работу. Собрание покойного Еремея, видно, в разных обстоятельствах и случайно составленное, было чрезвычайно неодинаковой ценности. Рядом с отвратительными изданиями на бибуле с конца XVIII века находились почтенные раритеты. При двадцать седьмом издании Алвара и школьных книжках, не имеющих никакой цены, попадались требники и польские Библии, прекрасно сохранившиеся. Пять или шесть часов стоила одна полка, прежде чем книги вытащили и разложили на две кучки.

Майор, который стоял, попыхивая из трубочки, страшно скучал, рад был это уже закончить как можно скорей.

– Пан профессор благодетель, – отозвался он, – даёшь себе неизмерную работу… это не стоит. Вот так, скажи, скопом, сколько за это требовать?

– Так никоим образом невозможно оценить, – отпарировал Куделка, – есть вещи совсем хорошие, но и мусора полно…

– Ну, более или менее… – настаивал майор.

– Невозможно без ущерба для вас оценить.

– Ну пусть бы с ущербом – что же этот хлам стоит… к евреям.

– По правде говоря, я не смел бы оценивать.

– Ну, десять червонных злотых? Гм? – спросил майор.

Куделка, у которого начало биться сердце библиомана, обернулся и слабым голосом сказал:

– А то уж я, хоть не имею денег, дам вам пятнадцать.

– Дашь? Дашь пятнадцать? – подхватил майор. – Дорогой человече! Дашь мне пятнадцать?

– А ну – дам…

– Тогда бери! Бери! Упаковывай, забирай, а то евреи шкаф купили и нужно его также отдать… слово…

– Слово! – воскликнул Куделка дрожащим от радости голосом.

– Тебе уже нечего регистрировать, смотреть, утомлять себя и меня… наугад… от желоба до желоба… кому там Господь Бог даст счастье, – сказал майор и начал звать Павла, опасаясь, как бы покупатель от него не ушёл.

– Павел, корзину! Отнеси эти книжки профессору – последняя обуза с моей головы упала, а завтра утром – домой…

Он потом обнял Куделку.

– Мой благодетель, ты сделал мне великую милость, пусть тебе Бог за это заплатит… Завтра с утра помчусь…

– В котором часу? Чтобы я принёс деньги, потому что при себе их не имею, – сказал профессор.

В действительности он совсем не имел их в доме, но в этот день хотел ещё бежать одолжить.

– Раньше полудня не выеду, – отозвался майор.

– Стало быть, договорились, в одиннадцать заплачу.

Внесли корзины. Профессор сам хотел быть при упаковывании, потому что теперь, когда весь шкаф уже принадлежал ему, а он и половины его не просмотрел, боялся, как бы у него что-нибудь не украли. Таким образом, он считал даже самые плохие безделушки, которые также могли иметь некоторую ценность, как напечатанные в тех местах, где не много что вышло.

Назавтра, когда рассыпанные книги лежали посреди библиотеки, Куделка побежал за деньгами. Страх потерять приобретения вынудил его занять их у докторовой. Поэтому, когда она позже требовала, чтобы пришёл на обед с Мурминским, отказать ей не смел и не мог.

С неизмерной жадностью бросился Куделка просматривать эту кучу и отделять плевелы – к несчастью, постоянно ему что-то прерывало работу, и когда они шли на этот обед, только одна третья часть книжек прелата была расформирована. Одна Радзивилловская Библия, которая на хорошей полке нашлась, оплатила вдвое приобретение… Куделка был счастлив…

В таком блаженном расположении нашла его с утра докторова; но, когда после побега из её дома Теодора, Куделка за ним погнался, страх за спасённого отравил ему всё счастье. Забыл уже обо всех на свете раритетах… просто погнал домой.

На пороге стояла служанка.

– Воротился тот пан? – спросил он.

– Какой пан?

– С третьего этажа.

– Не видела его.

– Давно тут стоишь?

– Может, час, может, больше…

Стало быть, не было в доме Мурминского.

Для подтверждения этой вести пошёл профессор на третий этаж и там не нашёл никого. Гоняться за ним по городу не много бы пригодилось. Куделка полагал, что лучше сделает, подождав его около дома, поэтому начал нетерпеливо прохаживаться… Но упал сумрак, а Мурминского не было… Беспокойство профессора трудно обрисовать. Его сердце сжалось каким-то предчувствием, что хуже, имел к себе как бы упрёк, что мог быть причиной несчастья из-за неразумного позволения на то, чтобы его потащили на обед…

Поздно ночью профессор ходил ещё, хотя едва на дрожащих ногах мог удержаться. Когда закрывали двери каменицы, он вошёл домой, больной, истощённый, почти в отчаянии. Он бросился так на кровать и уснуть не мог, постоянно прислушиваясь, не зазвонит ли кто. Но эта бессонная, длинная ночь прошла даже слишком спокойно.

Белым днём Куделка, несмотря на покрапывающий дождь, выбрался на напрасные поиски Теодора, следа которого нигде найти не мог. Около десяти часов с тем своим горем и тревогой пошёл к докторовой. По его лицу хозяйка сразу узнала, что ей что-то плохое принёс.

– Исчез! – сказал, не приветствуя даже, профессор. – Нет его. Может, жизни себя лишил…

Женщина заломила руки.

В одну минуту решили как можно тщательней вести поиски в местечке и околице. Куделка пошёл к советнику, которому признался в своём беспокойстве, бросили полицию, со своей стороны докторова наняла нескольких евреев, привыкших к подобной слежке за должниками. Всё это, однако, не принесло никакого результата. Мурминский, прямо вышедший от докторовой, не, заходя домой, как стоял, двинулся куда-то в свет… или…

Терялись в догадках. Старый Куделка был так взволнован и задет, что даже этой стопки книг, лежащей на полу не касался…

Известие об этом происшествии разошлось вскоре по городу и достало до ушей пана президента, который её принял с видимым холодом, но очевидной радостью. Не сказал ни слова, когда ему о том донесли, выслушал, посмотрел, прояснилось его лицо – но смолчал.

Первый раз за много недель видели его таким свободным и весёлым. В этот день он вышел после обеда на одинокую прогулку, что ему слишком редко выпадало и, что ему ещё никогда в жизни не выпадало, повернул на дорогу, где стоял госпиталь Сестёр Милосердия. Казалось, что что-то тянуло его туда, несомненно, забота о состоянии этого благодетельного заведения, который был под его верховной опекой.

Инстинктивная эта забота об институции пришла как раз впору, потому что, наверное, из плохо понятой инструкции, данной президентом эконому, там обещались вещи великой важности и значения.

Мы говорили уже, что, послушный вдохновению свыше, достойный эконом постарался о перенесении номера 136 в отдельный покой. У больного было небольшое улучшение, было оно, однако же, заметно, хотя приходило медленно. Горячка заканчивалась, кашель значительно уменьшился, сон имел гораздо более спокойный и временами открывал глаза, лежал, казалось, восстанавливает сознание, хотя сестре Хиларии, отвечающей за него, на вопросы её не отвечал.

Это состояние не очень было на руку ревностному эконому, который, зная, какого важного преступника имел в руках, желал, – пока болезнь его могла это облегчить – стать собственником бумаг, которые висели на груди у больного. Пару раз среди ночи он даже пробовал, не удасться ли ему оборвать верёвку, на которой весела сумочка, и незаметно её вынуть. Всегда, однако он находил больного проснувшимся и со скрещенными на груди руками, как если бы хотел сохранить своё сокровище. Это родило тем большие подозрения, что бумаги, должно быть, были большой важности. С каждым днём, однако добыть их становилось всё труднее. Эконом, желающий приобрести добрую ноту и послужить президенту, ломал голову над добычей этого мешочка с бумагами. Предыдущего вечера он напал на очень удачную мысль, которая доказывала, что он был способен на что-то большее, чем на эконома. Заметив, что больной спал всё легче и сон имел бдительный и прерывистый, решил в стакан, который ему вечером приносили, подсыпать маленькую дозу морфия, могущего погрузить в приятный и спокойный сон. Эконом, который обеспечивал материалами аптеку госпиталя, и немного знал и всегда оставлял себе маленький запасик аптечных ингредиенций, легко мог это исполнить. Как-то в приготовленную кружку он всыпал добрую дозу, не испытывая никаких угрызений совести – потому что она только смягчению несчастных страданий могла способствовать.

Этот достойный эконом был одним из самых набожных членов нескольких братств и превосходил своим религиозным рвением даже добродетельных сестёр милосердия. Был чрезмерно суровый для других и стерёг, чтобы в госпиталь никто, за исключением католика, принят не был. Когда он молился в часовне по книжке, вздыхал и бил себя в грудь так, что глаза всех обращал на себя, – но должен был также заботиться о том (имея такую милую фамилию), чтобы с властями и силами земными быть в хороших отношениях. Дав этот стакан (extra) больному, что крайне возмутило сестру Хиларию, эконом ожидал только скорого действия морфия. В госпитале было уже тихо и только ночные лампы сверкали в коридорах и в кельях… когда эконом, днём ранее смазав маслом замок комнатки, чтобы скрип двери больному не был неприятен, отворил её и скользнул в комнатку. Старик спал сном глубоким и тяжёлым – руки держал, как обычно, скрещенными на груди. Эконом потихоньку приблизился… При слабом свете из коридора через стекло в дверях он легко увидел положение головы, рук и шеи. Воротник рубашки заслонял как раз то место, где должна была покоиться верёвка от мешочка. Деликатно, ловко рукой отклонил его достойный смотритель и в действительности увидел толстую, крепкую верёвку. Маленькие ножницы, вложенные под одежду, действительно с немалым трудом разрезали верёвку надвое.

Дело шло только о том, чтобы, взяв за конец этот мешочек, вытащить так, чтобы больного не разбудить. Эта манипуляция, проделанная с ловкостью хирурга либо фокусника, частью получилась. Руки покоились на месте, а плоский мешочек подходил кверху.

Видя уже таким близким достижение цели своих желаний, эконом задел немного за живое, доставая полностью наверх коробочку, и больной в ту же минуту, испуганный, пробудился. Эконом едва имел время спрятать добычу в карман, когда старый, бессильный тот человек схватился за грудь, а затем схватил его за руку. Несмотря на слабость, эти пальцы как в железные клещи взяли испуганного смотрителя. Ему понадобилось чрезвычайное напряжение, чтобы из этого объятия вызволиться, и как можно быстрей ушёл в свою комнату, где в потёмках лёг в кровать.

В эти же минуту в госпитале послышалось какое-то оживление, необычное движение – хождение, шёпот и какой-то сдавленный крик. Эконом, оставив мешочек под подушкой, сам выбежал узнать, что случилось.

Около комнаты незнакомца крутились сестра Хилария, сторож и доктор… Казалось, что больной получил какой-то пароксизм во сне, потому что выл, кричал, бросался и неразборчиво всхлипывал… Ничем его успокоить было невозможно. Хватался за грудь, рвал на себе рубашку, искал как бы чего-то потерянного вокруг себя. Сестра Хилария поила его чем-то охлаждающим, но он отталкивал напиток – доктор не мог понять причины этого внезапного пароксизма. Во сне, видно, что-то ему приснилось, потому что с тревогой повторял голосом ужаса: «Злодеи, убийцы… отдайте».

Никто даже не мог допустить, чтобы действительно кто-то подкрался к больному, не было бы причины – а при госпитальном надзоре это было невозможным.

Поэтому доктор искал причины пароксизма в самой болезни, а так как этот симптом со всем её ходом не согласовался – он ломал голову.

Через несколько часов потом наступили резкие конвульсии… а перед утром… старик умер. Сестра Хилария и доктор не отходили от ложа ни на шаг, делали что только можно; всякая помощь оказалась напрасной!

Доктор со смирением признавался, что всей той слабости не мог определить и назвать её. Когда тело уже остыло, сестра вспомнила про мешочек на шее и хотела снять для сохранения, если бы нашлись родственники или семья старика, – была чрезвычайно удивлена, видя, что уже на груди его не было. Искали потом в постели, в одежде и наконец перестали… чтобы грустного факта кражи в госпитале не разглашать. Сестра только шепнула о том эконому, выражая свои подозрения на одном из сторожей, подозреваемом уже в нескольких таких мелких конфискациях, а эконом обещал, что его немедленно удалит. Как-то этого дня мнимый виновник был из госпиталя уволен.

Эконом, который оставил мешочек под подушкой, бегая для надзора по госпиталю, когда произошёл шум, спал в комнате, в которой его жена и двое детей также ночевали. Эта жена была самым невыносимым на свете существом и много спокойных часов отравила пану эконому своими странностями. Женщина была нервная, капризная и ворчливая… Малейшая вещь, например булки, которые эконом приносил, когда оставались от больных, гневали её, как чужая собственность. Говорила, что предпочитала с голоду умереть, чем кормиться хлебом, вырванным из уст больных и голодных. Также поступала с любой бутылочкой вина и другими запасами кладовых, когда подозревала, что были зачерпнуты из того, что было предназначено для госпиталя.

Бедняга не имел от неё никакого покоя, потому что за каждый грош его надоедливо экзаменовала, постоянно кладя ему в уши, что Господь Бог за это не благословит, потому что это сиротские слёзы. Если бы эконом её слушал, заботливый о будущем своих деток, никогда бы, наверное, не дошёл до того прекрасного капиталика, какой себе из лишних крошек скопил.

Шпионила за ним эта женщина, вечно в слезах, всегда в угрызениях, так, что он не знал от неё покоя. Видно, и в этот вечер женщина его в чём-то подозревала, потому что отчётливо прикидывалась спящей во время тихого ухода пана эконома, села потом на кровать и плакала. По его возвращении она положила голову на подушку, заметила, что он что-то спрятал под матрас, а когда он вышел повторно, она вскочила с кровати. Что может женское несчастное любопытство! Схватила мешочек… быстро вынула из него бумаги, какие там находились, и пустой всунула назад – а добычу свою, завернув в платок, положила, молясь и рыдая…

На следующий день, чуть свет, эконом встал и, достав мешочек, пошёл в соседнюю комнату со всей свободой его рассмотреть. Сначала он чрезвычайно удивился, так как ему казалось, что он был гораздо полнее и вздутые бока кожаного мешка носили следы долго носимой пачки бумаг – между тем внутри, кроме непомерно смятого кусочка газеты Giornale di Roma и адреса какого-то отеля в Генуе, не было ничего. Это дало эконому много для размышления о превратной хитрости людей, которые носят на груди такие пустые мешочки, чтобы вводить ими в заблуждение честных и напрасно подвергать разочарованию – он спрятал, однако этот corpus delikti[8]…

Он ещё думал об этом случае, когда тело выносили в морг, но, наконец успокоился и решил, что это, должно быть, был безумец – а сумасшедшим и поэтам всё разрешено… После обеда он уже вполне успокоился и для того чтобы подышать свежим воздухом, вышел с сигаркой на порог госпиталя, в котором был важным и значительным урядником, когда, случайно оборачивая голову, заметил медленно подходящего президента. Он, естественно, сразу спрятал сигару – принял скромную физиономию и издалека уже поднял шляпу, приветствуя с покорностью магната.

Президент остановился и соизволил улыбнуться, отдавая поклон.

– Ясно вельможный президент, – отозвался, сходя с двух ступеней к нему, эконом, потому что чувствовал, что ему не пристало, говоря с достойной особой, стоять на возвышении, – ясно вельможный президент, может, хотите узнать о том… больном…

– А что же? А что?

– Слава Богу, он умер этой ночью – лежит уже в морге.

Президент принял это холодно – а кто его не знал, мог бы даже подозревать, что его лицо прояснилось…

– А! – сказал он. – Умер!

Эконом приблизился к панскому уху.

– Я велел обыскать около него, – шепнул он, – не имел ли чего при себе. Вот, я не ошибался…

Президент начинал слушать с чрезвычайной заинтересованностью.

– Имел, бестия, на груди такой кожаный мешочек, в котором держал бумаги.

Президент схватил эконома за руку и сказал шибко:

– Ради Бога, дело о том, чтобы не компрометировать институции; где эти бумаги?

– Что бумаги были, прошу, ясно вельможный пан, это не подлежит сомнению, – отозвался эконом, – чёрт его знает, что он в болезни с ними сделал… Достаточно, что мешочек от бумаг есть… а их нет…

Президент сильно скривился.

– Но следовало искать… может, где потерялись, выпали… может, их кто похитил.

– А! Упаси Боже! Уж за это я могу ручаться – я обыскал ложе, постель, комнату… все углы… не было ничего.

– А мешочек? Не можешь мне его показать?

– Если ясно вельможный президент соизволит потрудится…

После раздумья вошёл достойный пан в коридор. Недалеко от входа был склад вещей, к которым был доложен и мешочек. Таким образом, там пан президент мог его осмотреть, и убедился, что недавно ещё он должен был быть полный, так как до сих пор вздымался… но, кроме Giornale di Roma, который рассматривал попечитель, ничего не было… Суровым стало его лицо и взгляд, какой бросил на эконома, стал удивительно грозным… Холодно и сухо он отозвался, отдавая ему мешочек:

– Особенная вещь, что бы это могло тут, под вашими глазами… пропасть… потому что пропало… это точно…

Эконом чувствовал, что был в подозрении… начал, поэтому заклинать, протестовать, взывать в свидетельство свой безупречный характер, а, несмотря на это, президент вышел какой-то молчащий и явно менее любезный, чем входил.

– Такова наша судьба, когда мы им служим, – вздохнул он в духе, – такая оплата, ещё потом за рвение нужно заплатить репутацией!

Он махнул рукой и жестоко громыхнул дверью, аж далеко слышалось в пустых коридорах.

* * *

В эти дни как-то совпало, что для ксендза прелата Салвиани давали обед в складчину, желая почтить возвращение на родину после долгих лет пребывания его в Италии, а особенно в Риме. Ксендз Сальвиани, только по фамилии иностранец, сын известного в своё время кондитера, который поселился здесь ещё при Понятовском, послушный призванию, которое чувствовал с молодости, вступил в этой стране в seminarium. Всё своё учение от отбыл в этом городе, значительную часть жизни провёл здесь, имел многочисленных приятелей и знакомых. Уже позднее, имея родственников в Италии, направился в Рим, и там как-то, обосновавшись на родине своих отцов, несколько десятков лет уничтожил. Смерть купца Сальвиани, бездетного, после которого к нему переходило довольно значительное состояние, привела его в Польшу. Можно себе представить, с какой нежностью приветствовали его здесь и как ему приятно было снова очутиться в этих местах, где провёл счастливую и спокойную молодость.

Старичок был милый, мягкий, сердечный – которого не любить никто не мог, кто к нему только приблизился. Великой простоты, несмотря на великую учёность, ксендз Сальвиани дожил до этого святого покоя чистых душ, который есть единственным счастьем на земле и с собой для других счастье приносит.

Говоря одновременно наполовину по-польски, наполовину по-итальянски, через несколько дней так вспомнил речь молодых лет, что её отлично хватало.

Благочестивые дома и даже такие, что не славились чрезмерным рвением, вырывали себе ксендза Сальвиани, который весёлыми рассказами об Италии, воспоминаниями прежних времён, сердечной своей детской простотой оживлял каждое общество.

Где бы не показалась его белая голова, собирались громадой, дабы услышать его сладкий голос. В итоге, поскольку прелат хотел возвращаться в Рим, где занимал довольно высокое положение при дворе святого отца, все хорошие приятели и знакомые, желая задержать его немного дольше и почтить достойного старца, решили дать для него обед в складчину.

Президент так как-то был занят в это время, имея множество благотворительных институций и иных опрометчиво от избыточного рвения принятых обязанностей, что ксендза Сальвиани почти не видел и не был даже представлен, но на обед вызвали его из необходимости, потому что был одним из тех, что украшают пиры и без общества которых они пройти не могут. Сначала пан президент отказывался – трудно было понять почему, но когда начали настаивать, он согласился и обещал на обеде появиться.

Мы должны то признать себе, что от других народов мы отличаемся превосходным даром организовывать такие торжественные застолья. Знаем мы среди своих такие врождённые таланты – молодёжь, что едва за дом выглянула, сумеет Лукуллов пир на сто особ так организовать и устроить, что им бы Шевет не постыдился. Доверили также старания об обеде человеку, известному тем, что плохого вина никогда не давал и варварства в раскладывании тарелок не допускал.

Самая красивая зала в отеле «Под…» была выбрана для приёма милого гостя, украшенная ad hoc[9], благоухающая… и стол, накрытый на пятьдесят с лишком человек так, что глаза радовал своей роскошью и элегантностью. Лучшие в городе музыканты были помещёны на хорах, и когда все уже собрались, а ксендз Сальвиани показался на пороге – рванули такой полонез, что каждый почувствовал его в себе, словно рюмку водки выпил. На отдельном столике приготовили закуску… Прелат ел мало, не в привычке было для него так выступать, но польская шляхта пристыдить себя не даст в таких вещах. Должен быть парад…

Начали садиться к столу… Президент с обычной своей скромностью хотел занять место вдалеке, но этого хозяева никоим образом позволить не могли, посадили его наполовину силой, зарумяненного таким знаком уважения, при самом ксендзе прелате. Далее сели по очереди honoratiores[10], духовенство и светские; каноники – в диструкториях и торжественных одеждах, с аметистовыми перстнями на пальцах, светские – в чёрных фраках и орденах.

Всё общество было чрезвычайно весёлое и оживлённое. Виновник торжества в лучшем настроении. По другую его сторону посаженный тайный советник, которого также пригласили, начал с ним разговор. Видно, ксендз Сальвиани, постоянно видя столько новых лиц, забыл раз или два только встреченного президента, потому что спросил на ухо советника его фамилию, а тот её ему внятно пару раз её повторил.

Не ушло это от внимания того, кого касалось, хотя в эту минуту был занят чрезвычайно живым разговором со своим соседом. Ксендз Сальвиани смотрел долго на президента и, казалось, раздумывал.

В паузах, когда музыка не играла, поскольку все рады были слушать милого старичка, который невинными шутками умел забавлять общество, гости утихали и в зале господствовало необычайное в таких случаях молчание.

Тем отчётливей, поэтому, не только близкие, но и дальние пирующие слышали следующий разговор.

– Пан президент позволит мне спросить, ваша матушка не путешествовала по Италии?

Президент сильно покраснел и, утвердительно кивнув головой, сказал:

– Так точно…

– А! Тогда я имел удовольствие не только её знать… когда ещё была вдовой, но…

Тут президент ужасно закашлял…

Прелат остановился и ждал.

– Я знал её также позже, после её свадьбы, и видел сынка её и сводного брата пана президента… красивое дитя…

Глаза всех направились на достойного пана, который побледнел; глаза его зловеще блеснули; казалось, что вскочит со стола – но через минуту, сдерживаясь, когда увидел мягко уставленный в себя взгляд прелата, ответил сдавленным голосом с ироничной улыбкой:

– Могу поручиться достойному прелату, что моя матушка второй раз вовсе замуж не выходила, но своему милосердному сердцу была обязана, что её в том подозревали… и ребёнка гувернёра принимали за её собственного. Но это или недостойная клевета или болезненная ошибка была.

Хотя президент старался это выговорить как можно более холодней, голос его дрожал, видно на нём было смешение и негодование. Прелат зарумянился, смутился, не знал уже, как исправить свою ошибку, и разговор тут же перевёл.

Президент, однако, остался мрачным, рассеянным, с нахмуренными бровями, мало что ел, не говорил ничего, а как только начали вставать из-за стола, закрутился, схватился за шляпу и исчез из залы. Это всех обидело. Особенно болезненным было для прелата, что так неловко поступил, касаясь раздражительной струны… Это даже почти испортило весь обед, потому что из конца в конец стола повторяли, комментируя слова ксендза Сальвиани и данный на них ответ. Прелат был унижен и смущён, напрасно старались его развлечь и отвлечь. Даже после маленькой рюмочки венгерского вина он остался грустным и вздыхал.

Профессор Куделка, который был одним из самых старших, друг прелата, а из этого титула занимал также место за столом неподалёку, – слышал всё и ждал, видно, только возможности после обеда более свободно приблизиться к виновнику торжества.

Улыбнулся и сел при нём.

– Ты слышал, doctissime, – сказал он Куделке, – какого я тут овода подстрелил.

– А слышал… и это был овод?

– Нет, это была искренняя правда, – вздохнул Сальвиани, – только не впору пущенная. Видно, достойная семья стыдится этих повторных браков президентши. Но что же с её вторым сыном стало?

– Разве это был сын? – спросил Куделка.

– Это был точно брак и был это так точно её сын, что и время, и место свадьбы, и ксендза, что его освящал, я мог бы назвать.

Куделка схватил его за руку.

– А! Смилуйся, прелат, – воскликнул он, – ты поистине коснулся гораздо более живого дела, чем тебе казалось. Может, также тебя сюда привело Провидение. Не виню я пана президента, но, может, не знал, может, не верил, а всё-таки брата обидел и тот человек чуть жизни себя не лишил. Теперь… снова куда-то исчез!

– Есть в этом какая-то тайна, которую обязательно надобно прояснить – святая обязанность… Тут никто о том браке не знает… сын был в самой большой бедности.

Сальвиани заломил руки.

– Tutto e vero – verissimo, – воскликнул он, – я о том лучше знаю, мой характер священника свидетельствует за меня.

Издалека, якобы не слушая, казалось, прислушивался к разговору тайный советник, и, обернувшись к прелату, шепнул ему тихо, что по обязанности своего неумолимого правительства будет его должен просить на некоторые объяснения в этом предмете.

– Мне слишком прискорбно, – сказал ксендз Сальвиани, – что должен такому важному и, как тут повсеместно слышу, достойному человеку неприятность, может, учинить, – но совесть… совесть… совесть…

Начали потихоньку шептаться, общество медленно выходило, советник хотел сразу просить прелата к себе, тот отказался из-за утомления и отъехал в монастырь, в котором стоял.

Входя, он заметил, что брат в калитке словно ждал его, побежал вперёд дать знак о его прибытии. Едва он имел время сбросить с себя фиолеты, когда на пороге показался ксендз приор, а за ним только что виденный президент.

Ксендз напоминал времена «Монахомахии» Красицкого тучностью и румянцем.

Президент при нём казался бледным как мрамор и сухим как пергамент.

– Excellitissime! – отозвался приор, рукой указывая президента. – Я имею честь представить в особе достойного… самого большого благодетеля нашего конвента, которому во многих злых оказиях мы обязаны почти сохранением при быте и жизни, славе Всевышнего посвящённому. Садитесь, пан президент.

Президент молчал, странно закусив уста.

Обеспокоенный прелат подошёл к нему и указал на место по правую свою руку на канапе. Ксендз приор поклонился и вышел. Какое-то время царило молчание.

Президент, казалось, ожидает и раздумывает, с чего начнёт. Сначала чувственно пожал руку прелата.

– Не умею того выразить, – сказал он тихо, – какое это для нас счастье – видеть такого достойного духовного среди нас. Истинный образец христианской доброты и разума. Только меня, несчастного, из этих уст, которые можно сравнить с хризостоновыми, встретило болезненное слово.

– А! Мой благодетель! – отозвался прелат. – Что же такое?

Ксендз Сальвиани был непривыкшим входить с совестью в какие-либо компромиссы.

– За столом, ксендз-прелат, это воспоминание о моей матери… – шепнул, болезненно вздыхая, президент.

Прелат медленно взял его руку и, обращаясь к нему с мягким лицом, сказал:

– Мой благодетель, я бесконечно сожалею, потому что, действительно, было не время, не место, чтобы говорить о таком деликатном деле. Однако же, что я сказал, – произнёс он с паузой, – это правда!

– Простите меня, ксендз-прелат, – горячо отпарировал президент, – вы дали ввести себя в заблуждение клеветой.

– Мой добрый пане, – прервал медленно и спокойно прелат, – ошибаетесь, верьте мне, вы можете о том не знать, потому что не допускаю, чтобы вы знать не хотели. Достойная ваша матушка во время своего проживания в Италии вышла за пана Мурминского, я знаю ксендза, который совершал бракосочетание, я знаю, где и когда сын был крещён… Вещь не подлежит ни малейшему сомнению, потому что о ней из собственных уст покойницы слышал и это могу подтвердить капелланской присягой.

Едва услышав эти слова, президент сорвался с канапе, ошеломлённый и почти бессознательный от гнева… весь трясся.

– Если бы даже так было, – воскликнул он, – если бы так было, что у вас за обязанность это разглашать? Известные фамилии, как наша, если бы их встретило подобное несчастье, стараются его утаить, пусть бы самыми большими жертвами должны были это окупить. А знаете, ксендз-прелат, какие гнусные средства использовали, чтобы чересчур добрую и слабую женщину склонить к этой отвратительной связи… из жадности, из расчёта… ради денег…

Прелат терпеливо выслушал.

– Мой дорогой пане, ни жадностью, ни расчётом не могло это быть, потому что старого Мурминского, прежде чем выехал из Рима, я хорошо знал – бедняк почти умирал с голоду, а вам не объявился.

Президент то краснел, то бледнел, рукой тёр лицо… стонал и говорить не мог.

– Ксендз-прелат, взываю к вашему сердцу, к благородным чувствам… соизвольте об этом замолчать, хотите ввести в сомнение; бросаете на меня тень, пятно…

Ксендз Сальвиани опустил голову.

– Как же я могу молчать, когда меня спрашивают, – произнёс он, – а тогда было бы сердце и благородство, если бы лгал?

Президент сорвался с места и начал ходить живо по покою, не говоря ни слова…

– Всё-таки смолчать не будет грехом! – воскликнул он.

– Было бы грехом, – отпарировал прелат спокойно. – Я только тут узнал, что этот ребёнок в нужде!

Достойный пан передёрнул плечами.

– Этот ребёнок, это был последний негодяй и мошенник, достойный своего отца… и, вероятно, его уже на свете нет.

– Но память его!

– Ксендз-прелат, – прервал гость, – это, пожалуй, какое-то ожесточение к нашей семье, я этого не понимаю. Мы имеем заслуги в стране и расположены к церкви, годится нас оберегать. Могу поручиться, что такое выступление очень плохо будет виденным.

Прелат, слыша эту угрозу, рассмеялся равно мягко и спокойно, как говорил поначалу.

– Но я неспрошенным не выступлю, – сказал он, – а сколько бы раз не был вызван, чтобы дать свидетельство правды, не оглянусь, будет ли это плохо виденным людьми, лишь бы Бог видел это хорошим.

Ещё на мгновение задержался президент, изменившееся лицо которого свидетельствовало о жестокой борьбе, какую вёл с собой, – сильно потёр лицо, сухо и издевательски рассмеялся, поклонился и повернулся к дверям. Ксендз Сальвиани встал его провожать, на пороге смерили друг друга глазами, но прелат не смешался и вернулся на канапе. Был это день, фатальный для президента, поскольку поехал к нескольким особам, расположенным выше, на влияние которых в этом деле рассчитывал, – одних не застал, другие вежливо как-то отказались, не желая ни во что вмешиваться.

По городу разошлись сплетни и слухи, распространённые тем живей, что каждый имеет неприятелей, а люди ничего быстрей не схватывают, чем доказательства падения ближних, словно это их недостатки оправдать могло.

Вместе с этими словами прелата пустили с другой стороны чересчур ловкую сплетенку о внезапном и болезненном для всех умственном упадке ксендза Сальвиани, который уже несколько нелепостей поведал и очевидно бывал иногда не здравомыслящим.

С чрезвычайным любопытством начали все следить о дальнейших последствиях на вид мелкого события; присматривались назавтра к физиономии, мине, выражению лица президента, который казался вполне равнодушным.

С другой стороны спрашивали ксендза Сальвиани, пытаясь изучить якобы умственный упадок, но прелат имел несравненную память и энергичность, которой бы молодые могли позавидовать. Когда кто-то донёс Кудельке, что по городу носят то, что якобы старый ксендз забылся и бредил, воспламенился профессор таким гневом, что над ним аж насмеялись.

Между тем назавтра прелат был вызван к наивысшей своей власти – и заметили, что из дворца выехал зарумяненный и как никогда взволнованный.

Через три или четыре дня новость начала забываться и на вид осталась без последствий.

* * *

Докторова известна была в городе благочинием – охотно помогала бедным не только деньгами, но добрым советом.

Имея много свободного времени, она исполняла как раз ту редчайшую и наименее привлекательную миссию, что бедным людям, выслушав их жалобы и сетования, приходила в помощь опытом, умом и связями. Редко кто откажет в гроше убогому, но мало есть особ, которые бы времени своего и сердечного участия не жалели.

Докторова имела то редкое, ангельское терпение, позволяющее ей целые часы проводить на самых скучных на свете разговорах с простыми людьми, которых горе, огорчение, горечи жизни учинили многословными и мономанами своих сердечных страданий. Её приёмная в некоторые часы была полна всякой приходящей черни в самых разнообразных делах. Одни нуждались в протекции, посредничестве, другие в совете, иные даже в прочтении неразборчивого письма или отписания под диктовку. Бедные женщины приходили просить лак либо печать и т. д.

Именно в удовлетворении этих мелких, навязчивых запросов, докторова на самом деле была добродетельной. Отрывалась от самого милого занятия, чтобы пойти часто советоваться с какой-нибудь женщиной о выкроении платья для ребёнка из изношенных лохмотьев. Этими малыми услугами она приобрела себе любовь у людей… и одни других посылали к ней как к общей во всех сердечных советах лекарше. Смеялось всё высшее общество над пани докторовой, называя её св. Елизаветой au petit pied[11], но она пожимала плечами и выполняла, что Господь Бог велел.

Как раз в эти дни, во время, когда обычно приёмная была полна, докторова увидела бледную женщину, довольно нарядно одетую, которая сначала скрывалась в уголке, дожидаясь, пока все выйдут, – а когда уже никого не было, почти испуганная, тихим голосом начала просить, чтобы её пани могла выслушать с глазу на глаз, потому что должна ей поведать что-то важное.

Бледное и измождённое лицо женщины не дало её сначала узнать докторовой, только по голосу догадалась о ней. Она живо приблизилась, восклицая:

– А, это ты, моя Элзуси!

– А! Это я, дорогая пани.

– Что же ты так похудела?

Женщина вздохнула.

– Что же, пани, дети, хозяйство, а уж и так здоровья не имела!

Была это бывшая гардеробщица докторовой, которую она очень любила. Упёрлась выйти за мужчину, который ей очень нравился, а после замужества, так как докторова ему противилась, уже не виделись.

Поглядев на похудевшую, бедную женщину, грустную, до неузнаваемости изменившуюся, прежняя её пани бросилась ей на шею и проводила за собой в спальню.

Там посадила её на стульчик… женщина была сверх слов страдающая и бедная.

– Видишь, – сказала докторова, – ты выглядела как розочка, была весёлой и счастливой… брак этот тебе не послужил.

Элзуси махнула в молчании рукой.

– Что с тобой? – спросила пани.

– Не могу сказать, что бы нужду терпела, дети у меня также неплохо содержаться, а всё-таки…

– Говори мне искренне!

– Муж изменяет?

– А! Это нет, – отпарировала Элзуси. Умолкла.

– Всё-таки, моя дорогая, если хочешь, чтобы я тебе помогла…

– А! Да, моя пани, – вдруг разразилась плачем Элзуся, закрывая глаза, – нужно вам во всём признаться. У меня муж нехороший. Для меня и для ребёнка он как-то так – но человек не по Божьему закону и приказу. Да, прошу, пани, – говорила она дальше, – испортило его искушение. Получил хорошее место при госпитале, но боюсь, как бы душу не погубил… Деньги очень текут, только Бог знает, из какого источника. Я кусочек хлеба проглотить не могу, потому что мне кажется, что он вырван у больных.

Бедная заломила руки.

– Но что же тут предпринять, когда сказать нельзя. Говорю, что могу, дабы кривды людской не допустить.

– А ты говорила с ним об этом? – спросила докторова.

– О, пани, не проходит дня, чтобы мы с ним из-за этого не ссорились. Что из того? Скрывается от меня, а зло делает…

И плакала Элзусия. Докторова обняла её, успокаивая.

– Делай свою обязанность, делай, что только в твоей силе, сверх силы Бог не требует.

– А! Лишь бы он детей и меня не наказывал за него…

– Бог справедлив! – вздохнула докторова. – Успокойся…

Элзусия не могла удержать слёз…

– Он это, может, делает от большой привязанности к детям, – отозвалась она спустя мгновение, – но всегда, что грех, то грех… Не выдавай мою тайну, прошу и умоляю, – начала она через минуту, медленно развязывая под платком принесённую пачку, обёрнутую в тряпьё. – У нас в госпитале разные люди пребывают и умирают. Есть там надзор, но это трудно уследить. Я заметила, что мой муж у одного больного забрал бумаги – я очень испугалась и должна была их украсть, чтобы это часом во зло не обратилось, и вот я вам принесла, посмотрите.

Говоря это, она достала связку засаленных бумаг и положила их перед хозяйкой.

Докторова встала, немного смешанная, но не могла отказать.

Поэтому взяла бумаги, сначала равнодушно поглядывая на них, но через мгновение аж крикнула от радости.

– А! Это тебя Господь Бог вдохновил, женщина, – воскликнула она, – что их сюда ко мне принесла.

У Элзуси аж глаза заблестели.

– Спасёшь, может, жизнь и честь достойным людям… но при ком же эти бумаги могли найтись?

– Этого я не знаю, – задумчиво ответила женщина, – мне кажется, что при каком-то старом бедняке, которого из гостиницы больного в госпиталь принесли.

– Жив он? – живо воскликнула докторова.

– А! Нет, дорогая пани, умер.

Чем дальше докторова просматривала бумаги, тем её радость и изумление возрастали.

– Бумаги, – сказала она, – в лучшие руки не могли бы попасть, пусть тебе Бог воздаст, ты выполнила каким-то предчувствием хороший поступок… но, Элзуся моя, об этом всём молчать нужно.

Поговорив ещё дольше с бывшей служанкой, докторва завернула принесённые бумаги в чистый лист и тут же выбежала из дома. Поначалу великая радость не позволила ей сообразить, куда идти, только, пройдя по улице несколько десятков шагов, опомнилась и повернула к жилищу Толи, которая до сих пор домой выехать не могла, потому что чувствовала себя слабой, и, не принимая никого, осталась одна с Терезой.

Для подруги, однако, двери отворились. Она застала Толу, лежащую на канапе, неодетую и похудевшую. Обрадованное лицо докторовой сперва произвело на неё неприятное впечатление.

– Моя дорогая Тола, я инстинктивно поспешила к тебе с дивной новостью, которая тебе нейтральной быть не может. Чудо, явное чудо дало мне в руки официальные доказательства, что президентша вышла замуж за старого Мурминского, который, как кажется, умер тут в эти дни в госпитале, и что Теодор – её сын.

Тола вскочила с канапе.

– У тебя эти документы!

– У меня, у меня в руке… они изменили бы положение этого несчастного и могли бы его спасти.

Две подруги от радости обнялись, но вскоре грусть покрыла лицо Толи.

– Могло бы его это спасти, – сказала она, – если бы жил…

– Живёт! Будь уверена! Профессору дал слово, что не лишит себя жизни – но что тут теперь делать с бумагами?

– Я признаюсь тебе, что я так мало практична, что вовсе не знаю что делать. Чувствую только, что чаша весов начинает перевешивать в противоположную сторону. Нужно посоветоваться, приятелей, юристов я никого не знаю, но нужно что-то делать, разгласить и добраться до беглеца. Делай это! Делай, моя наидражайшая, – воскликнула Тола, обнимая её, зарумяненная. – Бог тебе дал миссию – другим счастье готовить, хотя сама не много его вкусила.

После короткого совещания послали сразу отсюда ещё за профессором Куделкой с срочным вызовом. Докторова бумаги имела при себе.

Старик, насторожившись немного такого внезапного приказа немедленно прийти, весь дрожащий прибежал в отель.

Ещё не приветствуя, он поглядел на лица, что они должны были ему сказать, и успокоился, видя их улыбающимися.

Докторова, не объявляя ему ни о чём, посадила его на стул, велела взять очки, достала бумаги и первую из них положила перед ним.

Куделка посмотрел и крикнул от удивления.

– Каким образом? Откуда? Это метрика свадьбы Мурминского!

– Так точно… – отозвалась докторова, – а это, а это…

– Это метрика рождения Теодора! Значит, Теодора! Значит, Теодор является сыном президентши…

– А вот остальные бумаги, касающиеся старого Мурминского.

– Где он?

– Кажется, что в эти дни умер в госпитале…

Тогда началось оживлённое совещание, что делать… Дамы уже слышали историю о ксендзе Сальвиани, будучи прямым свидетелем которой, Куделка повторил её как дивно подтверждающуюся как раз этими бумагами.

– Бумаги нужно подать к актам, – отозвался Куделка, – но не нужно делать бесполезного скандала и наперёд следовало бы посоветоваться о том с самим президентом… Прикажите, пани, просить его к себе… взгляд на фамилию велит показать ему это первому…

Докторова согласилась на это и после более долгих ещё совещаний профессор ушёл, а дамы остались, и Толи так полегчало, что весь вечер она провела у подруги. Сообща составили пригласительное письмо к президенту, в очень вежливых и общих выражениях, для совещания в срочном и важном деле. Письмо было выслано того же вечера, а служащий принёс от него ответ, что прибудет…

На следующий день, в двенадцать часов, помолившись в духе на успех неприятного дела, которое на неё упало, докторова с бьющимся сердцем ждала прибытия президента. Сама потом поведала, что никогда у неё такое честное сердце даже на прибытие покойного мужа не билось.

В двенадцать часов, точно, на лестнице послышалась шаги; конечно, президент, что идёт помогать в делах кузины жены, с важной и спокойной миной, размеренным шагом вошёл в покой. Хозяйка приняла его, не как обычно – весело и шутливо, но как-то сурово и грустно…

Президент всю жизнь был жёстким, а в случаях, когда чувствовал, что в нём нуждаются, становился невыносимо холодным и бюрократично надменным.

Попросив его сесть, докторова сама начала:

– Сперва я попрошу у вас прощение, господин президент, я вынуждена сделать вам неприятность, но – долг прежде всего. Дело неприятное, деликатное и для моей слабой головы слишком тяжёлое.

– Соизволь, пани, без вступления приступить к делу, – отозвался урядник, – времени мало…

– Вы должны посвятить мне его минутку, в собственном интересе.

– Как это – в собственном? – спросил недоумевающий президент.

– Так в действительности, – говорила хозяйка. – Случай дал мне в руки официальные доказательства метрики брака Мурминского с президентшей и рождения Теодора. Что мне с ними делать?

Испуганный президент вскочил с канапе, но вскоре остыл – его лицо покрылось смертельной бледностью.

– Этого не может быть! – воскликнул он.

– Так есть! – холодно говорила докторова. – Прежде чем бумаги сюда дошли до меня, были в других руках, они признаны важными. Что мне с ними делать? Повторяю.

– Что делать? – крикнул президент, разгневанный. – Сжечь эти фальшивые документы. Это работа интриганов, врагов, завидующих мне людей. Это целая сеть, раскинутая вокруг меня, чтобы свалить честного человека, чтобы запятнать семью, вырвать имущества! Это очернение! Бумаги! – прибавил он. – Почему же они только сейчас и откуда появляются? Какой дорогой дошли к вам?

– Мне сдаётся, что старый Мурминский умер тут в госпитале…

Президент незначительно вздрогнул.

– Старый Мурминский! Имаджинация! Интрига! Всё интрига! Подделки… Известно, как в Италии легко подделать, что нравится. Приводили аж оттуда ко мне и ксендза Сальвиани, добродушного старца, который потерял память и, как вижу, бумаги… Бумаги, – повторил он с возмущением, – делай с ними, пани, что хочешь! Прошу! Велите их положить на рынке, огласите при трубах – мне это всё одно, я честь дома и память матери буду защищать до конца.

Докторова побледнела.

– А если бумаги подлинные? – спросила она.

– Подлинными быть не могут! Это подлая работа аферистов!

– Значит, предпочитаете, чтобы на памяти матери тяготело подозрение в отношениях безбрачных, чем брак и жизнь с честным человеком.

– С честным? С негодяем! С интриганом! – воскликнул президент, воспламеняясь. – Откуда у вас эти бумаги? Покажите мне эти фальшивки…

– Когда немного остынете, пане президент, очень охотно вам их покажу, – отвечала докторова, – в эти минуты опасалась бы пылкости. Вы не в себе.

– Я не в себе!

Президент остановился и пытался собрать мысли и управлять собой. Более свободным голосом он начал заново:

– Более терпеливого человека подобное поведение может довести до временного забвения. Пани! Наша кровная, принадлежащая к фамилии, которую мы уважали, дала втянуть себя в демагогичные подземные работы. Разве не видишь, что у них за цель? Унизить шляхту, честную и уважаемую семью очернить. И вы приложили к этому руку?

Докторова зарумянилась.

– Дорогой президент, – сказала она, – я не принадлежу ни к аристократии, ни к демагогам, хоть с первой кровь меня объединяет, а со вторыми часто разделяю чувства… Я христианка, вижу люд Божий во всех без разницы, да, без разницы происхождения, веры и национальности. Не имею ни ненависти к демократии, ни антипатии к высшим, вижу порядок мира и общее право, которое более образованным классам даёт некоторое преимущество, чтобы его на хорошее использовали, – я отталкиваю твои подозрения, отрицаю твои домыслы, в этом нет интриги, но есть справедливый перст Божий.

– И вы можете это говорить?

– Спокойней всего на свете, потому что так убеждена… Вас всё-таки вводит в заблуждение вспыльчивость…

– Я защищаю, что имею самого дорого!

– Не славу, но совесть защищайте…

– Оставь, пани, старание о ней при мне, – сказал обиженный президент. – Не с сегодняшнего дня я знаю эти тайные интриги против нас… Те люди на всё способны.

– Но какую бы цель они имели!

– Обобрать нас и обесславить!

– Повторяю вам, этого быть не может! Смиритесь, помогите и не обрекайте на ещё худшие последствия. Уж ксендз Сальвиани вам говорил…

– Глупый старец, – выпалил президент, – подговорённый.

– Смилуйся…

– Где же эти бумаги! Покажи мне их, пани! – воскликнул он, настойчиво приближаясь.

– Прежде чем их покажу, – сказала спокойно докторова, – я должна вас предостеречь, что они прошли через несколько рук, что их видели у меня. Вы так раздражены, что опасаюсь их видом вас ещё больше распалить.

Бледный и дрожащий, президент снова старался принять спокойный вид.

– Что думаете начинать, пани? На что это кому сдалось? Для сатисфакции, пожалуй, унижения нас, – подхватил он. – Вы сами говорите, что старого Мурминского нет в живых, молодой, наверное, где-то повесился, чтобы его не повесили… кому, пани, хотите отдать и какого рода услугу? Черни, которая будет на меня пальцами показывать?

– Молодой может жить, и я надеюсь, что живёт, – отозвалась докторова.

– А я ему желаю, чтобы не жил! – крикнул президент. – Потому что стыдит память той, которая его воспитала! Это человек испорченный, завистливый, злой… все инстинкты плюгавой касты, к которой принадлежит… революционер отвратительный… На виселице где-нибудь кончит.

И для такого человека вы хотите пожертвовать нами… своими – кровными, нами, что вам в счастье и несчастье давали доказательства дружбы и соучастия…

Докторова заколебалась.

– Совсем иначе я ожидала увидеть вас расположенным, – ответила медленно хозяйка, – и поэтому я хотела говорить сперва с вами с глазу на глаз; послушайте меня. Я думала, что вы почитаете память матери, как я понимала, что должны её уважать, что то, что было её волей, покорно исполните, что для того, которого считала братом, хотя бы был безумным, сохраните братское сердце, дадите ему помощь, опеку, любовь…

Президент начал смеяться.

– Женские романсы! Сентиментализмы! Со злодеями! Но подумай же, пани, разбери всю эту историю и рассчитай, и посуди, не имею ли права возмущаться! Покойная мать принимает для меня учителя, человек этот входит в наш дом… видит, что нашёл в нём беззащитную женщину, считает, что, играя с ней в сантименты, за сердце схватит… льстит, ползает… втискивается, приобретает доверие, чтобы его обманул… Вот грустная история нашего дома. Навязывают нам потом какой-то фиктивный брак, какого-то ребёнка подкидывают.

– Но смилуйтесь, вспомните, как его любила ваша мать.

– Что это доказывает? – воскликнул президент. – Привязалась к сироте.

Измождённый, говоря, он бросился на канапе и подпёрся рукой.

– Нет, – прибавил он, – пусть на меня клевещут, пусть доказывают, пусть ведут судебное разбирательство – буду защищаться до последнего.

– Никто всё-таки вести процесс не думает…

– Где же эти бумаги? – поглядывая вокруг, говорил он дальше. – И как они дошли до ваших рук? Вы сами говорите, что человек этот умер в госпитале, кто же смел их оттуда взять?

– А кто вам говорит, что он их раньше никому не поверил…

Президент так забылся, так неслыханно был ошарашен, что необдуманно вышло из его уст:

– Как это он мог сделать, когда я приказал, чтобы живая душа доступа к нему не имела…

Он ещё не докончил, когда, сообразив, что эти слова были признанием, страшно его компрометирующим, весь покраснел и рассмеялся, дико глядя на докторову, которая заломила руки и побледнела.

– Значит, вы знали, что он был в госпитале!

– Я не знаю, что плету, – поправился президент гневно, – я хотел сказать, что мы выдали общий приказ, чтобы больным было запрещено контактировать с приходящими. Это общее правило… Часто больным родственники приносят вредные вещи.

Хозяйка взглянула на него быстро и многозначительно замолкла.

– Думайте что хотите, – презрительно пожимая плечами, начал президент, – это мне всё одно… Где же эти бумаги?

Докторова колебалась, показать ли ему их или нет – ей казалось, в конце концов, что невозможно, чтобы он мог допустить какое-нибудь насилие. Президент явно кипятился, стоял дрожащий, судорожно двигаясь.

Был это один из тех грустных весенних майских дней, в течении которых холодный дождь остужает атмосферу и пронимает дрожью. Докторова любила огонь в камине и он неподалёку горел… на что никто не обращал внимания. Склонённая показать бумаги, ещё колеблясь, наконец, после долгого раздумья, она открыла бюро, вынула из него и принесла свиток президенту. Он жадно схватил его, не говоря ни слова, брови его нахмурились, пальцы дрожали, перелистал живо всю стопку и, вдруг кинувшись в глубь, – бросил в огонь.

Докторова с криком хотела броситься к камину, чтобы вырвать из пламени бумаги, но президент, растопырив руки и отпихивая её, не допустил. Его лицо приобрело дикое отчаянное выражение.

– Как вы смеете! – закричала женщина.

– Смею, да! Правдивое или фальшивое, спалю, уничтожу, затопчу и отпихну того, кто станет у меня на дороге. Обещаю это, пани. Буду, вынужденный, защищаться как зверь, всеми возможными средствами! Не буду уважать ничего. Есть в жизни минуты безумия… да… говори, пани, делайте, что вам подобает – назови меня негодяем, насильником, никто вам не поверит. Я вас оглашу безумной и сделаю это так, что мне поверят. Je suis dans mon droit de legitime defense!

Испуганная женщина упала на стул и начала плакать, ломая руки… Президент ходил по комнате, схватившись за шляпу, с видом человека, который от отчаяния совершил деяние, уже за него одного расплачивающийся угрызением совести. Остановился на мгновение перед хозяйкой, сдерживаясь.

– Моя пани, – отозвался он, – не жалею о том, что сделал. Я должен был так поступить, так мне диктовала моя совесть… Не гневайся, пани, напрасно, факт совершён, это клевета, дело подлой интриги не существует… Опомнись, пани, успокойся и прошу не гневаться.

Видя, что заплаканная докторова отвечать ему не могла, он осмелился подать ей руку, которую она с ужасом отпихнула; отняла от лица платок.

– Пане, – воскликнула она, – не подходи ко мне и пусть никто из вас не осмелится пройтись против моего дома! Знать вас не хочу! Из-за избытка доверия я совершила ошибку, за которую понесу покаяние. Эти бумаги в достоверной копии достану, хотя бы должна была ехать за ними сама! Хотя бы стоили мне моё состояние, хотя бы жизнью заплатила! Вы объявляете войну – я принимаю её! Объяви меня сумасшедшей, я найду таких, что мне поверят, что вы – подлец.

Слушая, президент бледнел… но усмешка искривила ему синие уста.

– Хорошо, – отозвался он, – согласен! Только вас предостерегаю, что всё-таки я также использую всевозможные средства, какие в силе человека, который имеет связи, положение и состояние. Не испугаюсь процесса, не отступлю перед использованием в мою защиту всяких достойные и недостойных средств. Цель моя свята! Защищаю память матери. Примите во внимание. Прощайте, пани.

Говоря это, неверным шагом, задевая за все предметы, стоящие на дороге, он вышел, а скорее, закрутясь, выскользнул из салона и исчез в прихожей. Докторова долго, немая, прибитая оставалась в кресле, с заломанными руками… попеременно плача, как ребёнок, и гневаясь…

На двенадцать часов пригласив президента, она рассчитала, что дольше часа или с четвертью он не пробудет, а так как Куделка и Тола были любопытны узнать о её разговоре с достойным кузеном, на два часа вызвала их на обед. Когда Тола наконец потихоньку вошла… а за ней профессор, который привёл её из отеля, нашли ещё докторову сидящую на том же месте и почти бессознательную. Тола схватила её за руку. Она видела уже, что результат этого свидания с президентом, должно быть, несчастливый, но не могла допустить, чтобы оно окончилось такой катастрофой и насилием.

– Не спрашивай меня, – поднимая глаза, отозвалась хозяйка, – не спрашивай меня, ещё остыть не могу. Случилось, чего ни я и никто на свете ожидать, предвидеть не мог, что-то худшее, чем все понятия…

Испуганный Куделка смотрел, прижимая шляпу к груди.

Докторова указала на камин…

– Он бросил бумаги в огонь!

Крик ужаса вырвался из уст всех.

– Да, – говорила она дальше, – не сумею вам повторить, какие слышала от него угрозы и претензии. Окончилось на том, что, если я разглашу его деяние, никто мне не поверит, потому что он ославит меня как сумасшедшую… и даже!.. Как родственник, кто знает, готов меня запереть в сумасшедшем доме.

Куделка вскочил, несмотря на свои восемьдесят лет, с живостью молодого гнева.

– Пани, считайте меня свидетелем.

– Вам скажут, что вы впали в детство, так же, как говорят на Сальвиани, что умом ослабел. Мы должны приготовиться к поражению.

– Никогда на свете, – с благородным запалом подхватила Тола, стоя красная от гнева у кресла докторовой. – Я не много могу, но прошу принять мою помощь. Ты всегда защищала от меня президента, я его слишком хорошо знала, я знала, что где его ведёт страсть или интерес – он на всё готов. Нет более благородной на свете роли, как защищать угнетённых…

Сегодняшний никчёмным материализм может только сказать, что слабый не имеет права к жизни; наука божественного мастера должна управлять нами – защищать слабых… злых унизить!

Куделка аж расплакался, подбежал к Толи и стал целовать ей руки.

– О, моя дорогая пани, – начал он горячо, – какое это утешение – услышать ещё такие слова. Я уж отчаялся в мире… Сегодня иной им закон правит… 1800 лет учили нас уважать слабых, res sacra miser – sinite parvulos venire ad me – сегодня говорят: слабым смерть, сильным жизнь – и vae victisi, хочется умереть, чтобы этого нового мира не видеть!

– Подадим друг другу руки, – прервала Тола, – мы слабые, но будем сражаться за справедливость, за угнетённых и обиженных… победим!

– И однако, моя пани, – сказал через мгновение профессор, – зачем ему в руки было давать эти бумаги?

– Я должна была всё-таки их показать – если бы я их не дала, он бы их вырвал, всё-таки не колебался меня, бросающуюся в огонь, толкнуть так сильно, что чуть не упала.

– И это человек, – рассмеялся Куделка, – повсеместно пользующийся уважением, покрытый почётом сограждан, человек, которому плащик добродетели служит для прикрытия…

– Грязный! – добросила Тола.

Говоря это, она повисла на шее подруги.

– Дорога моя, – воскликнула она, – нечего плакать, но будем делать, что нужно, чтобы… дать победу правде. Нас две слабые женщины… и один…

– Слабый старичок! – вставил Куделка.

– Да, но с нами есть сила справедливости… Нужно сорвать маску с этих подхалимов, – кричала, запаляясь, панна. – Значит, тихо! Ни слова – но за дело! Не жаловаться, не плакать, не разглашать… не будить их бдительности – нужно действовать!

Она обернулась к Куделке.

– Выехал ли ксендз Сальвиани? – спросила она.

– Ещё нет…

– Ему нужно поручить изъятие официальных бумаг, он лучше всех знает, где и каких… Нужно много денег… сколько бы не потребовал… пожертвую… Послать специально… обдумай, пан, средства. Сегодня, без промедлений – сию минуту.

Куделка поклонился, а докторова вытерла слёзы.

– Из тебя настоящая героиня!..

* * *

Целых два года прошло после описанных событий – два долгих года, которые после себя почти никакого видимого следа не оставили. Часто так внешняя оболочка человека остаётся на вид нетронутой, хотя её постепенно изнутри сокрушают силы, действие которых проявляется только в последние минуты.

После того памятного дня у докторовой президент в течении недели, может, не выходил из дома – видно, боялся какой-то вспышки, которая вовсе не наступала. Мог себе даже вообразить, что бедная женщина испугалась его, и что всяческие дальнейшие шаги не предпринимала. В действительности ничего наружу не вышло из того, что тогда устроили… После грома, который упал в этот день, наступила торжественная тишина – тишина смерти и могилы. Панна Тола выехала вскоре на деревню, Куделка закопался в своих книжках, ксендз Сальвиани вернулся в Италию, докторова ходила в костёл, навещала бедных, принимала маленький кружок знакомых, и только уже больше у президента не показывалась.

Сама президентша, эта красивая Джульетта, видно, мужем не вовлечённая в тайну, стучала несколько раз в её дверь, всегда вежливо выпроваживаемая тем, что пани дома нет. Когда где-нибудь встречались, докторова её заметно избегала, а, склонённая к разговору, давала почувствовать, что давние отношения были порваны. Прекрасная Джульетта не могла отгадать причины, спросила о ней мужу, а тот равнодушно и презрительно отвечал:

– Кто там может отгадать, что такой женщине, как она, ударит в голову? Что же удивительного, что разрывает с нами без причины? Так же поступала всю жизнь. Графиня, несмотря на волю семьи, пошла за пролетария – особа богатая, овдовев, могла бы эту глупость исправить, нет, осталась вдовой, чтобы играть роль несчастной, жертвующей себя бедным. Хотела им отдать себя… почему же не вступила в монастырь… Ерунда и ничего больше.

Подумав, президент, с какой-то таинственной миной добросил:

– Я очень рад, что отношения порвались, не были они подходящими для тебя. Я дал почувствовать докторовой, что мне не нравятся некоторые фигуры, слишком вхожие в её дом, в разные поры зачастившие туда. Люди уже болтают об осенних романсиках… очень некрасивых. Бабе хотелось быть свободной, повернулась к нам спиной – то и лучше.

Джульетта молчала. На этом кончилось. Старалась что-то узнать о тех осенних романсиках докторовой, но, несмотря на внимательно навострённые уши, никогда малейшая весть о них до неё не доходила.

Красивая Джульетта не привыкла слишком подробно рассуждать о том, что говорил ей муж, верила в него, как в Евангелие.

Президент со своей стороны по несколько месяцев, думая, что докторова имела время остыть, и что сама должна желать сблизиться с ним, пробовал встречаться с ней, возобновить давние отношения, – но докторова, не отвечая на вопросы, не желая его знать и видеть, упрямо отворачивалась. Поэтому он должен был перестать, но это презрение его мучило и месть ей оживляло в сердце. Людям давал понять, что они сами порвали с докторовой, убедившись, что она имеет симптомы лёгкого помешательства, которые делают общение с ней по меньшей мере неприятным.

Старания докторовой и Толи о восстановлении уничтоженных бумаг были неизмерно продлены сначала болезнью ксендза Сальвиани, а затем его смертью. Не переставали, однако же, искать и стучать, хоть казалось, что с противной стороны также пытались помешать.

Всё это спустя два года так стёрлось, забылось, так новыми руинами жизни заросло, словно навеки должно было пойти в забвение. Профессор Куделка, хотя в его возрасте каждый год значительно добавлял бремени, особенно не изменился. Осталась у него прежняя живость и честное не увядшее сердце. Он спал меньше, это точно, и ел очень мало, использовал более сильные очки для чтения, но мозг не постарел, памяти не утратил – и даже того красивого гранатового фрака носить не перестал.

Панна Толя приезжала иногда в город навестить докторову, она ездила к ней на деревню, проводя там порой по несколько недель. Даже Куделка несколько дней вакаций проводил, составляя гербарии в лесах прекрасной героини, но на более длительное время от своих книжек оторваться не мог. В течении этого времени, несмотря на самые усердные поиски, следа пребывания Теодора Мурминского не открыли.

Что, однако, должен был жить, была вероятность, потому что два раза таинственным образом давал профессору знать о себе. Эти письма приходили к нему через какие-то оказии и не содержали ничего, кроме приветствия. Тон их, однако же, способ написания, утешали тем, что, казалось, доказывают некоторое спокойствие духа и примирение с жизнью.

С каждым разом профессор с письмом бегал к докторовой, докторова посылала к Толи. Не было тайной для подруги, что прекрасная панна, которая от этого раньше отказывалась, с последней встречи с Теодором сохранила к нему ожившее чувство, которое победно выдержало пробу двух лет.

Именно в этом году, весной, приглашённая докторова поехала на деревню к Толи, чтобы там послушать соловьёв, – когда одного дня около трёх часов профессор Куделка всеми жильцами того дома, в котором он так давно жил, был заподозрен во внезапном мошенничестве.

Дело было в следующем:

Профессор по своей привычки направился после обеда в библиотеку. Для помощи взял с собой бедного ученика, который снимал ему книжки, отряхивал и ставил на полку… В этот день после двух лет ожидания подошла очередь старого барахла, приобретённого после ксендза Еремея, которого Куделка до сих пор внимательно не просматривал. На верхней полке стоял в хорошо закрытом футляре толстый том с надписью из золочённых букв: «Brewiarium romanum».

Профессор показал его ученику и сказал:

– Покажи-ка мне этот бревиарий в футляре, однажды его всё-таки нужно экзаменовать как надлежит, потому что, если издание новейшее, тогда это какому-нибудь ксендзу подарю.

Пыли было на футляре немерено. Старательно отряхнув, ученик хотел облегчить старику просмотр книжки, доставая её из этой коробочки. Верх шёл довольно легко, но, когда пришлось вынимать саму книжку, студент, хоть взял её между коленей, и, со всей силой, мучаясь, пытался достать, упал, а ничего не сделал. Только когда Куделка, подняв и бревиарий и мальчика, велел ему изо всех сил держаться за футляр, а сам, хорошо взяв книгу, с великим усилием её из тех клещей освободил. Оба вспотели. Профессор положил книгу на колени и собирался искать название, когда она сама распалась на две части… и – между печатными страницами… показался огромный пакет бумаг, снабжённый пятью печатями…

Он так сделал, что бревиарий не так легко получилось достать на дневной свет…

Профессор схватил конверт… и крикнул от удивления.

На нём было написано очень отчётливым почерком:

«На руки ксендза-прелата Еремея Заклики, для сына моего Теодора Мурминского, в собственные руки».

Ниже была подпись президентши, имя de domo, primo voto i secundo:

«Подписалась Мурминская».

Был это тот несчастный депозит, который ксендзу Еремею не давал спокойно умереть, который столько искал ксендз Стружка и который вместе с книжками по воле Провидения попал в руки достойного старичка. Пакет был толстый, так что легко его было заподозрить, что, кроме бумаг, он должен был содержать значительную сумму денег.

Профессор, схватив его обеими руками, бросил бревиарий, похлопал мальчика и вылетел как ошпаренный, крича: «Коней! Коней!»

Он кричал так громко и так несдержанно, что вся служба выбежала из дома, и начали смеяться над старым безумцем, держась за бока, – поскольку был наполовину бессознательный. В минуту, когда нашёл это завещание, пришло ему в голову, что ему больше восьмидесяти лет, что также, как ксендз Заклика, может умереть, а конверт в худшие, чем его, руки попадёт. Хотел его немедленно сам отвезти и отдать панне Толи, для сохранения, зная, что двадцатилетние с небольшим пани всегда имеют больше видов на жизнь, чем восьмидесятилетние профессора.

Только смех панны Дороты и панны Клары, двух гардеробщиц с первого этажа и низа, – облил его как холодной водой. Профессор спрятал конверт в карман, вернулся на верх, отправил мальчика, давая ему талер, чтобы ничего не разболтал, – сам же, укутавшись в плащ, закрыв дверь, пошёл только в город, дабы нанять экипаж у известного еврея, который его уже несколько раз возил на деревню.

Профессор совсем не рассчитывал, что будет ночевать в дороге – и со страху, как бы кто-нибудь его бумаг не украл, в маленькой корчме на тракте вынужденный провести несколько часов, зажигал свечи и глаз не сомкнул.

Только около десяти часов на следующий день он доехал до усадьбы в Калиске… Обе пани сидели ещё за завтраком под открытым крыльцом со стороны сада, покрытым зелёным плющом, когда весь покрытый пылью, с остатком волос в беспорядке, среди них появился профессор и упал, от усталости не в состоянии говорить, на лавку…

Докторова сразу узнала по нему, что прибыл не напрасно… но лицо достойного Куделки улыбалось, несмотря на смертельную усталость, – это радовало… Тола как можно скорей засуетилась около чая.

Наконец отдохнув, первые слова, которые произнёс были: «Я здесь!»

– А чего так спешил? – спросила докторова.

– Боялся умереть, мне больше восьмидесяти лет.

Обе дамы рассмеялись.

– Не смейтесь, – воскликнул профессор, доставая из кармана конверт и бросая его на стол, – вот что вёз!

Можно себе представить удивление и радость тех дам, когда увидели добычу. Профессор должен был рассказать, как она чудесным образом попала ему в руки и сохранилась.

– Но, видите, – добавил он, – а если бы мне неожиданно пришла фантазия вернуться на Авраамово лоно, бедный человечек мог бы от этого пострадать. Не хотел иметь на совести.

Наступили совещания, что предпринять.

– Ни минуты не раздумывая, – воскликнул Куделка, – возвращаюсь в город, положив в некие руки депозит, и завтра оглашаю в газете.

– Как? – спросила докторова.

– А ну – как есть. «Извещается пан Теодор Мурминский и просят знакомых, чтобы ему объявили, где кто-нибудь найдётся, что депозит матери, собранный для него, под его адресом, последней её волей и завещанием заверенный… находится в руках проф. Куделки. А так как названному более восьмидесяти лет, просит пана Теодора, чтобы его как можно скорей соизволил забрать».

В этой мысли объявление отредактировали.

Профессор отдохнул, съел обед, отправил еврея, который привёз его на трясущемся возке, панна Тола дала ему более удобную карету, и на ней он добрался до города, хотя довольно поздно ночью.

На другой день он сам пошёл в редакцию и отнёс своё воззвание.

Уже вечером в городе его читали и комментировали, а крика и шума наделало немало. Куделка в этой день пойдя спать пораньше, вовсе о том не знал. В девять часов, когда он был ещё не одет, зазвонили в дверь.

Президент, величественный, прямой, с нахмуренными бровями, показался на пороге. Поглядел на отворяющего ему старичка, едва кивнул ему головой, достал из кармана газету, указал пальцем воззвание и воскликнул грозным голосом:

– Что это?

– Это? Объявление.

– Кто это подал?

– Я.

– Вы? Что это значит? Новая интрига или клевета? – воскликнул президент. – Но как иные искушения мог стереть в месиво, так и с этим справлюсь.

Куделка был человек спокойный, поднял очи горе и склонился, как бы прощался с президентом. Тот стоял.

– Объяснитесь мне, что это значит?

– Настолько, насколько я сам себе это объяснить умею, – сказал тихо и очень мягко профессор, который вовсе не испугался грозного голоса, скорее что-то наподобие саркастичной усмешки блуждало по его устам, – пани президентша secundo voto[12] Мурминская.

– Что вы плетёте? – крикнул президент.

– То, что стоит на конверте, – говорил медленно Куделка, – президентша secundo voto Мурминская, – повторил он, отчётливо проговаривая каждую букву, – когда чувствовала близкую смерть, позвала ксендза Еремея Заклику, Господи, свети над его душой, для последней исповеди и вручения ему рекомендации, которую, видно, кому-нибудь другому доверить не хотела.

Президент издевательски рассмеялся, а Куделка говорил дальше, не обращая на это внимания:

– Депозит, составленный у ксендза Еремея, не был найден после его смерти.

– Да, но вы его подделали, – вставил президент.

– Это покажется, это покажется, – спокойно продолжал профессор. – С книжками прелата, которые я купил, он попал в мои руки и только вчера я его нашёл.

Президент это приветствовал ещё более громким смехом.

– Отлично – только немного неловко, – воскликнул он. – И кто же поверит вашим бредням? За кого людей считаете?… Интриганы… фальсификаторы… и ты – старик.

– С позволения, – вставил профессор, – я за обвинение в фальсификации на суд позову.

– Где же эти ваши воображаемые документы? Где? Это пасквиль только, это газетная статья, – воскликнул президент. – Где эти бумаги?

– С позволения, – поклонился с улыбкой Куделка, – хоть у меня камин не зажжён, но чужим опытом научен, не имею охоты сдаваться на дискрецию ясно вельможного пана. Бумаги покажутся в своё время.

Кровь выступила на лице достойного пана, посмотрел сверху на маленького профессорчика, который смел ему ставить чело, – и начал с иного тона.

– Пане профессор, – сказал он, – ни вашему возрасту, ни призванию несвойственно лезть в такие грязные интриги. Желаю вам, если мил покой, бросить это и не быть инструментом подлых людей… которых я вовсе не боюсь.

– Вы знаете меня много лет, пан президент, – отозвался старик, – я человек спокойный, procul negotiis[13], но когда Провидение меня использует как инструмент, такой большой пани трудно не служить.

– Но это же очевидная клевета! Бумаги! Что это за бумаги! Нет их на свете, вы хотели только меня и мать опорочить в деле… о том у вас речь.

– Если вы думаете, что я, задетый этим упрёком, – сказал старик, – пойду сразу в конторку, достану конверт с пятью печатями и захочу вам его показать, чтобы у меня его вырвали также, как у докторовой, то вы ошибаетесь, ясно вельможный пан. Нет, хоть я старый, но не такой неловкий.

Президент смерил его быстрым взглядом, полным яда.

– Я буду вынужден официально упомянуть о клевете… о пасквили… – воскликнул он грозно.

– Мне-то что, отвечу и оборонюсь, – сказал профессор.

– Допустив даже, что что-то существует, в минуту горячки неловко и бессознательно или фигурально написанное, – говорил достойный пан, – что из того? Этого негодяя нет в живых, это явная вещь, а я наследник…

– Это суд решит, – добавил Куделка. – Не моё дело – не моё.

– Говоришь, что меня где-нибудь повергнешь? Здесь? В суде?

– Не имею обязанности, мне кажется, казалось, я с вами рассчитаюсь – отвечу перед судом…

– Старик голову потерял! Глупец! – трясясь, прибавил президент. – С тобой не о чем говорить.

Куделка открыл дверь и поклонился.

– Ещё раз по-людски поговорим, – запирая дверь, сильно крикнул президент, – имеешь какой конверт?

– Имею…

– Моя мать в последних минутах была по причине невралгии часто не в себе – это всем известно. Любила до избытка этого негодяя, могла ему из чувствительности дать фамилию ребёнка… это ничего не доказывает. В таком состоянии, в каком моя мать сходила со света, никакие дела не важны. Если бы ты имел совесть.

– Пане президент, – прервал Куделка, – решать – это вещь суда, не моя.

Президент ещё стоял, болтал, оттягивал, в конце концов сам не знал, как поступить с упрямым стариком.

Смерил его пару раз от стоп до головы, бормоча…

– Если не даёт знать о себе, значит его нет в живых, – добавил он, – а в таком случае, я кладу оппозицию, чтобы мне эта подделка была отдана. Вы просчитались, – прибавил он, смеясь. – Покорно кланяюсь.

– Я также, – сказал Куделка, и, уходя, закрыл дверь.

* * *

Грустной была жизнь того создания, которое мгновение блистало на большом и непостоянном свете, испробовало его удовольствия, испытало в них безвкусицу и, вынесши сломанное сердце, отступило так со всем арсеналом молодости в разновидность добровольного деревенского скита. Тола, воспитанная довольно легкомысленной тётей, которая иной жизни, чем искусственная, лихорадочная, захватывающая и фальшивая, не понимала, выбралась из того кипятка своими силами. Немного помогла ей встреча человека, который в то время был ещё во всём рассвете юношеского духа и самых благородных течений к идеалам. Теодор Мурминский, любимый ребёнок женщины достойной и правдивой, но немного слабой, под управлением отца выработал в себе первые здоровые понятия о свете и жизни. Старый Мурминский был аж до избытка идеалистом и верил в утопию больше, чем в реальность. Ему казалось, что мир уже на дороге к возрождению и поимки цели вековых усилий; ребёнка также вскормил как бы не для настоящего, но для будущего готовил. Сын всей юношеской душой принял все науки отца и с ними вышел в свет, который вопреки ожиданиям нашёл совсем другим. Таким образом, он должен был вести постоянную борьбу, а с юношеской верой и силой вступая в неё, не считаясь с привычками и обычаями века, познал разочарования, вышел из неё раненый, разбитый… сомневающийся. Была это отчасти также судьба его отца. Президентша полюбила его, привязалась к нему, отдала ему руку и настояния семьи вынудили несчастную скрывать эту связь. Мурминский, больно тронутый, отступил, чтобы не отравить её жизнь.

Президентша имела при себе сына… но должна была быть в постоянной тревоге. Старший (пан президент) проникся к нему какой-то инстинктивной ненавистью. Первым её поводом была ревность за сердце матери, позднее оба почти одновременно увидели Толу и оба в неё влюбились. Теодор был живой, остроумный, открытый аж до избытка – темперамент поэта и художника. Президент, понурый, прямой, холодный, насмешливый, носил пятно бюрократии, прежде чем стал урядником. Красивая, живая и смелая, Тола не могла симпатизировать потомку известной семьи, которому казалось, что его ради имени и состояния все должны были любить и уважать, – она предпочитала немного легкомысленного юношу, каким был Теодор. Президент ей этого простить не мог. Между братьями нарастала борьба, в которой Мурминский воевал насмешками, президент – угрозами. Пришло к тому, что он выбросил ребёнка, из милости принятого в доме, что смел с ним соперничать. Борьба эта разворачивалась сначала скрытно, проявляясь только вырванными полусловами, но с каждым днём становилась всё более горячей, фанатичной, жаркой. Теодор, хоть обиженный, легко принимал всё, президент – мстительно и вспыльчиво. Тола так очевидно давала преимущество Мурминскому, что президент в итоге должен был устраниться, но постарался, чтобы тётя и семья соперника тоже были отправлены; он сумел даже эту панну отговорить и разгневать её на Теодора.

Мурминский должен был уйти – но всё это короткое и яростное противостояние двух братьев оставило после себя несмываемые следы, которые должны были повлиять на дальнейшую жизнь. Президент поклялся в мести.

Тола, которая сердцем и душой привязалась к Теодору, раз сказав, что ни за кого выйти не хочет, если её собственный выбор не направит судьба, оттолкнула многих старающихся, а потом удалилась самовольно на деревню и начала одинокую жизнь в товариществе одной пани Терезы. Редко это у нас встречается, чтобы панна могла вызволиться из уз семейной зависимости и иметь отвагу начать жизнь собственными силами. Никогда не было это в обычае страны – сироты ютились обычно под крышей кровных, отдавались в их опеку и, признавая свою слабость, судьбу свою доверяли в руки старшим. Панна Тола подавала опасный пример своеволия, из которого сразу плохое на будущее предсказывали, посмеивались, делали из него предмет повседневных лекций и насмешек. В коротком, однако, протяжении времени восхищение заменило смех и только любопытство пробуждало жизнь и хозяйство молодой наследницы.

Засев на деревне с пани Терезой, Тола нашла старый родительский дом покинутым, состояние, как после войны, из рук арендаторов вышло, везде грустная руина и беспорядок. Во время её несовершеннолетия здесь хозяйничали – не очень думая о будущем – правил кто хотел и делал каждый что ему нравилось. Начиная от дома, опустошение было везде, по-настоящему пугающее. Детские воспоминания едва к чему-нибудь могли прицепиться. Арендаторы, экономы, смотрители не уважали ничего, – каждый, что тогда пришёл, оставил после себя только ещё немного больше уничтожения. Первый раз прибыв в Калиск, несмотря на свою энергию и резигнацию, панна Тола не могла сдержать слёз. Дом был почти нежилым, так его забросили, сад наполовину одичалый, наполовину вырезанный и неогороженный, строения валились, инвентарь в самом жалком состоянии, поля непосевные… люди одичали также… вот, что её встретило на пороге. Потом через несколько дней от великой грусти она перешла к работе, большой и неутомительной. Нужно было всё создать заново, а Тола нашла в этом занятии утешение. Калиско переделала по своему уму. Дом, сад, постройки, постепенно всё повырастало, а женская рука выдала себя в старании о придании изящества возрождённой усадьбе. Как большая часть нашей страны, околица, в которой лежали владения панны Толы, была плоская и, видно, раньше покрыта лесами и болотами. От этих пущ остались тут и там гигантские дубы и липы, которые приукрасили сад. Старую усадьбу, каменную, неудобную, уважая стены, что видели лучшие времена, переделали в прекрасную резиденцию, наполовину покрытую диким виноградом и плющом. Множество цветов выросло среди газонов. Внутри дом приукрасился без избытка, но для глаза мило. Небольшой ценой наследница Калиска сумела сделать из него одно из самых привлекательных имений в околице. На фермах нашла многолетних арендаторов, которые, будучи уверенными, что будут собирать урожай, могли также как наследники вкладывать в землю и улучшать почву. На все эти её распоряжения поглядывали с разновидностью недоверия и зависти; искали, что дало бы себя высмеять и критиковать – в итоге все были вынуждены признать, что панна была очень практична. Почтили её тем словом, которое вызывало на её уста улыбку. Множества разного рода претендентов старались о её руке, с разнообразными квалификациями, практичные люди, думая, что сумеет их оценить, молодые хлопцы, думая, что очарованием молодости за сердце её возьмут, дилетанты, литераторы, зная, что любит книжки… но никому тут как-то не везло. Мамы, тёти, отцы привозили ей сыновей, племянников и кузенов. Тола принимала их очень вежливо, очень равнодушно – но после двух или трёх посещений не имели охоты возвращаться.

Эта холодность красивой панны, эта любовь независимости выдавались чем-то таким чудовищным, что для объяснения их повторяли самые разнообразные легенды и басни. Чаще всего, однако, утверждали, что, должно быть, была несчастно влюблена, и клялись, что не пойдёт замуж. Значительное состояние и отчётливая любовь к обособлению тут от людей наводили даже на мысль, что могла бы основать монастырь и стать монахиней – пробовали и к этому её подталкивать, обещая поспособствовать, но Тола просто отвечала, что призвания к монастырю не чувствует. Люди слишком занимались её, что в конце концов перестало её гневить и только полуулыбку вызывало на уста. Она жила, согласно раз начертанному плану, не хвалясь счастьем, не горюя над своей судьбой.

Гости всегда заставали её в одном настроении, спокойную и удовлетворённую.

Весьма часто с некоторого времени пребывала здесь докторова, которой опротивел город…

Совершали с ней экспедиции по околице, читали, наводили порядок в саду, а новый цветущий, присланный из Эрфурта, какой-нибудь кустик или луковичка… отлично их развлекал.

Два с лишним года у панны Толы был новый сосед. Был это немец, который купил имения, выставленные на аукционе. Была это старая панская собственность, принадлежащая некогда к семье, внезапно к концу XVIII века разбогатевшей и также в XIX веке упадшей. Фамилия прежних наследников, старая и красивая, дала им могущество: приблизиться ко двору Августа III, позднее быть уже деятельными во времена осложнений с 1775 до 1795 годов. В течении этих двадцати лет, раньше относительно бедные, каким-то таинственным образом пришли к огромным богатствам, покупали собственность, и, именно соседнюю выбрав себе резиденцией, неосмотрительно в ней, вдруг, большой ценой начали строиться, не обращая внимания, сколько в это вложат. Дворцы, оранжереи, конюшни с колоннадами, флигели, беседки, костёлы… всё это, как бы волшебной палочкой вызванное из земли, появилось в конце XVIII века. Но, прежде чем докончили дворцы, эти сады и здания… панство… обанкротилось. Здания остались незаконченными, стены промокали, стояли пустошью, рассыпались в значительной части. Имение переходило из рук в руки, приходило в упадок всё больше и в итоге его купил барон Оперн. Он происходил с Рейна, из очень старой семьи, обедневшей, которая великим трудом и торговлей заработала богатства. Тип человека также был особенный и у нас совсем не встречающийся. Фамилия аристократическая, воспитание старательное, формы большого света, образование основательное – а при этом практичный ум нового человека XIX века.

Он не привязывал чрезвычайного значения к своему баронству – но отлично понимал, что оно ему в его немецком обществе по многим взглядам могло служить и быть полезным.

Оперн, приобретя земли, не слишком дорого устроил их немецким способом. Был молод, неженат и неизмеримо деятелен. В первом году он сразу занялся постановлением имения на стопу, соответствующую современному хозяйству, он понимал, что и руины были материалом для использования, стоящими быть задействованными. А так как соответствующего капитала ему хватало, взялся сразу за реставрацию дворца, оранжереи, сада и всего, что может сделать приятным сельскую резиденцию.

Отец барона был родственником и другом князя Пуклер-Мускау; молодой Оперн часто бывал у своего знаменитого кузена и приобрёл в его обществе любовь к садам.

Положение и огромные участки земли позволяли ему также подумать о парке. Почти через год был зарисован и выполнен план огромного и препышного сада. Старые деревья, как в Калиске, очень упростили и ускорили работу. Была это единственная мания и фантазия барона Оперн… но также на неё не жаловался. В околице говорили, что немец наверняка уничтожает себя… не зная того, что много красивых вещей можно сделать по дешёвке, кто умеет. Что самое удивительное рассказывали в соседстве: что главным помощником барона в этом всём садоводстве был поляк… с которым он обходился как с приятелем. Но был это какой-то чудной человек или денационализированный, потому что ни с кем не жил, ни с кем почти не говорил и, весь погружённый в сад, был ему так предан, что его почти не видели. Соседям барон говорил, что этого человека он знал давно, встретившись с ним в одном из своих путешествий на востоке, но так как снова нашёл его здесь, поздравляет себя с этим сокровищем, которое ему дало Провидение.

Этот дикий садовник жил в домике в самом парке и почти за его границу не выходил. Уговорив барона, чтобы завёл у себя питомники и теплицы для продажи деревьев, кустов и растений, выбрав себе помощников, неустанно с ними работал. Вечерами, однако, видели его часто проводящего долгие часы один на один с бароном, на приятельской стопе.

Впрочем, Оперн никогда не бывал в соседстве, будучи вовлечённым в те неприятельские отношения, которые аборигенов от колонистов делили на два лагеря. Казалось, что он добровольно согласился на одинокую жизнь и не пробовал даже делать знакомства, хотя их не избегал.

Из своей пустыни в Калиске панна Тола могла видеть вдали деревья и стены своего соседа, от которого её отделяло только значительное пространство полей. Привозя часто издалека кусты и растения, когда узнала о садовом питомнике под боком, послала туда пару раз, доведываясь о разных садовых новостях, и с лёгкостью их там добыла. Два красивых дуба, привезённых оттуда, пирамидально росли на газоне. Как раз по отъезду профессора говорили о том с докторовой и гораздо более смелая женщина сказала, что на месте Толи не выдержала бы, чтобы этого немецкого питомника не посмотреть.

– Немец туда, возможно, никого не пускает.

– Как это может быть, – добавила докторова, – если продаёт, то можно поехать что-нибудь купить, а, покупая, посмотреть эти сады…

– Если хочешь, то пошли спросить, – сказал Тола.

– Зачем спрашивать? Это наихудшая вещь, ответят, что не пускают, а когда заедем в ворота, невозможно, чтобы нас так невежливо отправили. Даже немец бывает добрый к женщинам.

– Ну, тогда, если хочешь, мы можем после обеда пойти на авантюру. С тобой буду смелее, – отозвалась Тола, – потому что, признаюсь тебе, ехать к холостяку, хотя бы немцу, с первым визитом – мне уже кажется немного неподходящим.

– Но не к холостяку! Что за холостяк? Немец! – отозвалась, смеясь, докторова. – Поедем в сад.

Тола пожала плечами.

– Хорошо, после обеда пару коней в бричку и – попробуем.

Они смеялись, заранее придумывая, как будут приняты. Вечер был прекрасный, дорогая добрая… обе дамы выехали в отменном настроении, а, приближаясь к усадьбе барона Оперн, прозванного Опернхоффен, могли уже восхищаться роскошным строениям и самим наброском парка, поддерживаемого с немецким старанием. Железное в каменных столбах огорождение, с воротами, украшенными двумя препышными резными вазонами, вели на дворцовый двор. Был это в то же время вход в сад…

Послали служащего с письмами, прося наследника о разрешении поглядеть сад и оранжереи. Служащий очень долго простоял, велели подождать, наконец отворили ворота, а и во дворе показался высокого роста молодой ещё мужчина, военной выправки, немного выглядящий англичанином, который, поздоровавшись с высаживающимися дамами, зарекомендовался им как Дзе-Дзе. Разговор происходил на французском. Тола просила прощение за навязчивость, объясняясь своей любовью садов и цветов. Говоря о них, наследник ввёл их в сад. Неподалёку от усадьбы были огромные оранжереи, ананасарни, теплицы разного вида и на большую шкалу, видно, поставленное садоводство. Дамы повернули туда, восхищаясь редкими растениями, встречаемые на каждом шагу. Барон Оперн чрезвычайно вежливо и предупредительно цицероновал, показывая необычные познания в экзотической флоре. Отдельная часть сада, прикрытая от севера, выделена была на то хозяйство, которое было ведено с образцовой старательностью. Хвалили неизмерно.

– Всем этим я обязан, – проговорил барон, смеясь, – одному вашему земляку, которого испытанное несчастье пригнало сюда ко мне. Неоценимый человек! Весь отдался садоводству. Но это взаправду интересная история, – говорил Оперн. – Мы встретились с ним однажды в Алжире, мы охотились даже вместе на львов. Спустя много лет наполовину безумного, голодного, оборванного, я случайно нашёл его недалеко от тракта, на дороге из… Что я его узнал – это настоящее чудо, так как очень изменился… Казался мне таким несчастным, что я его не отпустил и вынудил ехать со мной. Тут постепенно набрался от меня страсти к садоводству, выучился, превзошёл меня самого и есть для меня – неоценимым сокровищем. Живёт жизнью своих растений и кустов.

Барон рассмеялся.

– Дикий, чудак, но душа благородная, страдающая – красивая, симпатичная. Сегодня он равно дорогой мне товарищ в одиночестве, как помощник в работе.

Говоря так, вошли они в парк, очерченный на очень обширном пространстве. Умелое устройство клумб, премилые бархатные газоны, старые деревья, гармонично соединённые листья различных оттенков – представляли настоящий пейзаж, напоминающий парки Англии. Не отсутствовала даже вода, потому что умели использовать маленький ручеёк, который, задерживаемый, создавал несколько прудиков в саду… Обе дамы говорили немного, но смотрели жадно – потому что, действительно, виды были премилые, а Калиско, виденное даже отсюда, создавало совсем ладную точку, на которой око мило задерживалось.

Дорога, которой эти дамы шли с бароном, вела около домика того таинственного соотечественника… но Оперн заверил, что его дикий приятель, увидев чужих, наверняка сбежит и спрячется в самый тесный угол сада.

Малюсенький домик, среди старых ольх, с крылечком, отслонённым вьющимися растениями, стоял очень изящно укрытый в тени… тропинка тут вдруг поворачивала и создавала угол, так что прибывших вовсе видно не было, и, наверное, этому были обязаны дамы, что обещанного отшельника застали над столиком с книжками на крыльце.

Услышав шаги, он поднял голову и – остолбенел от удивления.

Барон Оперн ещё больше должен был недоумевать, потому что докторова аж крикнула: «Пан Теодор!»

Тола, вздрогнув от этого имени, подняла глаза. Был это в действительности Мурминский, но снова очень изменившийся. Не был это ни тот юноша, полный запала, каким его знала Тола много лет назад, ни тот раздражённый и страдающий безумец, с которым встретилась у докторовой, но мужчина грустный, спокойный, апатичный…

На вид этих дам он поднялся со скамьи, точно хотел бежать, посмотрел на Толу и лицо его облил румянец… Барон Оперн смотрел то на него, то на гостей, не зная, что это значит.

– Настоящее чудо, что мы тут на вас наткнулись… пожалуй, нас вели Провидение и предчувствие, – воскликнула шибко докторова. – Все ваши друзья ищут вас по свету… Вы специально скрылись, чтобы им беспокойства прибавить.

Теодор медленно спустился со ступенек крыльца… уже спокойный и мягко улыбающийся.

– А правда, что я это сочувствие не заслужил. Но стоит ли меня искать… и зачем мне отсюда выходить?

– Вы читали объявление в газетах?

– Никакого, потому что газет не читаю, – ответствовал Мурминский, – извините – одну читаю, по садоводству.

Говоря это, он улыбнулся.

– Но что же касательно меня могло в них быть?

– Очень важная для вас новость, – прервала Тола, – профессор Куделка, который купил книжки умершего прелата Заклики, нашёл в них поверенный ему вашей покойной матерью… конверт, адресованный вам… Это её завещание и распоряжение.

– Моей матери! – повторил Теодор. – Но я… не знал матери… мог её только предчувствовать.

– Президентша, как жена вашего отца и ваша мать подписалась на том депозите.

– Где он? У Куделки? – спросил невольно взволнованный Мурминский.

– Профессор, опасаясь какого-то нападения, случайности, поверил его мне… Он там… – Тола указала рукой на белеющий дом в Калисках. – Приезжай его, пан, забрать.

Барон Оперн, который не понимал ни слова по-польски, смотрел на живо разговаривающих и только по их лицам читал, догадывался о какой-то чрезвычайной встрече.

Докторова принялась ему это объяснить.

Теодор стал тереть лицо руками, словно хотел пробудиться от сна.

– Ты единокровный брат президента! – добавила Тола.

– А, пани! – воскликнул Теодор. – Это мне меньше всего делает чести и удовольствия, но я сын достойной, доброй, святой женщины, которая из-за меня много страдала, и из-за памяти которой я обязан принять тяжесть этого наследства.

– Дорогой барон, – сказал он, по-немецки обращаясь к нему и вытягивая к нему руку, – я очень боюсь потерять садик, но благородного друга не потеряете во мне никогда.

Снова должны были объяснять Оперну всю эту запутанную историю.

– А видишь, дорогая Тола, – прервала, смеясь, докторова, – что иногда такая навязчивая и любопытная, как я, на что-то может пригодиться. Но возможно ли, пане Теодор, чтобы, глядя отсюда каждый день на усадьбу в Калиске, не спросил о том, кому она принадлежит, и не знал о Толи, а если знал о ней…

Теодор с выражением искренности положил руку на грудь.

– Этому трудно поверить, – воскликнул он, – но я об этом не знал. Вина моя, что не предчувствовал. Мне всегда говорили об арендаторе имения, никогда о наследнике, впрочем, я не расспрашивал ни о чём, хотел замкнуться весь в этом саду и жить им и для него, и забыть обо всём свете…

– Пане Теодор, – отозвалась Тола, – профессор Куделка, найдя в бревиарии конверт, на всю ночь прилетел ко мне, так за него боялся… теперь я буду бояться, если сегодня ещё не возьмёте его у меня. Президент из объявления в газете знает о нём, может догадаться, у кого он лежит… а я… боюсь президента.

– Я его сегодня не боюсь! – воскликнул Мурминский. – Память матери велит мне стараться о восстановлении надлежащего положения в свете. Отец… которого, может, найду.

Докторова с Толей поглядели только друг на друга, но в эти минуты не хотели ещё ему поведать об отце.

– Будешь, пан, сегодня у меня? – прибавила Тола.

Теодор поклонился.

– Буду, пани…

– Значит, едем, – воскликнула она, – сад уже нас не занимает, хотя, правда, очень красивый. Но откуда у вас эта любовь к саду?

– А! Пани, что-то в жизни нужно любить, или умереть, – сказал Теодор, – я выбрал цветы, потому что они постоянно и жизнь, и смерть, и судьбу нашу напоминают, и есть самое благодарное существо во всём творении.

– Мне кажется, что через цветы вы постепенно и с людьми примиритесь, – прибавила докторова.

Разговаривая так, дошли они до наследника. Барон Оперн пригласил их на послеобеденный чай, но они должны были ему отказать. Только теперь Тола, усевшись в карету, бросившись вглубь её, вздохнула спокойней. Взволнованная, она обнимала свою подругу, не говоря ни слова, и слёзы лились по лицу… Почти не перемолвившись, доехали до Калиска. Тола стала задумчивой и молчаливой, докоторова зато, неизмерно оживлённая, заранее обдумывала план кампании против президента, с которым ещё без борьбы обойтись не могло.

Сидя на крыльце, они даже до сумерек ожидали Мурминского. Смеркалось уже, когда послышалась рысь коня во дворе, и Теодор вошел в том же скромном одеянии, в каком его дамы видели у барона.

– Простите меня, дамы, – сказал он с порога, – что так представляюсь по-садовому. Два года не выдвигался никуда из этого домика, никто меня не видел, я не видел никого… открыто скажу, не имею, во что одеться.

– Оставь в покое и не говори о том! – прервала докторова. – Садись.

Тола из-под платочка, который был накинут на шею, достала опечатанный пакет и положила его перед Теодором.

В его глазах видны были слёзы и лицо менялось от волнения, не мог прикоснуться к этому наследству – смотрел на него с уважением, словно мёртвая рука из могилы ему его подавала.

– С позволения, – отозвалась докторова, – в вашем положении всё нужно делать обдуманно. Разве не более подходяще было бы отнести эту рукопись в суд и просить освидетельствовать официально при распечатывании?

– Этого я разрешить не сумею, – ответил Теодор, – я рад бы последние слова моей матери как можно скорей прочитать… но… кто же знает?

Он заколебался.

– Я не юрист… но конверт адресован на имя… всё-таки, сперва я должен знать волю матери.

Тола смотрела издалека, бледная и равно как он, взволнованная. Теодор с уважением разорвал конверт, не нарушая печати.

На отдельной бумаге он содержал несколько десятков слов прощания и благословения, продиктованных ксендзу Заклике… подписанных рукой умирающей и удостоверенных прелатом и полномочным представителем. Этот последний ещё жил.

В стопке была заверенная копия метрики брака и крещения Теодора, такая же, какую вторую сжёг президент, вырвав у докторовой, наконец готовыми официальными бумагами 50000 талеров, которые президентша из собственного состояния выделила сыну, прося его, чтобы ни о чём больше семье не упоминал. Эта просьба была приказом…

Теодор, прочитав бумаги, сложил их на столике, и глубоко погрузился в мысли, словно молился духу матери, которая в последний час жизни о нём не забыла.

– Ежели какая-нибудь из дам ко мне милостива, – сказал он, – прошу, пусть отберёт у меня эти деньги и спрячет… не знаю, что делать с ними.

Тола вытянула за ними руку. Теодор склонился, благодаря.

– Завтра, – отозвался он, – я должен ехать, чтобы поблагодарить достойного Куделку… и – официально заявить о своём праве…

– Если бы ты не препятствовал сопровождать тебя старой бабе, – смеясь, вставила докторова, – я бы тебя забрала, потому что и я поеду завтра, а кто знает, – если дойдёт до войны с президентом, может бы тебе на что-нибудь пригодилась…

Молчащая Тола помогла пани Терезе подать чай; когда её глаза встречались со взглядом Теодора, оба не избегали друг друга, как при последней той встрече.

– Ты изменился, пан, в лучшую сторону, – начала докторова со свойственной ей открытостью, – очень мне таким нравишься.

– Остыл немного, оживила меня работа, – сказал на это Теодор, – создал себе искусственно цель жизни и в душе появился покой, какого никогда не испытывал. То время, которое провёл там среди этих парников, деревьев, цветов, на вечерних беседах с человеком более остывшим, чем я, лучше, может, понимающим жизнь, было для меня как бы минутой восстановления и покаяния… как бы послушником исправления. Могу сказать, что я победил в себе деятельного человека.

После долгого, до ночи, разговора, Теодор уехал от барона, а на следующий день вместе с докторовой двинулись в город.

Со времени, когда Куделка поместил в газетах сообщение и с последнего с ним разговора, президент ходил, точно съедаемый внутренней горячкой. С этими заботами он не привык исповедоваться жене – но глаза пани Джульетты отгадывали по мрачному лицу мужа, по его молчаливым прогулкам по покою, по длительному ночному бдению, что его мучила какая-то внутренняя боль. Отношения супругов не позволяли ей расспрашивать его – она хорошо знала, что он ей ни в чём бы не признался – и что выпросить у него признание было невозможно.

Даже чужие заметили перемену в достойном пане, который обычно одинаково ясной и скорее холодной и равнодушной физиономией, не подверженной ни облачным затмениям, ни солнечным блескам, – пробуждал общее поклонение. Никто, как он, не умел быть непроницаемым и замкнутым. Значит, он должен был иметь на душе чрезвычайное бремя, если его тяжесть представлялась очевидной.

Причины беспокойства чужим угадать было легко – поскольку читали и комментировали повсеместно это объявление и припоминали то поведение ксендза Сальвиани за обедом и отрицание президента… Одна жена была в полной неосведомлённости всего, потому что президент старательно от неё скрывал, и следил, чтобы номер газеты к ней не попал.

Хотя сам сведущий в праве, сразу на другой день после разговора с Куделкой президент направился к поверенному адвокату, доктору права, господину Фридерику Обсту. Ибо больше верил иностранцу и тот меньше, чем соотечественник, перед которым он должен был бы исповедоваться, был заинтересован. Доктор Обст был практикующим юристом, очень сведущим в праве и вполне равнодушным к делам совести. Моральное значение дела его вовсе не интересовало, и для клиентов был тем удобен, что никогда к их честности не взывал, считая её вещью частной – в дела которой ему вмешиваться не подобало.

Холодный, вежливый, неразговорчивый доктор Обст был на самом деле только машиной для дел, но хорошо построенной и молотящей процессы, как молотилка выбивает пшеницу. Молотил также старательно карманы своих клиентов и наполнял свои. С доктором Обстом президент имел частые и многочисленные отношения – но никогда в собственных делах.

Немец немало удивился, когда увидел его в кабинете, и, посадив на канапе, доведался по бледным устам, тихим голосом произнесённому признанию, что тот хочет попросить его совета в личном деле, которое поверяет его тактичности. Доктор Обст, очень заботливо считающий часы консультации, ждал потом добрых несколько минут, прежде чем президент начал говорить.

– Я требую вашего совета в таком деликатном деле, таком трудном, что само признание в нём можете считать за доказательство доверия, – сказал он после долгого молчания. – Есть иногда семейные тайны, которые только необходимость вынуждает приоткрыть, хоть человек, краснея, признаётся в них. Вы слышали что-нибудь об объявлении? – прибавил он.

Доктор Обст покачал головой.

– Ничего не знаю.

– Вы знали мою покойную мать? – спросил президент.

– Я не был тут ещё, когда она умерла.

– Дошло что-нибудь до вас о ней, о нас?

– Не имею времени слушать частные истории, – сказал Обст.

– Значит, буду вынужден говорить с вами открыто.

– Прошу, иначе совета дать бы не сумел.

– Отец мой умер, когда я был маленьким мальчиком, – говорил президент с некоторым волнением, – моя мать в довольно молодом ещё возрасте овдовела. Мне понадобился гувернёр. Навязали ей человека, который самым нахальным образом старался вкрасться в её сердце, доверчиво, – сумел понравиться. Тяжко говорить сыну о неживой матери. Уже в то время семья заметила в ней признаки слабоумия, тяжёлых симптомов невралгии, какие переносила. Если дала себя самыми простыми средствами склонить к браку с гувернёром, к которому этот негодяй её вынудил, можно это приписать несчастному состоянию ума.

Не верю я тому браку, но говорят, что свадьба состоялась за границей, в той стране, где всё возможно, – в Италии. Появился на свет сын. По её возвращении на родину её и наша семья, заслышав о том, испуганная, всеми возможными средствами старались её склонить к отречению и отрицанию этого брака, унижающего наше имя и дом. Поддавшись всё-таки тем просьбам… мать моя не разгласила о свадьбе, ребёнок воспитывался как приёмный сирота…

Тем временем наши неприятели, интриганы, люди жадные до нашего состояния и унижения, добывают какие-то доказательства этого брака… завещания, метрики… Я должен защищать, я буду защищать до конца славу дома. Это фальсификация… Впрочем, всем известно состояние ума моей матери.

– Было ли оно подтверждено официально? – спросил доктор Обст.

– Вы догадываетесь, что этого также избегали, скрывая наше несчастье, – сказал президент.

– А как же сегодня вы можете на это ссылаться?

Президент вздохнул.

– Доказательства – свидетельства врача, – процедил он, – дали бы найти себя, я так думаю.

Они посмотрели друг другу в глаза.

– Несомненно, – было бы хорошо, если бы нашлись…

– На это время, думаю, – прибавил президент, – что и брак был бы признан недопустимым и…

– С позволения, – прервал доктор Обст, – не знаю точно, как каноническое римское право в таких случаях действует… но что католический костёл священнику, который заключал брак, больше верит, чем даже врачам, а умственная слабость и безумие в заболевании этого рода, что имеет intervalla lucida[14].

Президент нахмурил лицо – молчал.

– Документ, должно быть, поддельный, – сказал он потихоньку, – в это бить надлежит.

– Можно, – подтвердил законник, – и со всех мер лучше. В таком разе ребёнок вашей матери был бы незаконным…

Президент покраснел.

– Я хотел бы узнать, что это за найдёныш, которого она, при своём умственном состоянии привыкла считать собственным сыном, – хоть он им не был.

– Нужны бы на это доказательства…

– Жадность этих людей.

– Требуют ли чего?

– До сих пор нет… но у меня есть подозрения, что воспользовались моей слабомыслящей матерью и постарались ухватить значительный капитал…

Таким образом начались совещания.

Доктор Обст допрашивал отлично и весьма сурово. Президент потел, мучился, вздыхал и видно было, что только последняя крайность могла из него вытянуть такие мучительные признания. Конференция продолжалась час. Когда исчерпались вопросы и ответы, доктор Обст долго сидел задумчивый, развлекаясь ножом от бумаги и грызя конец его в устах.

– Что же вы скажете? – спросил президент.

– Что дело в любом случае неслыханно запутанное и трудное для ведения. Вы имеете за собой то, что брак президентши никогда оглашён на родине не был… можете иметь свидетельства докторов… Но всё-таки, стирая одно пятно, родится неизбежно другое. Как же сегодня доказать, что ребёнка подкинули?

– А если бы мы нашли человека, который сопровождал в путешествии мать и сознался бы под присягой, что ребёнок был куплен и подброшен?

Последние слова президент выговорил тихо, невыразительно, изменившемся и дрожащим голосом.

– А огласка такого процесса? Если будет неизбежна…

Оба замолчали.

– Организуйте, как вам это понравится, – сказал президент, вставая, – мне надлежит обеспечить материалами. Если найдётся человек, что посмеет именовать себя моим братом, я до конца должен сопротивляться и буду.

Доктор Обст президента, который, казалось, направляется к дверям, вежливо остановил, хватая его за руку.

– Пане президент, – сказал он холодно, – для меня, как для юриста, верьте мне, запутанный, занимающий, любопытный, таинственный процесс, сложенный из таких элементов, какие тут представляются, был бы настоящим благодеянием, как адвокат, я только желать его могу. Это вещь очень красивая, это как для медика знаменитый случай особенно развивающейся болезни. Такого дела достаточно, чтобы сделать человека прославленным. Все газеты будут о нём писать. Иначе обстоит дело с особами, действующими в деле. Противной стороне терять нечего, а много может приобрести, вы же из позиции, какую вы занимаете в свете, кажется, что должны хорошо бы подумать, прежде чем начинать.

Есть всё-таки иные средства, более мягкие и по крайней мере не такие разглашающие и явные.

Говоря это, доктор Обст, который употреблял табак, взял табакерку со столика, и, поглядывая из-под очков на клиента, ждал ответа.

Президент повернулся к двери, ничего не говоря, упал на канапе, обеими руками подпираясь, смотрел в окно, задумчивый.

– Замечания правильные, – сказал он словно сломленный ими, – очень меткое, но что же предпринять?

– А! Боже мой! – прервал доктор Обст, медленно прохаживаясь. – Я вам намекнул, что всё-таки есть средства менее гласные, более тихие, а выбор их уж зависит от вас. Для меня лучше был бы процесс громкий, для уважаемого пана с уверенностью – нет.

– Нужно защищаться от нападения, – говорил президент.

– Но, уважаемый пане, – вопросил доктор Обст, – насколько я мог понять вещи, хотя бы вы в итоге сумели даже оборониться, останется всегда тень сомнения. Это выплывает из природы дела. Могущественная семья против бедных людей, хоть бы имела явную правоту, всегда пробуждает подозрение в притеснении, при средствах, какие имеет. Из этих всех соображений ещё раз повторяю, следует хорошо подумать.

Президент молчал.

– А значит, – подумаю, – сказал он, подавая адвокату руку, – а тем временем это должно остаться между нами.

– Адвокат, как доктор, имеет обязанность молчания, – кланяясь, добавил доктор Обст, который поглядел на часы, чтобы знать, как консультацию оценить.

С повешенной головой вышел президент от него. До сих пор всё дело хотел вести согласно своей мысли, никого не допуская и не вовлекая в свои намерения. Теперь начинал подумывать, что свою семью, равно, как он, заинтересованную в процессе, надлежало вызвать для совещания. Не хотел его, однако же, делать слишком громким, и поэтому написал письма к ближайшим родственникам, приглашая их не в город, но в своё деревенское имение.

Когда Теодор Мурминский прибыл с пани докторовой в город, президента не было, он как раз выехал в дом жены и оставил семью. Ожидали вскоре его возвращения.

Таким образом, он имел время вздохнуть и обдумать, как ему следовало поступать. Сперва он побежал к Куделки, которого застал, как обычно, погружённого в книги.

Старик сердечно его обнял.

– Уже теперь, – воскликнул он, – все беды окончены, а видишь, какой ты нечестивец, а видишь, что никогда отчаиваться не годится! Ну – а если бы я там тогда не был! Всё складывается как можно лучше, имя, наследство и будущее ясные и спокойные… Благодарение Богу!

Теодор улыбался… но грустно…

– Вот тот бревиарий, который так долго твоя судьба в себе хранила, – воскликнул он, показывая ему книгу. – Ксендз прелат был очень умный человек, что самое дорогое хранил в книжках… Доказанная вещь, что это безопасней всего… во-первых, никто на книжки не лакомый, во-вторых, редко кто их открывает…

После короткой беседы они вместе пошли к докторовой, которая ждала их с чаем. Только тут узнал Теодор о вероятной смерти отца и бумагах, которые после него вручили докторовой – и как президент с ними поступил.

Это до наивысшей степени возмутило Мурминского, а судьба отца выжала у него горькую слезу. Сразу на следующий день он решил бежать в больницу, чтобы там лучше расспросить и проследить, каким образом эти бумаги попали к женщине и не было ли при них ещё чего-нибудь. Докторова, однако, удержала его, боясь подвергать честную свою служанку ответственности перед мужем, которая могла бы ей всю жизнь обременить. На следующее утро пошли вместе…

Эконом и пани Хилария рассказали о том старом человеке… должны были показать вещи, оставшиеся после него… Теодор узнал в них некоторую старую одежду, раньше виденную на отце. На номере Giornale di Roma стояло написанное карандашом имя и известный адрес дома, в котором долго проживал. Поэтому не было сомнений, что старик окончил тут жизнь, показали даже ещё свежую могилу, которая покрыла останки; а Теодор имел надежду, что добьётся позволения exhumacji и нового достойного погребения.

Весть о прибытии Мурминского и новой его судьбе вскоре разошлась по городу, профессор, который хорошо знал людей, не преминул поверять на ухо всем, что тот получил значительный легат и теперь человек очень богатый… Ничто так не приобретает сердец, как подобная новость, ничего больше не отталкивает, чем одно подозрение, что кто-то в положении, могущем требовать помощь. Старые друзья и знакомые, которые никогда Мурминского не искали, теперь льнули к нему и возобновляли давние отношения – предлагали услуги. Какой-то звериный нечестивый инстинкт отталкивает человека от недоли и страдания.

В течении нескольких дней президента не было.

Не возвращался. Мурминский занял себе в каменице Куделки прежний покоик на третьем этаже и жил тихо и скромно, не уверенный ещё, что предпримет. Всё зависело от решения президента и его поведения. Из всего, однако, заключая, можно было ожидать резкого выступления и процесса.

Но несколько дней прошло в тишине – как перед бурей.

О возвращении президента ещё в городе не знали, когда однажды утром, в ранний час, служащий проинформировал докторову, что он просит с ней удивиться и поговорить. Докторова была так ещё разгневана и обижена, что вовсе его знать не хотела, подумала, однако, что он может прибыть с желанием соглашения или удовлетворения дела – и велела просить.

Вся бледная и дрожащая она приняла его на пороге салона.

– Я не ожидала вас у меня увидеть, – сказала она, – и удивлена вашей отвагой.

Гость вошёл молчаливый и бледный, здороваясь с ней лёгким кивком головы, огляделся осторожно за собой, и, никого не видя, начал вполголоса:

– Кузинка, вы слишком добрая христианка, чтобы не простили меня, если вас обидел. Есть минуты в жизни, когда человек не владеет собой. Я мог ошибиться, но когда чувствую вину, охотно её исправляю.

Весьма удивлённая хозяйка не умела на это ответить.

– Вы, пани, – наша родственница, имеете к семье некоторые обязанности и мы их также к ней не отрицаем. Всё-таки ту неприятную, горькую, унижающую память моей матери историю я бы хотел окончить согласием и без кривды для кого-нибудь. Я тут узнал, что появился пан Теодор… хочу… хочу с ним удивиться, поговорить, если нужно, попросить прощения. Делаю шаги с вашей стороны к согласию. Откажете мне, пани, в посредничестве?

– Нет, – отвечала докторова, изучающе глядя ему в глаза, – но за результат ручаться не могу.

– Если, пани, захотите – сможете это, – сказал президент. – Что думаете о том, если мы сошлись бы в нейтральном месте и поговорили.

– Да, это вещь очень простая, – отозвалась хозяйка, – не отказываюсь, но простите меня, президент, после последнего вашего появления у меня вы не должны удивляться, что мы должны быть осторожны.

На лице прибывшего показался и исчез румянец гнева и нетерпения.

– Смилуйся, пани, – воскликнул он, – всё-таки ему ничего не грозит – жизни его не лишу, в бумагах своих я не нуждаюсь. Желаю согласия, может оно и для него быть полезным.

– Когда же хотите с ним увидеться?

– Как можно скорее, – отозвался президент, – хочу как можно скорей уладить лежащие между нами обстоятельства, если они дадутся. Вы видите меня, пани, успокоенным и смирившимся.

– Может ли кто присутствовать при встрече? – спросила доктрова.

– Зачем? – отпарировал президент иронично. – Я бы его больше, чем он меня, должен бояться. – Что ему грозит? На что нам свидетели?

Он ходил, не кладя шляпы, по покою – остановился и поглядел на хозяйку.

– Стало быть, я могу надеяться? – добавил он.

– Сделаю, что могу, и дам вам знать.

Прибывший вежливо поклонился.

– Я бы просил, чтобы это произошло как можно скорее.

Послушная этой просьбе докторова тут же по уходу президента послала посыльного, торопя Теодора с прибытием… Через час он был уже у неё.

– У меня есть, не знаю, хорошая ли для вас, или плохая для объявления, но всегда интересная новость.

– Что же это может быть? – спокойно сказал Теодор.

– Часом ранее был у меня президент, – добавила она, – президент, который никогда в жизни не должен был переступать порог этого дома. Он желает – согласия, желает тут, у меня, сойтись с тобой и поговорить. Сам первый делает шаг к примирению.

Мурминский слушал сначала удивлённый, недоверчивый, потом рассмеялся.

– Он! Со мной! Желает согласия! – воскликнул он. – Это дивно звучит в моих ушах. Было бы это доказательство, что сам чувствует, что меня не победит. Но кто знает человека, эта вещь непонятна. Не понимаю, – добросил он, – не пойму. Это, пожалуй, должно быть предательством.

– Но каким же образом?

– Не понимаю, и опасаюсь…

– Чего тебе его бояться?

Теодор задумался.

– Сверх всяких слов отвратительным будет для меня встреча с человеком, который сделал мне столько зла, в котором чувствую неприятеля – который измениться для меня не может.

– Согласия никогда отталкивать не годится!

– Мы должны будем видеться при свидетелях?

– Нет – одни.

– Когда? – спросил Мурминский.

– Как можно скорее.

Теодор задумался.

– Хорошо, – сказал он, – посылай, пани, за ним, я готов, зачем нам откладывать? Пусть придёт.

Докторова немного удивилась внезапному решению.

– Не хочешь подумать? Рассудить?

– Нет, предпочитаю сбросить это с себя немедленно, я убеждён, что это ни к чему не приведёт…

Говоря это, Мурминский бросился на кресло, заломил руки и остался неподвижным.

– Отложим это до завтра, – шепнула, касаясь его руки, докторова. – Не нужно показывать излишнюю поспешность, есть время подумать, как с ним обходиться.

– Как мне диктует чувство, – отпарировал Мурминский, – но если, пани, хочешь до завтра… Соглашусь.

Решили тогда встретиться завтра в двенадцать часов.

Мурминский с этой дивной новостью поспешил к Куделке, который не знал, что думать.

– Ба! – сказал он через минуту. – Это только значит, что рассчитали всякие вероятности – и предпочитают убить дело, не делая огласки. Ты должен быть бдительным, они люди ловкие, а в выборе средств неразборчивые…

Этого вечера приехала в город панна Тола; выйдя из кареты, она направилась прямо к докторовой. От неё она узнала о большой новости. Вместо радости она произвела на неё какое-то болезненное впечатление – сердце сжалось…

– Боюсь, – сказала она потихоньку.

– Но чего бы худшего для него мы могли бы опасаться?

– Не знаю, боюсь от них всего…

Докторова, смеясь, пожала плечами.

Тола гостила у подруги с час.

– Сегодня, – отозвалась она, уходя, – не прошу тебя к себе, но завтра, когда свершится эта страшная встреча… позволь мне или прибежать к тебе, или прийти ко мне…

Весь вечер Мурминский провёл в своей комнатке с сигарой в зубах в каких-то неопределённых думах.

На городских часах било двенадцать, когда президент входил на лестницу дома докторовой, Мурминского не было ещё. Эта поспешность доказывала, как очень желал, чтобы свидание пришло к результату.

Докторова его приняла снова в прихожей…

– Идите в кабинет за салоном, – сказала она, приветствуя его издалека. – Дверь будет открыта, а выхода из него никакого нет, поэтому подслушанными быть не можете, и будете полностью свободными. Идите, я тут останусь.

Ничего не говоря, президент, очень бледный, но убранный великой серьёзностью, немедля пошёл в кабинет и, не бросая шляпы, остановился, опершись о тот камин, в котором недавно сжёг бумаги Мурминских.

Через десять минут потом в салоне послышались шаги. Теодор, довольно спокойный, приблизился к порогу. Глаза двух непримиримых врагов встретились с выражением, в котором было больше, может, любопытства, чем гнева, оба старались изучить своё расположение.

Когда Мурминский переступил порог, президент не спеша подошёл к нему.

– Пане Теодор, – сказал он дрожащим голосом, – я сам желал с вами удивиться… Независящие от нас обстоятельства сделали нас врагами… сегодня память о той, которая и для вас была матерью, должна сблизить неприятелей и выхлопотать спокойствие её тени…

Теодор молчал.

– По крайней мере в эти минуты, – отозвался он после долгой паузы, – я войну не начинал… Видите, что я появился на ваше приглашение…

Президент в свою очередь долго молчал.

– Сделай, пан, согласие и договорённость возможными, – произнёс он несмело. – Чего, пан, требуешь от нас?

– Ничего, – сказал Мурминский, – права, какие я имею после матери, тех вы отобрать не можете, возьму наследство после неё, потому что то, что мне выделила, я получил…

– Не о том речь, – прервал президент, – выслушай меня терпеливо.

– Очень охотно.

– Положение великих семей и исторических имён, как наши, – говорил дальше с серьёзностью президент, – нелегко бывают поняты в иных сферах. Мы имеем особенные обязанности, потому что стоим на светильнике народа… Ничего более болезненным быть не может для семьи, как унижение матери рода… отрекающейся от уважаемого имени ради других каких-то связей… унижающих со всех взглядов…

– Я понимаю, к чему вы клоните, – прервал Теодор, – но, простите, я на этом положении не могу стоять и эти вещи совсем иначе понимаю. Для меня имена всех честных людей – одной ценности. Заслуги предков – милое наследство, но, хоть менее оценённые и видимые, имеют и бедные, и неизвестные… также своё достоинство и заслуги.

– Я не требую от вас, чтобы вы отказались от своих демократических идей, – добавил президент, – но обращаю ваше внимание, что президентша сама должна была эти вещи так видеть, как я… если своего второго брака, не говорю, в каких условиях заключённого, не оглашала – скрывала его.

– Она подчинилась навязчивым просьбам родни, – отвечал Теодор, – но наилучшим доказательством, что этой слабости устыдилась, есть то, что завещание, которое у меня в руке, последняя её воля, последнее письмо ко мне – носят фамилию моего отца…

Президент стянул уста – дрожал.

– У вас эта последняя воля? – спросил он.

– Я получил её…

– Как же она до вас дошла?

– Думаю, что вы были уведомлены об этом профессором…

– Могу я спросить, что вам оставила пани президентша?

Теодор достал полученную сумму.

– Стало быть, ваше будущее обеспечено, – говорил далее президент, – и из благодарности женщине, которой вы обязаны всем, вы будете карать и мстить её семье? Вы не привязываете никакого значения к связям и именам, зачем же настаивать на том, чтобы доказывать происхождение, которое вам неважно? Ради тени этой женщины, ради вашей любви к ней заклинаю вас… отрекитесь, пан…

– Верьте мне, – пытаясь сохранить спокойствие, сказал Мурминский, – что нет того, что бы я не сделал ради матери, не понимаю, однако, чтобы она велела мне отречься от неё. Для семьи же, которая меня преследовала, которая мне с колыбели дала почувствовать только ненависть и отвращение, от которой моя жизнь была перевёрнута, отравлена, – не имею ни малейших обязанностей. Могу отказаться от мести – не чувствую себя обязанным к жертве.

– Во имя матери – её памяти! – повторил президент, приближаясь.

Теодор отступил.

– Нет, того, что противоречит моим убеждениям, не учиню…

– О чём же речь? – добавил первый. – Мы не требуем ничего больше того, чтобы вы не разглашали завещания, чтобы дело осталось покрытым молчанием. Моя семья отворяет вам двери – я прошу вас о перемирии, если обидел, прошу прощения. Чего вы приобретёте на том, если нас больно коснётесь в наших пересудах, что сделаете из нас неприятелей и врагов?

– Значит, хотите, чтобы из-за вашего себялюбия я носил на челе пятно какого-то сомнительного происхождения и из-за любви к матери, ради её памяти, покрыл её позором?

Говоря это, Теодор рассмеялся.

– Признаюсь, что этих идей и понятий совсем не понимаю.

Мрачный президент отошёл и встал, опираясь о камин.

– Мы более двухсот лет назад осели в этом краю, – сказал он медленно, – у нас преобладающие связи, у нас силы, которых вы не цените, но которые в любую минуту жизни могут дать почувствовать себя; вызываете нас на борьбу, которая необязательно счастливой для вас может выпасть. Что вы приобретёте на этом?

– Я исполню долг, иду простой дорогой правды, – отозвался Теодор, – не вижу ни малейшей причины, из-за которой я мог бы отречься от своих прав.

– Мы не требуем отречения от них, но – умолчания, – добавил президент, – предлагаем за это вам дружбу, помощь, согласие.

Теодор долго не отвечал, уста его открыла болезненная улыбка.

– На искренность этой дружбы, на эффективность этой помощи, на продолжительность этого согласия, после стольких лет преследования, после стольких доказательств ненависти не могу рассчитывать, – сказал он злобно, – мы останемся друг другу чужими, это лучше…

– Не будем упрекать друг друга, – отпарировал президент, – молчали бы… будем вам благодарны.

– Не могу, ради памяти матери.

– Ради памяти матери! – повторил президент. – А если бы вы имели доказательства, неотрицаемые доказательства, что после отъезда ксендза Еремея, после написания этой последней воли, которую вам прислала, на ложе смерти, на несколько часов перед кончиной… она требовала того от вас, чего я от вас требую?

– Где это доказательство? – спросил Теодор в недоумении.

– Её воля у нас записана; свидетелями того, как она подписывала, есть живущие люди, достойные веры, которые под присягой признают, что она диктовала без принуждения… по собственному побуждению.

Теодор стоял прибитый.

– Но где же эта её последняя воля? – воскликнул он.

– Вот её копия, – сказал президент, доставая бумагу из кармана.

Дрожащими руками взяв это письмо, Мурминский приблизился к окну. Нескоро волнение позволило ему читать.

Это документ, в котором президентша глухо вспоминала о поверенном для Теодора письме ксендзу Еремею, был якобы последней мольбой перед кончиной.

«Я хотела, чтобы Теодор знал, что я была его матерью по крови, как знал меня матерью сердца, но умоляю его, чтобы ради моего спокойствия в могиле, ради избавления меня от нареканий, молчал о своём происхождении и законно его не доказывал. Для этого я выделила из своего состояния, что для него предназначила, чтобы избавить его от доказывания и избежать неприятных отношений. Пусть Теодор знает, что под этим только условием благословлю его со смертного одра. Всего разглашения, спора, процессов, от которых умершая должна была бы ещё страдать, запрещаю под тем благословением – и если я была ему матерью доброй и деятельной, пусть мне тем отблагодарит…»

Глаза Теодора наполнились слезами, думал долго и мрачно. Читал, перечитывал, узнавал в этом стиль и способ выражения президентши, но её сердца не находил. Обрекала его сама на двусмысленное положение, на какое-то изгнание из общества, на непонятное молчание, на ложь самому себе. Не зная, что начать, он положил бумагу на стол, заломил на груди руки, опустил взгляд в землю – стоял прибитый и бессознательный.

Президент глядел, не отзываясь.

– Этот документ мы можем вам представить в оригинале, – добавил он после минуты ожидания.

– Мне нечего на него ответить, – сломленным голосом сказал Теодор, – если это было волей матери, уважаю её; хотя я убеждён, что вынудили у умирающей безжалостной настойчивостью это письмо, в котором я её не узнаю. Ей нанесли моральное насилие, вина которого пусть падёт на тех, что его допустили.

Говоря это, Теодор взял со стола шляпу и, не глядя уже на президента, не прощаясь с ним, вышел не спеша из покоя.

В третьем он застал докторову, которая в тревоге ожидала тут результата его встречи, каждую минуту предполагая услышать шум и непримиримую борьбу. Поглядев на побледневшее лицо Теодора, который шёл как пьяный, она поняла, что произошло что-то неожиданное и нехорошее… не смела его спрашивать. Подали друг другу руки, Мурминский вышел.

Через минуту за ним показался президент – с лицом светлым и триумфующим.

– Очень благодарю, уважаемая кузина, за ваше посредничество, – сказал он с лёгким поклоном. – Мне кажется, что мы с паном Мурминским договорились и избежим для обеих сторон неприятных крайностей.

– Могу спросить, как это случилось?

– Ничего проще, – отвечал спрошенный, – у нас давно была для помощи на крайний случай воля президентши, написанная при свидетелях, в которой есть отчётливое напоминание о том, как желает, чтобы поступил пан Теодор. Она взаимно подействовала на нас, чтобы мы примирились. Кажется, что пан Теодор ожидал чего-то иного – поэтому ушёл, не желая договориться со мной о наших отношениях. Соблаговолите быть моим переводчиком и заверит его, что на нашу помощь и дружелюбие он может рассчитывать.

Эти слова звучали как-то так высокомерно, что докторова от имени протеже хотела на них ответить, что ни в помощи, ни в доброте их нуждаться не будет, – сдержалась, однако, и поклонилась только, прощаясь, издалека.

– Я надеюсь, – прибавил президент, – что теперь, когда всё счастливо окончено, и вы к нам будете милостивой.

Не дожидаясь ответа, президент поклонился и тихо, медленным шагом вышел из дома. Докторова взяла на себя обязанность донести Толи об окончании дела и результатах разговора – но не чувствовала нужды спешить.

Села в кресло и на глазах появились слёзы; имела какие-то нехорошие предчувствия. Поэтому не пошла к приятельнице и велела дать знать, что ждёт её у себя. Но вместо Толи через полчаса прибежала её подруга, пани Тереза.

– Пани моя дорогая, – начала она с порога, – если любишь Толу, пойдём к ней. Не знаю, что сталось – часом назад приехал граф Мауриций, закрылся с ней на какой-то разговор… Тола сидит теперь и плачет – а так как она плакать не привыкла, должно быть, произошло что-то неожиданное, что-то очень нехорошее.

Граф Мауриций был опекуном панны Толи и её далёким родственником. Не вмешивался он, по правде говоря, ни в деление имущества, ни в её поведение, но его подпись и согласие были всегда нужны, а Тола привыкла его уважать. Графа Мауриций был также по многим соображениям достойным уважения – но такого практически и теоретически конченного аристократа даже в юнкерских немецких отрядах найти было трудно. Носил прекрасное имя, довольно старое, со всех мер достойное уважения, но понимал своё панско-шляхетское достоинство непольским образом, только по-чужеземски и космополитично. Польские магнаты и шляхта привязывали большое значение к своим привилегиям, но видели в них обязанности – европейская аристократия видит в них только права. Есть огромная разница между тем, что в Польше представляло шляхетское сословие, и что в Европе входило в геральдику. С разрыва здоровых польских традиций в XVIII веке замутилось и то наше понятие, которое удобней было заменить европейским, бесконечно более приятным для практикования. Была минута, когда мы в XVIII веке видели уже наше шляхетство раздвоенным на старую польскую и новую европейскую. Два эти лагеря уже не пришли к договорённости. Наша шляхта, жертвенная, достойная, рвалась к саблям и бросала последние обручальные кольца в народную казну – космополиты велели оплачивать свои подписи на актах о разделах.

Граф Мауриций, человек достойный, был аристократом, который чувствовал себя везде дома, где находил только гербовных. Он был очень уверен, что голубая кровь течёт в его жилах, что аристократия есть институцией по милости Божьей, что шляхта является избранным народом, что плебеи должны ей служить, что для неё сотворил Бог мир, что её назначил для управления судьбами мира и что, кто достоинство крови получил от предков, тот должен его сохранить от столкновения с кастами неприкасаемых, нувориший и т. п. Он был, впрочем, для людей милостивым паном (всегда, однако, паном), добрым христианином, согласно средневековым понятиям, примерным человеком семьи и довольно ревностным обывателем, лишь бы ему запанибрата не велели заседать с безгербовными и совместно с ними работать. Человек прекраснейшего образования, милый, любезный, вежливый, никогда ещё руки не подал человеку, не убедившись сперва, имеет ли дело со шляхтичем…

Докторова, едва набросив на себя платок, поспешила с Терезией к Толи.

Действительно, нашла её, ходящую большими шагами по покою с покрасневшими глазами и сильно взволнованную.

При виде подружки она бросилась к ней, деланно улыбаясь, только без того живого любопытства, какого от неё можно было ожидать. Пожала её руки…

– А что же? – спросила она равнодушно.

Докторова смолчала.

– Не знаю точно, как кончилось, – шепнула она через мгновение. – Теодор, выходя, ничего мне не поведал. Президент заверил, что они пришли к согласию. Из грусти первого, из ясного чела президента заключаю, что для Мурминского это не слишком успешно, должно быть, выпало.

– Я этого ожидала! – вздохнула Тола. – Иначе быть не могло. У меня были самые худшие предчувствия. Увы! Оправдались…

– Президент дал мне понять, что волей его матери было – а эту волю она оставила на письме – чтобы Теодор о своих правах не упоминал.

Опустив голову на руки, Тола слушала эти слова, как приговор самой себе.

– Всё-таки президент пожертвует согласие, приязнь, примирение…

– А поэтому, – прибавила Тола с ироничной улыбкой, – tout est pour le mileux dans le meilleur des mondes[15].

* * *

Кабинет пана президента был так серьёзно устроен, что по одному ему можно было догадаться о человеке, который к внутренним формам жизни привязывал чрезвычайно большое значение. Всё тут было поддерживаемо в старательно обдуманном порядке и показывалось с той стороны, с которой на вид могло произвести самое выгодное впечатление.

На превосходном бюро не валялся ни один лишний кусочек бумажки. Каждая вещь имела своё место. Бумаги лежали, покрытые замечательными прищепками, чернильница старательно закрыта, перья вытертые, ни пылинки.

В двух больших шкафах стояли книги, оправленные в красивую обложку, по большей части законодательные, кодексы, комментарии, сборники. Ничего легкомысленного не забавляло око, даже кресла имели мягкую физиогномию судейских кресел, а канапе могло бы занять место в бюро канцлера в лондонском здании Парламента. Отчётливо старались важного мужа снабдить равно величественными вещами. Часы со стоящей на них Палладой, барометр без украшений, термометр, скромный, но приличный… принадлежали к украшению рабочего покоя. Две картины в позолоченных рамах представляли две пейзажные банальности большого стиля с волнистыми деревьями и святынями на великолепных портиках и колоннадах.

Среди этих предметов, иногда прикасаясь к ним, прохаживался вечером достойный пан, успокоенный, важный, но как море после долгой бури приходящее к отдыху, на котором видно ещё, что недавно им метали волны.

В доме была полная тишина, потому что от покоев пани и детей кабинет отделяли пустой салон и покой поменьше, принадлежащий к апартаментам пани. Гости, приходящие к одному президенту, входили непосредственно через двери, ведущие из сеней в кабинет. Именно во время прогулки, о которой мы вспомнили, эти двери отворил служащий, объявляя графа Мауриция, который также за ним вошёл в покой. Хозяин и гость подали друг другу руки.

Граф Мауриций был немолодым уже человеком, но выглядел ещё свежо, здорово и вовсе возрастом не сломленным. Только поредевшие и седеющие волосы делали его старше. Высокого роста, широких плеч, выпуклой груди, граф Мауриций представлял один из прекраснейших аристократичных типов. Лицо имел бурбонское, лоб высокий, глаза препышно оправленные, нос орлиный, уста маленькие, а весь характер фигуры выдавал потомка великой семьи. Хотя важный, как президент, он был более свободным в движениях и более весёлого выражения.

Президент подвинул ему кресло и сам сел напротив него.

– Я виделся с ней, – шепнул граф Мауриций, – и, как я предвидел, хотя мне не признается ни в каких сохранившихся чувствах и ни в каких возобновлённых проектах, трудно не узнать по ней, что сострадание и любовь одновременно привязывают её к этому авантюристу.

– Это было бы настоящим поражением для нас, для провинции, – отозвался президент, – вы это легко поймёте, линии панны, состояние, которое даст мужу влияние и значение, и поэтому… прошлое такого господина, демократичные порывы… пропаганда этих несчастных теорий… какой-нибудь ценой следует этого избежать.

– Кажется, я повлиял на неё, – прервал граф Мауриций, – не жалел красок, рисуя ей будущее согласно вашим указаниям. Всё-таки, хоть с закружившейся головой, она всегда есть особа нашего общества, он же – неприятелем… В лагерь его впустить – прекрасная вещь! Я представил ей всё безобразие этого мезальянса, всю его невозможность. Признаюсь вам, президент, что мне нелегко далось найти предисловие к этому предостережению. De but en blanc[16], схватиться за то, чего доказать нельзя, – было бы смешно. Я ждал оказии – дала мне её сама возможность. Я вытянул из неё рассказ о пане Теодоре и ответ был готов. Можете мне верить, что я был вдохновлённый, красноречивый, трогательный. Тола достаточно холодна, а, однако же, в конце аж погневалась и расплакалась.

– Но вы ей, граф, всё сказали?

– Надеюсь, il le fallait bien. Я начал с того, что признался, что меня опасения за неё и весть о новом появлении Мурминского пригнали сюда. Я поведал потом ей открыто о его прошлом, о тех всех донкихотствах, авантюрах, безумии и распутствах кавалера, прислуживаясь тем, что вы мне дали. Я добавил, что видел у вас последний документ матери, которым она запрещает упоминать о каких-либо правах, что, стало быть, останется каким-то бродягой, сыном неизвестно откуда пришедшего гувернёра, умершего в нужде в госпитале. О! Можете мне верить, – добавил граф, – я был красноречив, потому что был взволнован, потому что меня возмущает сама мысль, чтобы это наша достойная шляхетская кровь смешивалась с кровью неизвестно каких пролетариев, потому что даже происхождение этого человека весьма неопределённое; сомневаюсь, были ли Мурминские записаны в каком гербарии или это вышло из хаты, или из магазина, или, что хуже, из ренегатов. И мы должны были бы его, как мужа Толи, принимать в салонах, сажать у стола и брататься с ним!! Ба! Ба!

– Призналась ли панна в своей слабости? – спросил президент.

– Нет, – ответил граф, – заверяла меня, что имеет великое сострадание к несчастному, что чувствует себя обязанной помогать покинутому, но – ничего больше.

– Ничего больше! – рассмеялся президент. – Allons donc[17]!!

Докторова и она летали по его делам, расчувствовались… и этот старый глупец Куделка. Мне доносили, что Тола показывала ему очевидную нежность, что искала его первая.

– Насколько я из её фигуры и речи могу догадаться, – прибавил граф, – думаю, что рассчитывала на то, что Теодор выйдет как ваш единокровный брат, тогда он получил бы некоторую позицию в свете.

– Всё это хорошо, – закончил хозяин, – но нужно быть бдительными. Самым лучшим было бы заставить его покинуть провинцию, переехать куда-нибудь.

– Это ваше дело, – прервал граф, – я возле моей питомицы несколько дней ещё буду бдить и стараться ей представить, что даже отношения с паном Теодором, хотя оправданные давним знакомством, для неё неприличны. Вы имеет в руках средства склонить его к тому, чтобы удалиться…

– Да, но слишком поспешно использовать их не могу, было бы чересчур заметно… Интересно, каким он окажется по отношению ко мне, я даже вынужден принимать его…

– Сомневаюсь, чтобы он этим воспользовался, – сказал граф. – Вы рассказали пани Толи то, что я вам говорил о его делах в Алжире, в Англии?… Это известно из наилучших источников.

– Говорю вам, что я не жалел красок, – сказал граф Мауриций.

Они пожали друг другу руки.

– Если бы я был на вашем месте, – прибавил гость, – приказал бы так за ним следить, чтобы мне каждый его шаг был видим. Сориентируетесь потом легче, что начать.

Президент, не отвечая устами, дал только знак, что сам уже о том думал…

– От такого элемента в нашем обществе обязательно надо избавиться. Это могло бы слегка повлиять на молодёжь. Он неглупый… Нет ничего более заразного, чем эти их новые идеи, когда их разглашает человек с талантом.

– Я очень вам благодарен, что дали мне знать об опасности и позвали… С Толой позже могло быть трудно… она упрямая и своевольная.

– Её бы следовало выдать замуж, – шепнул президент.

– Чрезвычайно трудно. Сомневаюсь даже, чтобы это когда-нибудь удалось. Как постареет, выйдет потом сама за какого-нибудь падшего материально и морально холопа… но это подождём… Нет охоты до святого состояния брака…

– А к монастырю? – спросил президент.

– Ещё меньше…

– Могла бы в нём быть очень полезной.

– Ни малейшего расположения… Впрочем, я, мой президент, могу до некоторой степени предотвратить, чтобы что-нибудь не случилось, вынуждать, чтобы что-то сделала – никогда.

– Вы хорошо бы сделали, граф, если у вас лежит на сердце, – прибавил президент, – если бы новость об авантюристе могли ещё из другого источника, через иных особ ей приказать повторить. Сделали бы этим большее впечатление.

Уже темнело, когда они кончили разговор, а пришедшая красивая Джульетта, которая ничего о госте не знала, пригласила их с собой в салон.

В ту же минуту в каменице над профессором Куделкой прохаживался Теодор, глубоко думая над собой и своим будущим.

Каждое приближение к Толи пробуждало в нём прежнюю любовь к ней. Как сын пани президентши, он мог иметь какую-то надежду, что Тола не будет его презирать, видел в глазах её, если не любовь, то сострадание и участие, – как сирота без имени, он не мог даже думать достать до неё.

Зачем же было заблуждаться? На что надеяться напрасно разволновать сердце, чтобы потом больше страдать? Уйти, скрыться, искать где-то новой жизни, новых людей, работы, чтобы дала забвение, – было единственным спасением.

А при мысли о добровольном расставании его охватывала грусть. Раз уже им переболел и другой ещё, и снова зажившую рану залечивать… сил почти не хватало. Боролся с собой. Была это одна из тех минут жизни, в которых душа действительно печальна – аж до смерти.

Только долг мужчины, мужское достоинство вынуждало его – ставить чело новому испытанию.

– Убегать, да, убегать нужно отсюда – но не без прощания. Навеки уже должен попрощаться. Почему бы сладости и желчи той минуты не вкусить?

Он хотел уже выйти из комнаты, не зная хорошо, куда пойдёт, когда через медленно отворяющуюся дверь вошёл Куделка…

– Что ты тут подсчитываешь? Разве тебе ещё плохо на свете? Гм? – спросил он.

– Вы угадали…

– Откуда это? Президент тебя там убедил, я слышал? Гм? Чем? Не подозреваю, – добавил Куделка, – не хочу допускать, чтобы документ, о котором я знаю от докоторовой, что тебе прочитали, был фальшивым… но… я очень, очень в нём сомневаюсь.

– В чём? – спросил Теодор.

– В городе секрет удержать трудно, – говорил старик, – от докторовой узнало много людей, разлилось это широко, потому что каждый любопытен до твоей истории. Вот, послушай. Президент говорит, что после отъезда покойного ксендза Заклики, пани президентша, опомнившись, продиктовала этот акт последней воли, а есть тут на канонии капеллан, ксендз Лацкий, который ездил с Закликой, и даст в необходимости свидетельство, что прелат выехал только после смерти через несколько часов… Пожалуй, покойница воскресла бы…

Теодор вздрогнул.

– Ради Бога, мой профессор, так, чтобы совсем никто о том не знал, сделайте мне свидетельство ксендза Лацкого, официальное, под капелланской присягой.

– Ничего более лёгкого, он сам мне его потихоньку предложил… но – тише!

Тогда снова немного засветилось лицо Теодора, но уже совсем не верил, что ему удасться победить президента… Поцеловав старичка, он пошёл к панне Толи, которая в этот день прислала, прося, чтобы забрал свои деньги, потому что завтра выезжала в деревню, и рада бы избавиться от депозита.

Теодор говорил себе по дороге, что с ней попрощается…

а если бы даже счастливо закончилось, не будет ей навязываться, сломленный, остывший, измученный нуждой, которую испытал. Не чувствовал себя достойным её.

Более сильный от обещания Куделки, но невесёлый, он вошёл в дом Толи.

Его ждал тут вовсе не приятный сюрприз: в салоне, развалившись на канапе, сидел граф Мауриций. Несколько лет назад Мурминский его видел, они никогда совсем друг другу не симпатизировали, в редких встречах инстинктивно избегали друг друга, чувствуя неприязнь.

Теодор вошёл, сперва объявленный. Тола на несколько шагов вышла ему навстречу и громко приветствовала.

– Я очень вам благодарна, что пришли, потому что обязательно хотела вам сегодня отдать депозит… думаю завтра поехать на деревню – город невыносим.

Граф очень незначительно кивнул головой посетителю и получил такой же незаметный поклон.

– Я такое найду место в летнюю душную пору, – ответил Теодор, – и перееду, как только дела завершу.

– Куда же? – спросила Тола.

– На самом деле, этого ещё сейчас сказать не могу, – говорил довольно небрежно Теодор. – В моих несчастных блужданиях по свету я мог познать все неудобства пребывания в разных сторонах света, совсем не нашёл ни одной, в которую бы желал вернуться. В Сибири очень холодно… и почта приходит редко… в Алжире бывает слишком жарко и неизмеримо грязно, как в общем на всём востоке, в Индиях убийственный климат, а охота, хоть драматичная, но трудная…

– А в нашей старой Европе? – спросила Тола.

– В Германии сейчас чужеземец найдёт неудобную гостиницу, во Франции грустно. Каждую минуту кажется, что здание над головой обвалится… только в Италии чистят апартаменты для будущего – словом, некуда податься.

Во время этого короткого разговора граф смотрел, слушал, видимо, избегал вмешиваться в него. Сначала он думал, что Тола скоро отправит этого гостя, но, убедившись, что он не думает уходить, пошёл поговорить с пани Терезой, не спуская глаз со своей питомицы.

Тола с каким-то лихорадочным беспокойством поглядывала то на опекуна, то на Теодора… Нашла способ немного шепнуть ему:

– Не уходите… я должна вам несколько слов поведать.

Послушный приказу, Мурминский, после короткой паузы найдя альбом, погрузился в разглядывание его, Тола пошла к графу. Оба эти пана, очевидно, ждали, кто кого пересидит. Граф держался в стороне, избегал общего разговора, но упорно держался. Мурминский, казалось, забыл, где он находится, так живо его альбом занимал.

Тола переходила от одного к другому, Тереза посвятила себя исключительно развлечению опекуна.

Достаточно скучно и долго прошли так полчаса.

– Дорогая! Кузинка, – шепнул граф, – отдай же ему депозит и пусть себе идёт.

– Невозможно… он был бы смущён, если бы я ему тут публично отсчитала деньги… а отсчитать должна…

– А я бы его тут не хотел оставить…

Зарумянившаяся Тола ужасно гордо поглядела, почти обиженная, на графа.

– Что это! Вы видите в этом опасность!

Тут, уговорённый оставить плац, недовольный граф Мауриций достаточно кисло схватился за шляпу и без дальнейших прощаний, кивнув головой, вышел за дверь. Скрыл гнев в себе, но сильно был возмущён.

Едва он вышел, Тола живо обратилась к Теодору… Видя, что она подходит, он встал. Взглядом, больше говорящим, чем когда-либо произносили уста, они поглядели друг на друга.

– Уезжаешь? – спросила она.

– Должен, – сказал Теодор, – чувствую себя вынужденным, нуждаюсь в отдыхе.

– Без шуток; куда едешь?

– Не знаю, – отпарировал Мурминский, – многое ещё завтрашний день решить может. Не могу вам сказать, чего жду, но приговор отъезда на завтра.

– А если бы он сказал – останься.

– Не знаю, послушал бы я, – произнёс Мурминский. И в эти минуты, видя, что Тереза вышла, с волнением приблизился к Толи.

– Последние часы молодости я пережил, остыл… отрезвел, не хочу быть другим и себе в тягость, а тут был бы вам.

Тола молчала с опущенной головой.

– Граф, которому я никогда не имел счастья нравиться, – добавил он, – мог бы вам лучше объяснить необходимость моего отъезда. Я, глядя на него и зная, что из ему подобных людей либо ещё родственных складывается то общество, о которое я каждую минуту должен был бы тереться, – чувствую, что не могу остаться. Места тут для меня нет, преследовала бы меня клевета, неприязнь, отвращение… а в самом деле не имею уже ни силы, ни охоты умолять, упрашивать.

– Почему ты по графу судишь обо всём обществе? – вставила Тола.

– Потому что граф один из самых благородных представителей, – говорил Теодор, – он может быть мне неприятным, но я отдаю справедливость – это цвет и отбор, за ним остаются страшнейшие призраки.

Вы сами чувствуете, что я принадлежу к тем declassis, к людям без ряда, к мародёрам великой армии, для которых места тут нет.

– Я когда-то слышала, – отозвалась Тола, – что люди его себе завоёвывали.

– Да, гением, энергией, счастьем – я ни одного из этих инструментов не имею.

– Даже энергии.

– Да, пани, – я утратил её.

– Вступай же в монастырь, – прибавила Тола, – потому что иначе я в самом деле не понимаю, куда бы ты мог поместиться.

– Для монастыря не имею достаточно отречения.

– Без энергии, без отречения – а это уже последнее несчастье! – воскликнула Тола.

– Вы хорошо её назвали, – подтвердил Теодор.

– Я знала вас совсем иным.

– А, пани, не отрицаю, но и свет, в котором я тогда обращался, был совсем другим.

Тола пару раз прошлась по покою.

– Свет, – добавил Теодор через мгновение, – да, и я имел побуждения к борьбе… у меня были большие надежды.

– Что отобрало у вас надежды? – спросила она.

– Убеждение, что они были улицей, ведущей в стену, о которую нужно, пожалуй, разбить голову.

Приход панны Терезы прервал разговор.

– Иду за шкатулкой и принесу тебе деньги, – отозвалась Тола, – ты должен их сегодня забрать, я завтра еду.

– Завтра ли? Обязательно завтра?

– Зачем ты спрашиваешь меня об этом? – отворачиваясь, произнесла Тола.

– Потому что хотел бы у вас завтра выпросить. Я стал по-детски суеверен… завтра ещё…

– Дарю тебе завтра…

– Не расплачивайся со мной, пани, сегодня, я буду уверен, что сдержишь мне слово?

– Разве я когда-нибудь подводила?

Мурминский встал и побежал поцеловать ей руку; впил уста в эту дрожащую длань и не мог их от неё оторвать.

С сочувствием и состраданием посмотрела на него Тола, но грустно, точно спрашивала, сумеет ли этого наполовину оцепеневшего человека заново вернуть к жизни. Мурминский, чувствуя, что граф явится снова, и, не желая с ним встретиться во второй раз, попрощался с хозяйкой, ничего ей не говоря.

Назавтра докторова, несмотря на своё великое отвращение к президенту, пошла к нему утром с объявлением, что Мурминский, который собирается в путешествие, просит только президента о ещё одной аудиенции, о показе оригинального документа и о нескольких словах при свидетелях.

– Зачем же нам свидетели? – отозвался довольно небрежно президент. – Я бы сказал, что требование оригинального документа есть уже возмутительным. Что же этот пан думает? Что я акты подделываю?

Он рассмеялся сухим и гневным голосом.

– Но, впрочем, очень хорошо, очень хорошо, документ ему покажу, на разговор приду, а если хочет свидетелей, пусть с собой приведёт Куделку. Зачем это дело размазывать – это же против воли покойной президентши.

Назначили послеполуденный час.

Несчастная докторова, на которую всё падало, должна была сама ехать о том объявить, приглашая вместе Куделку, который молча поклонился, принимая обязанность свидетеля.

Оба прибыли вместе, согласно желанию женщины, на обед к ней, но во время обеда даже о вещах нейтральных разговор не клеился. Хозяйка забавляла их как умела и могла – но и ей в предвидении новых осложнений, новой бури было невесело.

Не могла уже допустить, после грустного опыта, чтобы президент дал сломать себя и победить, поглядывала, поэтому, на Мурминского, как на несчастную жертву.

После обеда неспокойно поглядывали на часы… Подошёл назначенный час… Президент, как обычно, был пунктуален. Его можно было узнать по размеренной походке от прихожей.

Он вошёл с важностью и уверенностью в себе, точно в комнату судебных заседаний, немного сверху поглядывая на собравшихся. В глубоком молчании приветствовали его поклонами издалека. Хозяйка, едва поздоровавшись, шибко выскользнула, чтобы не затягивать неприятного ожидания, которое было неизбежным.

По её уходу, президент, также казавшийся спешащим, нетерпеливо посмотрел на собственные часы и достал из кармана бумагу.

У него явно тряслась рука, лицо, однако, сохраняло спокойное выражение – покрылось только бледностью.

– Прошу прощения за мою поспешность, – начал он сухо и почти официальным тоном начальника, который призывает подчинённых к работе. – Нечего больше делать, вот этот требуемый оригинальный документ…

Говоря это, он разложил на столе бумагу.

Куделка первый, ближе стоящий, подошёл и взял её в руки.

Читал не спеша и рассудительно. Мурминский, не приближаясь даже, стоял сбоку, равнодушный. Старичок крутил добытую лупу, подбирал свет, пробегал глазами сверху донизу бумагу, снизу возвращаясь вверх, что как-то выводило из себя достойного пана.

– Прошу прощения, с позволения, – отозвался он, по-прежнему держа бумагу. – Это документ, который появился, был отредактирован и подписан после отъезда ксендза Заклики?

Президент гордо поглядел.

– Кажется! Сам тембр это доказывает! – произнёс он насмешливым тоном.

Куделка, подняв глаза, долго смотрел в глаза президента, лицо которого, несомненно, возмущённое той смелостью, зарумянилось.

– Гм! Это особенность! Это очень дивная вещь! – отозвался он медленно. – Отсюда рождается щепетильный вопрос, поскольку известно всем тем, которые это неоднократно от покойного ксендза Заклики, который никогда не лгал, слышали, что он уехал только после смерти президентши, когда уже её тело покоилось на катафалке.

Во время этой интерполяции глаза президента начали дико сверкать, он нетерпеливо вскочил – красный и почти посиневший… поднимая руку.

– Как это может быть? Кто это смеет утверждать? – крикнул он громко. – Что же это? Это ложь, унизительная ложь!!

– Простите меня, президент; не ложь это, но, наверное, како-то недоразумение, которое прошу выяснить. Поскольку мои утверждения не основываются на голословном предании о том, что ксендз Заклика говорил, но на свидетельстве также живой особы, со всех мер заслуживающей уважение и веру. Ксендз Лацкий сопровождал прелата, а тот жив и признаёт, что до смерти ложа умирающей не оставляли.

Заканчивая говорить, он посмотрел на президента – тот побледнел и заколебался. В то же время он вытянул дрожащую руку за документом, который Куделка упрямо держал и отклонял, чтобы не дать его коснуться.

– Ксендз Лацкий смеет это утверждать? Что же? Упрошенный, подкупленный или невменяемый, или сумасшедший. Свидетельствовать против нас! – воскликнул президент.

– Не только это утверждает, – добавил Куделка, – но говорит, что готов в случае необходимости признать под присягой. Этот акт, отредактированный с талантом, – говорил он дальше, – несомненно очень ловко подделанный, является и из иных взглядов без сомнения фальшивым.

Говоря это, он сел к окну; президент, от возмущения говорить не в состоянии, следил за ним, ловил документ, но Мурминский, сидящий сбоку, закрыл собой старичка. Тянущийся должен был воздержаться.

– Ба! Ба! Ба! – говорил спокойно профессор, крутя лупой на все стороны и разглядывая лист бумаги при свете. – Особенная вещь, чтобы не привлекла внимания, а тоже документ, составленный в 1866 году… и бумага носит водяной знак 1868! Ха! Ха! Это уже студенты! Студенты!

Президент как безумный, выпалил:

– Что же это! Меня в фальсификации обвиняете! Меня! Как вы смеете! Вы знаете, кто я? Значит, была засада на меня и на оригинал! Прошу мне его сразу вернуть! Немедленно!

– Успокойтесь, пан президент, – сказал Куделка, – никто вас всё-таки не обвиняет, только того, что так глупо этот акт подделал. Суд разрешит… мы созовём.

– Прошу мне немедленно отдать документ! – закипел президент, наступая всё ближе. – Немедленно! Что это? Насилие! Присвоение! – сказал он, всё больше поднимая голос.

– А! Ничуть, – отвечал Куделка, пряча его под гранатовый фрак со страхом, чтобы его не вырвали, и прячась за Мурминского, – нужно послать за урядником и вручить его тут сразу для следствия. Позовём экспертов – пусть выносят решение.

Президент ещё хотел, видно, закричать, но среди бессильного метания голоса ему не хватило. Холодный пот каплями выступил на нахмуренном лице.

– Милостивый пане, – сказал он сдавленным голосом, – этот документ был вручён мне совсем недавно одним из подписавшихся на нём свидетелей. Я не знал о его существовании; я ничуть не допускаю, чтобы кто-то мне доброжелательный был этим скомпрометирован; я, хотя бы мне пришлось прибегать к насилию и крайности, не допущу, нет…

– О силе нечего и думать, потому что здесь нас всё-таки двое, – отозвался спокойно Мурминский, – насилие невозможно.

Президент обеими руками схватился за голову и выбежал как бессознательный в соседний кабинет.

– Прошу панов, – закричал он, – прошу панов сюда, довольно этого, довольно!

Он повернулся к Куделке, на страже которого у его бока стоял неотступный Мурминский.

– Повторяю вам, что этот документ у меня с недавнего времени. Я не знаю… Какое-то преждевременное глупое рвение могло привести приятелей к неподходящему шагу. Я ничего не знаю. Что это! Ведь ни о каких деньгах не идёт речь! Я не понимаю.

Он весь дрожал, говорил прерывистым голосом, а минутами ему не хватало силы и духа. Вился и крутился как рыба, которая попала в сеть.

– Этот документ, если он фальшивый, нужно уничтожить.

– Но этого недостаточно, – отозвался Куделка, – следует предотвратить, чтобы не делались иные подобные… Мы имеем право требовать чего-то большего. Вы должны признать господина Теодора своим сводным братом, чтобы о том больше вопросов не было.

Слыша это, президент затрясся и глаза его снова дико заискрились.

– Для чего это признание? На что?

– На то, чтобы я имел право разгласить без спора о том, кем есть! – вставил Мурминский. – Сократим уже эту излишнюю сцену. Сегодня я диктую условия, пане президент. Если хотите избавить себя от позорящего процесса, садитесь и пишите требуемое признание. Профессор будет нам служить свидетелем.

– Но я, я этот документ сперва вернуть должен.

– Будете его иметь, хотя не сразу, но после дополнения, чего пан Теодор справедливо требует, – добавил Куделка, – а кто хотел бы для забавы в грязи барахтаться…

Он пожал плечами.

– И требую тайны, – настаивал президент, – под словом чести!

– А! Чести! – рассмеялся Куделка. – Зачем же честь мешать в дело, в котором её вовсе не видно. Господин Теодор всё-таки и не давая слова сводного брата и его семью компрометировать не захочет.

– Будь, пан, спокоен, – добавил Теодор, – исполнение правосудия и мести кривды моей оставлю тому, кто судит и наказывает.

Президент по очереди бросал на них взгляд, изучая лица, неуверенный, что предпринять, – казалось, колеблется, думает, наконец, дрожа, бросился на стул, схватил перо и положил его ещё раз – закрыл глаза, от гнева он весь трясся, прежде чем собрался с силой исполнить то, что от него требовали.

Он сел писать.

Куделка подошёл к столику и начал не спеша диктовать, а через очки проверял, не выдаст ли себя импровизированный ученик в заданном ему тяжёлом уроке.

Во время всей этой молчаливой сцены лицо президента было так страшно изменившемся, что казалось, доживает последний час. Перо то бегало по бумаге с лихорадочной поспешностью, то останавливалось, сомнительное и смущённое… Он думал уже о будущем. Закончив писать, наполовину обморочный, закрыв лицо ладонями, сидел он долго, не в состоянии сдвинуться с места.

Куделка взял бумагу, прочитал, смочил перо, подписал её как свидетель, а в то же время подозрительный акт положил перед президентом.

– Вдобавок у вас есть ещё и готовое признание ксендза Лацкого, уже нам непригодное, – сказал он, кланяясь.

Президент схватил обе бумаги, заталкивая их в карман. Не отвечал уже ни слова, встал с нахмуренными бровями, закрутился, как пьяный, и шатающимся шагом, с опущенной головой, не прощаясь ни с кем, вышел.

В первой покое ожидающая конца конференции докторова, проходя которую, он, казалось, не видит, по его нахмуренной внешности поняла, что совсем что-то иное, чем при первой встрече, должно было произойти, – поэтому живо вскочила, спеша, воспламенённая надеждой, в кабинет, в котором как раз Куделка обнимал и целовал Теодора… молчащего, но взволнованного странным решением судьбы.

Тот, который однажды спас ему жизнь, теперь повторно возвращал ему его социальные права…

При виде докторовой старичок подмигнул, давая знак договорённости Теодору.

– Пани благодетельница, – воскликнул он, подходя к хозяйке, – мы были несправедливы! Да! Мы обидели президента. Благородный человек, даже когда временно ошибётся, чувствует свою вину и старается её вознаградить. Видите, пани, сам президент по доброй и непринуждаемой воле признал пана Теодора своим сводным братом и нанесённую кривду тем торжественным признанием наградил… Смотри, пани, – вот его рука…

Говоря это, он показал ей полученный документ. Достойная докторова бросилась к бумаге, не веря глазам, а потом посмотрела на грустно улыбающегося Мурминского, поздравляя, и на Куделку, который открыто торжествовал. Никто его никогда ещё таким энергичным не видел, как в эти минуты.

– Президент! Президент это сделал! По доброй воле! – воскликнула она. – Но может ли это быть?

– Да, да, – подтвердил Мурминский. – Всё окончено, забыто, вознаграждено.

Он поцеловал ей руку с чувством.

– А вы много и много помогали тому, чтобы справедливость восторжествовала… я буду вам благодарен!

– Если так, возвращаю своё уважение президенту, – воскликнула докторова, – он упрямый, это правда, но показал себя достойно. Лучше поздно, чем никогда…

Как раз на этот самый день выпал обычный вечерний приём у семьи президента; а так как съезд обывателей в город по поводу шерстяной ярмарки был значительным, ожидали больше гостей даже, чем обычно. Прекрасная Джульетта, которая, несмотря на серьёзность, любила получать знаки почтения, приготовилась выступить так, чтобы всех удивить своей вечной молодостью и свежестью. Хотя тут обычно вовсе не выступали и дом готов был хотя бы наибольшую численность милостивых гостей принять без всякого усилия, в этот день, однако, должна была прекрасная пани послать на всякий случай за тортом и печеньем.

Восемь часов, когда обычно все сходились, пробило, свечи горели. Джульетта вышла из своих покоев, надевая перчатки, и сильно удивилась, не видя в зале мужа, который её обычно опережал. Немного неспокойная, она пошла, заглядывая по дороге в зеркала, постучать в его дверь.

Она слегка постучала. Ни один голос ей не отвечал, она медленно приоткрыла дверь.

– Ты не готов ещё? – спросила она. Поглядела.

Президент какой-то бледный сидел при бюро, окружённый бумагами, и что-то поспешно кончал писать. В камине догорала кучка сожжённых писем и тетрадей.

Он поднял голову.

– А! Это ты! Сию минуту буду к твоим услугам, – сказал он изменившемся голосом, водя рукой по лбу, – у меня были срочные, очень срочные дела. Сейчас закончу.

Джульетта осторожно прикрыла дверь. В салон как раз входил один из её самых горячих тихих поклонников, полковник С., невинные знаки внимания которого прекрасная Юлия принимала милей, чем другие.

Полковник остановился в драматической позе любовника, сложил ладони, поднимая кверху, и воскликнул:

– О, Боже мой, как вы сегодня волшебно красивы! И всё иначе, всё более прекрасная, и всегда красивая!!

Президентша с детской улыбкой милостиво вытянула ему ручку, на которую полковник бросился как оголодавший, целуя её с юношеским запалом, хоть молодость его уже давно была только воспоминанием прошлого.

– Какой из вас льстец! Фи! – отозвалась она голоском ласковым и певучим. – Сегодня я, по правде говоря, ужасно выгляжу, а вы обижаете меня.

– Пани! – прервал полковник. – Я никогда вас не видел более красивой, хотя для меня вы всегда идеал.

– А, стыдись, пан, старый такой, матери семейства говорить такие вещи, от которых её уши отвыкли.

Полковник пожал плечами и поднял к небу глаза.

– Не могу слушать того, что вы изрекли!

За полковником вошёл судья, человек побритый, вежливый, в перчатках, которые шестой вечер отбывали, немолодой уже, обременённый многочисленной семьёй и приходящий только регулярно сложить почтение. Тот с покорностью приблизился к пани президентше, складывая ей почтение. Он нуждался в протекции. Разговор с ним начался о пугающем коклюше, который царил в городе. Президентша узнавала, не получили ли его дети эту болезнь, но не из заботы, нет, только из страха, как бы не принёс ей в дом заразы.

Она всё больше оборачивалась к дверям, в которые было самое время войти президенту, но хозяин не приходил.

Ещё разговор крутился в середине салона, когда вбежал причёсанный юноша, кланяясь механически, как кукла, резко вниз головой, в светло-жёлтых перчатках, жилете, открытом на груди, и воротничке, упругом, как дерево. Тот имел надежду посвататься с пани президентшей и исполнял всякие услуги для волшебной Джульетты, для каких только она соизволила его использовать. Он имел великую милость у президентши, потому что был покорным и падал, поднимая её платок и перчатки с пола, а в глазах его рисовалось обожание, которому рада каждая женщина. Джульетта знала, что была для него лучезарной звездой, для которой он составлял бесформенные стихи.

Она начала с ним что-то говорить о последней кадрили на вечере у князя и снова огляделась на эту несчастную двери, упорно запертые. Пана президента как не было, так и не было.

Двери салона только постоянно отворялись, впуская всё новых гостей, удивлённых, что на своей позиции хозяина не заставали. Прибыли граф Мауриций и барон Линтенхов и советник финансов Сиделмеер и ещё какая-то маленькая фигурка с очень длинными руками.

Хозяйка, заменяющая президента, всё более неспокойными глазами поглядывала на покой мужа. Было неслыханной вещью – это опоздание такого регулярного и сурово исполняющего обязанности человека.

Наконец начали входить дамы, и в минуту, когда ими была занята прекрасная Джульетта, дверь президента вдруг живо отворилась, на пороге показался бледный хозяин, ведущий по собранию ошеломлёнными глазами. Он на мгновение остановился, однако же, придерживаясь, и хотел идти далее неуверенным шагом. Несколько доверенных особ, стоящих ближе, взглянув на него, поспешили с испугом к нему; он качался на ногах, он был бледен и явно болен – тяжело болен. Джульетта, заметив это, подбежала к нему.

– Что с тобой, mon cher? А! Ты этой работой убиваешь себя! Устаёшь! Как же это можно!

Президент бормотал, судорожно хватаясь за дверь:

– В самом деле, мне как-то очень нехорошо… кровь мне… ударила в голову! В голову! – его уста скривила принуждённая улыбка. – Может, это пройдёт…

В эти минуты он закачался и, только схватившись снова за дверь, сумел удержаться на месте. Все глаза были обращены на него, гости тиснулись, неспокойно допытываясь: что с президентом? Что?

– А это как раз наш день, – сказал полковник, – и мы даже вам отдыхать не даём.

– Напротив, – слабо и заикаясь, пытался отвечать хозяин, – это меня развлечёт.

Рукой он хватался теперь за одежду… тёр лицо и веки… едва сделав два шага до ближайшего кресла, упал на него… извиняясь… голова его повисла на грудь. Казалось, он забыл, где он. Все сосредоточились по кругу. Ропот и шёпот пробудили его, припомнил, видно, что место его было в середине салона; он резко вскочил с кресла, прошёл несколько шагов и зашатался. Полковник, который был ближе всех, поспешил подать ему руку… Боль, всё более видимая, отразилась на лице несчастного. Жена заломила руки.

– Mon cher! – воскликнула она. – Но возвращайся немедленно к себе, я извинюсь перед гостями, ты должен лечь… ты ужасно страдаешь… За доктором! За доктором!

Высокий юноша тут же бросился к дверям, расталкивая гостей.

Президент резко встал из последних сил.

– Ни за что на свете не хочу доктора! Запрещаю! Это только слабость, я пойду к себе… отдохну… но не посылать – не нужно никакого лекаря, прошу, прошу.

Знак глазами прекрасной пани, несмотря на этот протест, толкнул причёсанного юношу с лестницы в город.

В одну минуту по салону разошёлся шёпот, аж до сеней: президент очень болен, и все, хватая шляпы, уходили как можно быстрей. Президентша, поблагодарив полковника за помощь взглядом, сама взяла руку мужа и исчезла с ним, ведя его в кабинет.

В салоне через пять минут уже никого не было, а в доме горели одинокие лампы и свечи… среди кладбищенской тишины.

Первый раз за много лет обычный вечер должен был быть отменённым. Президент был явно под угрозой тяжёлой болезни. Сидел, неподвижный, на канапе, с головой, свешенной набок, полудремлющий, тихо стоня, – жену держал за руку, а иногда, раскрывая веки великим усилием, смотрел на неё остолбенелым взором, молча, сжимая уста от боли, на которую не жаловался.

Напрасно Джульетта, прикладывая руку к его холодному лбу, доведывалась о страдании, о причине, – он не отвечал ей ничего, вздыхал только. Спустя некоторое время он наконец произнёс ослабленным голосом:

– Я хотел бы увидеть детей.

Это требование испугало Джульетту, которая не могла допустить, чтобы ему угрожала тень опасности. Она сразу вскрикнула против этого чудачества мужа, но как раз подошёл доктор, которого причёсанный юноша поймал в клубе на горячем висте.

При виде этой лица, румяного, торжественного, впечатляющего, президент смешался, и, прежде чем эскулап приступил, просил жену, чтобы вышла.

Президентша сначала колебалась, но, привыкшая к послушанию, постепенно уступила. Доктор, который уже какое-то время внимательно всматривался в больного, сел при нём. Перемена лица президента поразила его, он нахмурился сам.

Хотел взять президента за руку, который у него её бессильно пытался вырвать… словно чего-то боялся… но затем сам схватил руку доктора… повернулся к нему и пролепетал:

– Ради чести! Заклинаю! Прошу! Внезапная болезнь! Апоплексия! Ничего другого! Заклинаю! Никакой помощи не приму, потому что хочу и должен умереть. Молчи! Прошу!

Доктор от удивления остолбенел. На лице больного рисовался какой-то быстрый распад организма, черты его изменились, сухожилия задвигались и неестественно вытянулись… Доктор заломил руки… а потом побежал к звонку, президент схватил его за полу.

– Стой! Честь! – говорил он охрипшим голосом. – Ничего! Ничего не нужно! Честь! Пусть придут дети… дети…

С чрезвычайной быстротой под таинственным влиянием лицо переменилось – положение доктора становилось неприятным – он потерял голову под натиском этой молниеносной опасности. Безумным взором повёл он по покою… на бюро ещё стояла маленькая открытая округлая коробочка, опустошённая, на дне которой капелька какого-то белого порошка блестела… Видно, недавно была взята… неизвестно откуда… как бы из аптеки… госпитальной.

Больной, увидев коробочку, хотел встать, но, бессильный, онемелый, вытянутый, упал на канапе.

– Доктор! Уничтожь! Спрячь! Честь! Апоплексия! – бормотал он сдавленным голосом, который становился всё слабее.

К нему прибежал доктор и с непередаваемой болью увидел, что уже действительно мог спасать только честь, потому что жизнь – было невозможно.

Больной повторял:

– Детей! Детей!

Поэтому сам доктор побежал к пани. Джульетта, которая ещё не догадывалась о такой великой опасности, ходила ещё, задумчивая, по салону… когда подбежавший лекарь вынудил её как можно скорей привести детей…

С криком она бросилась на другой конец дома за детьми.

Тем временем прибывали доктора, высланные приятелями, со всеми инструментами для помощи и подручными аптечками… Пускали застывающую кровь напрасно, лили в стиснутые уста лекарства… Президент соскользнул на канапе, и, побледневший, синий, подавал маленькие признаки жизни… Когда пришли дети, он открыл глаза, поднял к ним руки, потом веки и ладони опустились.

Очевидно, кончался…

Доктора зловеще шептались между собой, советуясь… но уже только труп лежал перед ними… Жена слишком поздно послала за ксендзем.

На протяжении всего этого вечера, однако, видно, по приказу первого лекаря и по совещанию с прибывшими родственниками, скрыли даже от домашних эту смерть, такую внезапную… закрыли двери, не впускали никого, и только через двадцать четыре часа город узнал, что президент, тронутый молниеносной апоплексией, от избытка работы и напряжения умственных сил, несмотря на самую ревностную помощь, во цвете лет – скончался. Горе после смерти такого достойного обывателя было всеобщим. В целом соглашались, что лучшего и более ревностного урядника, устойчивых принципов и большей энергии человека в гражданстве не было… Похороны были великолепные, замечательные речи… ужасная скорбь жены – а газеты разгласили некрологи, в которых поставили покойного наравне с наиболее заслуженными мужами страны, потому что de mortuis nil nisi bene[18].

* * *

Пани президентша уже сбросила траур по мужу. Прошёл год и шесть недель после смерти незабвенного в обществе человека, красивой и богатой вдове много уже не только вдовцов, но даже золотой молодёжи и господ постарше посылали огненные вздохи.

Докторова занималась своими цветочками, Куделка ласкался с книжками, красоту которых ему уже глаза даже через лупу разглядеть хорошо не позволяли, панна Тола оставалась ещё незамужней, а пан Теодор Мурминский, который себе деревеньку купил в соседстве, – занятый садом и цветами, редко даже имел позволение её видеть.

По мнению докторовой, оба безумно любили друг друга – но любовь их была какой-то оригинальной… неторопливой – которой достойная вдова вовсе понять не могла.

По существу, было явным, что всегда граф Мауриций стоял препятствием, но, несомненно, влюблённые могли бы его обойти и только после брака просить благословения.

Между тем при самых нежных отношениях оба были загадкой для зрителей, и предметом немого удивления и почти возмущения для уважаемой приятельницы. Гневалась на них, иногда даже очень сильно…

Пробовала расспросить Тола, но ничего никогда очевидного от неё узнать не могла, давала понять Теодору, что должен был поспешить со свадьбой… о которой даже речи ещё не было. Тола смеялась, Теодор молчал.

– Я неизмерно любопытна, чем это кончится! – говорила докторова.

Они виделись с Толей очень часто, иногда бывали вместе по несколько недель, подруга шпионила, видела бегающие письма, ассистировала долгие посещения Мурминского и не могла узнать, что задерживало их свадьбу.

– Ну, что же вы думаете? Что же делаете? Почему уже однажды не поженитесь? – говорила она Толи. – Верь мне, сердце моё, что этот ваш роман ни на что не похож, весь свет знает, что вы любите друг друга.

Тола пожала плечами.

– Но, несомненно…

– Поэтому чего-то ждёте…

– Как-то не складывается…

– Ну? И когда же это однажды закончится?

– А! Должно всё-таки закончится! – усмехнулась Тола. – Будь спокойна.

– Как же? Или это он раздумывает? – настаивала вопросами.

– И я – и он… да… он! – Тола смеялась.

– И ты это выносишь? Признаюсь тебе, моя дорогая, что если бы обо мне кто-нибудь таким медлительным способом старался и велел мне себя ждать, – на зло ему пошла бы замуж за кого-нибудь иного.

Весёлый, спокойный взгляд Толи совсем смешал докторову.

– Даю тебе слово, что вас обоих не понимаю… злоупотребляете Божьей милостью.

Во второй раз докторова напала на Теодора.

– Пане Теодор! Что ты думаешь? Что это? На что это похоже?

– Что, пани? Что такое!

– Эта твоя флегматичная любовь к Толи… Это невыносимо… Кто когда слышал что-нибудь подобное? Женишься или нет?

– Ай! Пани! Я был бы самым счастливым!

– Почему не хочешь быть тем самым счастливым? – спросила приятельница.

– Потому что я уже очень счастлив…

– А знаешь… Ошалеть с вам можно! Кто это понимает!

– Может ли быть большее счастье, чем это спокойное созерцание такого чудесного создания! Этого идеала! Чем её дружеское общество… беседы…

Докторова иронично рассмеялась.

– Баламутишь, – воскликнула она, – вся вещь в том, что ты не любил её, не любишь, и сам не знаешь, что делаешь.

Стареешь… стынешь. Самую терпеливую женщину такая медлительная любовь может разгневать…

– Всё же панна Тола достаточно ко мне милостива…

– Очевидно, чересчур добрая, – отвечала приятельница, – выносит какие-то теории без смысла. Молодость, жизнь, которым один час вредит, посвящаете каким-то баламутным мечтаниям. Я тебе только скажу, что над вами уже люди смеются, а я вас ругаю… Вот так дорогие лета минуют… медлительности – это бессмысленно. Будете иметь достаточно времени на старость жить мечтами и воспоминаниями.

Теодор ничего не отвечал.

Сколько бы раз докторова не приезжала в деревню, почти всегда заставала Мурминского, играющего неисчерпаемую роль старающегося кавалера, привозящего букеты, просиживающего при ней, жестоко вздыхающего и уезжающего домой так же, как прибыл – без прошения руки и заверения.

– Что, не имел ли ещё твой кавалер отваги объявить? – смеялась приятельница.

– Мы приближаемся к этому! – шутливо отвечала Тола.

Однажды на этот вопрос она ответила:

– Просил моей руки…

– Ну, значит, когда свадьба?

– Я просила его о времени подумать.

Докторова на следующий день выехала с великим гневом.

Снова прошло три месяца… не хотела уже даже доведываться.

Вдруг Тола сама прибыла в город. При первом свидании, когда уже докторова ни о чём не спрашивала, пани баронова Тереза выдала то, что они едут в Италию.

– Как это? Одни? Едете в Италию? Надолго? – спросила она, возмущённая.

– Не знаю, – шепнула баронова. – Тола никогда не говорит, сколько пробудет, но по выбору и кассе я считаю, что пробудем, наверно, несколько месяцев.

Неизмерно огорчённая этим приятельница спрашивала даже баронову на стороне.

– Давно был у вас Теодор?

– Вчера на самом нежном на свете прощании.

– Что же они? Обручились, или что?

– Ничего не знаю, кроме того, – говорила потихоньку Тереза, – что это есть, по-видимому, чудачество Толи. – Несколько раз он просил, умолял, – откладывала, оттягивала, отпрашивалась под разными предлогами, а, однако, отпустить его не думает и держит прикованным к цепи.

– А, стало быть, это её вина?

– О! Конечно!

– И он это так терпеливо сносит?

– Вы знаете, – добавила Тереза, – что с моей дорогой Толой трудно спорить, разве её переубедишь, когда что себе раз скажет. Не знаю, что поведала себе, но велела ждать, а пан Теодор должен.

– И не торопит?

– Напротив, но это ничуть не помогает.

Очень огорченная докторова умолкла сама, уж не зная, что думать.

Третьего дня всё-таки, со слезами прощаясь с ней, прося о благословении на дорогу, Тола двинулась в намеченное путешествие.

Через несколько недель потом старый достойный Куделка перешёл в вечность, как сам привык шутливо говорить, на библиотекаря патриарху Аврааму. За два дня перед смертью он чувствовал себя уже очень нехорошо, постоянно дремал. Редчайшие книжки падали ему на колени, глаза закрывались на самые красивые издания, – он чувствовал какую-то непередаваемую необходимость в отдыхе. Ходил, однако, упрямый, не желая ложиться в кровать. В последний день даже нарядился с помощью слуги, сел в кресло – потом заснул и уже не пробудился… Вызванный на похороны, прибыл Мурминский, заняться последней услугой.

С докторовой встретились на кладбище, когда уже отходили от недавно засыпанной могилы.

За воротах она обратилась к нему:

– Что же, бедолага, потерял подругу и овдовел без любимой?

Теодор только вздохнул.

– Как же ты мог так её одну оставить? Этому послушанию, признаюсь, надивиться не могу. Вместе также и вашей взаимной любви верю всё меньше. Вы недотёпа, а она чудачка. Девушке, сироте, может, это ещё до некоторой степени быть прощено, но вам…

Она пожала только плечами.

– Я выставлен на проверку, дорогая пани, – отпарировал Теодор. – Толи столько о моём безумии, авантюрах, неспокойном характере и странностях рассказывали, что, хоть милостива ко мне, думаю, что немного, может, любит меня, а гораздо больше боится. Граф Мауриций с единомышленниками обрисовал меня перед ней таким образом, что я сам даже не могу стереть впечатления этой картины, начертанной мастерской рукой.

В очернении человека, как в рисовании карикатур, есть великое искусство и умение, клевета будет так похожа на лицо, что одно от другого трудно потом отделить. С таким искусством обрисовали меня перед Толой, исковеркали настоящие факты моей жизни, искривили её только, и сегодня выпрямить трудно.

Эти слова Теодор сказал грустно, но с резигнацией.

– Но пока что у лиха она думает тебя так держать на этом несчастном испытании, – прервала возмущённая докторова, – удивляюсь беспримерному твоему терпению, а скорее не знаю, как уже это называть.

– Называй это, пани, любовью, ничем больше, – сказал Теодор, – я с уверенностью выдержу испытание.

– Ну, а Толу я не понимаю и гневаюсь на неё, – пробормотала докторова. – Знаешь, пан, что она в Рим и Неаполь выехала, вроде на несколько месяцев?

– Да, пани, у меня есть даже письма.

– А тебе ехать запретили?

– Не смею, заподозрили бы меня в излишнем нетерпении.

– Делай что хочешь – от нетерпения, – закончила докторова, – слышать о вас не хочу!

Через неделю потом на пороге пани докторовой появился Теодор, но с очень весёлым лицом.

– А! Ты снова в городе?

– По дороге, милостивая пани, заехал…

– Куда же?

– Разрешили мне наконец гнать! – воскликнул он, обрадованный. – Помчусь, поэтому, с риском сломать себе шею и думаю, что третьего дня там буду.

Докторова не могла уже ни на час его задержать – так спешил, чтобы первый уходящий поезд не пропустить.

– Самые прекрасные поклоны Толи, – добавила она, сжимая его руку, – и скажи, что даже президентше дала опередить себя, хоть у той был траур и горе для переживания, а в эти дни выходит замуж за полковника. Значит, время и ей одуматься.

У президентши были за печью претенденты для выбора, среди них были юноши, молодые и смазливые, как с иголочки; умная женщина взяла старого поклонника, которым, по счастью, домашние были довольны – и в общую копилку с прекрасным именем принёс по крайней мере пятнадцать тысяч талеров дохода. Есть за что седеющие волосы немного почернить.

Теодор выехал.

Докторова забыла немного об обоих, когда по почте получила письмо, очень красиво написанное, официально объявляющее, что состоялось венчание в Неаполе в соборе Св. Екатерины. Тола доложила несколько объявляющих слов, что в Кастелламаре пробудет ещё несколько месяцев, прежде чем вернётся на родину.

Итак, под тенью тех старых каштанов, на пепелище Стабии, в торжественной тишине, прерываемой только шумом волны, разбивающейся где-то о прибрежные скалы, молодые супруги провели первые дни своего счастья. Прекраснее уголка, чем это гнёздышко, трудно выбрать.

Наконец одного дня увидела их обоих достойная приятельница и любопытными глазами измерила Толу, которая похорошела и помолодела, сбросив с себя накидку той серьёзной грусти, которая к её возрасту совсем не подходила. Теодор очень изменился и, что более необычно, почти восстановил легкомыслие юноши. Тем, что знали его раньше, он напомнил первые года выхода в свет, когда был изнеженным ребёнком президентши. Когда на минуту остались одни, докторова, ещё не в состоянии простить Толи её проволочки и колебания, напала на неё с упрёками – та замкнула ей уста объятием.

– Дорогая моя, – сказала она, – я должна была Тедора не испытать, потому что в него верила, но дать ему время остыть, помириться с миром, сбросить с сердца горечь, нагромождённую долгими годами. Мы были постоянно вместе… могу сказать, что я принялась снова воспитывать человека… Я должна была помнить о том, что уже однажды отчаяние его привело на грань самоубийства… и только счастливый случай мне его спас. Верь мне, дорогая моя, что трудней всего лечить душу, отравленную ненавистью к людям и свету. Для торжественного часа нашей свадьбы я должна была ждать, пока он помирится со светом, пока людей простит, пока выйдет духом на те вершины, с которых уже туч не видно, только ясное солнце. Шаг в шаг я шла за ним, когда из этого изгнания и сердечного странствования, в которые был ввергнут, возвращался. Я ждала, плакала, терпела – но и для меня, и для него нужно было, чтобы мой Теодор преобразился. В течении этого года послушничества, среди деревенской тишины, мы оба работали над этим… ни он, ни ты не понимали меня, не знали, сколько слёз пролила, когда среди красивой его души находила ещё наброшенную в неё грязь и нестёртые пятна прошлого.

Любовь была лекарством. Ты знаешь, что люди странно обо мне думали и могли повторять, что даже ты, дорогая моя, не хотела чудачки Толы понять – всё это вынести надо было… я должна была…

Докторова нежно её поцеловала.

– Знаешь, дорогая Тола, – сказала она, – я бы никогда на свете разума этого не имела, а сострадание не допустило бы расчёта… Я так этим удивляюсь, что подражать бы не сумела.

На городском кладбище вознеслись три новых надгробных камня. Одни из самых красивых, украшенные. Первый из них состоит из огромной неотёсанной глыбы гранита, покрытой вьюнками. Вставленная в неё мраморная таблица носит имя Мурминского… Внизу вырезана палка, торба нищего и книга.

Много особ находит, что хвалиться палкой и торбами есть видом фанфаронства, другие объясняются тем, что мы на земле все странники…

Другой камень из белого мрамора, в коринфском стиле, с надписью, интенсивно позолоченной, представляет сверху женщину, прелестно наряженную, опёршуюся на урну и смотрящую на крест, у подножия которого стояла… Эта довольно ординарная аллегория, многократно повторенная, старанием президентши привезённая прямо из Каррары, где такие вещи сотнями продаются, считается шедевром у людей, которые ничего лучшего не видели. Мрамор очень красивый, только через лицо завуалированной женщины проходит неудачная серая вена, как пятнистая полоса. На таблице такой огромный список титулов, достоинств, заслуг и столько похвал, что, прежде чем читатель дойдёт до Ave Maria, должен будет отдыхать по дороге… Это могила незабвенного президента, по которому по десять дней провинция носит траур.

Третий камень на скромном пьедестале изображает огромную разложенную на стопке более маленьких книгу, окружённую свитками бумаги, стеблями растений и чашечками цветов… На страницах книги стоит фамилия профессора Куделки – достойного старичка, память о котором живёт только в сердцах учеников…

Столько лет работы нужно было на собрание достойной библиотеки… а вскоре после смерти рассеяли её наследники… Посоветовал им кто-то продавать по отдельности, хоть Теодор хотел всю купить. Поэтому, чтобы что-нибудь из неё сохранить, он должен был появляться на аукционе, биться за каждое барахло, и много достойных вещей было потеряно… Разные остатки разорвали на заворачивание товаров, на склеивание картона, для экономного облепления стен под новую обивку.

Обычная история людских собраний… всё рассеивается и соединяется снова, рассыпается и исчезает… а сколько же рук покоилось на каждой из этих жёлтых страниц, которые сегодня также истлели в могиле… Pulvis sumus[19].

1872

Эмиссар

(воспоминание из 1838 года)

роман

Одним из самых грустных зрелищ на свете есть маленький и грязный городишко, добавив ещё слякотный день, хмурое небо и, наконец, обстоятельства, не располагающие к прекрасному, – русскую администрацию, которая из самого убогого и самого отвратительного селения, как работящая пчёлка, умеет только для себя вытянуть живительные соки и измучить несчастную жертву – будем иметь картину идеального безобразия.

Увы, мы вынуждены проводить читателя как раз в такой городишко, в хмурый осенний вечер, потому что первая сцена драмы разыгрывается в нём. Непередаваемой грусти, какую представляла эта руина, способствовало её прекрасное некогда прошлое, ещё видимое среди изнурения, бедности и грязи. Над остатками плохих деревянных домов и хаток, наполовину погружённых в землю, на холме, на туманном фоне небес поднимались великолепные некогда стены вечного замка, торчащие потому только так долго, что разбить их не имели силы, прекрасная башня кафедрального собора и обгоревшие стены десятка святынь и опустошённых монастырей. От того давнего великолепия не осталось ничего, кроме этих полуразрушенных стен, куполов, башен без крыш и чёрных труб. Говорили, что царь Николай десять лет назад, когда ещё местечко было целое и живое, проезжая через него, смотрел на это множество костёлов, и в приступе ненависти ко всему, что напоминало Польшу, громко отозвался:

– Не могу терпеть этот городишко!

Через несколько лет по неизвестным причинам произошёл сильный пожар и уничтожил значительную часть красивейших зданий… а то, что осталось от первого огня, вскоре сгорело в повторных пожарах, устроенных невидимой рукой. Город пошёл на угли и пепел, горел каждый год во время, когда огонь мог охватить его легче, и распался на эти руины. Из нескольких уничтоженных монастырей сделали военные склады, другие разобрали, в иных, заделав дыры, помещали узников, открыли тюрьмы, пару настоящих костёлов продали евреям и переделали на каменички, другие постепенно ела сырость и обдували ветры. От былого величия остались огромные пепелища. Спустя несколько лет город, некогда столица княжества, земли, резиденция главных судей, город епископа – представлял картину грустнейших на свете развалин. Не было улочки, вид которой не портила бы огромная руина рядом с новыми деревянными бедными клетушкам… горы щебня, торчащие трубы, кучи угля и камня. Прошлая жизнь, устрашённая, сбежала из этих мест, приговорённых на медленное умирание. Из кирпичей разобранных святынь поднялись новые церкви, тюрьмы и казначейства… обычные знаки московской цивилизации… также чудовищно выглядящие, как она.

Выгнали епископа, разогнали священников, вынесли суды, а остальных старцев едва обеспечили углом, в котором бы могли умереть под стражей московских карабинов. Местечко представляло как бы кладбище, полное памятников, на могилах которого полицмейстер и справник высасывали остатки оставшегося населения, которое привычка и бедность приковали к мес то у.

Прошу представить себе этот некогда богатый город, сегодня едва дышащий под благословенным правительством разбойников, в хмурый день, а скорее осенний вечер, в дождь и ветер, с улочками, полными грязи, как будто вымощенными досками и балками, которые затрудняли проезд и кое-где создавали вид баррикад среди пропасти. На улицах не было живой души, кое-где – проскальзывающий еврей, покрыв голову поднятыми полами сарафана… повозка, ведомая бедными клячами и тонущая в грязи на рынке… исхудавшая собака или оборванный бедняк.

На пороге тех кирпичных будок караульных, которые будто бы должны были следить за порядком, видна была только припёртая к стене алебарда будочника… он сам где-то на подстилке спал после водки, в уверенности, что полицмейстер в такую не выйдет на улицу.

Ветер выл в переулках и в узких пустых проходах между стенами, высоко обрызганными грязью. Кое-где над крышами постоялых домов из трубы вырывалось немного дыма, который ветер стелил по земле. Невыразимая тоска… неописуемые испарения грязи, атмосфера густая и смрадная, опоясывали несчастную руину.

* * *

На одной из чуть более широких улочек, в деревянном домике, приподнятом фундаментом над уровнем уличной грязи, над дверью которого была прибита доска с энергично нарисованным московским орлом, в первой комнатке сидел совсем неинтересный человечек. В нём легко было узнать русского чиновника не только по мундиру, но и по физиономии, которую правильней всего было бы назвать канцелярской. Ту комнату, середину которой занимал столик, покрытый зелёным облезлым сукном и обведённый на полу чёрными пятнами чернил, украшала литография императора, два стола поменьше с чернильницами и несколько стульев, из которых один устилала миниатюрная высиженная подушечка. Безусловно, в эти минуты её использовал обречённый на одинокую медитацию урядник, опёршись на стол и грустно поглядывая в грязное и веками не мытое окно. Низкий лоб, красный нос, широкие уста, побритое лицо и бородавка около губ отличали секретаря полицмейстера. Поскольку он был не кто иной, как сам секретарь… Двери канцелярии, за которыми слышен был довольно громкий, прерываемый смехом, разговор, соединяли это пустое бюро с частной квартирой полковника Парамина, сейчас выполняющего обязанности начальника крепости в местечке.

Мы забыли добавить, что перед дверью домика стояла одноконная, ужасно грязная дрожка, покрытая кожей, возница которой, обращённый спиной к дождю, дремал, ожидая своего пана.

Секретарь полицмейстера зевал и проклинал необходимость сидения в пустой канцелярии; начинало немного смеркаться.

Затем медленно и осторожно отворилась дверь, показалась голова и, вытирая ноги на пороге, вошёл капающий от дождя еврей. Был это фактор из заезжего дома Нысоновичей, который ярмолкой поклонился секретарю и под одеждой начал искать бумагу. Секретарь принял грозную, чиновничью, полную важности мину и физиономию.

– Чего хочешь?

– Прошу ясного пана… паспорт… Путник приехал, ставлю вас в известность.

Сперва секретарь, хмуря брови, взял бумагу и поглядел на руки еврея, который потихоньку положил на стол два злотых. Читал паспорт со своего рода презрением и выражением собственной силы.

Два злотых, которые уже спрятал в карман, казалось, вовсе не произвели эффекта.

Раз и другой он крутил в руке паспорт, якобы что-то ища на нём, что не находил, и крутил головой.

– Что это? – воскликнул он наконец, кладя на стол бумагу. – Что это за манера? Гм? Приезжий, а ещё чужеземец, издалека, дьяволы его там знают, особа, может, подозрительная, присылает тебе бумагу для подписи, а лично ко мне не явится? Ты что же, Ицек, не знаешь предписаний? Или мне самому ещё идти к вам, чтобы подтвердить, что описание верное, и поглядеть в глаза тому господину? Что же, ты не знаешь какое время? Гм? Когда нам строжайше предписали обращать самое пристальное внимание на каждого путешествующего, а особенно чужеземца? Но что это? Вы надо мной и над полковником шутки шутите? Гм? Хотите, может, под суд отдать? Гм? Тридцать копеек следует за печатку… вот что! А путник пусть сам потрудится зайти в канцелярию.

Ицек поглядел на грязные ноги.

– Ясно секретарь, – сказал он, – это больной человек.

– А зачем ездит, когда больной?

– У него зубы ужасно болят.

– Пусть у него болит, что хочет, а он тут должен быть сам… Гм? Посмотреть бы ему в глаза. Так, право, хочется, а я не могу визовать, не видя… Теперь такое время… дьявол его знает, какой нации… паспорт непонятный…

– Нации? – отарировал еврей. – Какая должна быть нация! Когда это часовщик…

– Мне всё одно… часовщик ли он, граф ли, или кто бы ни был, а достаточно, что он из уважения к власти должен представиться в канцелярии.

Ицек пожал плечами и достал ещё два злотых, отступая после выполнения этого смелого действия снова к порогу.

В молчании секретарь также сперва положил два злотых в карман, но сразу стукнул рукой о стол.

– А если бы ты дал мне рубль! Слышишь? С этого ничего не будет – человек чужеземный, заграничный человек… Часовщик, разве ты знаешь, настоящий ли часовщик, или притворяется! Можешь ты знать? Знаешь ты строжайшие полицейские предписания? Гм? Ицек! Ицек! Не играй с властью! Не испытывай моё терпение… Последнее слово: иди прочь, а пришли сюда этого человека.

– Но он не говорит ни на каком языке, – воскликнул Ицек… а ну по-немецки…

– Я его проэкзаменую… der, die, das, – крикнул секретарь, – дай мне его сюда… иначе не будет! Знаешь ли ты, какое это время!

– Что я должен знать, – сказал еврей, пожимая плечами.

Секретарь поднял руку вверх.

– Знаешь ли ты, какая ответственность! Что такое – пропустить чужеземца… заграничного чужеземца… не сравнив рукописи.

Он стукнул по столу.

– Иди сразу за ним.

Еврей почесался, не смел уже говорить, но умоляюще кивал головой.

– Я знаком с тем, что вы, факторы, умеете. Иностранец, допускаю, человек порядочный, который хорошо знает, что ничего на свете даром не делается… даёт рубль или два за паспорт… а фактор приносит мне два бедных злотых.

Еврей ударил себя в грудь.

– Пусть сам представится, – прибавил секретарь, – иди немедленно… прочь.

Ицек постоял минуту, неохотно развернулся, стукнул дверями и исчез.

Секретарь усмехнулся себе… взял в руки паспорт и начал его со всех сторон разглядывать… кивал головой… потом застегнул мундир, вытянул немного воротничок, поглядел в зеркальце, засиженное мухами, и, придвинув огромную книжку, чрезвычайно тщательно её полистал, чтобы придать себе видимость занятого работой человека. Заложил за ухо перо.

Прислушивался, не идёт ли кто… но напрасно. Слышна была только капель дождя с крыш и посвистывающий вечерний ветер.

Затем он уловил шум шагов на пороге, в сенях, дверь заскрипела и на пороге, снимая плащ, показался мужчина довольно высокого роста.

* * *

Секретарь, погружённый в книги, с нахмуренными бровями, немного поднял голову. Путник с подвязанным лицом слегка наклонился к нему и начал лепетать по-немецки. Ицек смотрел то на него, то на секретаря, который, казалось, проверяет описание.

Лица путник хорошо узнать было невозможно, только два чёрных глаза, молодых, огненным взглядом сверкали исподлобья. Одет он был прилично… и имел в себе что-то, что секретаря лишило смелости.

Но не напрасно он был полицейским урядником, помимо того, что сверил описание с паспортом, нужно было поднять цену и попробовать по крайней мере что-то выторговать с незнакомца.

Поэтому секретарь, ничего не говоря, посмотрел на паспорт, встал и величественно с пером в зубах вышел через дверь, ведущую внутрь дома.

Путник, казалось, глядит на всё это очень равнодушно. Ицек шепнул ему по-немецки:

– Ему ещё надо что-нибудь дать, а не то будет утомлять.

Незнакомец кивнул головой.

Секретарь тем временем вошёл с паспортом в комнату, в которой, спасаясь от сонливости и скуки, справник с полицмейстером играли в экарте.

Бутылка рома и чашки чая поддерживали их общество.

Заметив секретаря, Прамин, который не терпел, когда его прерывают, поднял голову, унылый и гневный.

– Чего ты хочешь! Как ты смеешь?

Секретарь из всего ответа подсунул ему паспорт.

– Ну, подпиши его и иди к тысячи дьяволов.

– Подпишите, – сказал секретарь, – но это заграничный чужеземец.

– Что? Кто? Кто такой?

– Часовщик…

– Пусть идёт к чёрту вместе с тобой!

– А если какая подозрительная особа?

– Это твоя вещь… расспроси его…

– Говорит только по-немецки.

– Отпусти его… раз немец, не может быть подозрительным… Чей подданный?

– Прусский подданный.

– А как ты можешь, глупец, задерживать прусского подданного? Гм? Ты знаешь… о, голова ты голова… с длинными ушами… что прусский король – родственник его величества, что мы с пруссаками в дружбе…

– Но я политикой не занимаюсь…

– Тогда иди прочь… и двигай, пока цел.

Секретарь, покивав головой, вышел очень послушный.

– Чёрт его знает, – сказал он про себя, – прусский подданный… несомненно, это что-то значит… а как бы пруссаки гневались…

Он решительно шёл подписать паспорт, но желание использовать возможность придавало ему мину насупленную и грозную. С этой миной он появился в дверях и направился к столику, на котором лежащий рубль бросился ему в глаза. Этот аргумент сработал и секретарь занялся положением визы, полицейской печати и собственной подписи. Всё это заняло отрезок времени, потому что урядник ради удобства какого-то там путника, хотя бы и прусского подданного, спешить никогда не должен. Наконец приведённый в порядок паспорт был придавлен печатью, и секретарь отдал его очень до сих пор терпеливо ожидающему его господину с подвязанным лицом.

Падал сумрак и путник уже собирался уходить, когда в прилегающем покое послышались голоса. Полковник Парамин попрощался со справником, и высокая фигура начальника повета вдруг показалась во вторых дверях.

Справник шибко проходил по канцелярии, но имел время бросить взгляд на стоящего в плаще прусского подданного, глаза их встретились. Путник вовсе не смешался, только справник на мгновение приостановился, казалось, что, испуганный, хочет вернуться; продолжалось это только мгновение ока, он бросил взгляд ещё раз на стоящего на пороге и вышел. В сенях ещё, словно размышляя, он остановился, пустил дым из сигары и, махнув рукой, крикнул спящему вознице: «Подавай!»

Проснувшийся ванька хлестнул коня, на что ему тот, равно удивлённый, отвечал брыканием и грязью, но дрожка поехала… а справник бросился в неё, и они тронулись.

Спустя какое-то время потом путник с Ицеком вышел из канцелярии полицмейстера и исчез в уличном мраке, хлюпая по грязной улице.

* * *

Было девять часов, чёрная ночь с дождём и туманом покрывала уже наполовину спящий городок… когда посланный на почту инвалид, сильно припозднившийся, с кожаным мешком, полным бумаг, втиснулся в канцелярию.

Секретарь ожидал именно эту несчастную почту до такого позднего часа, теряя терпение. Давно поставленный самовар, бодрствующая жена, ожидающая его в товариществе подпоручика Милушина, тёплая комнатка и отдых улыбались ему напрасно.

Парамин сам не убивал себя работой, но к подчинённых на службе был неумолим. Поэтому, увидев на пороге инвалида, секретарь выбросил из сердца гордость и побежал ему помогать распаковывать почту.

– Чего же ты запоздал, негодный?

– Я запоздал, ваше благородие! Я? Не я запоздал, а почта, потому что около Ярмушова она застряла в грязи… привезли только правительственные бумаги на конях, а остальные мешки в грязи…

– Давай!

В мгновение ока опытный чиновник разобрал пачки, разорвал конверты, разбросал и разложил бумаги.

Даже три письма, к которым лаком были приклеены перья, означающие поспешность, с какой должны были лететь, на конвертах которых стояло: Очень важное (Весьма нужное) и секретное, бросились в глаза испуганного секретаря. Чрезвычайно редко случалось что-нибудь подобное получать от городской полиции, а тут аж три секретных письма. Неизвестно почему, у секретаря задрожали руки.

– Стой у порога и следи, а я должен к полицмейстеру, – воскликнул он, схватил три секретных письма и с важной миной вошёл в покой, в котором полковник с вытянутыми ногами, в шлафроке, с сигарой, забавлялся меткими шуточками с гувернанткой своих детей.

Ежели неприятным ему было вламывание в его приватный кружок, когда он играл со справником, в сто раз более возмутительным показался ему секретарь, зацепляющий его в девять часов, отдыхающего после трудов.

Он нахмурился величественным гневом… но неустрашимый секретарь подал ему три секретных письма и свечу.

Была это услуга, превосходящая его обязанности, но она ему тем должна была отплатить, что был уверен, что сумеет так стать, чтобы бросить взгляд на содержание секретных воззваний.

Полковник, ничего не говоря, разорвал первый конверт, посмотрел минуту и, покивав головой, отложил его на софу… последовал другой… брови нахмурились, рука задрожала; резко передёрнул плечами и отложил его, видимо, обеспокоенный. Но третья бумага, третья, которая осталась ему на закуску, так его испугала, что он внезапно вскочил с канапе, безумным взглядом повёл по покою, схватился за голову и как безумный вылетел в канцелярию.

Секретарь едва мог за ним поспеть, бледный, как платок и дрожащий. Полицмейстер, вырванный из семейного лона, молнией влетел в канцелярию, очевидно, сам не зная, что начать; громыхнул дверями за собой, схватился за голову.

– Слушай… немедленно сюда шесть человек… с оружием… понимаешь… – сказал он инвалиду. – Скажи капитану, что ежели через пять минут здесь не будут… сделаю его ответственным за последствия… понимаешь… шесть человек, с оружием.

– Слушаю, – сказал равно испуганный инвалид, бросаясь к выходу.

– Адам Прокопович, – воскликнул, бросая бумаги на стол, полицмейстер, – несчастье! Погибель… Беги к Грише, пусть мне сюда подаст мундир… шпагу… вели коня запрягать… Говорю тебе… ты, я… все под суд! Несчастная година. Принеси мне бутылку с водкой. Скажи Матроне Ивановне: пусть мне ни одна баба на глаза не показывается.

Секретарь стоял, слушал и на веру старшего ломал руки над несчастьем, глубину которого сам ещё измерить не мог.

– Но я теряю голову… – крикнул полковник. – Адам Прокопович… да… нет… я иду одеваться… ты прочитай секретное письмо… говори, советуй, что делать, а не то и тебя, и жену, и всех дьяволы заберут.

Парамин вышел, а секретарь жадно набросился на секретные и очень важные бумаги.

Первое из них объявляло полковнику, чтобы по причине разветвлённого в западных губерниях заговора, как можно внимательнее следить за проезжающими путниками, их паспортами и почтовыми письмами.

Уже над этим первым Адам Прокопович начал трясти головой, не умея понять и допустить, как на свете могли находиться такие дерзкие, такие негодные люди, которые осмеливались стряпать заговоры против правительства. Второе письмо было ещё хуже. Указывали в нём полицмейстеру, что через повет и местечко вела дорога, которой, согласно всякому вероятию, убегающие из Киева преступники должны были перемещаться… приказывали поставить стражу на перекрёстках, никого не пуская без бумаг, а особенно проверять людей, выдающих себя за иностранцев и имеющих якобы иностранный паспорт.

Холодный пот выступил на лице секретаря.

– Для этих людей нет ничего святого! – воскликнул он. – Паспорт! Недостойные!

Третье воззвание, сверху которого стояло предупреждение: Очень секретно, содержало описание главного преступника, слово в слово совпадающее с тем описанием отпущенного минутой ранее часовщика. Добавлено, что он мог иметь немецкий паспорт и даже прусский.

Секретарь заломил руки.

– Ну да! – крикнул он. – Это был он! Это был он! У меня был хороший нюх… а полковник склонялся к политики! Его нужно было сразу в кандалы… и в тюрьму… это был он… а теперь… ищи ветра в поле. Узнают, что мы его пропустили, что я ему паспорт визовал, схватят его и мою подпись найдут… так я пропал… пропал! Пропал!

Отчаявшийся секретарь закрыл глаза, инстинктивно побежал в угол за стол, достал бутылку, откупорил и напился рома, который один только в таких отчаянных случаях может вернуть утраченное самообладание.

– Боже, будь милостив ко мне! – воскликнул он, возвращаясь в угол, в котором перед образом Спасителя горела слабо светящаяся лампадка.

Ром и молитва добавила ему мужества.

– Но не может быть, чтобы он в такую чёрную ночь куда-то выехал! С больными зубами! Ба! Его зубы так мучают, как мне… это притворство… Нет! Мы его должны поймать…

Господь Бог милостив! Я бы его схватил… паспорта и визы следа не останется.

Хотел снова храбрости искать в бутылке, когда полковник, который наскоро оделся и подкрепился коньяком, вбежал, препоясывая шпагу.

– Солдат нет… десять минут… а солдат нет!

– Мы его схватим, этого негодяя… он должен быть в городе, ночь чёрная как ад и дождь… он не поехал!

– Глупый, это как раз ночь для побега.

Секретарь схватился за волосы. Застучало в сенях, на пороге показался подпоручик Самойленко, а за ним карабины солдат.

– Что тебе, полковник? – воскликнул на пороге, смеясь, молодой военный. – Чего ты нас по дождю и грязи беспокоишь?… Не пора ли тебе спать?

Но, поглядев на бледное лицо и дрожащие уста Прамина, Самойленко замолк, догадался, что дело было важное.

– Коня с седлом… подавай коня! – кричал полковник.

– Что случилось? Что?

– Ничего… правительственное дело… весьма важный арестант… политическое дело… солдаты пойдут со мной, осадят дом, который покажу, и не выпустят из него никого… а если бы хотел ускользнуть, схватят… пусть бы убили.

Конь стоял перед крыльцом равно удивлённый, как и денщик, что его вывел, – оба зевали.

Секретарь завернул брюки, должен был с закрытым полой фонариком вести солдат. Всё, что жило в полиции, двинулось на великую экспедицию. Дождь лил безжалостный.

* * *

В противоречии с оживлением, какое царило около дома полицмейстера, местечко представляло вид умерший и сонный. Кое-где блестел бледный свет сальной свечи, живописно отражающийся в грязи и лужах. Ворота домов были закрыты, глубокую тишину прерывал только плеск дождя и вода, льющая с крыш… На улицах ни живой души… Магазины давно позакрывались. Только из шинков, и то не всех, через щели ставней светилось.

Полицмейстер, не обращая внимания на опасности, потому что в местечке, поверенном его опеке, на улице ночью можно было прекрасно свернуть себе шею, среди ям и плавающих в грязи балок, быстро продвигался к дому Нысоновичей. Был это один из самых удобных заезжих домов, который в плане внешности уступал одному только, дому толстого Лейзера. Когда-то это был известный кабак… сегодня, к сожалению, не славящийся ни прежним токаем, ни чистым зеленьяком. Продавали там ещё мадейру и портер, но всё-таки не плоды отечественного производства. Дом погружён был в темноту, ставни закрыты, ворота заперты… В молчании окружили его, поставили солдат у всех входов, под окнами, вокруг… а полицмейстер, держа рукоять шпаги, сильно рванул дверку, в убеждении, что была закрыта. Это избыточное усилие чуть не стало причиной падения на пороге, потому что дверочка отворилась с неожиданной лёгкостью, и полковник вбежал в тёмный дом, едва держась на ногах… Его охватила ночь… Он крикнул официальным языком:

– Света!

На этот известный голос задвигались в комнатах еврейки и евреи… четверо разом отворили двери и четыре полосы света упали в сени, тёмные и пустые.

Полицмейстер под впечатлением страха, беспокойства и суровой ответственности, какая его могла ожидать, бросился на первого еврея, который ему навязался, схватил его за горло и воскликнул голосом, сдавленным от гнева:

– Где путник? Говори… где путник?

Сбежавшиеся со всего дома жильцы окружили полковника, сам очень серьёзный хозяин не мог понять, что произошло, но, видя его разгневанным, отклонил ермолку и спросил:

– Кого ясно пан ищет?

– Бунтовщиков, заговорщиков… я вас научу. Где путник?

– Какой путник?

Затем секретарь, идущий следом за Парамином, заметил Ицка и подскочил к нему.

– Ага! Уж ты теперь не знаете, какой путник… Саранча этакая! Какой путник? А тот, с которым ты приходил в полицию.

– А, вай! Прошу ясного полковника в покой, – сказал хозяин.

– Где путник? – кричали полковник и секретарь.

– А, прошу вас, ясный пан, в чём же мы виноваты… путник отрапортовался, мы его проводили в полицию, господин секретарь ему паспорт подписал…

– Взять его в тюрьму, – крикнул полковник, указывая на Ицка.

– Но где путник?

– Разве я могу знать, где он есть… Как вы ему паспорт подписали и поставили печать… пошёл себе экипаж искать. Уже будет три часа, как его тут не слышно.

Парамин схватился за голову.

– Лжёшь, – воскликнул он еврею.

Старый Нысон обиделся, пожал плечами и сказал медленно:

– Ищите его, господа…

Со стороны ворот показались трое солдат с карабинами, офицер, секретарь, двое полицейских… пошли для ревизии в дом. Полковник как бессознательный вошёл в избу, сел… подали ему бутылку вина, начал пить, ругаясь, и ругался, попивая. Весьма подозрительного путника не было и следа.

* * *

После чересчур деятельного обыска дома и даже подвала, из которого солдаты, естественно, вынесли несколько бутылок, после допроса слуг, вышло протокольное следствие.

Из признаний Ицка, молодой Рифки, которая носила путнику рыбу, и внука хозяина, который ходил к нему, напрасно склоняя его к бутылке вина, оказалось, что этот подозрительный мужчина прибыл с утра, мало что ел, что вообще не пил, что с ним и его немчизной разговаривать было слишком трудно, что имел с собой несколько или более десятка часов, что во время пребывания показывал полное спокойствие, хотя очевидно, спешил с выездом. Куда ехал? Осталось неразрешимой загадкой.

Секретарь, который визовал паспорт, не бросил более внимательный взгляд на предыдущие подписи и дату. В каждом ином маленьком местечке из направления улиц можно было сделать вывод, с которой стороны света приехал путник, и в которую направлялся; тут, облитые вокруг водой руины имели только одну дорогу, которою в них въезжали и выезжали.

Московская полиция, как много иных органов власти, вовсе не привыкла к тонкому проникновению в мелкие подробности и заключению вывода деятельности, у неё насилие заменяет быстроту. В Англии детективы должны ломать себе головы, чтобы не зацепить невинного; тут, когда ищут одного, вольно иногда посадить десятерых, что тем приятней, что каждый из них ещё заплатить должен.

В этот раз, однако же, полицмейстер напряг все умственные органы… приказал подать себе свечу и проводить в комнату, которую занимал путник. Он рассчитывал на то, что там, может, найдёт какую зацепку. Покой, который занимал этот таинственный человек, счастьем, после его удаления не был подметён.

Парамин, ведя за собой секретаря, вошёл в комнату, заостряя все свои органы чувств. Одно окошко, один столик, сеном выстланное ложе, которое сохраняло оттиск тела, что на нём покоилось, стульчик, выдвинутый на середину покоя, – вот что заметил на первый взгляд полицмейстер. Секретарь вздыхал, темнело в его глазах, не видел ничего, в ушах стучали слова: Под суд! Он хорошо знал, что вся вина падёт на него, хоть Богом и правдой, обращал внимание своего начальника на то, что путник был иностранец. Полицмейстер, ходя со свечой, вдруг бросился с ней заглянуть под кровать… За ней на полу лежали кусочки порванной бумаги. Секретарь угадал, о чём речь, встал на колени и как можно старательней собрал их.

Бумаги были смятые и порванные, но на них тут и там стояли обрывочные слова, написанные по-польски.

Парамин ударил себя по лицу.

– Позвать мне сюда Ицка.

Секретарь немедленно притянул его, испуганного, за воротник.

– Отвечай… и правду… правду! А то погибнешь… Выметалась ли комната раньше, чем её занял путник? Кто её перед тем занимал?

– Перед ним? А, вай! Стоял пан Стецкий… а была ли выметена? Конечно, была выметена…

– А под кроватью?

– Ну… везде… сена не было даже на кровати и вай.

– Вот что, – сказал, собирая кусочки бумаги, Парамин. – Немец… а бумаги на польском.

Секретарь трагично заломил руки.

– Этих евреев повесить! Всех в Сибирь… они в заговоре с политическими преступниками, вот что! – кричал полицмейстер. – И как может быть, чтобы не знали, куда он поехал! Всё-таки говорил! Спрашивал! Искал коней…

– Он поехал, а по крайней мере говорил, что поедет в Дубну, – воскликнул Ицек.

– А! Это ты теперь уже знаешь! – зарычал полковник. – В тюрьму его, а под розгами расскажет нам всё.

Ицек начал плакать.

Полицмейстер кивнул, его увели… забрали бумаги.

– Почтовых коней! На дорогу в Дубну! Живо… – воскликнул он.

Секретарь уже шёл к двери.

– Господин полковник, – воскликнул он, вдруг оборачиваясь, – ежели это такой негодяй, то он специально говорил, что едет в Дубну, а на самом деле, чёрт его знает, куда выбрался. Нужно его преследовать по всем дорогам.

Полковник молча кивнул головой.

– К справнику! Нечего размышлять, нужно использовать самые жёстокие меры.

Он договаривал эти слова, когда в сенях поднялся шум и высокая фигура капитана-справника неожиданно показалась на пороге. Два приятеля смерили друг друга глазами и договорились взглядом.

Справник тут же кивком выпроводил всех за дверь.

– Вы знаете, что делается? – сказал Парамин, когда остались одни.

– Цыц, цыц! Без шума! На что было делать столько шума!

– Но знаете?

– Конечно, знаю, больше, чем вы! Вы получили секретные письма.

Справник пожал плечами.

– Всё-таки весь повет на моей голове. Алексей Иванович, важные подходят события… нужно взяться за руки.

Они молча подали друг другу руки.

– Вы уже одну глупость сделали.

Полицмейстер вздохнул.

– Чёрт знает, что за птица.

– Я его видел, выходя от вас, и могу вам теперь смело сказать, что это за птица, потому что я его знаю давно.

– Вы его знаете? А почему же?

– Цыц, кто бы мог догадаться, что эта бестия, осуждённая в Сибирь за политику… осмелился тут показаться.

Парамин, услышав эти слова, отчаянно задвигался.

– Тихо, цыц, шш… Алексей Иванович, тихо… никто о нём знать не должен, – он понизил голос. – А ну, так, я его знаю хорошо. Эта бестия интриговала уже в 1831 году, был взят, осуждён в Сибирь и вырвался в Житомир из тюрьмы и сбежал за границу. Кто бы мог подумать, что он сюда после стольких лет голову принесёт.

– Вы его знали?

– О! О! Отлично! Постарел, устал, но как на меня поглядел, я узнал его сразу. Я встал, сразу хотел к вам вернуться и предостеречь, но мне стыдно было – а что если ошибусь и шума наделаю. Тогда ещё не подошли секретные письма… о заговоре не знал… Я думал, что дьявол на дьявола похож…

Справник вздохнул.

– У меня на него зуб! О! Если бы ко мне в ручки попал! И имею надежду, что попадёт… потому знаю, где его искать.

Парамин бросился его обнимать.

– Александр Петрович, – воскликнул он, – я твой на жизнь и на смерть… бери коня буланого, рысака… и спаси меня и не губи детей моих.

– Будь спокоен, – ответил справник, – завтра мне рысака пришли и не говори никому ни слова. Нужно сразу сказать, что это была ошибка, что кажется, что человек не подозрительный… а я остальное беру на себя. Почтовые кони заедут… я тут же в повет еду… а ты… следи в городе.

Говоря это, справник, который имел больше такта и силы над собой, начал, выходя, громко смеяться, чтобы голос его слышали.

– Пустая вещь, – сказал он на пороге. – Пустая вещь, глупость! Часовщик, да, немец, часовщик! Отправьте солдат… нечего раздувать. Еврея выпустить.

Секретарь удивился новому обороту, но ничего не сказал. Парамин вздохнул, и все медленно потащились домой, но справник, не теряя ни минуты, с двумя жандармами сел в почтовую бричку и ночью поехал. Куда? Неизвестно.

* * *

Есть в старых польских провинциях, которые попали под власть Москвы, деревеньки, имеющие в результате разделов, называемых эксдивизиями[20], которые кредиторам за долги выделяли землю и крестьян, – такие раздробленные собственности, что в одной части по пять и шесть шляхетских усадебок встречается. Случается, что за небольшой долг кто-то получал более десятка акров и одного крестьянина… с которым совместно должен был работать по хозяйству.

В нескольких милях от упомянутого местечка, у берега реки, встречается как раз такое поселение, насчитывающее восемь панов, по большей части таких же бедных как крестьяне.

Построенные на скорую руку, плохие усадебки тех несчастных мучеников, умирающих с голоду на своих наследствах, перемешиваются с хатами. Для земской полиции этого времени этого рода разделённые владения были немалыми хлопотами, но также и самой верной жертвой. Тут она могла безнаказанно резвиться, а оттого, что причин для зацепок хватало, почти не было дня, чтобы тут справник, асессор или хотя бы какой-нибудь писака не гостил.

Налоги, редко когда оплачиваемые, рекрутские повинности, зависимости всякого рода, подводы, барщины падали как град на беззащитных, потому что бедных, которые оплачивать должны были грошом и пшеницей от постоянных нападений.

Самой известной обычно фигурой в таких деревнях бывал корчмар, потому что корчма, доходом с которой делились наследники, была одна, а ловкий пропинатор управлял, имея грош, панами и крестьянами. Он тут действительно правил. Так было и в Ольшове, где аренду издавна держал богатый еврей из местечка, Фроим Дубенчик, ловкий и хитрый, одновременно торговец и шинкарь, капиталист и спекулянт.

Самым бедным из владельцев был тогда старый Захариаш Зенчевский, некогда управляющий землями, доверенное лицо, сегодня сломленный болезнью и догорающий калека. Имел он одного только крестьянина, которому гораздо лучше жилось, чем пану. Несколько лет положенный болезнью, Зенчевский не вставал с кровати, старая кузина, панна Роза, разделяла его судьбу, голод и проблемы.

Усадебка Зенчевского на самом краю Ольшова, переделанная из хаты, так как была теперь более похожа на хату, чем на шляхетский дом, стояла на пригорке нагой, обведённая плохим забором и окружённая кустарниками карликовых вишен и диких берёз. Загоны для скота и сараи, наполовину разрушенные, опоясывали его вокруг. В общем это жильё представляло образ бедный и заброшенный.

В усадебке сени без пола, справа челядная комната, налево один покой, алтарь и боковушка составляли всё помещение. Несмотря на позднюю ночь и слякоть, в этой бедной хате горел свет… Старый Зенчевский спать не мог, сильно страдал…

а панна Роза сидела при его ложе. Аккуратно тут было, но превыше всяких слов убого и несчастно… вещей мало и бедные. На столике в подсвечнике горела сальная свеча, прикрытая немного со стороны кровати; на кровати было видно только бледное лицо с седой бородой и закрытыми глазами. В ногах на стульчике сидела задумчивая немолодая женщина, истощённая, уставшая, но со спокойным выражением лица. Казалось, что долгое несчастье уже её с собой освоило. На коленях она держала книжку для богослужения, но старик дремал… панна Роза потихоньку молилась.

Вдруг тяжкий вздох вырвался из груди больного; от открыл глаза.

– Что с вами?

Зенчевский повёл вокруг глазами.

– А… я видел сон, моя благодетельница, но странно… странно… Спасибо Богу за сон!

Оба вздохнули.

– Погляди, благодетельница, на часы, время плетётся… поздно ли?

– Восемь, – отвечала панна Роза, приближаясь к серебряным карманным часам на столике.

– Только восемь… я был уверен, что уже около полуночи.

Замолчали… собака во дворе начали сильно лаять… Старец поднял голову и слушал.

Лай собаки начался от порога. Старый Брысь побежал аж до ворот, лая, минуту ещё отзывался, потом вдруг заскулил и умолк, потом как бы радостно пару раз залаял, приближаясь к усадьбе, и всё утихло.

Панна Роза медленно встала и, заинтересованная, вышла в сени. Явно кто-то пришёл – и, должно быть, знакомый, потому что пёс бы его не подпустил. Но в этот час? Кто бы это мог быть? К убогой усадьбе и днём мало кто подходил…

Старец ничего не говорил, но глаза держал открытыми и взгляд его блеснул, точно любопытством каким-то и надеждой. В сенях было темно… пана Роза по хорошо ей известным кирпичам прошла сеньку, полную дождевой воды… двери со двора были закрыты… напротив, в челядной избе горела лучина и старая Прыска, дремля, сидела у кудели. Но она не была одной… её лицо, внезапно разбуженное, выражало испуг, веретенно выпало из рук… перед ней стоял незнакомый мужчина, обёрнутый в плащ, опущенную руку которого лизал Брысь.

Панна Роза равно удивлённая, остолбенела на пороге. Не столь этот путник, сколько нежность к нему собаки, удивила её. Брысь был обычно неумолимым, и никому, особенно ночью, к двери приблизиться не давал – что значило это его снисхождение к чужому человеку. Совсем чужому, потому что панна Роза напрасно в него всматривалась… ей казалось, что видит его первый раз в жизни. Прибывший стоял немой и смешанный.

Бледный отблеск горящей лучины бросил мягкий свет на подвязанное лицо и чёрные огненные глаза.

– Прошу пощения, пани, – отозвался он наконец, давая ей незаметный знак, – я заблудился, везущий меня человек перевернул экипаж… я хотел бы осушиться немного.

На первый звук этого голоса панна Роза уже открыла уста для крика, когда повторный знак, данный ей, сдержал этот признак удивления… но она начала дрожать, опёрлась о дверь и слова долго не могла добыть из уст. Взор её, уставленный на незнакомца, оторопел… Видимо, она сама не знала, что начать… только спустя какое-то время слабым, дрожащим голосом добыла произнесённые слова.

– Мы тут… пане… вдвоём с больным старцем… холодно… Задержитесь, пан… я его спрошу. Сядь, пан… минуту… я пойду.

Говоря это, она заикалась, хотела идти, возвращалась, сама не зная, что делать, заломила руки, смотрела на незнакомца, который упал на лавку и замолчал, опустив голову.

Наконец вышла в сени, и там остановилась ещё, размышляя о том, что делать дальше, и только через какое-то время отворила дверь в покой больного, быстрый взор которого встретил её на пороге. Старик, опёршись на локоть, неспокойный, как бы предчувствуя что-то, глядел в неё как в тучу.

Панна Роза стояла немая.

– Незнакомец… путник… заблудился… просит…

– Знаю, знаю, проводи его сюда, пусть придёт, знаю… – лихорадочно воскликнул старец.

– Знаешь? – спросила удивлённая Роза.

– Знаю… снился… это он. Тихо, пусть придёт, пусть придёт… о, Боже…

Плохо сделалось бедной женщине, едва могла развернуться и выйти, опираясь о стены. Старик весь поднялся, вытянул руки, вздыхал и повторял тихо себе:

– Милосердный Боже… это он… ещё поглядят на него мои глаза. Это он… Но радоваться ли мне? Что за безумие… приговорённый… беглец… о, Боже! Из-за меня… виселица…

Говоря это, он закрыл глаза, но дверь скрипнула, он отбросил быстро руки и вытянул.

– Павел! – воскликнул он, едва увидев фигуру, которая остановилась у порога.

В молчании шибкими шагами незнакомец подбежал к кровати и упал на колени, не говоря ни слова. Руки старца покоились на его плечах, а уста на лбу… и старец начал плакать. Плакали оба, а панна Роза, стоя рядом, заходила сдавленным плачем. Но её забота и сознательность вывели её тотчас назад в челядную комнату, боялась, чтобы Приска не подсмотрела их или не подслушала. Поэтому велела принести огня, хотела приготовить что-нибудь тёплого… но что? В убогой хате было нечем принять путника. Приставили к огню немного молока… были остатки чёрствого хлеба. Успокоенная равнодушием служанки, которая, бормоча, зажигала лучину, та вернулась в комнату старика… Прибывший ещё стоял на коленях у его ложа… оба плакали, невразумительно говоря отрывочные слова.

– Павел! – повторял старец. – Садись, открой лицо, пусть увижу тебя… последний раз глядят на тебя мои глаза… последний. Бог велик… но ты мог подвергаться опасности, чтобы прибыть ко мне.

– Не будем говорить ни о какой опасности, – тихо отпарировал путник, только теперь поздоровавшись с плачущей женщиной, которая поглядывала на него с тревогой и материнской любовью, – не будем говорить… Я привык к борьбе, к бедности и к такой жизни. Ничего мне не станет, отец… Родина звала, приказали идти на родину… я был должен… а, пользуясь этим, пришёл тебя увидеть, обнять, и хоть минуту побыть с тобой.

– О, Боже мой! – воскликнул старик. – Но как же ты сумеешь отсюда выбраться?… Знаешь, как следят, тут тебя знают… тут каждый шаг… это угроза смерти.

– Не имею также причины дорожить своей жизнью, дорогой отец, хоть не боюсь за неё… Научился изгнанием… обманывать самых быстрых, прокрадываться, выскальзывать… и исчезать.

– Но тут… где тебя знают?

– Однако! – усмехнулся путник. – Поговорим лучше о тебе.

– Обо мне? Что же я тебе скажу? Гляди, видишь… доживаю последние дни… лежу, молюсь… ангела-хранителя имею в ней, – добавил он, указывая на женщину. – Я жил только надеждой на весть о тебе… чувствовал, что ты жив, но не знал, что делаешь… чувствовал, что перед смертью мои глаза увидят тебя, хоть разум этому сопротивлялся. Но вижу тебя и страх меня пронимает.

– Отец, – сказал Павел со спокойной резигнацией, – не бойся обо мне, я жизнь давно отдал народному делу, она ему принадлежит. От моей жертвы не отступлю. Я уговорил только себя, чтобы тебя увидеть.

– Мой добрый Павел, достойный, честный ребёнок, говори, – сказал старик, – говори, как тебе живётся?

– Можно ли спрашивать об этом изгнанника, эмигранта, бродягу? Живу, но живу всей мыслью о родине и работой для неё. Сносим нужду, идём, толкаемые… сносим. Принимали нас триумфами, провожали криками, всё это уступило грустной реальности, пришло равнодушие… Мы среди чужих, братьев не имеем! Я выучился на часовщика, живу с этого кое-как. Но сегодня нечего о том думать, сейчас в стране что-то готовится… нужны были смелые, дабы могли войти и принести приказы и новости, – я пошёл.

– Идя на погибель, – сказал старик.

– Знаю, – отпарировал Павел, – но погибнуть ради святого дела – может ли быть что-нибудь более благородное?

– Да! – сказал старик, поднимая руки. – Мы всем родом по Божьему Проведению были предназначены на страдание и погибель. Твой прадед имел значительные богатства, дед воспитывал тебя в милости, отец жил в тяжёлой работе и умирает в нужде… а ты…

– Но из нас ни один не запятнал себя, – прибавил Павел, – счастье – не задача человека, это случайность в жизни.

– Говори о себе, – сказал старик, – говори.

– Отец мой, я всё тебе уже поведал… остальное говорит моё присутствие на этой земле…

– Куда же пойдёшь? Что думаешь?

– Не знаю… у меня важные бумаги, имею поручения… кажется, что часть заговора уже открыли, некоторых преследуют. Моя миссия тем больше. Как с ней справлюсь, это один Бог знает. Верю в его Проведение… А если мне предназначено умереть… не побоюсь… Я побежал сюда, потому что обязательно тебя хотел увидеть, всё-таки, чтобы взять твоё благословение на жизнь, работу или смерть… но и тут… долго остаться не могу. Что-то не удалось…

– Что же?

– Ничего… но имею сомнение, что мне что-то здесь может угрожать. Едва я прибыл в Луцк, велели мне в полиции паспорт регистрировать, я не мог этому противостоять, чтобы не потянуть на себя подозрений. Приказали мне представиться лично… несчастье хотело, чтобы там встретил…

– Кого?

– Шувалу…

– Шувалу! Он узнал тебя?

– Не знаю. Поглядел, задрожал, задержался, поколебался и ушёл. Но всё-таки я не уверен уже ни в этой усадьбе, ни в околице. Если немного заподозрил, будет меня здесь искать.

– Если бы узнал, – сказал старик, – не отпустил бы тебя.

– Так и мне казалось… Но этот человек ненавидит нас, ежели мысль застрянет в нём, пошлёт сюда шпионов, будет искать и не пропустит меня.

– Я ему обязан, что лежу в этой берлоге, – ответил старик, – что уничтожен. Не имею покоя от него. Безжалостный… Ежели так, не оставайся здесь… уходи… но куда направишься?

Павел подумал.

– Не знаю, надобно мне в глубь страны врезаться, в сторону пинского Полесья, у меня есть указанные дома, дороги. Лишь бы мог уйти из этой околицы к Маюничам… там меня укроют… О, отец мой, не будем говорить обо мне, поговорим о тебе…

В эти минуты бедная Роза принесла с кухни тёплое молока в горшке и краюшку хлеба. У неё собирались слёзы, что так бедно должна была принять дорогого гостя, но в доме ничего не было, а посылать в эту пору к корчмару значило обратить внимание.

– Мой дорогой Павел, поздняя ночь, – сказала она, обеспокоенная, – а у нас ничего не было, за исключением молока и хлеба… может, что-нибудь тёплое выпьешь?

Павел принял еду, на его глазах заискрились слёзы… он понял отцовскую бедность, сердце его сжалось.

Хотел сразу панне Розе отдать то, что принёс с собой для отца из собственной работы, но на мгновение отойти от него было невозможно. Старец не мог насытиться сыном… смотрел, слушал, велел ему подвинуться, держал за руку… и плакал.

Было уже хорошо за полночь, а разговор ещё не прервался, спозаранку Павел должен был в сумраке идти бродить дальше.

* * *

Когда это происходило в бедной усадебке Зенчевского, в парадной корчме у Фроима Дубенчика около полуночи уже погасили свет. Лил дождь, выл ветер, путников в такую ночь ожидать невозможно, поэтому все ложились спать заранее и закрывались, но старый Фроим, которому торговля углём спать не давала, не сомкнул ещё глаз… среди тишины и ночи считал.

Вдруг его внимательное ухо что-то поразило, как бы отдалённый звук почтового колокольчика, извещающего на частных дорогах об уряднике. Фроим поднялся на подушках и слушал. Несколько раз звякнул колокольчик, но вдруг перестал… Старый еврей был уверен, что зазвенело в его ушах, когда начали стучать в ворота. Колокольчика не было, но кони фыркали.

Он вскочил, крича фактору, чтобы пошёл посмотреть, кто стучит в ворота, а сам быстро накинул халат, дабы быть в готовности. Разожгли притушённый огонь и свечи в лампе; через мгновение высокий, плечистый мужчина вошёл в комнату… огляделся и кивнул Фроиму. Еврей не узнал его, но увидел пальцы на устах и на воротнике офицерский знак. Он низко поклонился.

– Пойдём в альков, – сказал прибывший, – закрыть ворота конюшни, – пусть коней не распрягают, бросить им сена.

Только теперь Фроим больше по голосу, чем по закрытому лицу, распознал справника Шувалу… по нему прошла дрожь. Он знал, что ночное путешествие такого важного урядника не бывает без причины.

Вошли в альков. Справник не снял ни плаща, ни шапки.

– Слушай, Фроим, мы знакомы не с сегодняшнего дня, я тебе доверяю, – сказал он медленно, – ты не раз служил правительству и правительство тебе выплачивало… правда?

– Ну, что это говорить, – отпарировал старый еврей, – каждый должен служить своему правительству, у нас это в Библии написано.

– Можешь мне и правительству оказать большую услугу, но молчать, как могила.

– Разве еврей когда-нибудь что выдал? – отпарировал Фроим.

– Есть страшный заговор, состряпанный против правительства и царя. Снова поляки бросаются на свою погибель. Их эмиграция рассылает по стране бунтовать… полно этих негодяев наплыло. Жив старый Зенчевский? Ещё его дьяволы не взяли?

Еврей, услышав это имя, побледнел и изменился в лице… явно испугался; но отвечал свободно:

– Ну, живёт! Какое там живёт! Он медленно умирает…

– Если бы сдох старый негодяй, не было бы большой неприятности. Но есть доказательства, что этот его любимый сыночек, пан Павел, тут крутится. Я его сам здесь своими глазами видел, но лихо меня ослепило… не узнал его, не схватил, до ста тысяч дьяволов. Он тут или есть… или будет в любую минуту.

Еврей стоял как поражённый молнией.

– Ясно пани полковник, – сказал он, спустя минуту приходя в себя, – он тут не может быть. Никто не приехал до самой ночи. Нельзя въехать в деревню, не миновав корчмы, живой души допоздна не прибыло.

– Именно… он не знает дороги тропинок?

– Но пешим не прибыл бы.

– Кто его знает?

– Нет, этого не может быть, – прибавил еврей.

– Который час? – спросил справник.

– Ещё полуночи нет, первые петухи не пели.

Полковник достал свои часы.

– Одиннадцать. Не мог ли он пойти к Зенчевскому под каким-нибудь предлогом?

– В этот час!

– Поехать и напасть на двор ночью, не зная, там ли он… снова на меня весь повет кричать будет, что я старика казню и добиваю из мести. А вдобавок Павел бы догадался. Что тут делать?

Еврей задумался.

– Слушай, пан, – воскликнул он вдруг, – я старый… не очень здоров, ночь… собака злая… но что делать? Ясно полковник знает, что я для правительства готов всё сделать… я пойду… Он был болен… узнаю, как ему…

Справник заколебался.

– Иди, но так, чтобы люди не знали, куда и зачем пошёл. Тихо! Вели самовар для меня поставить, а сам выскользни… даю тебе жандарма.

– А мне на что? – возмутился Фроим. – А вай! Чтобы меня кто-нибудь с ним видел? Это не может быть…

Сталось, как решили. С утра поставила самовар для полковника, солдатам вынесли водки, а старый Фроим, втихаря, тыльной дверкой выскользнул из дома. Но чуть только оказался на дворе и грязи, еврей заломил руки и остановился… казалось, что он глубоко задумался, вздохнул и бросился живо за деревню знакомыми ему тропинками.

Хата Зенчинского находилась на другом конце поселения, обособленно, и нужно было пройти добрый кусок по скользкой грязи, пока до неё дошёл. Слякоть и лужи делали эту дорогу трудной даже для человека помоложе, но Фроим, точно его что-то гнало, летел лихорадочным шагом. О входе во двор даже нечего было и думать… собака могла залаять. Старый еврей, хорошо зная место, пошёл за заборами, окружил строение и остановился под окном алькова, немного освещённом, сквозь которое можно было заглянуть вглубь дома. Свет внутри в этот час уже объявлял о чём-то необычном.

Еврей прижал голову к стеклу, и когда глаза освоились с блеском, отчётливо разглядел сидящего посреди первой комнаты Павла. Не узнал сразу, но мог догадаться. Кто же там был в эту пору, если не он?

Прошёл потом к другому окну первой комнаты и отсюда ещё отчётливей разглядел панна Розу и мужчину, сидящего у ложа старца. Старик заломил руки и начал дрожать. Стоял так минуту, а кто бы увидел его глаза, заметил бы на них слёзы, а на лице выражение сочувствия и недоумения. Он долго колебался, что предпринять… молча переходил от окна к окну… Затем панна Роза вышла из покоя за свечой; она припомнила, что в кладовой был остаток вина, которым хотела подкрепить Павла. Незастеленное окно кладовой только железная решётка отделяла от двора. Перемещающийся свет вёл старого Фроима, который подошёл к низкому зарешечённому отверстию в кладовую. Не было свободной минуты; панна Роза достала бутылку, когда старый еврей воскликнул:

– Не бойся, панна… два слова.

Несмотря на это, Роза крикнула, но, узнав голос Фроима, пришла в себя.

Шибко, отчётливо, вполголоса, Фроим обратился к ней:

– Справник с жандармами у меня, знает о пане Павле, до завтра я его задержу… но пусть убегает… пусть убегает и следа после него чтобы не было… пусть убегает. Слышишь, женщина, и понимаешь?

– А! Слышу и умираю от страха.

Еврея уже не было.

Справник пил первую чашку чая, когда Фроим, грязный, уставший, вздыхая, вернулся.

– Ты был там?

– Был.

– Есть?

– Ещё его нет. Старик очень болен, но я спрашивал слуг… ни вчера, ни сегодня никого не видели. В доме нет куска хлеба…

– Пусть подыхают! – вскричал справник. – Это кара Божья… это перст Божий! Не хотели зятя православного, имеют неприятеля. Убили упорством девушку… отравили мне жизнь… хорошо так…

Фроим молчал, справник прохаживался.

– Слушай, ежели его не было до сих пор, будет вскоре. Что тут предпринять? Мне необходимо его схватить! А он Ольшова не проедет. Ждать тут с жандармами – пронюхает, бестия.

Корчмарь молчал.

– Ты бы мог легче узнать и дать знать.

– Ясно полковник, – сказал жид, – прежде чем я дам знать, он должен ждать? А доверятся ли они мне, чтобы от меня не скрылись? Я сделаю что могу, но не подниму того, что не сумею.

– Чья усадебка напротив Зенчевского?

– Никого нет…

– Стоит всё-таки в голом поле.

Справник задумался… как-то недоверчиво поглядел на еврея.

– Ведь это там, – сказал он, – купил часть советник Пратулец…

– Но не живёт, – отпарировал Фроим.

– Наказание Божье! – выкрикнул справник. – Ну… послать мне сена, поглядим до утра.

* * *

Уже давно наступил день, когда полковник, пробудившись, выпив чаю, приказал запрягать коней и, не доверяя рассудительности еврея, решил сам напасть на усадебку. Он отправил жандармов и холопов, чтобы окружили ту, как её называл, волчью яму, а сам с хмурым лицом сел в бричку и шумно заехал во двор. Но, кроме пса, который выл на пороге, никто вызванный приездом не показался.

Полковник Шувала выскочил и отворил дверь первой комнаты, но вместо того чтобы идти дальше, остановился, окаменелый, на пороге.

Его поразил необычайный вид.

Посередине комнаты был установлен топчан, покрытый потёртым климком… рядом на кровати лежал труп старца в белой рубашке с крестиком в окостенелых руках, панна Роза и старая Приска, плача, поднимали одеяло, пытаясь передвинуть тело на топчан. Глаза справника упали на лицо умершего и не могли от него оторваться. Это был такой облик, с каким Господних святых и благословенных изображают, светлый, ясный, дивно красивый и мягкий. Казалось, он спит и мечтает о небе.

Хотя мстительный и гневный, рядом с той неожиданной смертью полковник остолбенел, смешался, почувствовал себя сломленным… невольно припомнил того доброго старца, часы, проведённые в его доме, дочку его, свои надежды… её смерть… и, по крайней мере, в эти минуты – он стал человеком. Склонил голову – забыл о мести…

– Старик умер! Когда? – спросил он плачущую панну Розу.

– Сегодня… ночью.

– Болел?

– Давно… но умер спокойно… перед утром прибыл ксендз.

– Был ксендз?

– Только что отъехал.

– Ночью заболел?

– Не было ничего… казался как всегда, – отпарировала панна Роза, – но сам в себе смерть почувствовал… и ксендза потребовал.

Справник стоял, всматриваясь в труп.

– Пусть еврей говорит что хочет, – сказал он про себя, – он тут был, это его дело… я это знаю.

Не мог, однако, начать расспросы. На столике у ложа его бдительное око заметило кучку золота. Были это луидоры, привезённые из Парижа и неосмотрительно брошенные. Он к ним приблизился.

– Вы жаловались на нужду, – воскликнул он, – но, вижу, будет за что похоронить. Гм?

Панна Роза, которая отпустила одеяло, закраснелась вся и смешалась.

– Это старик… старик… давно хранил на похороны.

Справник усмехнулся, природа возвращалась, выражение трупа уже было стёрто, выступал полицейский. Приблизился и начал по одному рассматривать луидоры.

– А ну… правда, что давно должно быть хранил, – добавил он насмешливо, – потому что вот один с 1838 года.

Панна Роза чуть не упала.

– Не знаю, откуда и что это может быть.

– Не знаешь, пани? – отпарировал холодно полковник. – Зато я, пани, знаю. Сегодня ночью тут был Павел Зенчинский… он эти деньги оставил, а отец от волнения умер.

Панна Роза онемела, в голове её всё перепуталось, из-под век брызнули слёзы, возмущённая, она указала на труп.

– Ежели ты человек, полковник, – воскликнула она, – уважай эти останки и величие смерти, потому что бедной женщины не уважаешь, наверное. Не знаю ничего, а мои обязанности тут.

Она указала на ложе и отвернулась от него. С хладнокровием полковник пересчитал луидоры, сгрёб их и спрятал в карман.

– Это след беглеца и висельника, – воскликнул он, – пойдёт к следствию… слышишь, пани, я исполняю обязанность, не беру для себя… правительственное дело…

Но панна Роза не слышала уже ничего, плакала, стоя на коленях при ложе.

Справник, оставив усадьбу, сел на бричку и погнал.

* * *

Прежние поиски эмиссара, в пребывании которого в стране Шувала был уверен, обратились, однако же, в ничто, – расчёт и рассудительность наказывали молчать о найденных уликах. Справник, разослав своих шпионов по повету, возвратился назавтра хмурый в столицу, застал буланого русака в конюшне, заверил Парамина, что всё-таки он никогда ни к какой ответственности быть привлечён не может, наказал молчание и начал ломать голову, как схватить Павла Зенчинского.

Он очень хорошо знал, что вещь не была лёгкой, рассчитывал, что в его повете находиться долго не может, а очень сто-ял на том, чтобы попал в его руки. Морально он был весьма сильно убеждён, что видел его, и что в Ольшове, должно быть, находится вместе. Не мог еврея подозревать в предательстве, но себя упрекал, что прямо немедленно, прибыв в город, не заехал в усадьбу.

На похороны старика он внимательно смотрел, велел немедленно взять под стражу панну Розу, и посадил её в православный монастырь; Прыску взяли в тюрьму, а на остальное имущество наложили секвестр.

Но о Павле… не было ни слуху…

Тем временем из Киева и Житомира одни за другими шли секретные письма, наказывающие чрезвычайную бдительность.

Во всём повете заново поставили упавшие рогатки, расставили крестьянскую стражу, приказали корчмарю наибольшую бдительность на проезжих, и почти ежедневно арестовывали по несколько самых невинных особ.

Крестьяне, стоящие на страже, не умея ни читать, ни писать, пускали между тем каждого, кто мог предоставить какую-либо бумагу с печатью, более того, иногда порядочный аркуш бумаги от восковых свечей отлично облегчал проезд. Но всё дрожало… усадьбы ночью и днём были подвержены нападению и ревизии мелких урядников за самые лёгкие подозрения… а богатства хватало для приобретения проблем. Разумеется, что наиболее рьяные и желающие послужить правительству хватали и сажали в тюрьму, кто подвернулся.

Это кипение, естественно, сопровождали при отсутствии достойных веры новостей самые неловкие вести. Называли имена самых известных особ, втянутых в заговор и якобы заключённых в Петербурге, Киеве, в провинциях. Переполох был всеобщий. В усадьбах закапывали запрещённые книги, поджигали бумаги, скрывали старое памятное оружие, потому что каждый мог ревизии ожидать.

Однако было точно, что напали на следы какого-то заговора… что должно было что-то произойти.

С того несчастного вечера, в котором секретарь взял так дорого оплаченные миром две двухзолотовки и один целый рубль, ни он, ни полковник Парамин, ни справник Шувала не имели свободной минуты.

Секретарь чувствовал, что в конечном итоге это скажется на его шкуре. Парамин, несмотря на буланого русака, беспокоился за свою долю, а Шувала пылал разом и желанием мести, и охотой выслужиться перед правительством. Поимка эмиссара должна была принести по крайней мере крест, благодарность, а кто знает, не прекрасный ли аванс. Шувала, на самом деле, имел сверх всего дорогой крест св. Георгия ещё с турецкой воны, Анну на шпаге, Владимира в петлице, а Станислава на шее; но что это было в сравнении с грудью этих счастливых людей, которые имели несравненно меньше заслуг, и больше протекций! Шувала имел много амбиций. Парамин не достигал так далеко надеждами… он любил жить, ему дело было в том, чтобы хватало удобств, а для этого хватило бы полицмейстерства в маленьком городке. Все магазины открыты, каждое дело оплачивается грошом и в натуре. Потерять такую должность… и это ещё в повете, который, будучи расположенным недалеко от границы, занимался контрабандой, а розыск её, сама угроза… таким отличным были делом.

Для Парамина потеря места была жестокой угрозой. Секретарь также имел в перспективе суд, деградацию, крах… Кто знает? Может, простые солдаты! Тревога царила в канцелярии. Разумеется, с этого дня ни один путник не был пропущен без самого тщательного расследования. Издалека поглядывали на дом Насоновичей, а Ицек даже раздумывал, не удобней ли ему было уехать к себе на родину – в Дубну.

Однако же за теми официальными кругами об истории мнимого часовщика никто почти не знал, потому что и евреи о ней молчали, и остальные вмешавшиеся особы рады были забыть. Справник только бдил – но, увы! – напрасно. Обыскивал он все списки подозрительных обывателей, рассылал евреев, нигде ни о каком иностранце ничего узнать было нельзя. По деревням шляхта в целом и из-за этого переполоха, и по причине таких плохих дорог, что славной дамбы на Чёртку никто, не увязнув, не проехал, сидела, притаившаяся, в усадьбах.

Но ум, такой деятельный и неспокойный, как у Шувалы, от прежней неудачи остыть не мог. Как канцлер Горчаков говорил о Москве, что собирает силы (elle se recueille), так он сказать мог о себе, что раздумывал, работал, готовился. Но, к несчастью, ни одна ясная идея не заблестела в его мозгу, ибо чаще всего, когда человек её усиленно ищет, найти не может. Не приходит она никогда по зову.

Единственным приятелем и поверенным этого несчастного справника, у которого такая чудесная возможность приобретения новой декорации выскальзывала из рук, был некий Пратулец, имеющий, как мы знаем, частичку в Ольшове.

Иннокентий Афанасьевич Пратулец родом был малоросс, из того привилегированного закутка за Днепром, который выдал столько знаменитых урядников. Имел он то качество, свойственное всем его землякам, что мог делать одинаково хорошо свои дела у правительства и правительственные для себя, и обывателей с правительством, и всех святых с несвятыми. У него всегда волк был сытый, а коза, ежели не целая, то по крайней мере живая. Кошелёк же его всё-таки наполнялся при каждой возможности. Пратулец, который уже был и полицмейстером, и справником (не считая, что в степени капитана вышел из пехоты как раненый и протежируемый комитетом инвалидов), служил бы, может, дольше, хотя немного хромал, но его встретило несчастье – что-то, где-то в каких-то расчётах не хватило, пошёл под следствие, оказалось, что был невинен, как новорожденный ребёнок, потому что его подчинённый (который внезапно умер в тюрьме) совершил злоупотребление… однако его убрали со службы. Женился потом на дочке духовного, приобрёл значительную часть Ольшова и занимался якобы бы хозяйством. В действительности состояньице своё он пустил в аренду, а сам, любя весёлые общества, поселился в Дубне.

Пратулец был добрый, сладкий, вежливый, весёлый в обществе… покорный… и с Шувалой давно в самых тесных отношениях.

Судьбе было угодно, что по причине дела о состоянии он прибыл в город и навестил справника… старым обычаем. Застав его грустным, оттого, что были одни, он начал его расспрашивать.

– Что с тобой?

– Что со мной? Меня живым дьяволы берут, – сказал ему Шувала, – послушай… – и он рассказал ему всё случившееся.

Пратулец человек был практичный, очень рассудительный, бывалый… задумался.

– Знаешь что? – сказал он. – Иногда и такой совет, как мой, не навредит; говорили мне всегда, что у меня нюх. Я тут в этих краях служу давно, знаю их как рыжих мышей. Я тебе что-то скажу.

– Говори, – сказал, вздыхая, справник.

– Простая вещь: или он тут скрывается в твоём повете, или пошёл дальше беды искать. Если есть, то нигде, только в Полесье! Это край запавший, там скрыться легче всего.

– А что бы он там делал?

– Сперва может скрываться в течении времени беспокойства, потому что знает, что у нас никогда ничего не продолжается долго. Через несколько месяцем рогатки сожгут на дрова, а люди устанут стоять на страже. Сбежит белым днём. Во-вторых, где легче и кого баламуть, как тех жителей Полесья, которые о Божьем свете не знают? Я тебе говорю, ежели он тут, то на Полесье. Почему бы тебе не объехать свой повет… вот так по вежливости. Я не знаю, как там теперь у вас, но в мои времена бывало, когда урядник к обывателю прибыл, самое лучшее вино на стол, коням овса, сколько влезет, а, выезжая, всегда что-то обрывалось. Мало-много каждый дал, чтобы к нему не цепляться. Уж ты бы на том не потерял, если такой объезд по грязи сделал. А для чего кони почтовые и деньги дорожные? Гроша стоить это не будет и, наверное, оправдается. Кто знает, можешь получить информацию или ещё где-нибудь его встретить. Людей возьми умных, пусть во дворах и деревнях расспрашивают: кто бывает, гости, с кем связи… много ли получают писем и т. п. Человек больше научится во время такого объезда, чем год сидя дома. Возьми с собой секретаря, и не глупого.

– Совет в самом деле неплохой, – сказал Шувала, – кто знает, может, так и сделаю… но бричек наломаю.

– Если бы столько беды, – отпарировал, хитро смеясь, Пратулец, – а это благословение Божье – бричку сломать… потому что тебе всё-таки новую дать должны. Я так коника приобрёл, на котором до сих пор езжу. Сломался у меня старый экипаж… дотащился до Дубровиц. Старый граф хотел мне одолжить бричку… я просил, чтобы её мне уступил, и должен был кочкобрик подарить. Ещё я послал потом за моей старушкой и вернул её обратно исправленную.

Справник вздохнул.

– Когда так, скажу тебе, – отозвался он, – как только три года в покое отдохнёт эта шляхта, становится такой высокомерной, что готова жаловаться на нас. Понаделают связей с губернаторами и носы задирают кверху.

– Но как раз теперь дрожат все… где им охота придёт жаловаться… только сейчас их можно привлечь.

– Ха, попробуем.

– Только слушай, полковник… в самые затерянные углы, по таким деревням, в которые труднее всего попасть; не обращай внимания на дороги… и попади туда, где ещё не бывал… понимаешь…

Шувала смолчал, покачал головой, видно было, что разумный совет приятеля дошёл до его сердца, размышлял над его исполнением.

На следующий день на почтовых лошадях он двинулся на объезд повета.

* * *

Действительно, благословенны эти закутки страны, в которые в некоторые времена года особенно не может легко попасть московский урядник. На самом деле, они имеют рассаженных по городкам асессоров и войтов по деревням, но это постепенно привыкает к жителям, становится ленивым и не докучает. Наконец некоторые поселения такие удалённые, защищённые болотами и лесами, что до них даже самая ближняя власть нелегко и нечасто достаёт. Кто не знает этого края, ещё приговорённого на жизнь стародавних времён, отшельническому обособлению и счастливому в одиночестве, потому что оно его защищает от более частого контакта с московским элементом, агрессивным и неспокойным. Боры, заросли, трясина, болота, разлитые ручьи, дамбы без мостов, песчаные дюна… огромные безлюдные пространства окружают немногочисленные, обычно большие поселения, как чёрные грибы, сидящие в песке. Есть деревни, жители которых, как дикие люди, убегают при виде брички и путника. Если бы мы не видели этого собственными глазами, трудно было бы поверить. Инстинкт самосохранения указывает им в каждом пришёльце русского, а от его нападения безопасней всего спасаться побегом.

Вид запавшего Полесья, особенно осенью, самый грустный на свете. Чёрные сосновые леса, сухой, жёлтой травой, а скорее зарослями поросшие болотистые луга, кое-где тростник над прудами либо поля, покрытые редкой стернью… наполовину вырубленные боры, сожжённые молодые деревья, торчащие сухими ветками, над этим всем серое небо и крикливые стаи воронов.

Но, проехав пару миль таким краем, а скорее, такой пустыней, с радостью и удивлением приветствуется деревня и усадьба, часто очень приличная. Именно таким был новый дом в Радищеве над Стерем, в запавшем углу Полесья, наследство пана подсудка Ягловского; извечная резиденция семьи, обширное имение, территория которого рассчитывалась на сотни, но в действительности не много приносило дохода, кроме доходов с недорубленных лесов и шинок. Земледелие не очень тут велось, требовало бы неизмерных затрат, а уважаемый подсудок, консерватор, тянул деньги из имения, но имел за принцип никогда их в него не вкладывать. Подсудок Ягловский был шляхтичем по воспитанию, роду, расположению, привычки, а хотя возрастом не такой старый, умом и характером мог походить на антик. Ходил некогда в школу в Романове у отцов иезуитов, потом что-то немного вкусил у Кременца, был горячим патриотом, обывательского духа имел много, наконец, любил жить, развлекаться и как можно меньше работать. В гражданстве его очень любили, а дом его славился гостеприимством. Ранее женатый, Ягловский потерял жену, осталась ему единственная дочка. Она также и тётя Изабеллы составляли весь его дом. Дочка воспитывалась понемногу в пансионе во Львове, немного дома, а уже несколько лет жила с отцом и была новым привлекательным элементом для Радищева. Красивая панна, образованная, смелая, милая, любезная, богатая… привлекала полескую молодёжь, и что было антиноев, добыв в Добне новые фраки и чамарки (которые при Николае запрещены не были), текли в Радищев. Дом и так был полон гостей и резидентов, потому что достойный подсудок обойтись без людей не мог, – теперь молодёжь умножила общество. Жилось тут неизысканно, но состоятельно, охотно и без большой церемонии.

Действительно, панна Целина (поскольку звалась этим именем, навязанным отцом, как воспоминание о поэзии Людвига Кропинского), панна Целина была намного выше умом того, что её окружало (не исключая родителя), но умела примириться с тем светом, над которым возвышалась. Это ей Радищев был обязан постройкой красивого нового дома, его внутренним убранством, введением в него газет и книжек, фортепиано, музыки, основанием сада в берёзовой роще и тысячью известных улучшений. Ибо Целина имела панские вкусы и немного романсный характер, которым была обязана жизни в книжках и думах, начальному образованию, наконец, врождённому расположению.

Она была молода и красива, вероятно, не классических черт, но свежей, оживлённой, отчётливого взгляда и физиономии, полной благородства. Чело прежде всего и глаза делали это лицо часто до избытка серьёзным и задумчивым… скорей нужно сказать мечтательным.

В снах ли пригрезился ей герой, мы не знаем, но, что окружающей молодёжью достаточно пренебрегала, было очевидным. Также панычи один за другим, испытав её общество… выходили как ошпаренные. Для одних она была слишком большой дамой, для других слишком философом. Каждый пугался и высказывал. Панна Целина ни в коем случае этим не беспокоилась… знала, что когда захочет, пойдёт замуж, и как захочет, между тем ей вовсе срочно не было… мечтала. Тётя набожная, хозяйственная, любящая племянницу, сушила грушки, жарила крыжовник, делала пряники и проговаривала литания, не вдаваясь в хозяйство сердца Цеси.

Отец также был рад, что не спешила… было ему с ней дома веселей… а понемногу чувствовал, что Целинка была достойна чего-то большего, чем до сих пор случалось.

Дом, как мы говорили, стоял открытым, а хотя угол был затёртый, всегда хватало гостей. Подсудок имел тот обычай, что не отпускал одних, пока других на перемену не дожидался.

И в этот раз не было пусто в Радищеве. Кроме резидентов, о которых ниже, пребывали в нём пан Заловецкий из Дубенского повета, пан Рабчинский из Ковенского и пан Павловский из Дубенского также.

Двое первых были давними приятелями и знакомыми подсудка, люди его возраста, любители играть в вист, Заловецкий, вдобавок, пылкий патриот и политик. За последние лет двадцать не было ни одного заговора, к которому он более или менее не принадлежал или хоть не был вовлечён. Это проходило ему плашмя, не знаю, каким чудом. Рабчинский, кроме того, что отлично играл в вист, хорошо ел и рассказывал весёлые старые анекдоты, залежалые… но довольно забавные, не имел в себе ничего особенного.

Пан Павловский, которого привёз с собой соотечественник, и как говорил сосед его, Заловецкий, первый раз находился в Радищиве.

По фигуре можно было его сразу заподозрить, что прибыл на отголосок привлекательности панны, и не без намерения. Человек молодой, очень приличный, отлично образованный, начитанный, музыкальный, понравился даже панне Целине.

Его лицо имело выражение грустное и серьёзное, глаза чёрные, огненные, были полны мысли и чувства, он редко улыбался. Носил траур и говорил, что недавно потерял отца, что объясняло его грусть, но ничто не могло оправдать его равнодушия к такой красивой панне, которую, казалось, как бы специально избегает. Насколько панна Целина сама искала его общества, настолько он был холодным, уклоняющимся от более близкого знакомства… почти осторожным. Панну это тем больше интриговало, что молодой мужчина, имеющий отчётливое превосходство над теми, которых знала и видела, довольно ей понравился. Как единственная дочка и привыкшая к послушанию, не дала также пану Павловскому отделяться и взяла его штурмом третьего дня… так что весь вечер он должен был провести с ней на беседе.

Ибо уже третий день гостил этот пан Павловский в Радищеве.

* * *

Четвёртого дня, хмурым утром, вошёл в комнатку Павловского внизу со стороны сеней его приятель Заловецкий, который жил отдельно с Рабчинским.

– Слушай-ка, пане… каким именем мне тебя называть?

– Каким хочешь, лишь бы не моим.

– Ну, тогда назову тебя Целиниушем, пожалуй, потому что вчера…

– Но смилуйся! Не шути надо мной, – огрызнулся Павловский.

– Не о том речь, это между прочим, – добавил, садясь на кровать, Заловецкий. – Я слышал, что справник кружит по повету, и еврей из Колков дал знать через холопа, что ночевал там, и хочет на обед сюда прибыть… Что ты думаешь, Павловский? Из Дубенского повета… Посмеешь ему представиться?

Павловский вздрогнул и побледнел.

– А! Это было бы очень легко, если бы этот человек лично меня не знал и не был моим заядлым врагом. Старая история.

Заловецкий аж с ложа подскочил.

– Это не проблема – запрягать коней и ехать.

– Узнают, что тут кто-то был и сбежал.

– Что же узнают? Заловецкий и Павловский.

– Мы можем ехать, – отозвался первый, – можем не ехать, но то верно, что он меня видеть не должен, и что если меня увидит… то я пропал. Я – это ничто, но со мной…

Заловецкий посмотрел на часы, перевалило за десять…

– Чёрт возьми, – воскликнул он, – ехать было бы лучше всего, но заметь: эта бестия выехала из Колков утром… он, небось, на Радищевской дамбе; мы должны бы выезжать той же дорогой, потому что двух дорог к этой фортеции нет. Мы встретим его в дороге… готов задержать, потому что теперь такое время… ну и…

– Ежели так, то я должен остаться, – сказал Павловский, – но ему не показываться…

– Доверить ли всё хозяину?

– Упаси Бог… испугали бы его напрасно. Я буду больным лежать целый день… вот, вся вещь.

– Но тебе честные люди со своим гостеприимством, заботой, готовы сделать какую выходку.

– Всё-таки иного спасения нет, – воскликнул Павловский, – иди заранее, предупреди, что у меня горячка, головная боль, что хочешь… и что нуждаюсь в отдыхе в кровати…

Заловецкий забеспокоился.

– Ну, так, – сказал он, – всё это хорошо… но ежели этому дьяволу взбредёт что на ум, если перейдёт аж к ревизии дома?

– Ну… тогда я себе помогу, – сказал решительно гость, – будьте спокойны. Примите его, напоите, угостите, не задерживайте на ночь… не давайте понять хозяевам, что светится… а остальное поручим Богу.

– То верно, – ответил Павловский решительно, – что по отъезду справника и меня тут через полчаса не будет.

Он договаривал эти слова, когда вдалеке, на дамбе, послышался тот ужасный урядничий колокольчик, от отголоска которого крестьяне трусят.

На длинной болотистой дамбе, ведущей к усадьбе, уже была видна бричка господина справника с четырьмя запряжёнными конями.

Павловский бросился на кровать, обернулся одеялом и велел закрыть дверь, а Заловецкий пошёл в гостиный покой объявить о его болезни.

Подсудок ходил уже по салонику беспокойный, как всегда, когда должен был принимать полицейского или урядника.

– Дьяволы бы его взяли, – шептал он, – дал бы ему охотно пятьдесят рублей, чтобы меня и Радищев миновал.

– Тогда избавьтесь от него, – сказал Заловецкий, – а тут ещё и Павловского не будет в обществе, потому что лежит больной с дьявольской мигренью. Нужно знать, что у него такие мигрени, что ни говорить, ни есть, ни людей выносить не может.

– Вот те на, а я на него рассчитывал, что урядника развлечёт… Настоящее несчастье, – воскликнул хозяин. – Нужно знать, что это Шувала… враг польского имени, хитрый… подлый и кующий лихо… а тут перед ним нужно притворяться верноподданным, когда бы и его, и его правительство разом хотелось…

– Цыц! Цыц! Приготовьте пятьдесят рублей и велите подать завтрак, может, не пробудет до обеда.

– Но ба! Это день несчастливый! Не захочется ему в слякоть ехать дальше… боюсь, как бы он на ночь не остался… И где я его поставлю… Божье наказание…

Когда они так сокрушались в салоне… зловещий звонок приближался, стучал, шумел всё сильнее, всё острее, пока четвёрка запыхавшихся коней не остановилась перед крыльцом.

Справника сопровождал секретарь и для услуг тот самый мальчик, который с дрожкой стоял перед домом полицмейстера, когда там разыгрывалась первая сцена нашей драмы. Нет на свете более унизительной роли, чем обязанность хозяина по отношению к ненавистному гостю, которого по некоторым соображениям надо уважать. Подсудок вышел, принуждая себя к улыбки, с обрадованным лицом, приветствовать Шувалу, уверяя его, что был неизмерно подавлен, что так давно его усов не видел, когда в действительности клял в душе навязчивого.

– Коня в конюшню! – воскликнул он.

Они сердечно обнялись и полковник в дорожном костюме вошёл в гостиную.

Там уже ожидали Заловецкий и Рабчинский, а вдобавок капитан Стрежога, резидент, некогда наполеоновский солдат с порезанным лицом и почётным легионом у сюртука. Можно себе представить, какое на того военный русский произвёл впечатление, достаточно сказать, что был на пожаре Москвы, под Смоленском и под Бородино.

Справник одним взглядом объял товарищество, как бы кого искал, оглядел углы, казалось, считает… поздоровался вежливо, но холодно, и сел. Не дали ему долго отдохнуть. Гжес в новом шарачковом сюртуке с белыми пуговками незапятнанной свежести, внёс одну тарелку, Антек другую, Хануська третью… а хозяин уже взял рюмку и откупорил старку.

Но справник, старательно оглядев пана Заловецкого, Рабчинского и капитана, по-прежнему искал кого-то глазами. Было это таким очевидным, что Заловецкий должен был чихнуть, чтобы лицо, зарумяненное беспокойством, отвратить.

– Пан благодетель, вы с Ковенского? – спросил Шувала Рабчинского.

– Так точно, пане полковник…

– И вы так переезжаете из повета в повет… свободно? Гм? А то теперь такая снова суматоха, стражи, рогатки… без паспорта можно на неприятность нарваться.

– Как это, благодетель! – сказал обиженный обыватель. – Я, господин… я известен на двадцать миль вокруг, а имею также тот святой обычай, что никогда из дома не двинусь без геральдического декрета в кармане… это всё-таки и за паспорт сойдёт.

– Верно, – сказал, меряя его глазами, Шувала, – но всегда паспорт лучше.

– Благодетель мой, – сказал Рабчинский, – я вам скажу одну вещь, что кто едет без паспорта, тот имеет некоторую чистую совесть, а негодяй обеспечит себя всегда… бумагами…

Полковник улыбнулся, оборачиваясь к Заловецкому.

– И вы ездите с декретом?

– Нет, я езжу без декрета и без паспорта, соседний повет, все меня знают… а так как наш поветовый суд обильно дарит повестками… наверно, в кармане всегда найдётся какая-нибудь официальная бумага, адресованная мне, которая личность мою засвидетельствует.

– Вижу, что вы, господа, пожалуй, не знаете, что делается в стране! – сказал справник.

– А что же может делаться?

– Открыли новые заговоры… у нас достаточно хлопот, страна наводнена эмиссарами… а мы…

Справник недокончил, потому что как раз на эти слова вышла панна Целина, услышала их, взгляд бросила по салону, не нашла в нём Павловского и что-то кольнуло её в сердце. Вся дрожащая, она поздоровалась со справником, который при виде красивой панны замолк, стал вежливей и, видимо, как-то стал больше человеком. Шувала был известен тем, что имел слабость к прекрасному полу и тяжёлые испытания перетерпел в жизни, давая захватить себя красивым очам… из которых потом черпал только презрение.

Панна Целина произвела на него сильное впечатление… он смирился… перестал говорить… смотрел на неё, как на тучу.

Она зато постоянно поглядывала на дверь, как бы поджидая кого-то ещё.

Заловецкий, который угадал, что может спросить о Павловском, в смертельной тревоге старался её оттянуть под каким-нибудь предлогом в сторону, когда Шувала начал весьма красивой французишной разговор с панной.

Удивлённая этим умением, панна Целина немного вежливей ему отвечала, но отвращение к русскому, несмотря на это, не позволяло дальнейший обмен мыслей и фраз.

Великий физиогномист, справник, хоть занятый завтраком и разговором, он заметил на лице пана Заловецкого какое-то беспокойство и лицо панны, что-то объявляющее… ожидание и удивление. Он не спускал с них глаз… Пару раз Заловецкий хотел дать знак панне Целине, но встречал взгляд Шувалы, и решил доверить судьбе дальнейший ход дела. Но, несмотря на силу, какую имел над собой, черты его выдали, что внутри дрожал и умирал от проглоченного страха. На лице панны Целины беспокойство становилось всё отчётливей… она несколько раз открывала уже уста. Заловецкий заговорил с ней.

Неосторожный хозяин тем временем вырвался:

– Может, послать за паном Павловским… когда…

– А что с ним? – прервала живо панна.

– Со вчерашнего дня, со вчерашнего у него та несчастная мигрень, от которой жестоко страдает, – подхватил Заловецкий. – Ничего ему не нужно, только отлежаться спокойно, пока не пройдёт.

Справник вздрогнул.

– Достаточно, что у пана подсудка всегда много гостей, – сказал он живо.

– Тот гость это сосед пана Заловецкого, – отозвался хозяин. – Павловсий из Дубеньского повета.

– Павловский… – добавил справник, – их там несколько… я знаю некоторых… Людвик ли из Иероним?

– Нет… Антони… Антони, – живо подхватил Заловецкий.

– Брат Людвика?

Заловецкий, так быстро спрашиваемый, неприготовленный, выдал в ответе некоторое замешательство, но исправил это смехом.

– Ни брат, ни сват, и даже других Павловских, – сказал он, пожимая плечами. – Имеет около меня часть деревни в Паминкове. Служил в русском войске.

Шувала как-то успокоился, а Заловецкий начал уплетать ветчину так, точно с неделю не имел ничего в устах.

Во время этого расспроса о Павловском панна Целина бледнела и краснела… Счастьем, Шувала подумал:

– Если бы был кто подозрительный… тогда бы хозяин про него проговорился.

Что было делать после завтрака? Справник не выезжал… поставили столик для виста, за который засели Шувала, хозяин, Заловецкий и Робчинский, но один из них выходил. Наполеоновский ветеран сразу после завтрака пошёл во флигель.

Панна Целина прохаживалась по салону, преследуемая глазами справника. Хотя человек и мундир были для неё отвратительны, мы не скажем, что выражение восхищения, которое читала в его глазах, было ей неприятным.

Между тем в трёх шагах оттуда, за стеной, укутанный одеялом, лежал на кровати мнимый Павловский и одной рукой сжимал пачку с бумагами, другой револьвер, который его никогда не оставлял. Несмотря на отвагу, холодный пот обливал ему виски, когда он слушал разговоры слуги и секретаря, рядом спорящих тем милым русским языком, который на нас производит впечатление звона кандалов и скрипа виселицы.

* * *

Под различными предлогами справник несколько раз во время игры выходил, даже раз ошибочно отворил дверь, оставленную без ключа, в покой, в котором лежал Павловский… но сразу ушёл. Закрытые ставни не давали ничего разглядеть… но эти поиски какого-то выхода могли быть не случайными. Счастьем, что Заловецкий сидел за картами в то время, и справник его не видел, потому что по бледному лицу догадался бы о чём-нибудь, так, как догадалась панна Целина.

Имела она уже какие-то некоторые предчувствия и подозрения, что тот молодой человек не был тем, за кого себя выдавал… кольнуло её то, что к прибытию справника ослаб… воображение и воспоминания эмиссаров дополнило остальное…

Вся драма рисовалась в её разгорячённой голове и сердце. Сердце это билось, она хотела принимать какое-то участие в этом, беспокоилась, мечтала… Между тем появление в комнате справника, которого из-под одеяла узнал Павловский, добавило ему тревоги, не за себя, но за бумаги. Он был преисполнен решимости выстрелить, а потом покончить с собой, но что было делать с бумагами, которых уничтожить не хотел и не мог?

Шувала мог его узнать, мог догадаться, и, имея самое лёгкое подозрение, прикидываться равнодушным, пока бы не стянул жандармов.

Эта мысль тем сильней вбилась в голову несчастного, что Шувала, выйдя во второй раз, поговорил о чём-то потихоньку с секретарём и выслал его неизвестно куда.

Павел был почти уверен, что не выйдет целым… но бумаги! Для него речь вовсе не шла о его жизни, только об исполнении того, что считал самой святой обязанностью.

Дрожа, он рассчитывал и думал, кому их отдать. Заловецкий был честнейшим человеком, но слабым, терял самообладание как раз в тех случаях, когда человек больше всего в них нуждается. Хозяина знал мало… Глаза Целины мигали перед ним, её имя, её фигура навязчиво ему приходили в голову.

Сердце говорило: ей или никому. Разум отвечал: женщина, предчувствие на чашу весов бросало… Полька и героиня…

– Ей или никому, – повторил Павел, – но как? Где? Каким образом?

Между тем уходили часы, а опасность, казалось, приближается.

Покой, в котором он лежал, имел одну дверь со стороны сеней, другая, запертая на ключ и заставленная комодом, отделяла его от комнатки, предшествуемой комнате тёти и Целины.

Павел начал с того, что заперся со стороны сеней.

Встал потом потихоньку с кровати, подошёл к заставленной двери и приложил к ней ухо… подождал…

Сердце его билось и в висках стучало.

Он услышал открывающуюся дверь из салона и шелест платья… Собрав отвагу, он постучал…

Шаги прекратились… тишина.

Но что если это была тётка?

Легонько постучал во второй раз…

Шелест платья известил, что кто-то приблизился к комоду.

– Панна Целина, – шепнул узник, – ради Бога…

Сначала ему отвечало молчание, потом не знал чему приписать, что шаги отдалились… панна Целина что-то тянула вполголоса. Он объяснил это себе стуком в дверь… от салона… поскольку была не закрыта… а справник, играющий в вист, сидел в шаге. Минутой позже ударила она слегка в дверь с другой стороны.

– Я слушаю, – сказал тихий голос.

– Не спрашивай, пани, не удивляйся, но умоляю… во имя Польши… на полминуты я должен с тобой удивиться, нет свободного времени.

– Отвори дверь… ключ в ней, – ответили потихоньку и снова запели.

Павел не без труда, пытаясь делать как можно меньше шума, поднимаясь, отворил дверь. За комодом стояла бледная панна Целина.

– Ради любви к Польше, возьми, пани, эти бумаги, укрой… или я… вспомню о них… или… найдёшь указание, кому их отдать.

Девушка отважно вытянула руку, румянец покрыл её лицо, она схватила пачку и кивнула только головой, говорить не могла… Дверь тут же закрылась… ключ повернулся, и Павел снова лежал в кровати разгорячённый, уже только один револьвер сжимая в ладони. Постепенно его лицо приняло более спокойное выражение… вздохнул; он с уверенностью знал, что польская девушка скорее умрёт, чем предаст родину.

* * *

В час подали к столу. Справник как-то не думал собираться, но, как для справника, был совсем в неплохом настроении. Расспрашивал о соседях, о дороге, жаловался на тяжкие и неприятные обязанности, и французской речью развлекал панну Целину.

Заловецкий, сильно тем огорчённый, заметил, что достойная панна подсудковна на обеде была чересчур любезна с русским, что даже ему улыбалась и, казалось, забавлялась его лепетом.

Отец также немало этому удивлялся, зная расположение её к русским.

«Но, – думал Заловецкий, – и дьяволы женщин не поймут… женщина женщиной, даже с русским должна кокетничать».

Когда это происходит у стола, а подсудок, не жалея, подливает Шувале вина, несчастный Павел мучается под одеялом, голодный и нетерпеливый. Передача бумаг вернула ему немного спокойствия, но не уступила горячка, сжигающая его с утра. Уже меньше заботясь о себе, Павел услышал идущих к столу, уверился, что справник сидел прикованный в столовой, и, забыв о грозящей опасности, пожелал выпить стакан воды. Его жгла жажда.

Он достаточно знал дом, чтобы пройти незамеченным на кухню. Сначала он немного колебался, но пересилило какое-то юношеское нетерпение, он встал, отворил дверь, выглянул, и смело направился на кухню. Не пробыл там долго, служащий подал ему холодной воды, но этой минуты хватило, чтобы слуга справника, который некогда стоял с дрожкой перед домом полицмейстера, увидел его и узнал. Счастьем, был это человек редкой дискреции и слишком ограниченного ума.

В добрый час после обеда справник с очень умело втиснутой в руку пятидесятирублёвой бумажкой, счастливо, наконец, выехал из Радищева.

Слыша его бричку, отдаляющуюся от крыльца, Павел вздохнул свободней, чувствовал, что его мигрень может пройти и что будет освобождён из заключения, которое его мучило. Через четверть часа после отъезда вошёл Заловецкий с триумфующей миной, но со следами борьбы, которую пережил, над утомлённым выражением.

– Теперь, – сказал он, – можешь встать, одеться, мы скажем, что мигрень прошла и должно быть голоден… Мы накормим тебя, не вызывая никакого подозрения, потому что зачем хозяину знать о тебе?

Павел усмехнулся, думая в духе, что уже кто-то ещё, кроме него, знал в эти минуты о нём и должен был заботиться о его судьбе. Он хотел выйти, чтобы как можно скорей взять бумаги, поблагодарить Цилину, поговорить с ней доверительно, умолять о тайне, объясниться…

Поэтому он быстро начал одеваться.

– И коней прикажи запрягать, – сказал он Заловецкому, – всё-таки безопасней – уехать отсюда.

– А это зачем? – отозвался приятель. – Против ночи по этим полеским дорогам трястись, незнамо куда. Помилосердствуй… уже теперь тебе нигде на свете безопасней быть не может, как тут? Шувала был, сделал ревизию, уехал… Сидишь, как у Бога за печью… когда на дороге его, может, принесёт нам на шею.

– Ну всё-таки я чувствовал бы себя в безопасности где-нибудь в другом месте и мне нужно уже ехать.

– Поедем завтра утром, – сказал Заловецкий.

Павел не сопротивлялся, только совесть велела ему убегать из этого гостеприимного дома, чтобы ему с собой не принести хлопот… но теперь эта красивая и отважная Целина имела для него чрезвычайное очарование, рад был сблизиться с ней… и хотя бы более долгим взглядом попрощаться с ней навсегда…

* * *

К вечеру выздоровевший пан Павел появился наконец в салоне, честный подсудок совсем ни о чём не догадался. Подали чай, разложили вист на троих с дедом, а пан Павел благодарил Провидение, что сможет объясниться перед панной Целиной.

С появления его в покое, глаза дочки хозяина не сходили с него, уста ему улыбались, более внимательный взгляд заметил бы чрезвычайное оживление и как бы сияния девушки. Казалось, она только ожидает, чтобы приблизился к ней.

Павел, не желая привлекать внимания, кружил возле играющих, забавлял тётку, наконец начал разговор с Целиной и они вместе пошли прохаживаться по покоям.

– Не знаю, как мне просить у вас прощения, – отозвался наконец молодой человек, – простите мне, пани, дерзость. Тут речь не обо мне, но во сто крат более важной вещи, чем моя жизнь и судьба.

– Мне отдать вам бумаги? – спросила Целина.

– Ежели имеете их при себе.

– Я взяла их после отъезда справника, – ответила Целина, – не говорите мне, пан, ничего, не объясняйтесь, я должна благодарить за доверие. А! Не знаете, как приятно одной из нас, слабых существ, отдать хотя бы малейшую услугу этого рода. Я горда, что пригодилась хотя бы на минуту, для вашего успокоения. Будет, наверное, нескромностью воспользоваться несчастьем и случаем… спросить вас… но скажите мне, пан, одно только… Вы тот, кем представились?… Или?

– Я должен рассказать вам всю правду, – сказал Павел, – я изгнанник с 1832 года, с фальшивым паспортом в стране, должен скрываться, потому что был осуждён на смерть и Сибирь. Я есть тем несчастным существом, которое в общепринятом языке называется эмиссаром.

Панна Целина заломила руки – побледнела.

– Осуждённый на смерть! – повторила она тихо.

– Не буду иметь от вас тайн, – добавил он с каким-то запалом. – Справник Шувала знает меня лично, ненавидит много лет. Старался о моей сестре, которой мы ему не дали… желает отомстить… Поэтому я был вынужден скрываться.

– О, мой Боже, ты кажешься таким молодым, а прошёл через столько перипетий.

– И столько нужды, – добавил Павел, – и столько несчастья… Несколько дней назад с опасностью для жизни я продрался в эти стороны, где меня все знают… где каждую минуту мог быть схваченным… чтобы ещё раз увидеть, обнять старого отца… и имел то счастье получить его благословение, а вместе почувствовать последнее дыхание, потому что при расставании он скончался на моих руках…

В глазах Павла заискрились слёзы и панна Целина заплакала с ним. Невольно её дрожащая рука схватила руку изгнанника и сжала её с чувством, большим, чем сестринское сострадание.

На мгновение замолчали… разговор сделался грустным, сердечным к тем предметам, которые волнуют, уносят, идеализируют временно человека… Что же удивительного, что этот проведённый в доверчивых шепотах час, так их сблизил, связал, как будто много лет были больше, чем сестрой и братом… Бедный Павел, который защищался всякому чувству, могущему лишить его сил, заковать в кандалы и породить новые обязанности, не заметил, как, притянутый к сердечной девушке, потерял свободу. Этот час выносил приговор их жизни и судьбы… но было что-то такое грустное в этой начинающейся любви, словно в свадьбе над могилой…

Никогда ещё оба не переживали ни более счастливой минуты, ни более короткого вечера.

* * *

Среди великого разнообразия экземпляров того существа, которое зовётся человеком, сказать правду, попадаются такие интересные и особенные, что оправдывают самые точные исследования… хотя бы были, как фиалки, не сравнивая… низко в траве растущие. Никто бы, наверное, не ожидал, чтобы Ванька, денщик справника Шувалы, его возница и слуга, принадлежал к таким редким и оригинальным экземплярам. Так, однако, было в действительности. Ванька, родом из Смоленской губернии, некогда солдат (но во время службы занимался шитьём и ремонтом обуви регимента), был редким человеком. Это был честный, услужливый, тихий, терпеливый, но наивный до границы, от которой это уважаемое качество начинает походить на глупость.

Ванька никогда не говорил, пока его не спросят, не смел начинать разговор сам, но раз спрошенный, был неисчерпаемым и превосходным. Даже пел, когда ему приказывали. А был так всегда счастлив и всем доволен, что раздосадовать его или омрачить казалось почти невозможным.

Не говорится уже о том, что был безгранично послушным. Он должен был заключить, что за те деяния, которые выполнял по указу, не был ни перед людьми, ни перед Богом ответственным. Следовательно, если бы пан приказал ему украсть, убить, мучить, обязательно исполнил бы приказание. Сердце имел доброе, но, приученный к дисциплине, не раз сёк поверенных своей розге виновных безжалостно, хоть их потом сердечно жалел, лечил и утешал.

Был это уж человек того рода… чистый продукт московской цивилизации… и не самый худший ещё. Попадаются гораздо более уродливые. Ванька имел сердце, что не всем дано, держал его чувства в подвешенном состоянии, но когда ему было разрешено, практиковал их.

Физиономия достойного Ваньки была зеркалом души. Лицо у него было бледное, широкое, разлитое, с сильно выступающими щеками, глазки маленькие, иногда улыбающиеся, серые, уста широкие и мясистые, носик задранный, словно переломленный, и скромно скрывающийся среди щёк. Он не был красивым, но имел в себе что-то милое… и не одна рекрутка в него влюблялась. Однако же он не женился, и, хотя был довольно романсового расположения, остался свободным. Ванька любил водку, но никогда не пьянел до потери чувств, только до приятного одурения.

Бричка справника то попадала в бездонные лужи, то, увязая одним колесом, казалось, уже переворачивается, то катилась по мокрому песку. Шувала свистел. Сумрак падал. Благодаря почтовым коням они были в двух милях от Радищева.

– Ну что, Ванька, – обратился к нему справник после несколькочасового молчания, – хорошо тебя приняли в той усадьбе? Гм?

– А что… хорошо… что называется, полковник… Дали водки, что я хотел, и бутылку поставили передо мной, мяса целую миску… колача… Уже лишь бы ездить по повету, нигде человек так не подкрепится, как у обывателей.

Справник рассмеялся.

– Даже еврей в корчме не пожалеет… но еврей евреем. Рыбы даст или масла с хлебом… и готовят ничего.

– А ты любишь поесть? – спросил Шувала.

– Кто бы, полковник, есть не любил? Человек уже на это создан Господом Богом.

– Только на это? – спросил господин.

– Всё-таки и пить должен… бесспорно, – сказал Ванька.

– А дальше?

– Ну, чтобы и спать.

– И больше ничего…

– Ах! Что говорить, господин полковник, я там не знаю, а знаю то, что самый умный человек с голоду глупеет.

Справник рассмеялся.

– Что же ты там видел, в той усадьбе?

– Ба! – ответил Ванька. – Усадьба, что называется, приличная… даже в гардеробной такие панны, что в городе что-нибудь подобное увидеть трудно.

– Что же ты, закрутил?

– Упаси Боже… там на русского, хоть бы и со справником приехал, ни одна не взглянет… и как с ними заговорить!

– Много людей?

– А много, – отрезал Ванька и вдруг добавил: – Но я там, полковник, что-то особенное видел.

– Но что? – спросил господин, видимо, забавляясь этим разговором.

– А то, не знаю, помните ли, как тогда мы были у полицмейстера, что я с дрожкой стоял перед его домом… что туда пришёл какой-то якобы немец с паспортом… а потом его так ужасно искали… Я тогда этого немца хорошо видел.

– И что же?

– А теперь я его видел снова тут… в Радищеве. Как вы сели к столу, он приходил на кухню воды попить.

– Как это? Ты уверен? – закричал Шувала.

– Я кого раз в жизни увижу, то его до смерти не забуду, уж такую имею памятную натуру.

– Ты уверен?

– Но говорю…

Справник, как поражённый молнией, вдруг поднялся в бричке, его лицо покраснело, и он крикнул вознице громким голосом, так, что бричка затряслась:

– Стой!

Кони остановились как вкопанные.

Полковник, встал на ноги в бричке, дрожащий, казалось, не знает, что делать… сильно смеркалось…

– Глупцы, ослы, негодяи! – зарычал он вдруг. – Почему же сразу, там, на месте, не дал мне знать?

Ванька вытаращил большие глаза, поднял руки, молчал.

– Разве, полковник, вы мне приказали или говорили?

– Голова без мозгов… ты видел, что этого человека искали, что его преследует полиция… ты видел, что он не пошёл с нами к столу, что скрылся, как же ты мог быть таким глупым и не дал мне знать, не теряя времени?

– Ну, простите, полковник, кто мог знать, что это такой нужный человек? Я думал… а это забавно… его там со свечами искали, а он тут сам с нами встретился. Но что мне до этого. Я думал… полицмейстер его искал… что нам до полицмейстерских штук?

Шувала уже не слушал, бричка остановилась, он жестоко ударил кулаком в затылок Ваньку, который упал на сидение.

– Ну что если он теперь от меня удерёт! – воскликнул он. – Но нет… нет! Рассчитываю теперь на то, что ему напекло… негодяй, заснёт спокойно… возьму его в кровати… Отцепить колокольчик, – прибавил он, – поворачивай, в ближайшем доме коней сменим… в Радищев!

* * *

Была полночь… в Радищеве всё спало сном праведных и уставших; размечтавшийся, счастливый, убаюканный чувствами молодости, давно незнакомыми, бедный изгнанник спал также… Утомление и волнение этого дня погрузили его в тот глубокий сон, оцепеняющий, который отбирает власть и силы. Привыкший к бдительности, к пробуждению от малейшего шелеста, Павел лежал онемевший, уста его улыбались неземным снам.

Во всей усадьбе все спали… одно существо, обеспокоенное, бессонное, ходило ещё по своей комнатке с мыслями, с улыбками, с предположениями о будущем. Сердце было счастливо, и однако какое-то странное предчувствие, тревога метались в ней, не позволяя даже подумать об отдыхе. Целина ходила, останавливалась, улыбалась сама себе, вспоминала разговор, повторяла себе слова его, и была очень счастлива и неизмерно испугана. Это первый человек в жизни, который произвёл на неё такое глубокое впечатление; она видела его великим, героем, мучеником, и хотела духом дорасти до него, жертвой с ним сравняться.

Среди этих грёз, среди ничем ненарушенной тишины… что-то, словно далёкий шорох, отбилось от её ушей… остановилась, забилось сердце… ждала.

Шорох, точно тайная походка, точно приглушённый шёпот… казалось, дом окружали… несколько раз что-то зловеще щёлкнуло. Целина бросилась, погасила свет, в мгновение ока угадала какую-то опасность и мысль её тут же побежала к тем дверям, которые отделяли соседний покой от спальни Павла.

С осторожностью прижав глаза к стеклу окна, которое не было заслонено ставней, через мгновение разглядела снующие по двору и подкрадывающиеся тени. Ясновидением она отгадала в них солдат, справника, погоню.

На цыпочках, не теряя самообладания, она вышла из своего покоя… всё-таки надо несчастного спасти от смерти. Как? Этого она не знала сама, но готова была отдать жизнь… выбежала в те двери и начала несмело стучать.

К несчастью, Павел спал каменным сном.

После нескольких безрезультатных проб, всё более быстрых, боясь потерять дорогое время или быть услышанной, не задумываясь, через гостиный покой она вбежала в сени, из сеней к кровати Павла. Он спал… Она схватила его за руку…

он в испуге схватил револьвер, но почувствовал руку, которая упала ему на уста.

– Молчи… вставай… уходи… нет времени… дом окружён…

Павел как бы чудом восстановил сознание, молча набросил на себя одежду, схватил бумаги и оружие… дрожащая ручка вела его за собой.

Прошли залу… Павел не знал ни куда шёл, ни что с ним делалось. Целина вела его, спеша, боясь… В третьем покое на случай ограбления было сделано маленькое укрытие, в которое вёл поднимающийся железный щиток в камине. Было это тайное подземелье, узкое, сырое, в котором стояла только шкатулка с бумагами подсудка. В двух словах указала ему его Целина, открыла… почти впихнула его, сильно заперла и бегом вернулась в свой покой, бросаясь, как бесчувственная, под одеяло.

В самое время, потому что в эту самую минуту в главную дверь начали долбить… Не спеша пробуждались люди, слышны были спешные шаги, бегание, крики, стук дверями, лязг сабель, гневные голоса и спор… живые ссоры и проклятия… Как долго продолжалось это всё, панна Целина не могла рассчитать… в той тревоге каждая минута казалось веком.

Теперь, очевидно, начинали как можно более тщательную ревизию во всём доме. От салона отчётливо доходили до неё шумные, плаксивые, агрессивные, покорные голоса.

– Он не мог убежать, – воскликнул Шувала, – дом был окружён, живая душа из него не выскользнула… это не может быть. Проведу ревизию, уничтожу… спалю усадьбу, а найду.

– Но, пани полковник, – отозвался хозяин, – не отрицаю, что некий Павловский ночевал у меня… почему ему не уйти, услышав от нас раньше, что дом окружают? Кто же его знает, кто был, а мы его не стерегли.

– Он не мог уйти, – стуча кулаком по столу, кричал справник… я вас всех тут научу… пойдёте в кандалы! В Сибирь! Бунтовщики… Провести ревизию дома… погреб…

Отворили дверь в покой, который отделял салон от комнаты панны Целины… Девушка, возвращаясь к себе, имела ещё самообладание для введения справника в заблуждение медленно и тихо отворить окно.

Подсудок, счастьем, это заметил.

– Смотри же, пан, – воскликнул он, – вот доказательство, видишь, пан, окно открыто, это очевидная вещь. Слыша подходящих, он выбежал из своего покоя, где у него была закрыта ставня, и туда ускользнул, прежде чем расставили солдат.

Шувала стоял остолбенелый с заломанными руками.

– Пусть его ясные молнии сотрясут! – крикнул он. – Солдаты! В сад! Перетрясти строения… Я с секретарём сделаю ревизию в доме.

– А! Делай ревизию… делай! – сказал разгневанный подсудок. – Пусть и тебя молнии сотрясут!

Молчащий, явно отчаявшийся из-за этого открытого окна, больше из обязанности, чем из надежды найти чего-нибудь, Шувала хлопнул дверью от покоя женщин.

Два крика, тёти и панны Целины, отвечали на это нападение.

Полковник устыдился, бросил взгляд, заметил женщин в постелях, убедился, что дверей в дальние комнаты нет и, бормоча, вернулся.

Обошли так весь дом… приказал Шувала проводить в погреб… и вернулся бледный, разъярённый и злой…

– Этих панов, – сказал он, – прежде чем дела прояснятся, арестую всех… поедете со мной… произведём следствие… Если пленник уйдёт, кто за это будет наказан?

Никто ему на это ничего не отвечал.

– Пана Заловецкого связать, – добавил Шувала, – он сюда его привёз, знал, что делал и кто он был… крадёт ли кто или прячет, вина одна. Сибирь ждёт вас.

Заловецкий, бледный, как труп, наполовину обморочный, стоял с опущенной головой.

Справник несколько часов назад довольно вежливый, как для справника, теперь стал почти диким…

Он напивался страхом своих пленников, своей силой, и преследовал, упрекая. Теперь он тут был паном и властелином.

* * *

Ежели вам доведётся измерять разум человека, его способности, знания… измеряйте, чем вам нравиться, но характер и благородство ничем оценить не дают себя, одним только обхождением с более несчастными и более слабыми. Жестокость, осквернение, злоупотребление силой в отношении слабых и унижение перед более сильными есть лучшим признаком никчёмного человека.

Таким показал себя господин полковник Шувала в Радищеве, а злоба его возросла ещё от мысли, что снова этот ненавистный враг сумел улизнуть. Известно, что при Николае, более того, и сегодня, поимка и уличение в чём-то дома беглеца, эмиссара, эмигранта, человека подозрительного, накладывают такую вину на укрывающих его, какой бы подлежал сам преступник. Не достаточно этого, московский закон не освобождает никого от обязанности донесения правительству и выдачи политического преступника, хотя бы он был отцом, сыном, мужем, братом. Отец, который не выдал сына, будет наказан за него, ребёнок, что не предаст родителей, считается виновным. Где такие принципы в публичном законе записал пугающий деспотизм, там нельзя удивляться повсеместной деморализации страны и всем подлостям, какие люди допускают; там не существует семья, не оправдывает любовь, не связывает кровь и благодарность. Царь над всем! Никогда в христианском народе не продвинули дальше запрещение Христовой науки… а эти принципы найдёте в катехизисе о почитании императора всея Руси.

Полковник, который был воспитанником Николая, жил этими принципами, поэтому для него Радищев, уличённый в политическом преступлении, уже был приговорённым, а жители его… с этой минуты считались тюремными узниками.

Следовательно, он был паном на конфискованном уже в мысли имении… рассматривался только, что перед конфискацией должен был забрать себе.

Он лежал на канапе, не гладя даже на стоящих перед ним наполовину одетых панов подсудка, Заловецкого и Рабчинского. Призванный секретарь стоял, дожидаясь приказа. Через мгновение справник произнёс:

– Сперва Заловецкого связанного возьмёшь и отвезёшь в тюрьму… понимаешь… Коней и бричку забрать отсюда… двоих человек из деревни на стражу. В дороге чтобы ни с кем не разговаривал. Отобрать у него деньги… обходиться как можно суровей… Через полчаса чтобы был в дороге. Ежели вознамерится убегать, стреляй ему в голову.

Заловецкий стоял бледный и дрожащий.

– Но пане полковник… – сказал он слабым голосом.

– Пошёл прочь! Не болтать ничего, наговоришься перед комиссией.

Секретарь и жандарм, стоящие у двери, схватили его и выпихнули за порог, сами следуя за ним.

Шувала поглядел на Рабчинского, который молчал.

– Жандарма! – крикнул он. – Другой на отдельной бричке повезёт этого господина… часом позже. Я сам поеду с хозяином. Где ваши бумаги? – спросил он.

– Какие бумаги? – отозвался спокойно подсудок.

– Все, какие имеешь.

– Ищи их и бери, – буркнул старик, падая на стул, – у меня бумаг, кроме экономических и правовых, нет.

– Посмотрим.

Рабчинского потянули в другую сторону. В салоне остался Шувала, развалившийся на канапе, и погружённый в мысли подсудок, который не говорил ни слова. Справник спал, но, казалось, постепенно приходил немного в себя. Испуганные женщины тем временем оделись. Слуги донесли Целине, что одних вывезли, других должны были вывезти, что отец также, увезённый, должен был ехать в Луцк. Бледная, дрожащая, но, не теряя ни отваги, ни самообладания, она вошла в салон.

Справник, заметив её, немного смешался, встал молчащий.

– Пане полковник, ради Бога, – произнесла, не подходя к нему, Целина. – Что случилось? Что происходит? Чем эти паны провинились? Отец мой?

– Ваш отец, те господа, – сказал справник насмешливо, – будто бы ты не знаешь.

– Но я ни о чём не знаю.

Полковник иронично покачал головой.

– У вас в доме был опасный гость, который сбежал… а вы за него искупать будете…

– Но мы его не знали! Не знали, кто был!

– Это покажет следствие, – сказал холодно Шувала.

Целина смотрела на отца, который сидел прибитый и как онемелый.

– В чём же виновен мой отец? Подумайте. Возможно ли у каждого, кто приезжает, спрашивать паспорт? Можно ли по физиономии угадать, у кого что в сердце? Пане полковник, – отозвалась она через минуту, – я доверяю вашему характеру, что отца моего не обвините, ни привлечёте к ответственности.

– Это не от меня зависит, – сказал полковник всё холодней.

– Мой отец… объяснится.

– Посмотрим.

Целина приблизилась к подсудку… глаза их встретились; понял ли он её… неизвестно, но дал знак, чтобы вышла.

Девушка медленно вышла.

– Пане полковник, – произнёс, вставая и приближаясь к нему подсудок – поговорим открыто. Даю вам слово чести, что этого господина не знал, что видел его в первый раз и не знал, кем он был… На что меня, пан, губишь?…

– Вы сами себя губите…

– Что же вам от этого придёт, если меня осудите?

– Что? Себя оправдаю…

– Мне кажется, что за это губить меня тебе не нужно… Ещё раз поговорим по-людски.

Справник искоса поглядел, но не протестовал.

– Тысяча рублей, – шепнул подсудок.

Шувала покачал головой.

– Полторы.

– Я не еврей, чтобы торговаться.

– Что же прикажешь дать?

– Дай три… тогда тебя спасу.

– Нет их наличными.

– Слово чести…

– Сначала полторы, – сказал, вынимая деньги из кармана, подсудок, – полторы через неделю.

Шувала не отвечал ничего, но деньги спрятал в карман.

– Заболей и ложись в кровать, – сказал он, – оставлю тебе только жандарма… а прикажи мне коня дать, я ехать должен.

Подсудок вздохнул… и когда Целина вернулась, вычитала с его лица, что дела обстояли лучше.

Шувала кричал только ещё громче, ругался, спорил для вида с подсудком, который утверждал, что был больным, клял, топал, разгонял людей, и через несколько часов этой комедии оставив жандарма в Радищеве, один ещё ночью со светильником выехал с пленниками в Луцк.

Подсудок умолял его за них, но Шувала ни слова на это не отвечал.

* * *

Это была памятная ночь для жителей Радищева. Справник ещё был на дамбе, когда Целина, опасающаяся за своего узника в тесном укрытии, с тревогой побежала открыть в камине заслонку.

В руке у неё был трут, ставни были закрыты, жандарм спал в прихожей подсудка. Не имела времени признаться отцу. Потихоньку отодвинув заслонку, поднесла трут и заглянула в укрытие… но на дне его ничего видно не было. Боялась, как бы бедный Павел из-за недостатка воздуха не потерял сознание.

В это подземелье вела тесная лестница… не слыша голоса, не видя узника… дрожащая, она медленно спускалась, разглядываясь… но там не было никого… Когда и как ушёл оттуда Павел, было выше её понятия.

В течении всего того времени справник сидел в покое рядом… крутилось полно жандармов, сторожей, крестьян, слуг.

Она не могла даже понять, куда он ушёл… но вздохнула почти спокойней, благодаря Бога.

Опасаясь ещё, не оставил ли он каких бумаг в своём покое, она побежала посмотреть. Там её ждало новое удивление: одежды Павла, его вещи, которые, убегая, он оставил, не было… Очевидно тогда, во время переполоха, который царил в доме, отважный и ловкий молодой человек выскользнул из своего укрытия, сумел попасть в комнату, собрать, что смог ухватить, и ушёл, пользуясь темнотой ночи.

Трудности выполнения были так велики, что Целина не могла себе объяснить, как он сумел это сделать. Нужно было обойти почти весь дом, среди жандармов попасть в её комнатку и через окно, потому что было открыто, уйти. Всё это доказывало о самообладании, храбрости, необычайной ловкости.

Поэтому ей не было необходимости объясняться перед отцом и даже говорить о том. Подсудок, в действительности чувствуя себя уставшим и сломленным, велел ей также лечь. Итак, она вернулась в свой покойчик, задумчивая, но благодаря Бога, что ей удалось поспособствовать спасению жизни человека, к которому чувствовала в сердце больше, чем приязнь и уважение. Она прохаживалась по покою, отделяющему салон от её собственного, когда на полу заметила кусочек бумаги. Почти машинально его подняла и, всматриваясь, заметила на нём видимые впотьмах толсто начертанные карандашом слова:

«Простите несчастному, благодарю вас, я обязан вам жизнью, порвите листок…»

Целина живо спрятала его под платье, сердце её начало биться, она вошла в покой и опустилась на колени благодарить Бога.

Он был спасён, отец настолько спокойный за свою судьбу, сколько им быть мог в таком положении… но бедный Заловецкий и его товарищ… Какие их ждали приговоры? Заплакала, молясь, бедная…

* * *

Кто испробовал полеские дороги осенью, а ещё лучше в весеннее половодье, тот может быть уверенным, что его на свете никакое путешествие и никакой тракт не удивит и не испугает. Эти дороги не много разняться от наполовину высушенных русел потоков. Камни, коряги, корни, лужи, пропасти, грязь… найдётся там всё, что только дорогу может делать непроходимой… а чем она больше посещаема, тем хуже. Колёса, глубоко врываясь, вырезают ровики, которые размывает вода… а каждая повозка, избегая старых, делает новые, и в конце концов этот тракт изменяется в расплывающиеся борозды, между которыми торчат куски земли, ветки, хворост и поломанные прутья, что когда-то служили для спасения из бездны. Такая адская дамба везде обычно с высоким, качающимся, на тонких палках построенным мостиком, прикрытым чаще всего неукреплёнными балками, так, что конь, который ступит на конец, может тяжестью своей перевесить и вырвать бревно. Многих также из них не хватает… дыры их заменяют. Иноходцы перепрыгивают эти препятствия, к которым привыкли, и не поднимают ушей, пока не проедут эту клавиатуру, опасность которой знают. Ибо не раз случалось, что иноходец оступится и на сваи полетит. Иногда на старых конях и бричка западает.

В гневе тогда путник, что сломался, собственными руками такой мост разбрасывает, а потом несчастный другой путник, должен как-то так летать или объезжать мостик через ров.

Тракты этого рода полны неожиданностей, и, точно, не дадут уснуть ни путешественнику, ни вознице.

Подобной дорогой выпало возвращаться полковнику Шувале… Слишком важные он имел, однако, в голове мысли, чтобы присматриваться… а сказать правду, и не чувствовал, что с ним делалось.

Бричка летела, толкала его, бросала, западала в ямы, наклонялась; он думал, однако, что первого урядника в повете перевернуть всё-таки не могут. Но сталось что-то иное.

Едущий впереди человек с фонарём, отлично знающий так называемые объезды, маленькие дорожки, сделанные холопскими телегами для избежания разбитых дамб, вёз бездорожьем, песками, которые после дождя были относительно ещё вовсе неплохой дорогой. Вела она через сосновый лес, полный выбоин, корней, пней… маленьких невязких бродов. На четырёх лошадях было довольно трудно увернуться.

На повороте не внимательный возница зацепился осью о пень, кони дёрнули, ось лопнула, колесо отвалилось… и первый урядник в повете лежал на земле как самый последний из чиновников. Его злость не знала границ, ругал возницу, слугу… кричал, обещал палки, тюрьму… кнуты, Сибирь, но это всё вместе не было в состоянии исправить ось. Отчаявшийся проводник, которому досталась справедливо заслуженная часть кулаков и ругательств, желая, наверное, усмирить разъярённого, предложил отвести его в ближайшую корчёмку в лесу на Рудках, где имелся также и кузнец-цыган… который мог починить.

Таким образом, оставив людей со сломанной бричкой в лесу, полковник, рад не рад, двинулся пешком, проклиная, указанной тропкой, которая должна была привести его прямо к корчме на расстоянии пары вёрст.

Ночь очень медленно уступала первым проблескам дня… едва кое-где начинало сереть. Собственно не было это даже утро, но на прояснившемся осеннем небе взошёл месяц в последней фазе… он бледным светом немного осветил сумрак.

Задумчивый полковник, в грязном плаще, один шёл через лес, дожидаясь, скоро ли покажется эта обещанная корчёмка.

Была это – как говорил сам проводник – маленькая будка корчмара на перекрёстке, неподалёку от мазурских Рудок… но всегда хоть крыша, под которой можно притулиться, вязанка сена или соломы, и надежда найти кузнеца. Шувала в голове уже рассчитывал, не лучше было бы послать за новой бричкой и ждать её, или кнутом и деньгами ускорить починку сломанной оси.

Всё это, однако же, зависело от того, что должен был он найти в этой корчме… на маленькой боковой дорожке, среди леса, не много надеясь. На трактах нет приличных гостиниц, что же говорить про такой закуток!

И нужно было несчастье, чтобы его тут встретил этот случай!

Как обычно, когда неизвестность, гнев урядника на первую причину этих всех событий, на недостойного эмиссара, всё рос и увеличивался каждую минуту.

– Ну, ежели попадёт ко мне в руки!.. – кричал он. – За всё мне заплатит.

Он шёл с головой, переполненной самыми странными помыслами, среди иных были мысли сделать тут же в лесах облаву на беглеца, как иногда идёт на рекрута или узника, когда во мраке недалеко показалась та обещанная корчёмка.

Справник не очень был уверен, она ли, или какая постройка, так как выглядела слишком жалкой… но всё равно было это людское жилище и в маленьком его оконце уже даже светилось. Люди встали к началу дня. Из трубы поднимался густой чёрный дым.

Среди гигантских сосен стояла деревянная постройка, под соломой, щуплая, окружённая маленьким садиком, а вокруг неё ещё ниже находились хлева и пристройки. Не была это заезжая корчёмка… без сарая и ворот, очевидно, она вся состояла из одного жилого помещения, двух комнаток и сеней для коз и уток. Справник уже искал глазами поселение, кузнеца, но этого вокруг видно не было. Он немного встревожился, не заблудился ли, но в любом случае нужно было хоть расспросить.

Поэтому он постучал в дверь, думая, что закрыта, а по его стуку можно было узнать самого старшего урядника в повете, стучал в маленькую дверочку по-пански, как тот, кто имеет право не просить, но приказать себе отворить. Внутри были крики и шум, кто-то подбежал к двери, и справник узрел перед собой исхудавшего еврея в смертной рубашке, с обнажённой и обвязанной ремешками рукой, с привязанным на голове прибором для молитвы… который смотрел на него, встревоженный.

Он явно хотел прикрикнуть на прибывшего, но увидев среди мрака высокую фигуру и мундир, встревожился и замолчал.

Справник толкнул его, вошёл в избу, и на высоком пороге в низких дверях сильно ударился головой о дверную раму. Это ещё увеличило его гнев.

Корчёмная изба, в печи и камине которой как раз одновременно разожгли огонь, была маленькая, грязная и сверх всяких слов бедная. Стол едва тёсанный, лавки под стенами, кровать, колыбель, коза, разные хозяйственные вещи почти всю её занимали… трудно было в ней повернуться. Две грязные еврейки с горшками в руках и еврей, который ввёл справника, составляли всё население.

Духота и запах лука, грязи, масла, старых кожухов и чеснока… душили.

Справник схватил сперва еврея за воротник.

– Двигай к кузнецу.

Еврей стоял остолбенелый. Редко ему случалось встречаться с урядником, не понимал ни этого обхождения, ни приказа. Он начал кричать, еврейки стали ему разными голосами вторить, дети в колыбелях, проснувшиеся, раскричались так, что какое-то время ничего не было слышно, кроме шума.

Справник достал бы саблю, но, увы, в спешке оставил её в сломанной бричке.

Еврей, остыв, инстинктивно догадался, что особа, которая так смело хватала его, должно быть, имела для этого право и силу; стал покорным.

– Ты знаешь, что я справник? – закричал Шувала. – Я тебя научу. Я тебя в гроб упакую и сгниёшь в нём… Иди за кузнецом…

Подскочила еврейка.

– А! Ясно пане, он не может идти, когда начал Господу Богу молиться, но я иду, бегу.

Полковник плюнул, пожимая плечами. Оглядел избу, не было угла, где бы мог сесть и отдохнуть… но видны были двери в альков, в котором на столе горела свечка.

Полковник вошёл в него.

На топчане с горстью соломы, обёрнутый плащом, отвернувшись лицом к стене, спал какой-то путник… Справник возмутился, что кто-то смел спать, когда ему негде было сесть. Ударил ногой спящего. Сначала не подействовало, путник задвигался только и, казалось, что-то под плащом ищет руками.

Справник воскликнул по-русски:

– Ну, вставай!

На этот приказывающий голос человек, обёрнутый плащом, немного лениво, начал медленно поворачиваться… затем, однако, неожиданно вскочил, раскрыл широкий плащ и, прежде чем полковник имел время прийти в себя и испугаться одновременно, сильной ладонью схватил его за горло.

Шувала при бледном свете сальной свечки только сейчас узнал давно незримые, но хорошо ему памятное лицо и черты Павла Зенчевского и его огненные глаза, уставленные в него.

Эмиссар одной рукой держал его за шею и сжимал, а другую, подняв револьвер, приложил ему к груди.

Полковник хотел убежать, но впустую, более сильная рука держала его железной хваткой, а дуло пистолета касалось мундира… бьющееся сердце его чувствовало… тревога смерти отбирала у него силы. Он не имел оружия… позвал на помощь, но хорошо знал, что евреи ему никакой помощи дать не могут. Действительно, хозяин в смертельной рубашке показался на пороге, но путник крикнул:

– Закрой дверь, а то выстрелю… пусть никто не смеет входить.

И дверь в самом деле молнией закрылась и зловещая тишина смерти воцарилась в корчёмке. Были только слышны приглушённые голоса и гул. Павел всё ещё держал вырывающегося справника и всё сильней душил… лицо полковника посинело, глаза вылезали из орбит.

– Негодный человече, существо недостойное человеческого имени, – воскликнул Павел прерывающимся голосом, – поручи душу, ежели её имеешь… дьяволу, которому служил при жизни… потому что целым и живым отсюда не выйдешь. Преследовал сестру, отравил ей жизнь и привёл её к могиле, издевался над старым, безоружным моим отцом… уничтожил нас, преследуешь меня, покушаешься на мою жизнь, но сам Бог дал тебя безоружного в наказание в эти руки, которые ты так желал заковать… пришла минута правосудия… ты погибнешь!

Говоря это, он метал им, устрашённым, как ребёнком, желая его повалить… Справник оторваться не мог и не смел, вырывался напрасно, слабо, потому что чувствовал, что револьвер, который был направлен на грудь, при малейшем движении мог ему пулю послать в сердце… схватить его рукой не смел, чтобы смерть не ускорить.

В голову ему только пришло, что какой-либо ценой следовало оттянуть борьбу, потому что могли подойти его люди и положение измениться, решил умолять о спасении.

– Павел! – воскликнул он. – Павел… заклинаю… я выполнял и выполняю мой долг, я для него клялся, я не виноват, даруй мне жизнь… отпусти меня. Смилуйся… ничего тебе не угрожает… пойдёшь свободный… не буду преследовать… даруй жизнь.

– Нет, – крикнул Павел, – нет, я знаю тебя, не верю… Если бы меня упустил, будешь других преследовать и мучить, дикий зверь не избавляется от натуры своей, ты для этого создан… Если веришь в Бога, молись… потому что должен умереть. У меня есть шесть выстрелов, а один из них предназначен, чтобы убить тебя и очистить мир от чудовища. Вставай на колени и молись, подлый!

Справник упал на колени… молитва могла его спасти, люди подтянуться.

– Павел, на тени твоей сестры клянусь тебе – оставлю этот край, службу, всё. Что тебе с того придёт, что у меня жизнь отберёшь? Тебя будут потом искать, преследовать, возьмут, схватят… я тебя отпущу… я устрою побег… клянусь… военной честью… Павел, на тени твоего отца…

Но Павел, разъярённый ещё борьбой, отпустить его не хотел, револьвер держал над ним, хоть рука его от гнева и утомления дрожала… Шувала почувствовал, что неприятель смягчается… удвоил мольбы и просьбы.

– Ещё раз, клянусь тебе, выйдешь целым, даруй мне жизнь… Слово солдата… Павел… ты человек.

Павел слушал, презрение нарисовалось на его городом лице; наконец отпустил его, толкнув так, что тот рухнул на пол… но револьвер держал ещё какое-то время поднятым.

– Не хочу пятнать себя твоей недостойной кровью, – воскликнул он, опуская оружие. – Живи! Посмотрю, как ты исполнишь свою торжественную присягу, что спасла тебе жизнь. Но помни! Ежели нарушишь эту клятву, ежели у людей, вмешанных в моё дело, волос упадёт с головы… ежели посмеешь преследовать Радищев… хоть бы я должен был погибнуть… найдётся кто-нибудь… кто тебе голову прострелит, не я – то другой… помни!

Когда полковник собирался подняться с пола, поглядывая ещё неуверенным взглядом на Павла, глухой гул дошёл до его ушей, он узнал, а скорее догадался о своих людях, прибывших со сломанной бричкой… дело, может, шло об одной минуте, чтобы эмиссар был схвачен и месть выполнена… клятва его не удерживала… начал благодарить, чтобы не дать ему ещё уйти, потом что Павел укутывался плащом.

Не расслышал он шума, но, бросив взгляд на испуганного ещё, пытающегося подняться на ноги, ничего не говоря, он бросил его в алькове, а сам, не выпуская из рук револьвера, медленно вышел, захлопывая за собой дверь.

На пороге только бросил ему одно последнее слово: «Помни!»

Шувала вздохнул, чувствуя себя словно чудом спасшимся, вся дерзость вернулась к нему вместе с гневом, который вырывался из него несдерживаемый; пошёл он к двери, дрожащий, прикладывая к ней ухо, выждал, пока Павел отойдёт на несколько шагов, потом, услышав восклицание Ваньки, который входил в корчму, захваченный яростью, выбежал из алькова, крича:

– Хватай! Хватайте!

Ещё во второй раз не повторил он этого слова, когда из мрака блеснул выстрел, и Шувала, раненый в плечо, зашатался и упал, пачкаясь кровью, в дверях, торопя людей: «Хватайте его!»

Но Павел с револьвером в руке, неустрашимый, медленно прошёл среди испуганных людей… и прежде чем осмелились покуситься на него, исчез среди леса.

* * *

Последствия этих событий даже слишком громкими стали во всём повете. Справника отвезли в Луцк, а штафету рапорта послали в Киев и Житомир. Тут же приехала назначенная комиссия, полковник жандармов, аудитор и т. д.; прислали из Дулма отряд пехоты в помощь полиции и инвалидов, приказали в лесной части повета расставить общие облавы… тревога охватила жителей.

Шувала был только легко ранен; получил он себе таким образом новую декорацию, которую желал, и денежную награду, а вскоре, вылечившись от раны, с удвоенным рвением, с яростью, хоть руку ещё носил на перевязи, выехал снова в повет преследовать эмиссара.

Напрасно более рассудительные люди ему представляли, что он не мог уже дольше скрываться в этом повете, в котором его так разыскивали, что давно должен был перейти в пинские или ковелские леса, либо соучастниками был вывезен за австрийскую границу, не слишком отдалённую, а до приёма достаточно лёгкую. Шувала настаивал на неутомимом преследовании неприятеля, объясняясь каким-то предчувствием, что схватит его.

Богато оплаченная рана, казалось, в конечном итоге избавит его от всяких прошлых обязательств, потому что и подсудка, несмотря на данное обещание, велел привезти в местечко, и множество других особ примешал к следствию, под разными предлогами.

Был это слишком вкусный и лакомый счастливый случай, чтобы ловкий человек им не воспользовался, насколько получится.

Тюрьмы заполнили духовными, гражданскими, шляхтой, евреями, осадниками, живущими в лесах… в монастырях забрали женщин из келий, потому что и те от следствия не были освобождены.

Комиссии на земле, съезды, дознания, протоколы, ревизии не имели конца. Пьяная земская полиция ездила от двора к двору грабить.

Но, несмотря на эти облавы, поиски стражей, назначенную правительством денежную награду, ни малейшего следа эмиссара с его побега из корчмы выследить было невозможно, как в воду канул.

Подсудок Ягловский, которого, несмотря на заверения справника, привезли в Луцк и под стражей, как больного, поместили тем временем в военный лазарет, сидел в нём уже две неделе. Его дочку и тётю Изабеллу до сих пор не взяли, но и им уделили ту приятную новость, что должны будут предстать перед следствием.

Панна Целина, опережая это официальное воззвание, с целю стараться вызволить из камеры отца и поставить его дело на хорошую стопу, сдала хозяйство экономам, а сама, собрав деньги, сколько только могла, прибыла в местечко. С великими проблемами, усилиями и с немалой каждодневной оплатой она дошла до того, что могла по крайней мере вечерами видеть отца.

Несмотря на достаточно опасное положение, потому что Ягловский заранее знал, что в самом лучшем случае мог надеяться на изгнание в глубь России, ни он, ни дочка не утратили мужества. Ягловский страдал, что не с кем было играть в вист. Целина, казалось, только среди этих противоречий приобретала стойкость духа и охоту к жизни… Он был равнодушным, шутил едко над всем, а, может, делал это, чтобы дорогому ребёнку добавить силы и отваги, и скрыть внутреннее беспокойство. Оба утешались тем, что несчастного приговорённого не схватили. Ягловский больше всего жаловался на жадность урядников и трату денег, которая была очень значительна. В таких случаях московская жадность не знает меры. Они знают, что при общем беззаконии каждый из них держит жизнь и судьбу обвиняемого в руках, поэтому торгуются о них с цинизмом палачей без сердца. Оправданный выходит живым, но, правда, раздетым до рубашки. Подсудок, говоря о том, обычно добавлял:

– Но пусть их там дьяволы возьмут, чтобы по крайней мере было с кем играть в вист вечером. Каббала мне уже наскучила.

Целина, дабы быть ближе к военному лазарету, в котором сидел отец, наняла себе жильё в предместье в маленькой усадебке, одну сторону которой занимала она с тёткой, владельцем другой был старый луцкий мещанин, кожевенник Масланка.

Уже была очень поздняя осень, маленькие заморозки с утра уже объявляли надвигающуюся сюда зиму, желанную для мещан всяким образом, потому что должна была осушить улицы и привоз продовольствия сделать более лёгким.

Панна Целина сидела однажды вечером с книжкой у столика, потому что был день, в который к отцу пойти не могла, когда в дверь слегка постучали. Вскоре потом осторожно вошёл, медленно оглядываясь, холоп в сермяжке, коего сначала приняла за посланца с Радищева. Она подошла к нему, но какого было её удивление и вместе с тем тревога, когда, всматриваясь в молчащего до сих пор человека, узнала в нём… так хорошо спрятанные в памяти черты несчастного эмиссара.

Он стоял перед ней молчаливый, смешанный, изучающе глядя в глаза. В первый момент не хватало ей слов, уста задрожали, она заломила руки, отступая.

– Вы тут! Тут! Где вас преследуют и ищут… когда за вашу голову назначили цену. О Боже мой! Боже мой! А я утешалась уже той надеждой, что ты ушёл от них, что в безопасности, за границей…

Павел вздохнул.

– Дорогая пани, – сказал он тихо, опуская глаза, как виноватый, – я, может, смог бы выбраться из этой неволи, но долг, который я возложил на себя, не допускал… Миссия невыполнена… другие в большей, чем я, опасности, и ждут помощи. Я должен остаться, чтобы других предостеречь, спасти, помочь и святому делу служить. Свою жизнь я давно положил на её жертву… погибну так погибну…

Целина с выражением мольбы и самого горячего сочувствия схватила его за руку – но Павел, улыбаясь, словно устыдившись, отодвинул её.

– А! Пани, моя ладонь не стоит. Если бы вы её коснулись…

она грязная и вспотевшая от работы… рука холопская. Могли бы по ней меня узнать, если бы была белой и мягкой.

– Но я бы её поцеловала, – прервала с огнём Целина, – потому что это рука святая… настоящего мученика за родину.

Павел возмутился.

– А! Панна Целина, – воскликнул он, – не годится так людям кружить головы. Я ещё ничего не доделал… стыжусь, что страдал слишком мало. А если бы исполнение долга требовало награды, ваши слова оплатили бы и мученическую смерть.

Целина покраснела.

– Это слово из моих уст, – добавила она грустно и тихо, – что для тебя стоит слово этих уст… чувство этого сердца и горячая просьба… всё-таки я умоляю тебя напрасно, не напрашивайся больше на опасность, уходи.

– О пани, – воскликнул Павел, – ты сама бы меня презирала, если бы я это сделал. Я не стоил бы твоего сочувствия. Всё-таки это слово должно быть самым приятным, самым дорогим… когда сюда аж пробрался, дабы его услышать.

Последнее слово он тихо прошептал.

В глазах Целины показались слёзы, она ещё больше смешалась, зарумянилась, но вскоре снова ударило сердце, и она схватила мозолистую руку Павла.

– Пане! Ради меня… спаси себя… умоляю. Тебя ищут, знают… ты не можешь ничего сделать. Слушай, меня никто совсем не подозревает, я женщина, я клянусь тебе: поеду, исполню, отдам… сделаю что мне прикажешь… Позволь мне заменить тебя, я буду счастлива… вдвойне… Ничего со мной не будет, буду осторожной, хитрой, увидишь! Я обману их, найду в себе силу, пытки не добьются от меня слова. Прошу тебя… не губи меня, губя себя.

Говоря это, она закрыла глаза.

– Целина! Пани! – воскликнул Павел, падая на колени. – Встаю на колени, чтобы благодарить тебя за твой героизм и за слово, которое дало мне единственную в жизни счастливую минуту. Я сделал бы, что хочешь, если бы мог, и не был связан клятвой, словом, доверием соратников… Кто же знает? Богу, может, захочется спасти меня, чтобы служить тебе вечно, а если мне предназначено умереть, ты сохранишь одну память о незнакомой жертве. Ещё раз перед той чёрной пропастью, которая скрывает моё будущее, я хотел тебя видеть и признаться, как на исповеди, что ты очаровала меня… что из-за тебя чуть не ослаб в служении родине… что я любил тебя и обожал, и что после смерти мой дух останется при тебе. Целина расплакалась… замолчали.

– Нет, мой Павел, – сказала она дрожащим голосом через минуту, вытирая слёзы, – Бог не жесток… ты должен быть спасённым, потому что заслужил это своей жертвой.

Говоря это, она подала ему руку, Павел приложил к ней горячие уста. Целина нагнулась. Затем тётя Изабелла с «Золотым алтариком» в руке, с очками на носу, услышав шорох в первой комнате, вышла на цыпочках взглянуть, что там делалось. И онемела, поглядев на парня… простого холопа в кожухе и сермяге, который целовал руку Целине. Это было бы ещё ничего, но, может быть, сквозь эти очки – фальшиво или от страха – бедной тёте предвиделось, что сблизились их лица и уста… что этот холоп смел поцеловать панну подсудковну.

При виде такого ужаса у тёти Изабеллы из дрожащих рук выпал «Золотой алтарик», очки скатились на пол, разбиваясь на мелкие кусочки… она крикнула и бесспорно потеряла бы сознание, но, к счастью, канапе поблизости не было, не было стула, на который бы могла упасть, опёрлась только о раму, крича:

– О… раны Христовы!

Этот писклявый крик мог всех слуг со всего дома созвать, притянуть жителей. Целина с испугом дала знак рукой Павлу, чтобы уходил, а сама как можно быстрей побежала к тётке, схватив кёльнскую водичку.

– Ради Бога, тётя, ежели тебе мила моя жизнь… не говори что видела! Заклинаю… молчи! Тут не было никого! Никого!

Вскоре к Целине подбежали из гардероба две служанки, но панна им быстро объяснила, что тётя, идя через тёмный покой, ушибла больную ногу (так из уважения называли её мозоли).

Таким образом скоро всё в доме успокоилось… служанки ушли, панна Изабелла села на канапе… а Цесия с кёльнской водичкой, бобровой эссенцией и лавровыми каплями около неё суетилась. Однако лучше этих медикаментов подействовало бы открытие страшной тайны, которую доверить тёте было невозможно. Тётя, лучшая особа на свете, всего боялась и не умела удержать секрета ни на минуту.

– Но что же это было? Что это было, моя дорогая? Смилуйся, скажи мне, успокой меня. Я своими глазами видела, как ты приблизила уста к его лицу. Кто бы это мог быть, что бы имел право, что бы смел… Цеси! Это что-то ужасное… признайся во всём, я не скажу никому… Холоп! Уж это не мог быть настоящий холоп.

– Дорогая тётя, успокойся! Не могу тебе открыть тайны, которая не является моей, – отвечала Целина, – но могу тебе поклясться, что он один или никто будет иметь мою руку, потому что имеет моё сердце.

Панна Изабелла заломила руки.

– Иисус Христос! Раны Господни! Что я слышу! Это выглядит, как французский роман… это ни на что непохоже… интрига… сукмана… в моей голове не может поместиться… И ты, Цесия…

– Тётя, не спрашивай ни о чём, а верь мне, – прервала Целина, – не спрашивай, потому что погубишь, и не подозревай о плохом, так как я чистая и невинная.

– Но отец, отец в тюрьме, а ты…

Цесия, вздыхая, опустила глаза.

– Да, в том есть вина, – сказала она, – но это произошло не по моей воле. Не могу тебе сейчас открыть этой тайны, была молитва на Преображение Господне…

Назавтра в серый вечерний час справник Шувала, вернувшись с обеда, который давали для него добрые коллеги, поздравляя его с Владимиром на шее, лёг спать. Шампанское вино, которое он очень любил, всегда делало его сонным. Ванька имел общие, вечные, раз навсегда данные ему распоряжения, чтобы во время панского сна никого не допускал.

Теперь, как обычно в подобных случаях, сидел он на часах в прихожей и развевал скуку чтением одной из тех книжек, украшенных резьбой по дереву, которые представляют единственную оригинальную московскую литературу, называемую коробковой, потому что её по стране в лубяных коробках разносят торговцы.

Известно, что эти уважаемые народом повести, подчерпнутые из его преданий, даже не напечатанные, но ксилографированные, то есть вырезанные на дереве, как редчайшее старое вечное издание… Весь класс ремесленников с прапрадедов занимается этим бесформенным вырезанием резьбы на дереве и книжечек, и обтёсыванием их в тончайшие листы, какие себе приготовить может. В течении долгого времени эта литература, хотя очень лояльная, но могущая иметь неожиданные выходки, уходила от внимания цензуры, которая её не контролировала… спохватились потом, что там часто речь о царях и царевичах… и что следует взглянуть, как это там делается. Сдали, поэтому, всесильному комитету и коробковую литературу.

Ванька как раз читал о гигантском Обре и семи царевичах, которые по очереди выбирались против него, когда среди весьма занимательного чтения… открылись двери с необычайным грохотом, позволяющим догадываться о ранге полковника (потому что каждый чин (ранг) иначе открывает двери), – и показалось лицо Пратулца, зарумяненное, неизвестно, от сильной ли водки, или от острого ветра, или от сильной водки с острым ветром.

– Господин дома?

– Дома, но отдыхает, – сказал тихо Ванька, примером своим уча гостя, чтобы уважал праведный сон.

– Отдыхает! Что ещё!

Пратулец хотел прямо войти, но Ванька его остановил, широкой грудью охраняя отдых дорогого своего господина.

– Прошу прощения ясно пана (соответственно по-русски высоко рождённого)… но когда нельзя, то нельзя.

– Дорогой, ты глупец, – отвечал медленно Пратулец. – Нельзя, если кто придёт с пустым делом, не имея что делать, а у меня важное дело.

– Но господин меня потом побьёт!

– Если бы и побил – когда дело важное! Правительственное… царское… А я ручаюсь, что тебе ничего не будет, пусти.

Ванька между царём и справником колебался ещё, потому что царь был далеко, а справник за дверью, когда из другого покоя послышался хриплый голос Шувалы:

– Чтоб тебя… Ванька, кого там уже лихо несёт? Я только задремал.

– Меня, меня, – воскликнул, отпихивая слугу, Пратулец, – но ошибаешься, потому что не дьяволы несут.

Приятель вошёл без церемонии. Шувала лежал ещё на канапе, на кожаной подушке, и протирал заспанные глаза.

– Ванька, – закричал он живо, не приветствуя, – скажи панне Каролине, чтобы сделала нам пунш… но морской, как она умеет.

– Ну, ну, я к тебе не на пунш пришёл, – отозвался сидящий приятель, – я пришёл сюда с важным делом.

Шувала зевал ещё.

– Что за важное дело? Хочешь уже кого-то из Ольшова ободрать? Гм?

– Нет… увидишь, – сказал Пратулец, – но сперва поговорим по-людски… рука руку моет…

Справник поглядел.

– Если мне удасться тебе этого негодяя Павла Зенчевского дать в руки… что за эту штуку?

Так вопрошаемый полковник недоверчиво поглядел.

– Уже мне его так давали не раз… но ба! Он давно умыкнул отсюда… должно быть за границей…

– А что мне дашь? – повторил Пратулец.

– Что я тебе дам? За что?

– Ну… по справедливости… ты снова получишь или крест, или ранг, или деньги… а что я?

– Что мне тебе дать? Представлю тебя к награде как доносчика… Но это не может быть.

Пратулец спрятал руки в карманы.

– Это своей дорогой, что правительство заплатит, – сказал он, – а с тебя я также должен взять… не может быть иначе. Ты знаешь, что я твой друг, но бесплатно не дам. Мне всё одно, сам ли ты его возьмёшь, или участковый асессор. Поеду к асессору и возьмём его вдвоём, а он мне, несомненно, заплатит.

– Ну, тогда бери! Где же он?

– Где? Ты мудрый! Говори что дашь, – сказал, смеясь, Пратулец, – дружба – хорошая вещь, но ни с поклона шубы не сошьёшь, ни с поцелуев.

– Что же мне дать тебе? Еврей ты! – воскликнул справник.

– Еврей! Менее того… потому что приятели… Но всё-таки ты взял буланого рысака у полицмейстера, чтобы его не убивать.

– Это его ты хочешь у меня отобрать?

– Нет, не обязательно… что мне от одного рысака?

– Не достаточно тебе этого! Ну, как мне не говорить, что ты еврей… стыдился бы.

– Чего мне стыдиться! Я тебе даю гораздо больше, чем ты мне можешь дать.

– Ну, говори, чего хочешь… и не мучай уже дольше! – крикнул, теряя терпение, Шувала. – Ты сюда уже с надуманной вещью прибыл.

– Конечно! – ответил спокойно Пратулец. – Думаешь, что я около этого не ходил, не топтался… не намучился, неделю сидя в Ольшове?

– Вот оно что! Значит, он в Ольшове… возьму его и без тебя, – рассмеялся справник.

– Тогда бери его, – холодно сказал Пратулец, вставая со стула, – хорошо… больше не скажу ничего.

– Э! Ты нехороший! – мягко сказал Шувала, подавая ему руку. – Разве мы не старые друзья… Дам, что хочешь, если смогу.

– Я много не хочу… пару карих коней… денег не желаю…

– Смилуйся… они мои самые лучшие…

– Разве я хотел бы их, если бы плохими были! – засмеялся Пратулец, потирая руки. – Хо! Хо! Доброе дело и добрые кони!

– Ну… дам, дам…

– Слово?

– Слово…

Пожали друг другу руки.

Панна Каролина, крещённая еврейка, родом из Олыки, внесла, улыбаясь, пунш на подносе. Была это хозяйка полковника, особа живая, с чёрными глазками, очень красивая, чрезвычайно смелая и до крайности кокетливая… не говоря больше, потому что нельзя. В городе в шутку прозывали её полковниковой и справниковой, и она серьёзно, может, надеялась, что ей когда-нибудь станет.

Согласно обычаю, она ожидала приветствия шуточками, любезностями, но Шувала приказал поставить пунш и тихонько от неё отделался. Вышла грустная – а если бы предчувствовала, что карие кони, на которых иногда ездила, должны были у неё забрать… Шувала закрыл дверь.

– Говори же, – настойчиво сказал он приятелю, – этот негодный человек много мне пота и крови стоит, пусть порадуюсь, когда на виселицу пойдёт или под кнуты.

– Слушай, – отвечал вольно, попивая горячий пунш Пратулец, – ты не ошибся, догадываясь, что он в Ольшове, но и так бы его без меня не добыл… Сказать по правде… дьявол бы угадал, что этот наглец смеет скрываться тут же под поветовым местечком, в деревне, где отец его жил, где его все знают… под боком земской полиции. Ну! Ловкий дьявол.

Ты знаешь, что я имею часть в Ольшове… знаю там их панов и холопов всех издавна. Мой арендатор начал мне фигли плести, счеты подавать… я поехал, чтобы выбросить его вон, потому что контракта не имеет. Но и я неглупый и осторожный… я знал, что так нужно будет кончить. Ещё мне угрожал жалобой! Э! Это уже слишком, так я его прочь с детьми, с интерьером приказал на улицу вытащить… Жалуйся теперь!

Как арендатора не стало, нужно было какой-то порядок навести в Ольшове, потому что уже с другим арендатором не будет легко; я должен был остаться на земле. Цезарская скука!! Не имея что делать, я ещё ближе сошёлся с холопами, с попами, с арендаторами. На деревне. Холопы между собой ссорятся и грызутся, один на другого мне жалуется, потому что знают, что я с полицией одна рука.

Однажды вечером приходит ко мне поп. Ты знаешь, что я рясы и локоны не люблю – так как народ паскудный – но что делать, отец духовный, хоть шельма, целуй его в руку. Я пил чай, он влез на порог, должен был просить; я налил ему рома… а сказать правду, простой водки. Поп разговорился, точно мешок развязал… Он знает, что я с благочинным и с протоиереем в лучших отношениях. Наконец после второй рюмки, целуя меня уже в руку, говорит на ухо, что в деревне беглый рекрут, наверно, прячется, что его какой-то холоп у себя держит, что можно бы из этого что-нибудь вытянуть, а, упаси Боже, потом узнают, всем беда будет. Я нажал на него, он поведал мне, где, как… Хорошо… Назавтра я на разведку, формальное следствие, но секретное, я напугал холопов… пока мне один не признался, что у соседа его есть какой-то человек, якобы паробок, который в его поле работает, нигде не показывается, а спит у него в подвале… Напав на эту тропу, я узнал, кто он такой.

– Ба! Ба! Кто тебе сказал, что это он? Это просто домысел… может, простой рекрут…

– А я тебе говорю, что он, – сказал Пратулец, – что тебе до того, тогда мне коней не дашь. Ещё, когда старый Зенчевский, их отец, там хозяйничал, они всегда со всеми холопами в лучших отношениях были. Наверное, сами из холопов происходят, потому что жили с ними, лечили, кормили, делились последним куском хлеба – также вся деревня дала бы себя за них замучить… и я бы ничего ни от кого не узнал, если бы не чужой паробок с другой деревни. Они бы его никогда не выдали…

Справник стоял задумчивый.

– Ну, точно? Точно? – спросил он ещё.

– Убедишься… но времени нельзя терять. Сегодняшней ночью мы поедем с жандармами… и возьмём, как лиса в яме. Ночует в подвале, одна дверь в него, маленькая дыра, горловина в подвале узкая, и кот бы оттуда не вылез… Впрочем, обставившись вокруг…

Шувала весь дрожал и улыбался от сатанинской злости.

– Ну! Наконец! – воскликнул он, обнимая приятеля и вытягивая стакан пунша. – Э! Не пожалею пары вороных…

ежели мне в руки попадётся, и ты глупец, если бы хотел, я дал бы тебе четырёх коней и кочь, и упряжь, и триста рублей за этого человека.

Пратулец пожал плечами.

– Ну! Глупец! – сказал он. – Это правда, но приятель…

Справник живо позвонил.

– Эй! Секретаря!

Через мгновение появился позванный, немного пьяный, но могущий ещё стоять на ногах…

Шувала посмотрел на него.

– Ты пьяный?

– Упаси Боже…

– Эй! Эй! Степан Никитич… снова… во время службы…

– Упаси Боже! – воскликнул Степан Никитич, но на каждом слове икал.

– Бездельник!

– Упаси Боже… я принимал лекарство.

– Да! А тут нужно ехать в повет…

– Я готов…

– Чтобы всё было готово… четырёх жандармов, четырёх из инвалидной команды самых лучших… брички… коней… и чтобы живая душа ничего не знала.

– Слушаюсь, полковник!

– И чтобы был трезвый, как мать родила…

– Слушаюсь, полковник! Ещё два человека из стражи не помешают? – он поглядел на Пратульца, который головой дал подтверждающий знак.

– Из тюрьмы взять пару кандалов… и верёвки… Кто знает, может, пригодится.

– Слушаюсь…

– В сумраке, чтобы было всё готово.

– А в полночь в дорогу, – добавил Пратулец, – не раньше.

– В полночь…

– Время есть. Чтобы был трезвым! – добавил полковник грозно.

Секретарь с икотой вышел, а два приятеля запили пуншем надежды.

* * *

Ночь была уже зимняя, холодная; осень вдруг перешла в морозную пору, иногда падал мелкий снежок и белил замёрзшую землю; земля, промоченная долгими дождями, крепла и затвердевала от северного ветра… небо с вечера покрывалось густыми снежными тучами. В маленькой деревеньке, согласно сельскому обычаю, огни были погашены почти везде, в немногих оконцах горело, потому что люди предпочитают вставать зимой до рассвета, чем долго протянуть вечерницу. Только в корчме и нескольких усадьбах блестели красным цветом закопчённые окна.

Поход на несчастного эмиссара был предпринять со всеми возможными осторожностями, дабы его не выпустить и не всполошить снова. Перед деревней оставили брички, люди под командой знающего местность были посланы в обход над Стиром для окружения хаты и подвала. Сам справник, оснащённый пистолетами и саблей, в товариществе жандармов тихо и осторожно крался под хатами. Сабли несли в руках, чтобы не звенели. Тепло укутанный Пратулец сопровождал приятеля.

В деревне, кроме бдительных собак, которые проснулись, и, почуяв чужих, начали лаять, живого голоса слышно не было. Колонна шла медленно, молчаливо… наконец Пратулец показал Шувале ту хату, окружённую берёзами и прикрытую скелетом старой груши. Глаза немного привыкшие к темноте, различили, что солдаты, отправленные вперёд, уже потихоньку занимали положение. Стояли они густо во дворе с заряженным оружием, сохраняя как можно более глубокое молчание. Не без сердцебиения полковник вошёл в открытые ворота и, дав команду солдатам, приказал стучать в хату. Света уже в ней не было. На стук не сразу вышла женщина в наброшенном на плечи кожухе.

Велели выйти хозяину, но его дома не было – оказалось, что он стоял у асессора в Торчине на так называемой стойке – еженедельный службе, по очереди отбываемой всеми деревнями; более тяжёлой барщины, чем эта, представить себе трудно. Устрашённая баба, заметив во мраке столько людей, дрожала, не в состоянии говорить, и плакала. Но за ней вскоре показался батрак, которого сразу схватили по приказу справника солдаты. Его сжали, чтобы сам проводил в подвал, где должен был прятаться шпион.

Батрак клялся, что ни о чём не знает, начинали его уже бить прикладами, а справник бил его кулаком, когда Пратулец обратил внимание, что напрасно теряют время, потому что подвал тут же… виден.

Жандармы уже ломали в него дверь… один из них впереди нёс зажжённый фонарь в руке… в глубине подвала ничего слышно не было. Но когда петли лопнули и дверь упала, а вход открылся, свистнула пуля и поразила первого, который ставил на порог ногу. Второй жандарм, видя это, отступил. Пратулец, стоящий сбоку, убежал за угол. Полковник скрылся за грушу… но начал кричать и звать людей, чтобы шли и беглеца живым или мёртвым взяли…

Никто, однако, не отважился подступить, раненый жандарм лежал на земле и стоном напоминал о грозящей опасности. Напрасно Шувала впадал в ярость, угрожал, ругался, – люди его подходили к двери сбоку… а при малейшем шелесте с тревогой отступали. Минута этой неопределённости продолжалась довольно долго, и Шувала начинал бояться, как бы, пользуясь тёмной ночью и переполохом, узник не убежал силой. Пратулец напал на мысль выслать нескольких солдат с карабинами, чтобы через горловину подвала, сделанную из досок и немного выступающую над землёй, выстрелили внутрь… других расставили у двери. Было это средство, выбранное на удачу, за неимением лучшего, потому что не размера этого укрытия, ни направления той горловины никто не знал… узник от выстрелов мог спрятаться в угол. Несчастье, однако, хотело, чтобы это оказалось неожиданно эффективным; после выстрелов шести карабинов из глубины послышался крик и короткий, отрывистый стон… потом вдруг всё стихло.

Когда после истечения полчетверти часа ничего больше слышно не было, самый смелый из жандармов, согретый обещанной наградой в десять рублей, с пистолетом и фонарём спустился медленно в глубь. Едва сделав несколько шагов, он начал кричать голосом радости и триумфа… все одновременно бросились к двери. Прошитый двумя пулями сквозь грудь и бёдра, беглец лежал, обливаясь кровью и уже бессознательный. Жизнь ещё из него не ушла с потоком крови, но слабеющее дыхание показывало, что ему уже не много оставалось. Чёрные глаза в молчании неизмерным презрением стреляли в окружающих… не издал стона… не сказал слова… лежал умирающий, но не сломленный духом. Большие слёзы только в стеклянных глазах светились как два бриллианта…

Шувала с стиснутыми зубами, бледный, дрожащий и смешанный больше, чем его жертва, прибежал теперь сам… без радости, что возьмёт умирающего врага, от которого можно было ожидать важных признаний. Верховные приказы отчётливо воспевали, чтобы стараться взять его живым. Поэтому, может, не издеваясь больше, тело подняли, обвязали наскоро раны и послали к ближайшему лекарю, занимаясь транспортировкой умирающего в молчании в военный лазарет.

Шувала только победно стоял над ним и бормотал:

– Попал, собака, ко мне в руки…

Но взгляд Павла, который встретился с его взглядом, так был страшен, что справник пробормотал ещё что-то и замолчал.

Не из милосердия, но из расчёта старались удержать при жизни несчастного… для полковника дело было в том, чтобы выздоровел и мучился под кнутом… поэтому приказал устроить носилки или забрать топчан из хаты, покрыть его солдатскими плащами и пешком нести в город.

Шувала и Пратулец, доделав своё великое дело, вошли в корчму и выпили по приличной рюмке водки, ни один не смел сказать другому слова. Пратулец, который тоже встретил взгляд умирающего, суеверный, как малоросс, вбил себе в голову, что будет, несомненно, сглажен. Павел, лицо которого постепенно покрывалось почти трупной бледностью, всё меньше подавал признаков жизни, но дышал ещё… веки его закрылись… уста стиснулись от боли… кровь, хоть сдержанная хлебом, губкой и сожжёнными тряпками, сочилась медленно через них, пачкая дорогу, которой его несли.

Шувала казался на вид счастливым, уста кривил в улыбке, но какое-то беспокойство на нахмуренном челе и в блеске глаз было видно. Не этого также, может, ожидал – хотел видеть его здоровым, живым, а взял почти труп, бессознательного и, может быть, уже замолчавшего навеки. Обыскали подвал, хату, разрыли землю вокруг… порвали одежду Павла, всё… но бумаг, которые фанатично искали, не нашли при нём никаких… Зенчевский имел время порвать их и проглотить…

Так кончилась эта экспедиция – последняя, победная. Шувала вернулся из неё уставший, бледный, чувствуя себя слабым, и должен был, отписывая рапорт, выпить целую бутылку рома, чтобы восстановить немного силы. Или его только теперь затронула совесть или не то получил, чего желал – то точно, что был грустный и пришибленный.

Пратулец, забрав карих коней, с немного прояснившимся лицом поехал домой. Пленника по причине его состояния нельзя было поместить куда-нибудь в другое место, кроме военного лазарета – поскольку лекари при первом осмотре сразу решили, что за жизнь ручаться не могут, пожалуй, только при строгом надзоре. Павел был оставлен в отдельной палате, под самой сильной стражей. Двое лекарей, один городской, другой военный, принялись его лечить.

Один выстрел прошил грудь, но так счастливо, что никакого важнейшего органа не нарушил – пуля пробежала навылет и не осталась в ране. Другая застряла в бёдрах, скользнула по кости, повредила её и за кожей повисла. Оба выстрела не были смертельны, но из-за запоздавшей помощи много крови утекло… а само впечатление о случившемся и положении раненого дальнейший ход болезни делало опасным.

В руках доктора Павел после нескольких часов восстановил полное сознание, открыл глаза… пытался с груди сорвать бинты и не допустить лечения, но голос доктора и угроза, что ему руки прикажет связать, ежели будет метаться, успокоили его.

– Как имеете совесть меня лечить, варвары? – отозвался он. – Лечить для того только, чтобы дольше страдал, мучился и умирал под кнутами. Если бы вы были людьми, дали бы мне скорей яда.

Запретили ему говорить, но доктор, русский, немного более смелый, особенно, что никого не было в это время при нём, сказал потихоньку:

– Пока искра жизни в человеке, до тех пор надежда, мы исполняем долг, а что Бог даст, только Он знает. Сохраняйте спокойствие.

Оба лекаря решительно объявили полицейской власти, что в течении нескольких недель, верно, и думать было нельзя о допросе узника, если жизнь его сохранить хотели. Счастьем, из Киева и Петербурга подошли приказы, чтобы как можно заботливей бдить над схваченным, потому что на него возлагали надежду на открытие наиважнейших разветвлений заговора.

К местным лекарям специально добавили отправленного на место штаб-доктора С., который прибыл для изучения состояния больного и обдумывания самых подходящих средств сохранения ему жизни.

* * *

Назавтра после того вечера, такого памятного для Целины, ужасная новость о судьбе Павла нанесла ей смертельный удар. Неосторожно уведомлённая о том бедная девушка упала на пол без чувств; вернувшись на мгновение к сознанию, она заболела потом так сильно, что позванный лекарь усомнился сначала в её жизни.

Причина болезни долго тайной не оставалась, по крайней мере для окружающих, потому что Целина в горячке рассказала всё своё отчаяние. Доктор, который к ней приходил, был как раз тем самым, что следил за Павлом, и это, может, спасло бедную Целину. Притянула его неизмеримое сострадание к несчастному существу. С другой стороны и Павел, которого каждый день узнавал ближе, пробудил в нём чувство удивления и уважения своим мужским характером и несломимой энергией. Как только Целина могла его понять, шепнул ей магически слово утешения.

– Пани, – сказал он, – восстанови здоровье, силы, мужество, а Бог великий… а людей достойных на свете больше, чем кажется на первый взгляд… Нужно жить и иметь надежду всегда… Не могу вам сказать больше… но мы… мы имеем обязанность бдить, помогать и припоминать людям, что до последнего вздоха отчаиваться никогда не годится.

Нужно признать, что судьба Павла даже в самых непримиримых русских пробуждала милосердие и людские чувства…

Справник Шувала, которому, естественно, правительство назначило новую награду, вскоре после одержанного триумфа заметил, что даже самые лучшие приятели начали постепенно отстраняться от него, а подчинённые при холодной вежливости показывали к нему явное презрение. Избегали подавать ему руку. Вице-губернатор проездом через повет принял его у двери и в минуту прощания спрятал руки в карман, и спрятал так холодно, что Шувала, выйдя от него на улицу, почувствовал себя почти революционером.

То же самое встретило Пратульца, оба они оказались вскоре такими одинокими и ненавидимыми даже своими, немногим лучше них, что бессовестный доносчик начал уже даже подумывать о продаже своей части в Ольшове и переезде за Днепр… Полковник бормотал, что подаст в отставку… он был весьма уверен, что правительство будет сильно тронуто потерей такого знаменитого мужа.

На самом деле этим господам никто не хотел показать открыто поводов неприязни и отвращения, но в товарищеских отношениях есть легко уловимые оттенки, которыми тайные чувства объявляются. Справник в самых близких кругах начинал на зло рассказывать о своей экспедиции в Ольшов… но с каждым разом собравшиеся умолкали, а более смелые выходили под разными предлогами в другие покои.

Не приглашали его никуда, явно избегали, а спрошенные отделывались банальностями. Это поведение с низшими в чиновничьей иерархии не много его интересовали – но даже начальники, восхваляя чрезвычайное рвение, трактовали его уже попросту как палача, который послужил власти, обезглавливая ненавистного ей человека, которому оплачивается услуга, но с ним брататься не любит.

Горькие чувства наполнили сердце полковника, начинающего полусловами жаловаться на неблагодарность правительства, которому пожертвовал собой.

Между тем судьба преследуемого виновника должна была взволновать даже людей равнодушных и хотя бы иначе мыслящих, но умеющих всегда и везде уважать героическую жертву. Не каждый смел ему показать сочувствие, все, однако, пытались скрыть его доказательства. Болезнь, несмотря на молодость и силы, требовала долгого времени, так по крайней мере утверждали достойные лекари, желая удлинить минуту отдыха для узника, которого неминуемая, неизбежная, страшная судьба ждала в будущем.

Не подлежало сомнению, что когда вернётся здоровье, будут допрашивать, а кто его хоть немного узнал, мог быть убеждённым, что из него нелегко что палачи смогут добыть.

Посему, речь шла о том, что его ждали мучения, кнут, голод, казематы и страшное моральное давление… а если бы после долгих мук сказать ничего не хотел, всегда должен был быть приговорённым к виселице либо варварскому кнуту и вечные работы в шахтах.

В одном московском государстве средневековые пытки ещё сохранились по сей день, с меньшим количеством пыточных инструментов, но с самой безжалостной жестокостью.

Практически нет важнейшего политического заключения, где бы не стегали, не морили голодом, не кормили сельдью, не били связанного по лицу, не оскорбляли безоружного и не пытались сломать бесчеловечным обхождением. Чувства, которыми рисуются московские филантропы, правительство и правящие, уступают в делах политических жестокости и варварской мести, которой сегодня на всём земном шаре не найдётся уже примеров. Прогрессивные, либеральные журналисты, коль скоро речь идёт о Польше, хвалят всё, оправдывают и не находят ним одной пытки слишком суровой для них.

Павел, постепенно восстанавливая силы, казался, несмотря на знание последствий, какие его ждали, всё более спокойным в мысли. Говорил мало, но не тревожился избыточно будущим.

Сладостью и вместе горечью этих дней, украденных смертью, были новости от Целины, которые осторожно приносил ему достойный лекарь, всё сильней привязывающийся к обоим.

Это он сумел уговорить штабс-доктора и другого коллегу, чтобы больного, во избежание вредного влияния лазаретного воздуха, для ускорения выздоровления перенести на окончательную реабилитацию в отдельный, чуть отдалённый домик. Тифоидальная горячка, которая появилась среди больных солдат, вполне эту осторожность оправдывала.

Полицейские власти вначале этому сопротивлялись, вещь была почти беспримерной, послали представление в Киев, а так как там дело шло больше о сохранении жизни узника, угрожаемой тифоидальной заразой, было принято решение о вынесении больного в домик с тем, чтобы возле него день и ночь была самая бдительная стража. Павел до сих пор ещё не мог подняться с ложа, а уже боялись неизвестно какого предательства. Московская полиция, вероятно, имеет слишком высокое представление об польской интриге, хитрости, усилиях и стараниях. Ежели когда удасться несчастному поляку вырваться из этих когтей, это скорей благодаря некомпетентности своих сторожей, чем ловкости приятелей, иногда до дерзости продвинутого отчаяния.

* * *

Панна Целина после тяжёлой болезни как бы чудом восстановила здоровье, но встала с ложа почти другой женщиной; из весёлой девушки стала серьёзной, задумчивой женщиной, на девичьих устах которой весёлая улыбка уже не появлялась. Чело, покрытое думами, насупленное, выражало глубокую работу души, как бы приугасши глаза смотрели, казалось, больше внутрь, чем на свет Божий. Все дни она раздумывала, ходя в молчании, задумывалась, неспокойно пробегала свою комнатку, борясь с собой и готовясь к борьбе с судьбой.

Достойная тётка не оставляла её не на минуту, преследовала взглядом, пыталась угадать, но слова из неё добиться не могла. Не раз многократно повторяемые вопросы не дошли даже до её внимания… возмущалась потом, будто бы испуганная и бессознательная.

Так или нет, обычно на настойчивые вопросы она отвечала, оторванная от дум, через минуту возвращалась к ним снова. Заботливая опекунша, которая этого состояния духа, погружённого в себя, понять не могла, считала его результатом или дальнейшим ходом болезни. Впрочем, в её глазах чересчур неприятное, хоть не безнадёжное, положение отца, оправдывало бедную Целину.

Достойный доктор, который приглядывал за ней в болезни, и теперь ещё приходил навестить свою пациентку, принося ей вести от отца, либо слово утешения от Павла. Целина послала ему изображение Господа Бога, которое с тех пор его не оставляло… По примеру других приговорённых на долгие дни бездеятельности, Павел из лазаретной булки и хлеба делал цветы и вещи, которые посылал Целине.

Доктор, о котором речь, малоросс, как Пратулец, но прямая его противоположность… душа горячая, честная… характер благородный, был Провидением для обоих. Сердце в нём выработало, может, по части его исключительное на свете положение.

Атаманенко был чудовищно горбатый, голову имел огромную конусообразную, руки длинные, ноги кривые… был похож на Квазимодо, сам себя им шутливо прозывал. Обычно такая чудовищность, отталкивая людей от бедного калеки, его отталкивает от них, делает злобным, едким. В Атаманенке, напротив, увеличило сердце, расположило его милостиво ко всяким страданиям. На вид страшный, холодный, порой грубый, в действительности был ангелом доброты и самоотречения. В лазарете только те его не терпели, которым больных обкрадывать и присматривать не давал… остальные его любили. Атаманенко, отличный лекарь, неустанно вызываемый к больным, востребованный, счастливый, был беспримерно как для доктора бедным. Никогда гроша не имел за душой, потому что также не только у беднейших ничего не брал, но за них лекарства оплачивал, а когда кому не хватало на здоровое питание, покупал провизию, объясняясь, что делает это из-за любви к науке и экспериментам.

Те, что читали «Собор Парижской Богоматери» В. Гюго, прозывали его, как мы вспоминали, Квазимодо, другие называли Калибаном, студенты – Эзопом, а солдаты – Жабой. Но его, однако, все любили, а он первый смеялся над своими прозвищами.

Одного вечера, уже спустя несколько недель после задержания Павла, достойный Атаманенко притащился снова в дом панны Целины.

Всегда ему тут были рады, а так как любил чай, тётя велела тут же поставить самовар, сама даже пошла проследить, чтобы для него было всё, что нужно. Эзоп любил сладкие печенья, поскольку единственной этой сладостью в жизни наслаждался и злоупотреблял. Целина была с ним наедине.

– Скажи мне, пан, скажи, – сказала она, настойчиво умоляя, – как он?

– Но на то состояние, в каком есть, отлично, – отвечал горбун, – раны заживают даже слишком быстро… всё опасение, как бы слишком быстро в Киев не забрали, когда вынесут решение, что он достаточно сильный.

– Он грустный? – спросила Целина.

– Не скажу этого, скорее серьёзный, – сказал Атаманенко. – Я ещё человека с таким характером не видел.

– А, пане, – воскликнула, складывая руки, Целина, – мой дорогой пане, если бы этого человека можно было спасти…

Лекарь положил на уста пальцы.

– Вы ходите иногда на прогулку? – спросил он после минуты молчания. – Сейчас заморозки, сухо… ладно, даже не очень холодно, воздух бы вам служить мог. Почему бы завтра, например, вам не пройтись, так, в сером часу… если продержится погода… к… Бернардинцам.

Какое-то странное подмигивание глаза сопровождало этот лекарский совет, который Целина, поколебавшись, поняла, и живо отвечала:

– Если бы имела надежду вас встретить?

– Может, как раз я туда приду. Не люблю сидеть взаперти, а по обязанности почти всегда между четырьмя стенами обречён сидеть.

Потом Атаманенко жадно бросился на принесённые печенья и весело разговаривал о городских слухах.

Счастьем, назавтра небо было ясное, воздух мягкий, маленький заморозок, и Целина послушная совету доктора вышла со служанкой к Бернардинцам; самым странным случаем она ещё на дороге встретила лекаря.

– Вы вышли немного слишком легко одетая, – сказал он как вступление, – пошлите, пани, за более тёплым платком либо покрытием домой служанку, а мы тут её, прохаживаясь, подождём.

Когда служанка удалилась, лекарь внимательно огляделся кругом, на горизонте нигде не было ни дрожки полицмейстера, ни коча справника, ни красного носа урядника.

– Знаете, пани, – проговорил лекарь, – что это очень старый город… Был это некогда, как пишут хроники, город большой и великолепный, а сегодня такая грустная пустошь и руина! Только следы прошлой жизни остались, погребённые в щебне под ногами… в садах мещане откапывают мраморные плиты, которые украшали дворцы. Они рассказывают, что под всем городком, когда-то мраморным, а сейчас выжженным и бедным, есть огромные старые подземелья, которыми можно обойти его весь. Есть ещё такие люди, что их знают. Были это, наверное, винные погреба магнатов, или склады армянских купцов, может, также это остатки какой-нибудь крепости и средство побега от нападения неприятеля. То только верно, что подземелья до сего дня существуют… Кто знает? Может, там сегодня контрабанду от глаз полицмейстера скрывают?

Целина слушала, не смея его прерывать.

– Однажды мне случалось, – говорил он далее, – когда копали для фундамента одного дома и обрушили своды, я случайно заглянул в такое подземелье… Я достаточно отважный, но, спустившись туда из любопытства, я заметил ту тёмную глубину. Лабиринты! Есть люди всё же, что все эти ходы знают… но это их тайна… боятся, как бы единственное схоронение, какое имеют от полиции, не было выслежено.

Он начал смеяться.

– Говорят, – добавил он очень тихо, – что при закрытом бернардинском монастыре, в подземелье которого епископ Пивницкий имел также свою кассу, есть старый ризничий костёла, имеющий уже лет восемьдесят, другие говорят, что сто. Вот о этом старце ходит слух, что он один этот подземный город так знает, что в нём без света может гулять. Что более удивительно, знает он, по-видимому, отлично, какая часть тех подземелий, под который дом или усадьбу ближе всего подходит. Есть такие домики, что на подземельях стоят, сами о том сегодня не зная.

Целина слушала с всё возрастающим вниманием.

– Вы это серьёзно говорите? – спросила она.

– Вполне серьёзно, и уверен в том, что говорю, верьте, пани. Вероятно, подземелья, может, не такие обширные, как народ, склонный к преувеличениям, рассказывает, но хоть бы и не под каждый дом доставали… докопаться до них легко каждому, кто хорошо знает местность. Вот как жить в таком старом городке, – сказал он, смеясь, – человек засыпает спокойно… а тут ему грабитель может вылезти из подземелья.

– И вы слышали, что тот старик под Бернардинами… – прервала Целина.

– Так говорят… и это верно, зовут Петрашек, его тут все хорошо знают… но к нему нелегко подступить… человек этот весь Божий день молится, с людьми разговаривать не любит, ворчун… скупец… Утверждают, что богатый, а в этих подземельях прячет собранные сокровища.

Он начал смеяться.

Целина внимательно прислушивалась… он иногда спрашивал глазами, понимает ли его, а больше поведать не мог…

Затем подошла с платком служанка, панна Целина не имела уже охоты для дальнейшей прогулки и задумчивая вернулась домой. Атаманенко попрощался при возвращении.

* * *

По причине заключения главного виновника судьба других арестованных могла немного улучшиться, они входили в иную категорию обвиняемых. Особенно подсудок, в результате умелых стараний дочки, немного выздоровев, получил обещание, снова дорого оплаченное, что может быть свободным временно на поруку, с условием предстать перед комиссией по её требованию. Тянули, однако, официальное освобождение со дня нас день, а ежели кто, то панна Целина на задержку в городке вовсе не гневалась.

Тётка неизмерно удивлялась перемене её настроения и чрезвычайному рвению в набожности, какой ещё никогда в племяннице не видела. Постоянно выходила на мессы, на неспоры, на медитации, розанцы, то в кафедральный собор, то в монастырь, а тётка, хотя рада бы её сопровождать, редко когда могла пойти с ней вместе… всегда так странно складывалось. Не брала даже с собой служанки, но в маленьком городке это никого не поражало. Чаще всего её видели в обществе одной из сестёр милосердия, пожилой уже матери Винцентины.

Некоторые перемены произошли в это время среди урядников. Полковник Шувала, назначенный генералом, перенесён был в Вологду градоначальником… а бедный достойный Атаманенко, очень вздыхая, свернул щуплые узелочки и выехал исполнять должность лекаря при военном госпитале в Ковле.

Им обоим по разным причинам не очень хотелось покидать города, к которому были привыкшими, но человек на службе есть невольником. Шувала собирался медленно, в разговоре с близкими давая понять, что был достаточно неудовлетворён этим продвижением, и что имел право ожидать чего-нибудь иного. Вологда понемногу казалась ему изгнанием, притом в глубине России так безнаказанно вытворять нельзя, как в этих завоёванных провинциях… hors la loi.

Больному тем временем становилось всё лучше, каждую неделю высылали подписанный тремя лекарями рапорт в Киев, и через месяц его обещали отдать в руки комиссии, выкормленного на мученичество.

Рабчинский и Заловецкий по причине, что соответствующее следствие до сих пор ещё не начали, имели разрешение остаться в московской тюрьме, но вместе с главным виновником приказали позже привезти их в Киев. Заловецкий был закован в кандалы и охраняем как можно тщательней.

Между тем отъехал и штабс-доктор, а надзор над Павлом был поверен власти военной полиции – местные лекари присматривали за выздоравливающим.

На вид тогда всё складывалось так, что уготованной судьбы несчастный избежать не мог. Соболезновали ему все, потому что, кто бы к нему не приближался, уходил захваченный римской энергией его характера и дивным спокойствием ума. Солдаты на страже, которым судьба его не была тайной, недоумевали, слыша его иногда вечерами поющего какую-нибудь грустную песенку. После отъезда Атаманенко панна Целина даже новости никакой от него иметь не могла. Но и она казалась дивно спокойной. Или это всемогущее время слишком живые чувства изгладило, или в сердце какая-то непонятная для других вступила надежда.

Уже среди зимы подсудок Ягловский за великими протекциями получил наконец тот временный отпуск домой, и, не теряя ни часа, забрав дочку, немедленно двинулся в Радищев. Панна Целина почти весь последний день провела в костёлах и, заплаканная, оставила местечко… издалека ещё благословляя его святым крестом. Пребывание в нём всю жизнь будет для неё памятным.

* * *

Через несколько дней после отъезда подсудка с дочкой пришли приказы из Киева, и в самой большой тайне на следующий день решили вывезти Павла. Повозка, кандалы, стража, жандармы, всё было в готовности, когда среди наибольшего спокойствия, ничем не замутнённого, как молния громыхнула весть, что тот узник, эмиссар, охраняемый как зеница ока целым отрядом солдат в белый день непонятным образом исчез.

Мы говорили уже, что он был помещён в отдельном специально для этой цели нанятом домике, неподалёку от лазарета; этот деревянный домик на каменном фундаменте состоял из сквозных сеней, с комнатой, в которой отдыхало шесть стражей, и одной комнатки, предназначенной для узника. Её окна были забиты досками, укреплёнными снаружи решёткой; кроме того, один солдат постоянно прохаживался в сенях у дверей, двое с карабинами стояли под забитыми окнами.

В канун этого дня больной был ещё в кровати, не вставал даже; вечером медик осматривал незажившую рану на бёдрах, потому что на груди затянулись и зажили. Что удивительней, утренний ещё визит доктора и медика прошёл обычным образом… узник не должен был знать, что вечером его должны были вывезти. С девяти часов утра до часу никто обычно не входил к нему, но страж ни на минуту не спускал глаз с двери… а та была закрыта на ключ. Ни малейшего шороха внутри слышно не было. Когда в обеденный час солдат, в соответствии с обычаем, отворив дверь при фельдфебеле, вошёл, принося еду, поначалу глазам своим верить не хотел, не увидев узника в комнате… и пустое ложе. Остолбенелый, он вышел спросить того, что стоял на страже, не вывезли ли его… Солдат думал, что над ним шутят.

Оба с фельдфебелем заглянули ещё раз… в комнате было пусто… никого…

Кровать стояла немного смятая, но больной исчез… Потолок и пол были нетронуты.

Для ординарных людей это казалось волшебством! Для других – неразгаданной тайной. Через полчаса на данный знак тревоги все, кто мог отвечать за этот побег, сбежались в ужасе и самом большом отчаянии в домик. Все остолбенели… через минуту уже советовались, не выдать ли его за умершего, но дело было слишком громким.

Было фактом, что лекарь и хирург его видели, говорили с ним ещё с утра, что двери были самым герметичным образом заперты, постоянная стража, окна в целости, нетронутые, всё в порядке… только того узника не хватало.

Как? Каким образом он мог так улететь? Это превосходило людское понимание…

Русские клялись, что это, должно быть, чернокнижник, но высшие урядники, не могущие допустить чуда, подозревали взаимно предательство… подкуп.

На след всё-таки напасть было невозможно. Концы пошли в воду, говорили потихоньку русские.

Комиссия за комиссией съезжались в домик, обставленный густой стражей, выстукивали стены, срывали пол, осматривали углы и, ничего не сделав, каждая из них уходила, сомневаясь в собственном разуме.

«Пожалуй, его кто вывел», – шептали они. – Но когда? Как?

Лекарь, медик, солдаты, всё было тюремное, изученное, бесплатное.

Каждый новокомандированный урядник смеялся несостоятельности предшественников, издевался, клялся, что откроет тайну… а потом возвращался с длинным носом, проклиная польские интриги и хитрость бунтовщиков, и тайные заговоры, к которым все должны были принадлежать, не исключая управления.

Когда так по очереди пять временных комиссий, военных, жандармских, секретных изучало этот несчастливый грунт, а наверху, где ожидали эмиссара, чрезвычайно возрастал гнев, наконец был откомандирован из Петербурга от шефа жандармов очень скромный и незаметный агент, немец, зовущийся попросту Пётр Шмальц. Был он родом из Берлина, но давно уже служил в России. Он славился развязыванием гордиевых узлов.

О мудрости Шмальца никто бы не догадался по его внешности; выглядел на обычного немца, неравнодушного к хорошему пиву; имел даже заспанную мину и атрибут для полицейского ненужный и даже мешающий – круглое и выступающее брюхо. Впрочем, молчал и курил трубку.

Шмальц в разных местных и заграничных миссиях дослужился до ранга коллегиального советника – не пустяк! – а в дырке от пуговицы носил целый бант ленточек. Как его местная полиция приняла, догадаться легко: прибыл из столицы! Но про себя и за глазами смеялись над ним, говоря друг другу потихоньку: что он тут выследит, когда более умные, чем он, ничего найти не смогли?

Первого дня Шмальц курил трубку и читал через очки протоколы своих предшественников… на второй день прошёл прогуляться по городку, а на третий ничего не делал, зевал, жалуясь, что пива хорошего не было. На четвёртый выбрался в домик; пошли с ним полицмейстер и достаточно урядничей черни. Шмальц вошёл в комнатку, посмотрел, взял трубку, потом сел на кровать и курил её в молчании, пока хорошо не разгорелась.

Парамин стоял на пороге с миной, полной сочувствия к репутации такого знаменитого человека, который должен был приобретённую годами славу потерять в таком маленьком городке. Вдруг немец поднял голову, улыбнулся и рукой позвал к себе полицмейстера.

– Прошу вас привести сюда нескольких человек с мотыгами и секирами.

Полицмейстер, скрывая издевательский смех и незначительно пожав плечами, поспешил выполнить приказ. Нескоро добыли у соседей мотыги и забрали в хатах секиры. Трое инвалидов стояло у порога в готовности.

Шмальц тогда медленно встал, вытряс трубку и велел сперва отставить кровать.

Под ней был такой же пол, как во всей комнате, начали его отрывать… когда вдруг одна из балок от слабого прикосновения поднялась, потому что вовсе не была прикреплённой.

Полицмейстер побледнел.

Эта балка, так легко положенная, покрывала глубокое тёмное отверстие, пробитую дыру в старом толстом своде. Шмальц указал рукой полицмейстеру, который уже и сам догадался, что туда спустился узник, для маскировки положив снова за собой это подвижное дерево.

Русские были в неизмерном удивлении над догадливостью и ловкостью флегматичного немца, который послал сразу за лестницей, дабы осмотреть это подземелье.

Взглянув на него вблизи, нашли крепкий штырь, на котором была подвешена верёвка, сделанная из простыней. По ней этот узник должен был спуститься.

Полицейские и солдаты поставили в подземелье связанные лестницы, сперва спустился один из инвалидов, пробуя мощь фонаря, за ним спустился Шмальц и рад не рад Парамин.

Под домиком оказалась старая кладовая, далее подземелье, а от него длинная сводчатая горловина вела вбок на несколько десятков шагов. Тянулась она, видно, и дальше, но недавно и специально была забросана мусором на пару локтей, так, что если хотели идти дальше, должны были бы её кропотливо очищать. После разбора кирпичей, земли и камней пошли дальше уже не обложенным кирпичом коридором, но выбитом в глине пространством наподобие римских катакомб или киевских пещер.

Немец, который на всё обращал внимание, на покрытой пылью земле открыл отчётливые следы человеческих ног и, внимательно к ним присматриваясь с лампой, понял, что шёл только один след к кладовой под дом, а обратно были стопы двоих, видимо, человек. Стопы первого казалась с усилием идущими в противоположном направлении, другого же были значительно меньше и красивей.

На некотором расстоянии пещера снова оказалась завалена сухими камнями, которые было нужно кропотливо разбирать. Следы шли в разных направлениях, путаясь вправо и влево, но немец следил за ними и ими руководствовался. По бокам достаточно часто натыкались на сильно и давно замурованные двери, наверное, ведущие в другие подземелья. Наконец после довольно длинного того неудобного путешествия и для солдат страшного, всполошив летучих мышей и множество крыс, они заметили слабый дневной свет, продирающийся из-за густо сплетённых ветвей.

Было это отверстие, помещённое локтях в пять наверху, которое, как оказалось из расспроса, выходило на берег реки Стир… на пустошь за городом.

На этом должно было окончиться это следствие, сильнейшим убеждением, что пленник ушёл тайными подземельями под домиком, но кто ему их указал и проводил его, этого самые тщательные допросы открыть не могли. Соучастники побега не были открыты.

Хотели бросить подозрение на тех, которые назначили для узника дом, но те легко очистились от упрёков как неместные и вовсе не могущие знать тайн этих подземелий, о которых даже городская полиция до сих пор не имела сведений.

С побегом Павла Зенчевского много вещей как-то легче могли окончиться, потому что сбросили на него, кто что хотел. Однако же главный обвиняемый Заловецкий, несмотря на старания семьи, был приговорён на ссылку в Иркутск, Рабчинский – на год в крепость, а подсудок – на проживание неограниченное время в Оренбурге.

О Павле с той поры никто больше не слышал и не знал, исчез, как в воду канул.

* * *

Спустя год после описанных событий пан подсудок Ягловский, получив очень лестное свидетельство от местных властей (играл в вист с губернатором), потом официальный аттестат о слишком плохом состоянии здоровья, за особой монаршей милостью был возвращён в усадьбу в Радищев под пристальнейшим (естественно) полицейским надзором. Это означало, что должен был оплачивать неограниченно полицию. Расшатанное этими событиями здоровье и там среди свежего деревенского воздуха поправиться не хотело. Подсудок погрустнел, постарел, болел, жаловался, поехал в Киев, сидел месяц и получил официальное свидетельство лекарского отделения (врачебной комиссии), что под угрозой смерти ему надлежало искать более мягкого климата. Поскольку хозяйством и делами заниматься не мог, а попал как-то в Радишев купец, добрый, старый приятель подсудка, пан Тжасковский, было продано старое, извечное, прапрадедовское имение в чужие руки. Пока эта продажа представлялась как денежный интерес, пан Ягловский, казалось, не много страдает, но, когда, выполнив формальности, пришлось попрощаться с этими углами, на которых были вырыты следы родительских стоп, где родился, был ребёнком, жил, страдал, обливал слезами, был счастлив, ужасная жалость стиснула сердце. Подсудок, тётя, даже самая весёлая до этих пор панна Целина, ходили со слезами на глазах, не в состоянии расстаться с памятками благословенного прошлого.

Из деревни каждую минуту кто-нибудь притаскивался, плача, в усадьбу, мамка панинки, молочная сестра старого господина, кумы, дети, которых крестил, приятели, слуги.

Всё это в неуверенности, что принесёт завтра, вздыхало, вытирая влажные глаза, подсудок раздавал ренты, раздаривал землю, но достойным людишкам его самого и отцовское сердце было жаль.

Тжасковский, который (как у нас обычно говорили) наступал на них, был очень добрым и мягким человеком, но с теми жили, знались и столько лет пережили в горести. Последние дни были тяжкие и грустные. Некоторые вещи уже вывезли, раздарили, иные были ещё разбросаны в беспорядке, ожидая своей участи. Целина ходила, останавливалась, вытирала глаза. Каждый из этих покоев напоминал что-нибудь из её короткой жизни.

Подсудок и Целина должны были вместе выехать за границу, тётка, которая забирала часть вещей, выбрала себе схоронение в монастыре, не желая на старость выезжать из страны. Хотя Ягловский говорил о скором возвращении, хотя было оно вроде бы в планах… из других слов годилось догадываться, что уже, может, не скоро, или даже никогда не вернутся на родину.

Был это последний день пребывания в Радищеве, ожидали приезда Тжасковского, который прибывал захватить новое наследство. Во дворе стояла молчаливая кучка жителей деревень, принадлежащих Радищеву… по наполовину пустым покоям ходил отец со сложенными на груди руками и дочка, опёртая на его плечо.

У старика иногда набегали на глаза слёзы, но делал вид равнодушного, чтобы не мучить Целину. Через окно был виден сад, засаженный подсудком, и в дали поля и леса. Остановился упиться этим видом и, не в состоянии воздержаться, сказал:

– Дитя моё, тебе, молодой, которая начинает жить, привыкнуть к другому краю и обычаю будет нетрудно, но мне, что её кончаю, память прошедших дней даже из рая бы тянула. Сюда привёл твою маму, здесь прожил с ней немного счастливых дней… здесь ты мне своей молодостью прояснила вдовство… у меня были приятели, я имел светлые минуты, а в худшем случае тишину и покой. Но надобно сделать жертву, делаю её, не жалуюсь… позвольте мне только погрустить немного.

Говоря это, он поцеловал её в лоб, она наклонилась к его руке.

Они как раз стояли перед камином, таинственная заслонка которого сохранила жизнь беглецу… Целина поглядела на неё и зарумянилась.

– Пусть же не будет у нас тайны, дорогой отец, – произнесла она, – вот это укрытие, которое ты выдумал, спасло жизнь моему герою, служило ему схоронением… а минута, в которой я ему его показала, была решающей в моей судьбе и будущем. К спасённому я привязывалась всё сильнее.

– Значит, ты ему его… показала? Как? Когда? – спросил отец.

Целина, румянясь, но со спокойствием чистого сердца рассказала отцу всё первый раз… Подсудок молчал, задумчивый.

– Чудеса это, – отозвался он наконец, – а такие чудеса только любовь может сотворить, но только такая честная и святая, как твоя. Это ничего ещё было – уйти из Радищева… но кто мог и каким образом выкрасть его из той тюрьмы, так тщательно охраняемой и укреплённой?

Целина молча поцеловала ему руку, поглядела в глаза, и тихо, очень тихо ответила:

– Бог.

– Но чьей же рукой? Уж… уж не твоей ли, дитя моё?

– Моей, моей, слабой женской рукой совершил это чудо – помогли достойные люди.

Подсудок хлопнул в ладоши от удивления, но затем хлопок бича объявил прибытие нового наследника. Они ещё стояли при том камине, когда вошёл Тжасковский и подал руку подсудку.

– Слушай, Тжасковский, – сказал ему после приветствия подсудок, проводя его к заслонке, которая закрывала укрытие, и показывая ему, как она отворялась, – никто об этом не должен знать, кроме тебя… вот имеешь укрытие, которое уже одному человеку спасло жизнь. Бог даст, не понадобится тебе никогда, но если бы, упаси Боже, имел что скрывать… пусть тебе она также хорошо, как нам, послужит! Но цыц, идём к толпе.

* * *

Описанные события происходили в 1838 году и начале 1839; мы должны передвинуться во времена, которые значительно ближе к нам, желая докончить историю известных особ.

Но из тихого этого шумящего лесами волынского Полесья перескочить далеко, далеко, аж на берег Женевского озера.

Спустя семь лет история об эмиссаре, переделанная уже поэтично в легенду, украшенная добавлениями, ходила в новом и красивом облачении по дворам и усадьбам, даже по корчмам и хатам. В Ольшове показывали то историческое подземелье, в котором Павел был ранен и схвачен. В местечке любопытные ходили смотреть усадьбу, из которой он чудесно ушёл, в лесу проезжие останавливались перед корчёмкой, в которой он встретился со справником. Но о полковнике Шувале мало кто помнил, сделали из остатков после него фантастическую фигуру, наподобие людоеда, что-то вроде Муравьёва. В 1845 году проехал через столицу над Шпреей русский генерал, который, казалось, первый раз гостит за границей… присматривался к людям с наивным удивлением, а люди также на него глядели с улыбкой.

Видно, думал, что ему это добавит величия, потому что от границы ехал с большим крестом св. Владимира на шее, который старался сделать видимым; потом, убедившись, что над этим украшением только иронично усмехались, спрятал его в карман и повязал себе прусским способом ленту в петлицу… наконец дальше уже, возможно, как неэффективную, и эту пестроту отбросил. Осталась у него, однако же, физиономия, по которой николаевского слугу и московского военного узнать было легко и без орденов… хоть бы это скрывал. Был это мужчина немолодой, хорошо уже поседевший, с огромны-ми усами, плечистый, державшийся просто, хотя хромал на одну ногу. Выражение его лица, для иностранцев смягчённое, было, однако же, ещё острым и неприятным. Говорил в целом мало, хотя с лёгкостью выражался по-французски. Ехал, как говорил сам, для здоровья и отдыха. Дорога загнала его аж на озеро Леман. В Женеве он остановился в самом приличном отеле Des Bergues и велел ему дать жильё с видом на озеро и Белую гору. Сразу первого дня он соблаговолил сойти к общему с другими путешественниками столу. Не много глядя на них, он занял своё место, которое ему любезно указал обер-келнер, приказывая, чтобы шампанское поставили в лёд, потому что другого вина не пил.

Через минуту, усевшись, он поднял голову и начал рассматривать сотрапезников. Вдруг он задрожал, салфетка, которую он держал в руках, выскользнула… казалось, что хочет вскочить со стула, зарумянился, побледнел и явно смешался… глаза его с выражением удивления и страха были неподвижно уставлены на сидящих напротив особ, занятых между собой оживлённым и весёлым разговором. Те его ещё не заметили.

Молодая и красивая женщина, приличный, полный жизни, с чёрными глазами мужчина, и пожилой, усатый, бледно выглядящий мужчина, как раз занимали места напротив.

Глаза генерала были по-прежнему на них уставлены, крутился, не зная, что делать с собой, несколько раз хватался за стул, хотел его отодвинуть, потом снова, будто бы устыдившись, неуверенный, садился. Его безумный взгляд падал на тарелку и, не в состоянии так выдержать, возвращался на энергичное лицо молодого мужчины.

Через минуту этого колебания с противоположной стороны стола послышался лёгкий крик, шорох слов, как бы какой спор… и мужчина с чёрными глазами, резко отодвинув стул, вскочил с места. Взор его метал пламень… губы дрожали, руки двигались… Генерал заметил это, побелел, но сначала делал вид, что не видит.

– Это он! – повторяла женщина. – Это он!

– Да, это он! – воскликнул её разгорячённый товарищ, и собирался как бы выйти.

За столом сидело по крайней мере тридцать особ, по большей части англичан, американцев и французов. Все при виде этого необъяснимого замешательства, причины которого до сих пор не поняли, подняли глаза на бледную, встревоженную женщину, которая пыталась уйти, показывая отвращение и презрение, на старого мужчину, старающегося её успокоить, на черноокого, который весь дрожал гневом и возбуждением.

– Господа, – отозвался наконец по-французски последний, – простите нам, что мы должны стол и милое ваше общество оставить… не можем спокойно остаться вместе… с палачом!

Несколько англичан встало со стульев, услышав это слово, признаки возмущения вырвались из многих уст, глаза всех обращены были на генерала, на которого мужчина указал рукой.

– Да, – продолжал он дальше, – вот… этот человек… это палач. Он покушался на мою жизнь, преследовал как дикого зверя; я даровал ему жизнь, имея его в руках, когда на коленях, передо мной рыдая, умолял о ней… а через мгновение потом, предав клятву… покушался уже на меня… Я обязан ему двумя ранами, нанесёнными предательски… долгим заключением и преследованием. Ни один честный человек не захочет с ним сидеть за одним столом… а по крайней мере я – не могу.

Генерал в самом начале этой речи вскочил с яростью в глазах и ножом в руке, желая броситься на противника, но сидящий рядом плечистый англичанин схватил его ладонь железными пальцами и стиснул так, что, несмотря на метания, двинуться не мог. Бросался только как одержимый и бесился.

Все по очереди покинули стулья, бросили тарелки, убегая от стола, одна бледная мисс потеряла сознание, дети начинали плакать… на шум и ропот прибежал хозяин. Англичане и американцы повторяли хором:

– Палач! Русский! Прочь от него!

Вскоре этот почти единогласный крик, настойчивый, приказывающий, пылкий, издевательский, грозный, вынудил побледневшего генерала к побегу. Нож из его руки вырвали раньше, а когда двинулся с места, преследовали его свистом и издевательскими криками: «Прочь к дьяволу! Прочь к дьяволу!»

Следом за убегающим генералом побежал испуганный обер-кельнер, арендатор отеля, шесть гарсонов и полицейский урядник, который появился на пороге.

По всему отелю слуги, которые сбежались, повторяли: «Палач, палач!» На улице уже начинала собираться толпа, а новость о явлении палача ходила среди простонародья.

Генерал, не имея времени запаковать сумки, был вынужден тыльными лестницами, покрытый плащом, убегать к дрожке, которая его привезла, и та его, счастьем, невидимо уже куда-то унесла.

Но долго потом ещё толпа окружала отель и гости нескоро успокоились. Остывший суп заново начали раздавать. Глаза всех с любопытством были обращены на молодую пару, а пан Павел Зенчевский был вынужден с подробностями рассказать свою историю… которую и я бы мог отлично закончить теперь старым обычаем нянек, что нам сказки рассказывали: «И я там был, мёд, вино пил… по бороде текло, в устах ничего не было». Однако же мы пили, не разливая по бороде, торжественно и охотно за здоровье семейства Зенчевских, за процветание и воскрешение старой Польши, за погибель московского варварства, и наконец к чести свободных швейцаров за процветание гельвецкой земли.

* * *

Читатель давно догадался, что пан подсудок для того только продал Радищев, чтобы выехать из страны с дочкой, о привязанности которой к Павлу знал. Целина дала ему слово и поклялась, что будет его женой или ничьей.

Павел после своего побега из тюрьмы в первые дни, когда его преследовали на всех трактах, должен был скрыться и спрятаться в руинах одного из сожжённых монастырей, переодетый в бедную одежду нищего.

Нужно было дать немного русским выспаться от злости.

Несколько более смелых особ, несколько более достойных людей в городе и в деревне помогали в этом опасном спасении, которым управляла главным образом Целина, обдумав дальнейшую дорогу до границы.

Только через месяц удалось до неузнаваемости изменившегося Павла, переодетого в духовную одежду, снабжённого паспортом и официальным свидетельством, отправить из околиц Пинска в один из монастырей в Литву.

Это путешествие было снова полным приключений и опасностей, поскольку преследовали ещё других заговорщиков, скрывающихся по стране, а достойное духовенство, как сегодня, так и тогда, пробуждало подозрение, и ряса не очень защищала. Но дорога, которой продирался Павел, весьма заботлива была обдумана.

Хотя очень медленно, попал Занчевский наконец в Литву и к прусской границе. Тут он снова сменил одежду, сословие, физиономию, и переменился в прусского подданного, путешествующего для покупки шкур. С грузом их он счастливо переехал границу и, не задерживаясь в краях, в которых легко ещё мог быть схвачен и выдан, обосновался аж в Бельгии.

Описать это путешествие в нескольких словах очень легко, но скольких она стоила усилий, сколько жизни! Сколько на него нужно было растратить мужества, а вместе искусства, – те только посчитают, что когда-нибудь хоть временно находились в подобном положении. Не единожды Павел был обязан своим спасением смелости, с какой соприкасался с урядниками, владению лицом, которое не выдавало чувств, или счастливому случаю, который, казалось, его охраняет в минуты самой грозной опасности. Только проехав русскую рогатку, он почувствовал, что выбрался из тюрьмы, потому что это государство есть только одной большой тюрьмой, полной узников и стражи.

В Бельгии вернулся он к прошлым занятиям. Пребывание на родине сильней его убедило в бесполезности этого вида заговоров, вредоносности эмиссаров. Таким образом, он занялся скромной работой для хлеба и почувствовал себя снова часовщиком.

Не имел даже утешения послать благодарность и вести о себе панне Целине, потому что письмо бы их выдало. Только нескоро проезжающий иностранец привёз слово от него мужественной женщине. Подсудковна нашла способ дать знать ему о своём выезде из страны, и встретились в Брюсселе. Старый Ягловский был приготовлен ко всему, капитал, тайно сохранённый, выслал за границу, и, несмотря на тоску по родине, вместе с дочкой остался там навсегда. Возвращение его неминуемо снова выставило бы на суровое преследование.

Так счастливей других окончился этот трагический эпизод внутренней истории нашей несчастной страны, история которой кровавых и слёзных сцен насчитывает тысячи!

конец

Люцерна 18 сентября 1868.

Примечания

1

Как надо (лат.)

2

За печатью (лат.)

3

Приближение смерти (лат.)

4

Кстати (лат.)

5

С начала (лат.)

6

По собственному почину (лат.)

7

заметьте (лат.)

8

Улика (лат.)

9

К месту (лат.)

10

Благородные (лат.)

11

Кратко (лат.)

12

Во втором браке (лат.)

13

Блажен тот, кто вдали от дел (лат.)

14

Светлые промежутки (лат.)

15

Всё к лучшему в этом лучшем из миров (фр.)

16

Прямо (фр.)

17

Помилуйте (фр.)

18

О мёртвых ничего, кроме хорошего (лат.)

19

В прах обратишься (лат.)

20

Раздел земельной собственности между кредиторами

Content

Юзеф Игнаций Крашевский
Из жизни авантюриста. Эмиссар
Романы

Из жизни авантюриста (современные картинки) роман

Эмиссар (воспоминание из 1838 года) роман

Примечания