Юзеф Игнаций Крашевский

Роман без названия. Том 2

© Бобров А.С. 2018

Часть III

Militia est vita hominis super teram[1]

Бедной матери осталось жить недолго, ровно столько, чтобы выстрадать за свои грехи; впрочем, её жизнь протекала в непонятном сновидении. Когда её домик на Лоточке стал страшной пустотой, а Каролек пошёл к отцу и сёстрам на Россу, Дормундова впала в какое-то особенное состояние, из которого уж никакие старания вывести её не могли, ни полная самоотверженность для неё Станислава, который исполнил святую волю её сына, ни лекарские средства, используемые Брантом, пробующего всё, но заранее объявляющего, что когда болезнь душа создаёт и уничтожает тело, нет на то в медицине лекарства. Дормундова перестала плакать и говорить, ходила как немая тень, бессознательная, похудевшая и, не позволив ничего передвигать в комнатке Каролка, все дни с его тенью на обычном своём месте проводила, оберегая свои сокровища, памятки. Самую маленькую частичку бумаги, на которой он написал несколько слов, она спрятала как реликвию и не раз долго, долго держала перед глазами бесформенные рисуночки, начерченные его ещё детской рукой. Марта почти силой пыталась её кормить, Станислав – принуждал к отдыху, но чаще всего, пробыв несколько дней и ночей без движения в комнатке, наконец, утомлённая бессонницей и страданием, падала на пол у кроватки сына и так засыпала на несколько часов, после которых снова начинались прерванные на короткое время воспоминания и страдания. Состояние такое не могло продолжаться долго; исчерпывая все силы, оно должно было измениться или перестать, а так как глубокому горю матери могла положить конец только смерть, Дормундова в горячке страдания прожив несколько месяцев, наконец закончила жизнь, густо переплетённую страданием.

В течении всего этого времени медленного угасания Станислав не отошёл от неё ни на минуту; стал для неё в действительности усыновлённым ребёнком, неутомимой заботой, с какой служил бедной бессознательной женщине. Вильно стоял опустевшим, академики выехали; товарищи исчезли, он один, сломленный множеством испытаний, остался отважно тянуть этот плуг недоли и долга. Доктор Брант только немного ему помогал, не отступая от несчастной, пытался прибавить сил и мужества Шарскому.

Но когда молодой опекун вдовы, уверенный, что время должно смягчить человеческую боль, и что Бог её дольше сохранит при жизни, спрашивал о надежде у лекаря, тот совсем не скрывал от него последствий, которые для него были явными.

– Мой дорогой, – сказал он, – правда, есть раны, которые исцеляются, но есть и неизлечимые, к этим нужно отнести страдания Дормундовой, у которой ничего не осталось на свете, так как то, в чём замкнула свою жизнь, ушло в иной, лучший свет. Она должна умереть и скоро умрёт, потому что ежедневно явно чахнет на наших глазах. Если бы она хотела оторваться от этого зрелища, искать средства… но она не думает о себе, она ещё плачет по своему последнему и со слезами душой пренебрегает.

Таким образом, это зрелище неизлечимой боли и медленной смерти было жестоким для молодого сердца; а Станислав, несмотря на свою привязанность к вдове и сострадание к ней, должен был добывать все свои силы, чтобы исполнить долг. Днём и ночью, в непрерывном молчании он бдил над ней, спал, когда она на мгновение засыпала, и то не ложась, а малейший шелест будил испуганного. Комнатка, рядом с которой он постоянно должен был стоять на страже, грустная как гроб, в его глазах казалась неустанной угрозой и напоминанием о смерти; смерть окружала его вокруг, каждую минуту он должен был опасаться, как бы из его мимолётного сна стук забивающейся крышки гроба неожиданно не разбудил.

Пани Дормунд слабела, слабела, не изменила режима этой исчерпывающей жизни и в последний день казалась какой-то более сознательной; промолвила несколько слов, объявила какое-то желание, начала вроде бы возвращаться к жизни. Станислав неизмерно обрадовался, в него вошла надежда, он послал за доктором Брантом и за другом вдовы, нотариусом Пальским, которых она хотела иметь при себе. Оба, сразу прибыв, закрылись с ней, а Шарский опустился на колени благодарить Бога за то, что считал Его чудом. Каков же был его испуг, когда лекарь, выходя из покоев пани Дормунд, миной показал ему, что потерял всякую надежду.

– Но ей было лучше! – воскликнул Станислав.

– Это лучше всегда предшествует смерти и объявляет о ней в болезнях этого рода, особенно в тех, что происходят от души либо касаются души. Дормундова исчерпала себя страданием до последней капли жизни и силы.

Пальский вышел также с какими-то бумагами, заплаканный и смешанный. Следом за ним показалась пани Дормунд, вроде бы более сознательная, но опёршись на руку Марты, которая должна была тянуть её, так как своими силами не могла. Казалось, она ведёт её к кроватке сына, та встала перед ней на колени, начала целовать его игрушки и расплакалась громким рыданием.

Марта, как и Станислав, ошибалась, думая, что плачь может ей помочь и облегчить, потому что давно имела сухие глаза; но тут же Дормундова поднялась, зовя Станислава. Это её обращение к нему снова было таким чрезвычайным, что Шарский побежал, восстанавливая надежду.

– Встань на колени, дитя моё, – сказала она слабым голосом, – благословляю тебя, благодарю тебя от моего имени и Каролька за принятие сыновнего бремени. Дай тебе Боже, чтобы жизнь принесла тебе столько радости и счастья, сколько ты насмотрелся и натерпелся страдания… Пальский уже знает, что я хочу…

Едва это произнеся прерывающимся голосом, вдова снова начала плакать и рыдать, бросилась судорожно на ложечко сына и на нём бедная скончалась. Долго Станислав и Марта обтирали и помогали, думая, что она только в обмороке; но когда подошёл Брант, должны были подчиниться смерти.

Тихо прошли похороны вдовы, за бедным возом которой (потому что оставшиеся свои деньги на этот обряд отдал Станислав), пошли только Брант, Пальский, Станислав и Марта. Из давних друзей более светлых времён, в которых Дормундова сияла среди первых в обществе виленских женщин красотой, остроумием и богатством, никто о ней вспомнить не хотел. Место её на кладбище уже было обозначено между мужем и детьми; последняя пришла в группу, по которой столько слёз пролила.

После похорон Станислав задумался, что с собой делать и как начать новую жизнь, когда сразу на следующий день Брант, Пальский и незнакомый урядник пришли к нему с бумагами. Марта, уже никого не видя, доступ в дом не охраняя, сидела окаменелая на лестнице, страшная от горя, какое рисовалось на её старом и измученном лице.

Станислав понял этот приход потребностью в сдаче дома и, захватив как можно быстрее всё, что было своего, взялся за ключи.

– Подождите-ка, пан, – сказал Пальский, – потому что это не вы нам, а мы вам, согласно завещанию, должны сдать дом и движимое имущество.

– Как это? – спросил Станислав.

– Разве вы не знаете, что являетесь наследником покойной?

– Я? – воскликнул удивлённый Шарский.

– А, да! Да! – добавил Пальский медленно. – Но это честное желание покойной без какого-либо для вас результата: этот дом обременён долгами, в два раза превышающими стоимость его и движимого имущества; поэтому я желаю тебе забрать то, что можно, из движимости и отказаться от остального.

– Но я совсем ничего не хочу, – воскликнул Станислав.

– И ничего тебе также, дитя моё, кроме какой-нибудь памятки, не перепадёт, – ответил Брант, вздыхая. – У бедняжки Дормундовой всегда было то убеждение, что ещё что-то имеет, и что её только враги преследуют, но на самом деле не было и гроша накопленного. Думала, что сделает тебе большой подарок, от сердца хотела учинить, что могла, а на самом деле ничего не сделала.

– Ради Бога! – воскликнул Станислав. – Разве можете вы думать, что я чего-нибудь хотел, на что-нибудь надеялся?

– Но нет, – ответил Брант, беря понюшку, – разве я не знаю, что ты ей отдал остаток своего и за своё её похоронил. Забирай, пока есть время, движимое имущество, и пока кредиторы не опомнились, своё, по крайней мере, старайся вернуть.

– Я ничего не хочу, не хотел, не возьму, – прервал с возмущением Шарский. – Думайте, господа, не обо мне, а скорее о той несчастной старухе, которая не имеет приюта, угла и хлеба, целый век на службе их потеряв.

– Трудно этому будет помочь, – сказал Пальский, – гроша не осталось.

– Значит, передайте ей то, что уцелеет из движимости, чтобы обеспечить ей хлеб и кров.

Брант со слезами, которые скрыть или вытереть не думал, обнял Станислава.

– Не тревожься о том, – сказал он, – есть ещё честные сердца, не пропадёт старая Марта.

В эти минуты во дворе послышался шум и толпа людей от ворот с полицейскими, с комиссаром во главе вкатилась на крылечко. На нём сидела Марта; но раньше такая грозная, теперь даже не двигалась, смотрела равнодушно, бормоча под носом:

– Идите, идите, вороны! Вы убили пана, поубивали детей, добили её… забирайте и своё… а мне уже нечего тут делать.

Сказав это, она встала и пошла на кухоньку, и быстро из неё сразу выбежала с узелком на плечах, с палкой в руке, с метёлкой, сделанной на скорую руку; она опустила голову, собираясь уйти, когда шум внутри дома её остановил, жалость стиснула ей сердце и она снова села на ступени.

Этой толпой были большие и малые кредиторы покойной, требующие свои права, а Пальский, пытающийся хоть что-нибудь спасти для Шарского, начал с прочтения им формального завещания вдовы.

– Как же она могла что записывать, – выкрикнул один господин в сюртуке с бобровым воротником и серьгой в ухе, – когда ничего не имела! Пусть сначала отдадут, что нам должны.

– Это очень хорошо, – сказал Пальский, пытающийся опередить Станислава, который собирался отказаться, – но, господа, вы должны доказать свои права, а тем временем исполнится воля покойной и недвижимость перейдёт к новому владельцу, с которым будете сверяться. Я это дело беру на себя.

– Да! – воскликнул другой. – Одно стоит другого! Вы нас и при жизни обманывали и после смерти думаете ещё тянуть по судам; но с этого ничего не будет: есть декрет!

– А, может, и будет несмотря на декреты! – сказал, с хладнокровием складывая завещание, Пальский. – Эти долги, которые каждый год росли вдвое… мы возьмём на калькуляцию, присягу… либо войдём в соглашение…

Не очень чистые кредиторы боялись юриста, потому что его только умом и ловкостью вдова лет десять держала при доме – посмотрели друг на друга.

– Что тут договариваться! – сказал бобровый воротник, который давал в долг от двадцати до ста. – Всё и так наше!

– Или не ваше! – проговорил, прикидываясь равнодушным, Пальский.

– Посмотрим!

– Посмотрим!

– Господа! – прервал, пытаясь протолкнуться, Станислав.

– С позволения, – не давая ему отозваться, прервал Пальский, – пан, ты тут голоса не имеешь, твои права ещё не узаконены.

– Пан, не вмешивайся, – проговорил один из трусливых кредиторов, не зная, что говорил против себя, и пытаясь сыграть какую-то роль.

– Ну! Но я любопытен, какие могут быть соглашения? – спросил старичок в мелкопоместном капоте, который, как только вошёл в дом, внимательно рассматривал движимое имущество, держа руки в карманах.

– Это зависит… – сказал коротко Пальский.

– Всё-таки на чём его основать? – добросил бобровый воротник. – И я любопытен.

– Нужно, чтобы вы, господа, выкупая права наследника, что-то пожертвовали! – выговорил Пальский.

– С позволения! – тщетно пытаясь подать голос, громче воскликнул Станислав, которого это невыносимо мучило. – Но я… я…

– Но вы не имеете голоса! – заглушил голосом Стентора доверенное лицо.

– Помалкивай, пан! – грозно повторили за ним кредиторы.

Станислав снова должен был умолкнуть.

Пальский начал подмигивать кредиторам, как бы с ними соглашался, убеждая их, что говорил в их интересе.

– Что же тогда, господа, вы отдаёте наследнику?

Кредиторы посмотрели друг на друга, очевидно не зная, что должны дать.

– Движимое имущество, – шепнул Пальский.

Кому-то показалось, что это слово проговорил не нотариус, но один из них, и начали тихо переговариваться о движимости.

– Могут быть драгоценности, – обратил внимание мелкопоместный капот.

– Есть перечень, – ответил Пальский.

Все глаза обратились на указанную в эти минуты бумагу и начали читать. Стась снова пожелал отозваться, но его сразу заглушили, вся толпа была против него, хотя сам не знал из-за чего. Брант, грустно поглядывая на эту сцену, горько усмехнулся за табакеркой, которую держал в руке.

После очень короткого, полностью в шёпоте, совещания, отступило движимое имущество наследнику, требуя только отказа от всяких прав его и претензий.

В минуту, когда это составлялось, Станислав, по-прежнему тщетно пытающийся заговорить, потому что ему то Пильский, то Брант, то кредиторы высказаться не давали, схватил, наконец, до крайности раздражённый, свой узелочек и протиснулся к двери.

На лестнице сидела ещё Марта Жмудянка.

– Пойдём, старая, – сказал Шарский, – пойдём, нам обоим уже нечего здесь делать. Возможно, мы вынесем из этого дома самое лучшее – воспоминания дорогих умерших, а пока я жив, не дам и тебе умереть с голоду, заработаем себе на кусочек хлеба.

Марта грустно улыбнулась.

– Смотрите, – сказала она как сама себе, – какой добрый! Дай тебе Бог здоровья, рыбонька, а на что же я тебе ещё должна быть бременем! Я уже подумала и состояние выбрала. Откуда бы взялись нищие под костёлом, если бы такие, как я, не прибывали под конец жизни. Живут они, дорогой, и я тем самым хлебом прокормлюсь! Ну, что плохого в том, чтобы вытянуть руку, когда уже к работе непригодна! Пусть тебя Бог вознаградит за твоё доброе сердце, но я этого не хочу, справлюсь сама!

– Почему? – отпарировал Шарский. – Разве ты не могла бы быть мне помощью? Сторожем, хозяйкой, слугой, как тут была?

– О, нет, нет! – кивая головой, воскликнула Марта. – Вот, рыбонька, со смерти пани, словно мне руки пообрубали. Ничего, ничего! Хочется мне молиться и дремать, а иногда плакать, для работы не найду себя, потому что это из сердца идёт… а там у меня высохло. Ещё должен был бы даром другую комнату для старой Марты нанимать – за эти деньги кто-нибудь другой лучше тебе услужит, чем я, сердечко, не погибну я на виленской брусчатке… будет только на одну нищенку больше у августинцев.

Станислав напрасно её уговаривал, Марта была непоколебима и не дала ему себя проводить, осталась на ступеньках дома, который покинуть ей было ещё тяжело, так уж к нему приросла! Ох! Старому переселяться на старость – тяжкая это вещь, болезненная!

Шарскому тем временем, брошенному среди улицы, пришло в голову искать дешёвую комнатку в бывшем своём жилище на Троцкой улице, и, сложив немного вещей, на проезжающей дрожке потянул к дому пана Горилки.

Не без причины он догадался, что во время вакаций пустые комнатки будут очень доступны; к своему удивлению, проехав даже ворота, не застал тут ни Герша на часах, ни хозяина.

Войдя в дом, он повсюду нашёл странную пустоту.

– А пан Горилка? – спросил он проходящего мальчика.

– Он в своей комнате.

– Тогда позови его мне, прошу!

Мальчик с криком полетел, для развлечения в путешествии пробегая по всем балясинам галереи рукой, которая по ним стучала, как по клавиатуре бесструнного фортепияно, и очень красный, в кармазиновой своей некогда ермолке показался живо выбегающий хозяин.

– А! Не изменяют ли мне мои глаза! – воскликнул он, прикладывая ладонь ко лбу. – Это старый знакомый, смею сказать, друг дома… Как поживаете и что тут делаете? Не нужна ли комната?

– Как раз её ищу, – сказал Шарский.

– Честный человек сразу к знакомому тянется! – воскликнул старик, щупая карманы куртки. – Эй! Малгората, Антошек, Климек! Давайте ключи, где ключи?

Задымлённые служанки и потрёпанные слуги прибежали на зов, а пан Горилка, уже оживлённый мыслью, что иметь будет жильца, начинал ругаться.

– Кто из вас похитил мои ключи? А ну, бездельники, разини… тут такой достойный пан, честный, старый знакомый человека.

Говоря это, пан Горилка шибко сбежал со второго этажа и, снимая шапочку, обнял своего бывшего жильца.

– Ну! Как же? Слава Богу, университет закончил, поздравляю со степенью! Какую вы хотите комнату? Две, три или четыре? Дом устроил теперь лучше, слово чести, как у Подбипяты… вы сами увидите, я ничего не скажу. Заново покрашенный, самая большая элегантность, мебель! Герш! Где эта шельма Герш? Этот негодяй спит только! Пьёт… он пьёт! Даже нос имеет красный! А ключи? А! Наверное, у жены… иди-ка, Климек, потихоньку к жене!

– К какой жене? – спросил Станислав. – Однако же вы расстались со своей женой.

– Да! Да! Что-то было, было, – сказал, поправляя шапочку, Горилка, – но это залаталось. Вы видите, всё это пришло через людские языки. Выдавали, что она якобы сбежала с гусаром; между тем, что видно? Что-то вполне другое! У неё был в драгунах дальний родственник и с ним она ездила проведать свою родню… вернулась! Вернулась, слава Богу! Мы живём в святом согласии. А! Что это за женщина, пане! Какой она сразу навела порядок в доме! Меня бы одного на это не хватило. Вы увидите, что это теперь за куколка – Отель Корнеля Горилки. А из-за слухов и людской зависти я чуть не разошёлся с самой лучшей женщиной.

Говоря это, достав, наконец, потерянные ключи, хозяин машинально открыл именно тот покойчик, в котором Шарский изначально стоял с Базилевичем. Действительно, теперь он имел лучший вид, свеже вымытый пол, окрашенные в золотые и голубые полоски стены, канапе, покрытое хлопчатой тканью, и плевательница в углу. Тут сразу показался ему хозяин.

– Вы видите, – есть даже крашарка (так он её называл) и она об этом помнила. Вот! Какая это женщина!

– Но кровати нет, пане Горилка.

– А канапе? Чистый выигрышь, ночью на нём спите, а днём сидите… полный салон. На что молодому кроватка, пожалуй, чтобы тучность прибавляла.

Торг скоро окончился и Стась снова разместился на старой своей квартире.

* * *

Но Вильно казался ему теперь таким пустым! Нигде не встретил знакомого лица, потому что даже семья Цементов поехала в деревню; профессор Иглицкий выехал куда-то за город, а Ипполит направился в Ковинское подышать воздухом долины над Неманом. Оставшиеся жители имели заспанные и уставшие лица; в кофейне «Под св. Иоанном» никого, даже Кристалевич, не пьяный, и оттого более бледный, едва когда со своим гранатовым фраком показывался в свете. Станислав блуждал с Троцкой на Немецкую улицу, с Немецкой на Лоточек, возвращался к себе и за работу браться не хотел – так его одиночество тяготило.

Тишина дневная, тишина ночная, которую только прерывал жалобный звон костёльных колоколов, утомляла его своей непроходящей долготой, а это состояние души, возвращая его к воспоминаниям детства, рождало тоску по нему, по дому, по тому тихому литовскому уголку, в котором родился. В начале было это только какое-то желание, но вскоре стало горячкой, непреодолимой жаждой, необходимостью деревеньки, полей, лесов и воздуха, полного испарений зелени, такого отличного от атмосферы города и приносящего с собой столько мыслей, сколько аромата.

Продажа движимого имущества, которого Шарский принять не хотел, была произведена старанием Пальского, а тот почти силой полученные деньги и несколько мелких предметов, сохранённых как памятки, вручил Стаею. Это дало ему возможность подумать о бедном путешествии в родные стороны.

– Почему бы мне, – сказал он сам себе, – не пойти туда, посмотреть, поплакать, увидеть их, может, издалека и снова вернуться к работе? Это путешествие освежит меня, разобьёт тоскливые мысли и вернёт моё здоровье, ведь Брант велел двигаться.

На следующий день, охваченный этой мыслью, пошёл ещё Шарский проконсультироваться с доктором, исповедуя ему всю свою историю.

– Хочешь туда поехать, – сказал, подумав, доктор, – гм! Это несомненно лучше, чем сидеть тут и грызть себя воспоминаниями, лучше… впрочем, попробуй. Молодому и движение, и смена места потребны, старому только это грозно… но у тебя есть, с чём двинуться?

– Думаю, что обойдусь не многими вещами, – ответил Станислав, – и научился не заботиться об удобстве… вы принудили меня взять те деньги бедной Дормундовой.

– Скажи лучше – твои собственные, потому что ты их больше для неё потратил, чем тебе пришло с продажи этого хлама… Иди, иди, но возвращайся, а возвратившись, явись ко мне.

Говоря это, он сердечно его обнял, задумался и остановился.

– Но, но, – сказал он, – слушай-ка, в которую же сторону пойдёшь? Потому что я имею там на Литве каких-то захудалых родственников.

Станислав произнёс ближайшее местечко.

– Как раз! Где-то там живёт мой старый приятель и кровный либо сын его… ты не слышал что-нибудь о Плахах?

– Плахах? Я что-то припоминаю… это недалеко от Красноброда, граничат с нами, имеют частичку в Ясинцах… но я их не знаю.

– И не удивительно… хоть это мой родственник по матери, но, старик, сказать правду, несносный чудак… с этим всем я должен дать тебе письмо к нему или к сыну… Отец, я сомневаюсь, чтобы он ещё жил… но сын, который пошёл по следу отца и одичал на деревне, в Ясинцах, наверно, сидит. Будь у них и отдай ему моё письмо… сегодня тебе его пришлю.

Выйдя от Бранта, Шарский направился к костёлу августинцев, где надеялся найти Марту, которой хотел доверить присмотр за своими вещами и комнатой. Он застал её медленно плетущейся улицей по тратуару.

Она уже полностью имела одежду и выражение лица нищенские, саквы, палку и тот вид одежды, которая состояла из каких-то неопределённых кусочков, неопределённого фасона и непонятного цвета.

Она удивилась, слыша, что её кто-то зовёт по имени.

– А! Это ты, моя рыбонька! Как поживаешь? Вот видишь, что сделалось с Мартой.

– А я к вам с просьбой.

– Ого! А что же?

– Я еду в деревню.

– В деревню! И, может, думаешь взять с собой меня! – Марта покивала головой. – Что у вас за светлая голова!

– Не думаю вас забирать с собой, но я тут в моём жилище, при одежде и вещах хотел кого-нибудь оставить. Я думал, что Марта мне в этом не откажет.

Старуха пожала плечами.

– Францисканский костёл в трёх шагах, – добавил Шарский.

– Да, но я уже, рыбонька, вписалась на августинскую паперть, а там второй раз придётся ссориться… на что мне это.

– Я за вас заплачу.

– Но оставь же меня в покое, рыбонька! То же мне богач! На одной поле кожуха спит, другой укрывается и рукава имеет для продажи – посмотрите на него. Не выпадает снова, чтобы какая-то нищенка смотрела за вашей комнатой; а что бы люди поведали? Нужно бы приодеться, причесаться и мой хлеб выбросить. Вот, оставил бы меня в покое!

– Как вас это недостойно.

– Лучше, рыбонька, комнату оставить, что будет напрасно пустовать, а вещи можешь мне отдать охранять, я их как зеницу ока буду стеречь. У меня есть комната! Что думаешь? Умереть так скоро я не надеюясь.

Станислав, который под этим предлогом хотел обеспечить Марте более лёгкий кусочек хлеба, видя, что ему не удаётся, покачал головой и сказал:

– Когда так, предпочитаю мои узелочки отослать к доктору Бранту.

– Ну вот! Лучше, лучше сделаешь, рыбка! Мне бы, старой, своим углом милосердия не оказал бы, а только беспокойства нагнал бы, потому что я за порог из-за вором не двинулась бы. Да, да, ступай с Богом, сердечко, и пусть тебя Бог благословит. Каждый день говорю здравицу по твоему поводу Пресвятой Богородице… одну только, потому что я ещё молиться не научилась и, часто задумавшись, среди молитвы сорвусь, чтобы пенку убрать с горшка, а где там уж горшки! Будь здоров, рыбка!

Попрощавшись со старой Мартой, которая из прямой снова сделалась горбатой, с палкой, медленно потащилась дальше, передвигая ногами, Стась вернулся домой.

Но когда дошло до поиска средств перенестись в околицы Красноброда и прикинуть по деньгам, он легко рассчитал, что на путешествие, возвращение и первое время пребывания в Вильне, прежде чем снова сможет заработать, едва ему может хватить. Таким образом, путешествие нужно было предпринимать очень экономно, не нанимая фурмана, но от местечка к местечку передвигаться на так называемых еврейских дилижансах.

Мало кто знает, что это есть таким громким именем окрещённые нами eilwageny, в действительности доступные для самых убогих кошельков, но также едва их могущие удовлетворить. Каждое воскресенье или понедельник по почтовым дорогам или большим торговым трактам кружат грузовые экипажи и брички, называемые бродскими или краковскими, перевозящие путешественников, сколько их судьба доставит и сколько сможет влезть, они зовутся дилижансами.

Грузовая бричка – это длинная, бесформенная, на крепких четырёх колёсах покоящаяся будка, покрытая рогожами и огромной холщовой тканью, кое-где залатанная старой клеёнкой, с пристройками по бокам, как бы крыльцами. Много людей и багаж поместиться в ней не может. На высоких козлах сидит возница-еврей, обставленный ещё сумками, которые и тут втискивают, а четыре бедные, но обученные скакать рысью лошади, которых больше поят, чем кормят, тянут этот груз скорее силой бича, чем своей собственной.

Поменьше её, краковская бричка, с выдвинутой вперёд холщёвой будкой, поместить, однако же, может до десяти особ, расположенных разным образом и старательно вынужденных держаться от падения. Эти возы не идут быстро, выходят до наступления дня, два или три раза кони пасутся и пьют почти из каждой лужи, тащатся до полуночи, ночуют или останавливаются в самых дешёвых и отвратительных корчмах, но из города первые четверть мили привыкли идти рысью, а доходят до места назначения, по крайней мере, почти шагом. Трудно посчитать, кто ездит этими бричками: фон путешественников представляют евреи, еврейки и их дети и вообще народ израильский, но рядом с ними попадаются и иные путники, вынужденные, хоть медленно и неудобно, малой ценой совершать поездки.

Из Вильна такие брички расходятся по нескольким трактам каждую неделю, согласно расписанию, в воскресенье, но когда не хватает пассажиров, только в понедельник утром или ближе ко вторнику. В заезжих еврейских домах можно о них узнать, потому что постоянно в одни гостиницы заезжают.

Поэтому через Герша Станиславу легко было заказать за десяток злотых себе место в этом виде дилижанса до ближайшего поветового городка. Не зная этого способа путешествия и представляя его себе весьма разукрашенным благоприятными красками, Шарский ожидал найти что-то поприличней бедной еврейской брички. Взглянув на этот холщёвый ковчег, ему сделалось немного неприятно, но вошёл на указанное ему место.

Кони были уже действительно впряжены, но чтобы не бездельничали, прежде чем путешественники собирутся, подбросили им сена, которое они грызли с непридуманным аппетитом. Фурман, подняв полы, с трубкой в зубах и руками за поясом, прохаживался гордо по двору, тем временем не спеша собирались те, которых он должен был перевозить.

Вначале Станислав был один с елегантным евреем, который, было видно, имеет талант и охоту к музыке, наверняка зная, что Халевы и Меербер происходили из израильского поколения, и чувствуя себя обязанным поддерживать репутацию музыкальности своего народа, но за ним притянулись самые разнообразные фигуры: старая еврейка с зелёным ларчиком, который угрожал коленям Шарского, какой-то господин со смердящей трубкой плохого табака, слепой на один глаз, в порванном плаще, с сучковатой палкой, но полный хорошей фантазии, и какая-то молодая и красивая, но потёртая дама, грязная и кашляющая, которой выехать было почему-то чрезвычайно срочно, двое еврейчиков с отцом, едущих за чем-то к раввину и распихивающих без церемонии всех для нахождения себе удобного места; наконец, какой-то господин (номер второй), весёлый, очевидно, пьяный, со скрипочкой и смычком под мышкой. Когда всё разместилось в одной будке, а на козлы сел ещё какой-то оборванец с узелком на коленях, когда каждый втащил сундучок, узелок, подушку, коробку, Станислав едва не задохнулся от давки, духоты и разного рода испарений. Господин с трубкой, не дожидаясь отъезда, начал ругать и угрожать еврею так, что между ними чуть не дошло до поединка на кулаках; еврей бесчестил его по-еврейски; дама что-то мурчала, повторяя одно: «Вот бы его все дьяволы взяли!»; еврейчики пищали, весёлый владелец скрипки, неустанно о ней тревожась, в охране инструмента пинками отбивался направо и налево – но наконец и этот ковчег затрясся, кони тронулись, забренчали колокольчики, бричка, качаясь, потянулась по брусчатке.

Оказалось, что звенящие на дне её железные шины, которых было штук двадцать, так её обременяли, что она едва волочилась. Новый тогда окрик на возницу, но тот, видно, привыкший к ним и опытный, заткнув шапкой уши, не обращая ни на что внимание, махнул бичом над лошадьми и двинулся как глухой, несмотря на жалобы. Только два раза остановились в предместье, чтобы подобрать по одному еврею и втиснуть их обоих в будку, не без нового шума, крика, спора и почти драки, потому что и так была слишком набита. Вместе с первой трубкой Шмула окончилась городская брусчатка, лошади сошли с официальной рыси и скоро перешли на лёгкий малый шаг, наконец лениво пошли по песку.

Шмул, подавая добрый пример, слез с высоты козел и пошёл пешком.

Так началось путешествие, неудобств и скуки которого, ни смехотворность товарищей, ни их оригинальность, ни поле для психологических наблюдений окупить не могли. Станислав также не был в расположении выискивать смехотворность людской натуры, а та резко ему представилась с грязной и неприглядной стороны в жидовском дилижансе. Впрочем, каждая из этих личностей имела такими отчётливо выбитыми буквами на лбу свою характеристику, что достаточно было раз поглядеть, чтобы насытить своё любопытство. Неторопливое движение коня, кивание заснувшей вскоре части путешественников, ворчание бодрствующих, споры зажатых тюками, духота, слишком уж близкое соседство незнакомых так в итоге измучили Шарского, что в первом поселении, до которого доехали, он решил искать иной способ добраться до родного угла. Но на больших трактах всё было так дорого, всё было так недоступно, что после короткого раздумья, привязав небольшой свой узелок к отломанной палке, молодой поэт решил идти пешком, пока хватит его ног.

Таким образом, бросив за собой спящую жидовскую будку, он вдохнул свежий воздух, с радостью меняя давку на одинокую экспедицию, в которой был с собой, мыслью и природой.

Могло ли быть что-нибудь милее, чем эта фантазийная, свободная прогулка пешком после шумной толчеи брички, в которой не было ни удобства, ни даже спокойствия? Станислав мог задуматься над каждым превосходным видом, над каждым живописным явлением, в котором блестел лучик Божьей мысли, понятной и ясной для него. Шелест вечных боров, окружающих тракт, тянущиеся по нему упряжки, возы, люди, оживление этой артерии, по которой протекала жизнь страны, окружённой глухой тишиной умерших пущ, дивно настраивали душу поэта.

На фоне зелени то деревенское кладбище со своим каменным огорождением и плачущими берёзами, то костёлик, высовывающийся из средины старых деревьев, то серая деревенька, разглядывающая себя в озерке, то усадебка, белеющая на холме, то с полоской дыма над трубами в кустах залатанная корчомка восхищали глаз и тысячные родили мысли. Были это как бы слова, как буквы великой книги жизни земли, имеющие каждая по отдельности своё значение, а вместе пишущие интересную страницу, в которой око путника читало прошлое, настоящее.

Кто знает? Может, и будущее предсказывало.

Шёл так Станислав до вечера, а перед наступающей ночью задержался в корчме, в которой хозяин его едва соизволил принять. У нас всегда пеший одинокий человек видится подозрительным оком, особенно когда по одежде его годится догадаться, что мог не идти пешим. Дали всё-таки Станиславу комнатку, кусочек свечи и немного сена после нескольких повторенных просьб, потому что в гостиницу заехали кареты каких-то семейств, которые за свой милый грош шумно и широко в ней расхозяйничались.

Шарский уже хотел уснуть на постлании, которое представляли горсть сена и плащ, когда какой-то знакомый голос из соседних покоев поразил его слух. Станислав где-то в жизни слышал этот голос, хоть чувствовал в нём большую перемену, но его сердце забилось, ища в его преображённых звуках следы того, чем некогда был.

Это был женский голос, в котором уже ни капли чувства, ни отражения внутреннего напева души, ни дрожания сердца не было: холодный, ровный, жемчужный, милый уху, но прерываемый искусственным смехом, выученным, и сам выученный, как песня канарейки. Видно было, что особа, которой он служил, хоть молодая, уже имела застывшее сердце, уже не волновалась ничем, уже мир выпила до дна, ища только в его мути развлечения.

Шарский встал и, взволнованный сразу воспоминанием, упал на колени. Был это голос Адели. По нему одному легко было узнать, легко угадать, что с ней стало с минуты, когда незабудка и клятва обнадёжили молодого человека.

Невольно в уши Станислава попал разговор двух молодых супругов.

Он. Но, та chere, мы не пробудем там долго, dabord я деревни не люблю и не понимаю… жизнь assomante. On damuse a ennuyer les autres du matin au soir sous pretexte de salon… Не наше общество… cela sent a rouille, cela vous donne des naussees.

Она. Ты как хочешь, mon prince, но я побуду у родителей… Мне там хорошо… освежусь немного деревней, к которой привыкла.

Он. Ma cherie, cela vous parait ainsi de loin et cest une faut de perspective. Издалека эта деревенская жизнь есть милой идиллией, когда-то была тебе по вкусу и тебе кажется, что найдёшь прошлые импрессии, возвращаясь к давним предметам. Maisbah! Увидишь, что то, что раньше доставляло тебе великое удовольствие, сейчас на второй день наскучит.

Она. Это может быть! А! Очень может быть! Как заскучаю, так уеду; но если это будет меня развлекать… останусь, пока нравится.

Он. Не думаю быть ни тираном из комедии (un tyran de comédie), ни каким-нибудь завистливым Бартолем, моя любимая Розина… А! Делай, что тебе нравится… Мы поженились не для того чтобы тиранизировать друг друга, но чтобы вести жизнь приятную и свободную.

Она. Я так думаю (зевая). Нужно признать, что эта дорога по пескам и лесам очень скучная!

Он. Потому что, моя дорогая, для людей цивилизованных, попробуй убедить себя в этом, нет ничего, кроме города. Тут по крайней мере жизнь урегулирована (зевает). А! А! Для тебя это делаю, что еду Шарских проведать. Но этой жертвы не требуй второй раз от меня. Добрые, очень добрые люди… но какие деревенские!

Она. Ты забываешь, князь, кому это говоришь.

Он. Ни в коем случае! Но мы должны быть друг с другом на стопе искренности… ведь твой отец…

Она. Ваша светлость!

Он. Chere Adele, не гневайся, отдаю ему всякую справедливость, но он деревенщина! Кто поселился в деревне, всегда будет ей отдавать. Это не грех всё же, ce nest qu’un ridicule.

Она. А я?

Он. Это что-то другое! Ты всё предчувствуешь и отгадываешь. Кто бы понял, что ты воспитывалась в деревне.

Она. Простая вежливость, но на стопе искренности, на которой мы хотели быть с тобой, она вполне не нужна.

Он. Ха! Ха! Как ты составляешь! Как формулируешь!

Она. Смешной человек! Разве женщина когда-нибудь нуждалась в формулировке! Mais elle est toute formée d’avance; князь, всё-таки ты должен знать, что из лона природы (passez moi la comparaison) мы выходим полностью вооружёными, как Минерва из головы Юпитера.

Он. Mais vous etes adorable! Quel esprit!

Она. Князь это только сейчас заметил? Как это для меня лестно!

Он (через минуту). Но возвращаюсь a mes moutons, к первому предположению. Например, само это путешествие, с остановками и ночлегами, такими, как сегоднящняя… с такими долгими вечерами в пустыне… представь себе пять, шесть! mais c’est a en mourir!

Она. Это уже на стопе искренности сказано; скучаешь со мной и признаёшься в этом открыто.

Он. Согласись, что совсем не скучая с кем-то, можно, можно… mais enfin, vous comprenez, можно чего-то больше или иное пожелать…

Она. Prenez garde, могла бы и я это использовать в свою защиту! Князь, ты бы, может, предпочёл пани Ф. или панну В.

Он. А ты пана Владислава или Юлка.

Она. Кто это знает? Кто знает? Cest possible.

Он (целуя ей руку). Allons, allons, sans rancune, доброй ночи.

Такой странный, сухой, ужасный, как та старая рисованная смерть, светящаяся нагими рёбрами, невольно выслушал Шарский и заплакал над ним.

– А! Боже! – сказал он в духе, опускаясь на колени, как на молитву, со сложенными руками. – Для этого ли Ты дал молодости сокровища чувств, такой волшебный рассвет, такой высокий полёт, такие крылатые надежды, чтобы в несколько минут с прикосновением к действительности всё это, всё до последнего сгорело, свалялось в грязи, поросло сорняками? Эта ли моя девочка-ангелочек? И те ли это уста, что мне улыбнулись в жизни раз улыбкой, нестираемой до смерти? Тот ли это идеал, перед которым я потратил бы года в созерцании и восхищении! О! Человек жалок, жестока натура людская, наши надежды достойны милости, одной ногой висящие над завтрашним днём – пропастью! Можно ли так измениться, забыть себя, переделать и упасть так низко?

Глубокая тишина отвечала на эти горячие вопросы безумца, весь мир и людей видевшего в свете своего воображения… от тоски он опустил тяжёлую голову и упал на убогое послание.

* * *

На следующий день, прежде чем панские кареты выехали из гостиницы, уже пеший наш путешественник с палкой в руке брёл дорогой у лес, пытаясь доказать себе правду, в которую ему поверить было так трудно, что люди каждые несколько лет, каждый год, может, как змеи, сбрасывают одну свою кожу, чтобы переодеться в другу. Он не мог понять жизни, два конца которой не спаивались друг с другом, не соединялись, не были логичным продолжением; он не понимал песни, начатой вздохом и слезами, а оконченной смехом и зеванием.

Такую песнь мы всё-таки поём все хором… и как каждый в жизни имеет минуту рассвета, в которой ему Бог позволяет быть красивым, так каждый имеет час поэзии, одно мгновение… хоть мало кто умрёт с красивым лицом и поэзией в душе.

Шумели леса, пели птицы, Стась не спеша шёл своей дорогой, то присаживаясь на поваленные деревья, то отдыхая на перепутьях, то задумываясь над пейзажами, какие растилались по кругу. Каждый из них живо напоминал деревню, молодость, родной уголок.

Сердце его билось и жаждой, и страхом – он приближался к своему двору и почти боялся его увидеть, чтобы души не выплакать.

Миновали его княжеские кареты, промелькнуло перед ним бледное личико Адели, спящей в карете и с великим очарованием прижавшейся к подушкам. В ту же сторону бежали оба, но с какими разными мыслями! Он только за воспоминаниями, она – за триумфами тщеславия. Двоих детей, недавно искренно влюблённых друг в друга, теперь разделял целый мир разнообразных преград, границ и заборов.

Что от того, что сердца могут забиться, вторя друг другу, когда ни уста проговорить, ни руки сблизиться уже не могут!

Промчались кареты и мысль полетела за ними в свет, в широкий свет!

Но, видно, было предназначением путника испытать в этой короткой экспедиции самые разнообразные впечатления и встретить самые неожиданные голоса, которые взволновали бы его надолго, оставляя после себя нестераемые воспоминания в душе.

Вечером снова, ища в городе гостиницу, он наткнулся на еврейский дом, в котором карета и бричка свидетельствовали о прибывших перед ним путниках. Отгораживали его от них снова только неплотные двери жидовской клетки, поделённой на тесные комнатки, чтобы при случае гостей могло поместиться как можно больше, хотя бы очень неудобно. Услышав рядом женский голос, незнакомый ему, но полный очарования, Стась, припоминая себе вчерашний ночлег, упал на твёрдое ложе, не желая подслушивать соседей, боясь подхватить слова, которые бы его снова ввели на дорогу отчаянных жалоб. Он накрылся с головой плащём и пробовал уснуть, но сон отлетал от него, грустная мысль уносила его на своих крыльях в незнакомые края, наконец, разбуженный, он начал мечтать, не заметив, с каким удовольствием волновал его звук чистый, гармоничный, как песня, весёлого девичьего разговора.

Из мрака непонятных звуков, улыбок, слов, наконец выплыла какая-то гармоничная песнь… что-то, как бы тихое пение, размеренное, которым говорила полная музыки и поэзии душа… Кто-то рядом громко читал и – о! к удивлению! страху! радости! – Станислав узнал в этих словах, медленно падающих с невидимых губ, собственную мысль, своё детство, это «Прощание с домом», которое писал кровью и слезами.

В первые минуты он дал унести себя восторгу восхищения этими звуками почти с чувством гордости, он рос, поднимался – но когда в голосе незнакомки сильней зазвучала душа, зазвучали серебристые слёзы, застонало сердце – из его глаз покатились слёзы.

Он чувствовал, что, пожалуй, Бог хотел вознаградить ему вчерашнее сегодняшним и снова белым краем занавеси накрыть этот чёрный саван, который ему всё заслонял.

– А! Мама, – отозвалась девушка. – Как это красиво! Как он, должно быть, чувствовал, чтобы так написать!

– Дитя моё, – ответил более серьёзный голос женщины, – не знаю, не знаю, то, в чём ты чувствуешь сердце, стало ли обязательным его делом! Поэзия, мой дорогой ангел, есть в тебе, тот, кто её создал, мог быть холодным, но ты, читая, согрела её чувством молодой души.

– О! Нет, нет, матушка, – прервала девушка, – фальш почувствовалась бы сразу, выдало бы его слово, открыл бы себя одной дрожащей нотой – зашелестел бы в них мороз… я чувствую, что он страдал!

Стась хотел вскочить, бежать, упасть к ногам незнакомки и благодарить её, что поверила в истину его слов; но он быстро опомнился, посмотрев на свою убогую одежду, на бледное лицо, на странную фигуру свою.

– Пусть тебя Бог за это наградит! – сказал он в духе. – Пусть тебе эту минуту, первую в жизни моей и, наверно, последнюю, чистого восторга, ангелы отнесут на другой, лучший, свет в венце заслуги. О! Потому что голос сочувствия одного сердца утешает за тысячи насмешек.

Только какой-то ропот, и ничего больше слышно не было. Стась боялся вздохнуть, сделать движение, чтобы не пропустить слова, но только какой-то трогательный смех, серьёзный, и шёпоты доходили до него, а в них чувствовались материнские ласки, ласки ребёнка и какой-то аромат родительской любви, светлой, невинной, полной самоотверженности и отречения от себя, которые доходили даже до него. Шарский не мог сдержаться, чтобы не бросить взгляд на картину, которая была перед ним… хотя объяснял себе почти как святотатство, что смел её коснуться взором. И сквозь щель, в свете огарка, увидел совершенно фламандскую картинку.

Уже немолодая женщина, мило улыбающаяся, но вместе грустно задумчивая, задумчивостью возраста, который из самой чистой радости создаёт предчувствие грусти, сидела за столом; на её плече покоилась голова девушки с опущенными глазами, красивенькой как ангелочек, расцветшей, размечтавшейся, Бог знает, о чём, Бог знает, о ком.

Это сонное явление Шарский увидел только мельком и, не смея напиваться им дольше, ушёл на свою сиротскую подстилку. Через мгновение послышалась тихо напеваемая песенка… и шорох молитвы, и вечернее благословение… и молчание, чёрное, как ночь.

На следующий день путешественник встал до наступления дня, чтобы не утратить видимости этого лица, с образом которого так блаженно уснул, выбежал на дорогу, остановился как нищий, опираясь на палку, и ждал, пока выйдет незнакомка. Он увидел её весело улыбающуюся утру, с открытыми на чудесный день голубыми глазами, сияющую, премилую… но едва мимолётным взглядом коснулась его равнодушная, и экипаж поехал дальше. Сначала Шарский пробовал ещё что-нибудь выведать о проезжих от людей, расспрашивал еврея, но люди шуточкой отделались от путника, а еврей, испугавшись его настойчивости, пожал только плечами и замолк как камень.

Много раз так в жизни пролетит мимо нас счастье, улыбнётся, а! и не догнать его больше. К полудню на больших песках под Л. изнурённый походом поэт из последних сил добрался до гостиницы, когда снова медленно, как он, ехавшие по дороге экипажи обратили его внимание.

А так как в этом месте и пешие, и всадники, объезжая холм, должны были продираться узкой лесной дорожкой, Станислав имел время присмотреться к людям, которых кропотливо перемещали нанятые еврейские шкафы.

В этом таборе, полном поклажи, тяжестей, узелков, было что-то очень смешное. Главный экипаж выглядел как бочка сельди, так был переполнен людьми, а за ним ещё, дрожа на сумке, высоко поставленной, со свешенными ногами, ехала заспанная девка в сером кубраке. За кочиком шла бричка, так же набитая, и нагруженная телега, под которой звенело оловянное ведёрко. Стась немало удивился, увидев среди громады голов в коче хорошо знакомое ему лицо Базилевича, но, видно, не менее удивлённый, давний товарищ вскрикнул, когда вдвое повернувшись для осмотра пешехода, узнал в нём Шарского.

Выкрик Базилевича испугал громаду детей, разбудил родителей, повернул головы слуг, а подоляк, пользуясь замешательством, вырвавшись из давящих его разного рода фигур, выскочил на песок, спеша к Станиславу.

– Что это? Что с тобой? Куда ты идёшь?

– Как видишь, в мои стороны! Ты пешком шёл, я возвращаюсь пешим, вот вся разница; я тогда не удивился, сегодня ты не удивляйся, прошу.

– Но, ба! Совсем что-то другое – идти, и что-то иное – возвращаться, – ответил Базилевеч, делая гримасу от этого воспоминания. – Цыц! Тише.

– А ты куда едешь?

– Я на вакации с очень достойным домом Клапцов, как раз в ту же сторону; мы уже только в паре миль от дома. Я на какое-то время взялся за воспитание этих нескольких сморчков, которые там из будки выглядывают… Но, – добавил он по-фанфаронски, – больше делаю, чтобы подышать свежим воздухом, чем из иных поводов. Ты должен знать, что подкоморий Клапец богатый человек… говорят о нём, что если поживёт, до миллиончика доедет; дочки будут иметь по полтора… мне кажется, что старшая даст себя распоэтизировать, – рассмеялся Базилевич, – я мог бы жениться, хотя, между нами говоря, я ожидаю чего-то лучшего… Но я также еду на деревню, чтобы немного поработать, у меня масса идей… поэма, комментирую «Фауста» Гёте и «Луизиаду» Камоэнса… с возвращением в Вильно издаю собрание старых поэтов, которое мне должно сделать неплохую суммочку, я уже это рассчитал. Билеты идут, потому что я их отлично умею распространять: ругаю тех, кто не берёт из холодности к литературе… ты не поверишь, что это за гибкая и добрая тема для декламации и какими плодами за небольшое изнашевание рта оплачивают. Ну! Ты не говоришь мне о себе… почему идёшь пешком?

– Потому что коня нанять не на что, а ноги бесплатные, – грустно сказал Шарский.

– Это дивная вещь – как ты бедно выходишь с твоим талантом, потому что ты всё-таки имеешь разновидность таланта! Может, в чём нуждаешься, говори, хотя, на самом деле, в эти минуты я голый! А подкоморию я не хотел бы сделать неприятность.

– Будь спокоен, – шибко сказал Шарский, – и ни в чём не нуждаюсь, и всего хватает.

– Впрочем, – добавил подоляк, – с другой стороны это принимая, я даже завидую тебе в этом путешествии, это даёт мысли.

– Но немного силы отбирает.

– Ба! А молодость! – и начал декламировать:

«Молодость! Ты на горизонте…»

Затем лысая голова в итальянской шапочке подкомория Клапца высунулась из кареты и начала крутить носом при виде Базилевича, который с простым каким-то per pedes apostolorum[2] идущим человеком разговаривал запанибрата. В том потешном лице, в дёргании носа, в прижмуривании глазок и выкрикивании уст, было видно, что ему это было не по вкусу.

– Пане! Пане! – воскликнул он наконец охрипшим голосом, всё больше вылезая. – Мы вас просим, потому что поедем.

Базилевич подскочил и видно было, что очень старался подольститься подкоморию, потому что даже пожатием руки не попрощался со Стасем.

– Ну! А что это за знакомство? – обратился пан Клапец к садящемуся и гнущему ему подагрические пальцы Базилевичу. – Ай! Ай! Что это за человек?

– Это… мой бывший коллега из Академии, особенный чудак! – сказал подоляк, отговариваясь случайной ложью. – Вы бы поверили, благоделеть? Человек богатый… очень богатый, а вот так, единственно из смешной фантазии отбывает путешествие один и пешком!

– Человек богатый, говоришь ты? – прервала пани Клапцова, поправляя шапку и поглядывая на Эмильку, свою дочку, некрасивый нос которой должны были исправить полторы стотысячного наследства после очень долгой жизни родителей. – И молодой! И чудак! А как же его зовут? И кто его родители?

– Зовут его Станислав Шарский.

– Одна Шарская пошла за князя Яна.

– Его двоюродная сестра.

– Псс! Это особенный чудак; но кто же его родители?

– Видимо, бароновна von Petersdorf, – отвечал быстро и без запинки Базилевич.

– Когда dorf, то, должно быть, из Лифляндии, – добавил подкоморий, – я уже в этом уверен…

– И пешком ходит, пешком! – добросила пани Клапцова. – Может, позвать его на обед на стоянке, чтобы познакомиться, но мы имеем всего полторы курицы и кашку на бульоне, не знаю, хватило бы… Молодой, богатый, – повторяла пани подкоморина, – и родила его бароновна… как, пане Базилевич?

– Бароновна von Paulinsdorf.

– Это какая-то красивая, должно быть, фамилия… А если бы купить мяса для бифштекса, дорогой? – спросила жена задумчивого пана Клапца.

– Если попадётся, и недорого.

– Но даст ли он себя пригласить, этот, как… Фурмансдорф?

– Шарский!

– Да, Шарский… но как недорого мясо купить?

– Кто его родила? – прервала подкоморина. – Забыла?

– Бароновна von Matthiasdorf, пани блгодетельница, – сказал отвлечённый Базилевич, болтая, что ему пришло в голову.

– Смешная вещь, что этих чужеземных фамилий невозможно запомнить, – шепнула подкоморина, пожимая плечами.

– И сомневаюсь, чтобы он дал пригласить себя, – прервал Базилевич, – потому что это чудак особенный, скрывает своё рождение, богатство, прикидывается бедняком.

– Лифляндчики… в целом чудаки, – воскликнул пан Клапец, – я знал одного, который буквально, пане благодетель, ел табак и глотал целые трубочки травы – слыханная ли эта вещь?

– Действительно, – подтвердил полушутя-полусерьёзно Базилевич, – хотя он только происходит от лифляндской семьи.

– А такое чудачество! – с триумфом добросил подкоморий. – Значит, так! Значит, так, лифляндчик есть чудак.

– Вы не знаете, не имеет ли он намерения жениться? – начала расспрашивать Клапцова.

Эмилька раскраснелась.

– Сомневаюсь, – сказал подоляк, – женщинами гнушается!

– Лифляндский чудак! – шепнул подкоморий. – Ничего больше.

– А далеко он остался? Если бы его хоть увидеть? – оглядываясь, спросила пани.

– Уже не видать, – заключая разговор, заверил Базилевич.

– Жаль! Может, хватило бы таки курицы и кашки. Я бы себе велела что-нибудь другое приготовить и подать отдельно.

– А, вы всегда своё! – подёрнул плечами пан подкоморий, немного нетерпеливый. – Где? На что? Для чего?

И не желая при чужом объясняться ясней, пан Клапец замолк, только резко возмутившись.

Пани подкоморина также замолкла, а панна Эмилия начала украдкой выглядывать за карету, за которой, однако, ничего видно не было, кроме брички, песка и соснового бора. Станислав остался далеко.

* * *

Не знаю уже, на который дня своего путешествия, иногда пересаживаясь на холопские возки, разговаривая с подвозящими литвинами, то снова волочась пешком или подъезжая на возвращающихся почтовых лошадях, словом, добираясь, как мог, к своей стороне, Станислав наконец узрел знакомую околицу и, испуганный, остановился при виде Красноброда, не в состоянии направиться прямо к родителям, осуждённый на приветствие их только мыслью издалека.

Вдали темнели заросли, лесок, крыша усадьбы, старая водяная мельница, костёлик и две знакомые трубы; тихий угол выглядел ещё так, каким Станислав приветствовал его, возвращаясь из школы, ничуть не изменившимся, тот самый, так, что он узнавал и считал окружающие деревья, приветствовал верхушки старых лип, а ничего, ничего не свидетельствовало о нескольких ушедших годах!

Ближе к Красноброду Шарский стал искать средства приблизиться к нему так, чтобы мог видеть, не будучи виденным. Сначала думал заехать в корчму, но еврей донёс бы о нём в усадьбу; хотел потом осесть на время в соседней деревеньке, но и там непременно узнали бы его приходящие из Красноброда люди; наконец он вспомнил про письмо доктора Бранта к пану Плахи и решил ехать прямо в Ясинцы.

Ясинцы отделяли от деревни пана судьи только болота, заросли низких гущ и длинный брод, от которого это место взяло название; именно через него шла граница двух имений, обозначенная двумя большими мшистыми камнями, веками вгрызавшимися в песчаное дно болот. Станислав не знал Плахов, потому что спор о границе, предпринятый прадедами, разнил две семьи, а старый Плаха и молодой считались чудаками, не бывали почти нигде и видели их только в костёле и на гражданских съездах. Шарский о них что-то слышал, но не много мог из этого заключить, и, вслепую везущему его мальчику велел повернуть в Ясинцы, доверяя письму доктора, а, скорее, помощи Провидения.

Нужно было проезжать через краснобродскую землю и Стась с глубоким волнением увидел себя на знакомом кусочке земли, приветствуя придорожные кресты, старые камни, каждое поле, каждое дерево.

Была минута, когда из-за маленького пригорка показался двор усадьбы, среди которого он мог заметить особ, ходящих по нему, посчитать здания, осмотреть весь Красноброд – и сердце его начало всё яростней рваться к отцу, к матери, к братьям, но повернуть туда не мог!

Такой грустный, проехав заросли, болота, улицу, усаженную канадскими тополями, и маленький дворик, он остановился перед усадебкой, которая выглядела едва ли немного приличней простой крестьянской хаты.

Видно в ней было жилище шляхтича, который не заботится о великолепии, потому что должен работать на хлеб в поте лица, но в то же время при бедности чувствовалось хорошее управление и относительная зажиточность, потому что этот двор, эта маленькая усадебка, всё это вокруг было аккуратное, чистое и старательно поддерживаемое. Крыльцо, заколоченное по кругу досками, с лавками у стен, предшествовало домику, и, вышедший перед ним Станислав, высматривал, к кому бы направиться, чтобы найти пана, когда мужчина лет тридцати, с трубочкой во рту, вышел из боковых дверей и встал на пороге. Была это фигура высокая, плечистая, сильная, с загорелым лицом, с тёмными обильными усами, наполовину солдатская, наполовину шляхетская, что-то от охотника и хозяина, тип, каких сейчас немного, потому что не женоподобный ещё.

При виде бумаги, потому что Станислав сперва начал доставать письмо, хозяин нахмурился и принял пришельца за кого-то, живущего с перьями и чернильницей, а так как он гнушался писаками, отступил аж к порогу. Только повторный взгляд на молодого человека, полное мягкости и прелести лицо которого пробуждало доверие, склонило его остаться и приблизиться к гостю.

– Простите меня, – сказал Станислав, – что злоупотребляю правами гостеприимства, но мне придало смелости и привело письмо вашего родственника, доктора Бранта.

– А! Значит, вы не посланец! – воскликнул, смеясь, хозяин. – Извините, но я так бумаги испугался, думая, что, упаси Боже, палитра какая. Письмо от Бранта! Ей-Богу, это чудо! Лет десять добряк нам буквы не написал. А! Смотрите, и к моему отцу адресует, когда тот три года в могиле покоится! Позвольте мне, пан, бросить взгляд на письмо, может, узнаю, чем могу вам служить.

Говоря это, хозяин, поискав свет, начал с довольно видимым трудом читать по слогам письмо, вынув изо рта короткую трубочку, и не без работы и пота дошёл как-то до конца. Он живо подал грязную руку Шарскому.

– И без письма, – сказал он, – всегда убогая хата шляхтича открыта и рада гостю. Войди внутрь, пан, прими, что есть; изысканности не найдёшь, достаток посредственный, но сердце – искреннее и доброе. Прикажи, пан, сразу сносить вещи, отправь слугу и без церемоний распологайся, ты у холостяка… Нас двое на усадебку, аж широко нам будет.

Как-то так резво началось знакомство, а Плаха придал гостю столько смелости, что Шарский постепенно набрался отваги, надежды и, переступив порог бедной усадьбы, почувствовал себя, словно приплыл в порт, – мог немного отдохнуть в не совсем уже чужом дом. Внутри, также как снаружи, хата была чистая и приличная, в которой утончённость и ум не были в избытке, но, несмотря на это, свободно и весело было в ясных, белых, освежённых комнатках. В первой – каминчик, синяя кафельная печь, стол со скатертью, удобная софка и на стене портрет князя Ёзефа, а рядом – флейта и скрипка, были всем её украшением; с другой выглядывала кроватка, сундуки и запасы, холостяцкие, охотничьи и фермерские.

– Но как же там поживает достойный Брантиско? – спросил Плаха, посадив гостя. – Мало я его знаю, но знаю, что это достойнейший человечек. Как ему там живётся всё-таки?

– Как всем достойным людям… не очень хорошо идёт, потому что о том не очень стараются. Но конец концов, есть кусочек хлеба и любовь людей… Когда-нибудь к вам сюда выберется…

– А! Конечно, как собирался писать – отвечал, смеясь, Плаха. – Прежде чем надумает и упакуется, мы и дети наши поумираем! Но что в этом странного? Где кому хорошо, пусть сидит! Даже, что не пишет, и этого ему за зло не имею, потому что я сам знаю как это тяжело – взяться за перо! Не раз четыре недели на бумагу собираю, плюну в итоге и откажусь… бумаги терпеть не могу, а чернил, не знаю, найдётся ли в доме капля. В последний раз я посылал даже к арендатору Мошке за чернильницей…

Говоря это, достойный литвин с весёлой улыбкой присел к гостю, положил руку на его колено и с добродушием потихоньку спросил его:

– Что же вас сюда привело?

– Что? Тоска! – сказал весь охваченный волнением Станислав.

– Будем искренними, если мы должны быть приятелями, – сказал спустя минуту Плаха. – Доктор мне там что-то пишет, но я не очень понимаю… это умершие слова; скажи мне, пан, это живыми… Как же? Ведь ты Шарский? Мы кое-что слышали о твоих приключениях… Хочешь увидиться с родителями? Извиниться перед отцом? Прости навязчивость, но я простой человек и, говоря, рублю, как думаю.

– Я вам всё расскажу в нескольких словах, – отозвался Станислав со слезами на глазах и голосе. – Я виноват против отца, потому что его не слушал; пошёл по своей воле, не по его, он отказался от меня! Я снёс это как заслуженную кару, но сильно загрустило сердце по своим, хотел хоть увидеть родной уголок… потому что в Красноброд мне не разрешено…

Плаха слушал серьёзно, с глубоким чувством, как только простые и искренние люди умеют слушать… прошёлся несколько раз по комнате…

– Сердце себе растравишь, – сказал он, – глаза не выплачь напрасно… не будем говорить больше… Честное чувство привело тебя сюда; Бог его благословит, может…

И он подал гостю руку.

– Помни, пан, помни! Мой дом – твой дом! Хозяин со слугами к твоим услугам, распоряжайся нами… искренне прошу…

– Не знаешь, пан, что делается в Красноброде? – спросил, поблагодарив его, Станислав.

– Ничего не знаю. Красноброд для меня как бы в десяти милях. Судья смотреть на нас не может, потому что мы всё по-старому ссоримся из-за границы, впрочем, я ни с кем не живу, не вижусь, сижу как отшельник. Знаю только то, что там все здоровы. Судья иногда промелькнёт у меня перед глазами на поле… и только. Но скажи, дорогой пане, с кем хочешь увидиться? Как туда подступишь? Что предпримешь?

– Я! Я сам не знаю, – отвечал Станислав, – издалека посмотрю на нашу деревеньку, поплачу, помолюсь и вернусь.

Хозяин задумался, а так как приходила пора ужина, он вскоре вышел им распорядиться, больше думая о Станиславе, чем о нём. Прервался, однако, разговор и вернулся к незначительным вещам.

После тяжёлого путешествия, полного впечатлений, но также труда и неудобств, Станислав под этой соломенной крышей, над болотами, жители которых пели ему песнь, знакомую с детства, легче и свободней вздохнул, благодаря в душе Бога, что позволил ему достать до этой скромной усадьбы, в которой его встретило гостеприимство, изгнанное уже куда-то церемониями.

Приём был простой, убогий, но полный сердца и открытости, украшенный желанием сделать приятное, угождения гостю, которые принадлежали к старым шляхетским добродетелям. Сам Плаха с первого вечера обрисовался ему весь как на ладони, а не был это, несмотря на видимость, обычный человек. Душа полна поэзии, голова полна мысли, сердце, переполненное чувством, но это всё предоставленное само себе самым удивительным образом своими силами образовалось. Плаха едва окончил три поветовых класса и, нетерпеливый, вернулся к деревенской жизни. Самыми излюбленными его занятиями были фермерство и охота, и жизнь под голым небом среди крестьян; самым любимым приютом – собственная хата, тёплая, тихая, в которой мог делать, что захотелось, одеваться, как было удобней, и говорить, что думал. Не терпя принуждения, притворства и церемонии, он не мог согласится с более дальним светом, который всегда требует некоторых жертв, не думал также в него пускаться и был доволен сам себе.

Несмотря на полнейшую темноту в научных предметах, Плаха был поэтом, расположение имел мечтательное. Целыми вечерами заслушивался сказками и народными песнями, играл на скрипочке песенки и сельские танцы с огнём и диким акцентом, но полных характера, а неиспорченный сердцем, счастливо проводил дни в сфере, в которой чувствовал себя как рыба в воде, и так был рад своим положением, имением и жизнью, что не променял бы их ни на какие другие.

Великий охотник и любитель природы, он значительнейшую часть дня проводил с ружьём в поле, в лесу, то слушая пение птицы, то присматриваясь к обычаям дикого зверя, то наслаждаясь видом околицы, которую любил больше всего.

Людьми не брезговал, как пером, бумагой и книжкой, но без них легко обходился, а в отношениях искал свободы и превыше её ценил. Постоянно общаясь с природой, с живой песней и живой поэзией, не удивительно, что произведений искусства не понимал и не любил их. Говорил, что ни одна поэма не стоит народной песенки, напеваемой на поле в сопровождении ветра, жаворонка, весеннего аромата и солнца, и ни один роман не может идти в соперничество с простой сказкой, рассказанной при лучине на ужине.

В доме, крома календаря и «Золотого алтарика» также не имел ничего печатного и почти забыл как писать и читать, так оба эти занятия выводили его из терпения и мучили.

– Что же там может быть в книгах? – сказал он сразу в первый вечер Станиславу, видя их несколько в его узелке. – Что там может быть, чего раньше не было на свете живым, в живой речи? Это только засушенная зелень, без цвета и запаха! Нужно ещё угадывать, как были нарисованы и чем пахли при жизни. У меня поэзия, пане, это, когда на похоронах сердце мальчика сводит горем, что у меня и слёзы добудет и грудь разорвёт, поэзия, когда среди свадьбы слышится извечная песнь караваю, когда на лане хором застучат жнецы… а ваше это всё подражания! Хо! Хо! Далеко им до оригинала! И музыки также для меня нет, чем деревенская и простая, это хлеб, что кормит, а ваши штучки уже водка дистиллированная, которая опьянит, но не подкрепит.

Таким был пан Плаха. Встреча с этим странным человеком, которому, несмотря на умственную одичалость, нельзя было отказать в великих качествах сердца и головы, принадлежало к наиболее занимательным событиям путешествия Станислава и произвело на него неожиданное впечатление. Этот свежий ум, не начинённый наукой, не искажённый невольным подражанием, часто сверкал совсем неожиданными и самостоятельными лучиками, в которых видны были энергия духа и сильное клеймо, вытесанное на нём привязанностью к своей земле, углу и ко всему этому волшебному кругу, из которого не выходил. Суждение его было фальшивым от неосведомлённости, от горячей односторонности; но странно отличался своей запальчивостью, простотой, силой, от бледных, обычных, несмелых и стёртых мнений общества. Он всё принимал с поэтичной, блестящей, ясной стороны, и взгляд, как веру, имел совсем человеческий… принимал от народа, с которым жил, страсти, недостатки и добродетели, его поэзию и дух.

Вдобавок, что его в этом состоянии одичалости навеки должно было приковать – это несчастная любовь к простой деревенской девушке – ему не хватало ещё немного отваги, чтобы на ней жениться, а уже отпустить её не мог. Горпина давно как пани приказывала в усадьбе, правая сторона которой принадлежала ей, и нянчила уже на руках двухлетнего ребёнка. Плаха, борясь с собой, сам не знал, на чём закончить, но любовь перерастала в привязанность и привычку, вселялась в его жизнь. Может быть, что, кроме иных поводов, отталкивающих его от света, и это его положение становилось препятствием к выходу в общество, поглядывающее кривым оком на то, что смеет слишком ясно и смело показываться перед ним, и не считается с его законами, кажется, вызывает, вместо того чтобы просить прощения. Не идёт тут речь о самом проступке, скорее о форме. Плаха должен был с ней жить, и так как все знали о его любви к крестьянке, и хотя эта девушка была и болагодарна, и достойна, и привязанность к ней вскоре должна была быть благословлена костёлом, как же шляхтичу простить женитьбу на простой холопке. Пренебрегая теми, с которыми не мог быть в нормальных отношениях, Плаха часто на простой колымажке рядом с Горпиной ездил на праздник в приходской костёл и не стыдился её, специально показывая, что насмехается над людскими языками, но также с тех пор, как пару раз выбрался с ней на богослужение, никто уж про него не наговаривал.

На второй день пребывания в Ясинцах Шарский почувствовал себя таким сломленным и слабым, что был вынужден только через окно своей комнатки поглядывать на краснобродский двор, а хозяин, видя его утратившим силы и почти больным, не позволил ему выйти ни на шаг. Сделал даже для него ту жертву что сам просидел с ним взаперти весь день, и через несколько часов так хорошо они узнали друг друга, как если бы целый век прожили вместе. Оба не умели скрывать, хотели выговориться, таким образом, взаимно поверяли друг другу приключения, чувства и мысли. Плаха, не привыкший к такой приятельской компании, по-прежнему был глубоко взволнован, а на его глаза неустанно наворачивались слёзы, сжимал руку молодого человека, но когда у него просили совет, ничего найти не умел. Совет его ограничивался такими простыми и так резко ведущими к цели средствами, что Стась воспользоваться ими не мог.

На следующий день тоска, которая пригнала сюда Шарского, вывела его под вечер из дома, он вырвался и пошёл один в поле. Через болото и брод были мостики, которые позволяли их пройти не замочив ног, а, раз очутившись на той стороне, на собственной земле Стась не нуждался в проводнике. Вдохновлённый чувством, он побежал знакомой дорогой прямо к краснобродскому двору. Только, когда он приблизился к нему на стаю, когда живо предстал перед его глазами суровый отец, задрожали под ним ноги, закружилась голова и он должен был сесть на край рва. Тут, погружённый в мысли, просидел бы, может, всю ночь, поглядывая на деревья сада и трубы усадьбы, крыша которой покрывала всю дорогую ему семью, если бы сильный голос не зазвучал над его ухом:

– А кто это! Что ты тут делаешь?

По хрипению и соответствующему акценту испуганный Шарский узнал немного подвыпившего Фальшевича, который возвращался из корчмы арендатора, но, так как было запрещено давать ему водку, еврей никогда полностью его не поил, знал меру его головы и кватеркой удовлетворял негасимую жажду.

Фальшевич, часто используемый для хозяйства и в некоторой степени обязанный следить за порядком в деревне, приблизился к сидящему и, при блеске вечерней зари узнав Станислава, вскрикнул от удивления:

– А что ты тут делаешь? Иисус Христос!

Станислав встал, смущённый.

– Видишь, – сказал он, – смотрю на дом и плачу.

– А! Если бы пан судья узнал… смилуйся, пан, беги! Счастье ещё, что лежит больной!

– Больной? – воскликнул сын, ломая руки.

– Э! Ничего! Так себе! Ногу немного ушиб. Но ты зачем здесь? Как? Не понимаю, или кошмар, или явление… что думаешь?

– Думаю, что ты скажешь о том, что меня здесь видел, матери, сёстрам, братьям. Я жду в нескольких десятках шагах от них: может, выбегут увидиться со мной… может, меня утешат…

– А! Где я там буду в это вдаваться! – затыкая уши, воскликнул Фальшевич. – О! Если бы судья узнал, тогда бы я выпросил себе беды! Женщины всегда, извините, болтливы, вышептали бы… оставьте меня в покое! Это не может быть!

– И может быть, и будет! – сказал решительно юноша. – У тебя доброе сердце и…

– Конечно, у меня доброе сердце, но и голова ничего, а голова сердце не пустит.

– Только одной матери скажешь.

– Нет, нет, нет, ей-Богу! Иди, пан, себе с Господом Богом и пусть так будет, что я вас даже не встречал и не видел.

– Если мне откажешь, пойду сам к усадьбе.

– Умываю руки! Умываю руки! – сказал Фальшевич. – Не хочу знать, не хочу ведать! Вы знаете, что, если бы судья пронюхал, без церемоний готов бы мне за посредничество дать тридцать плетей, если не пятьдесят.

– Хуже будет…

– А уже хуже быть не может!

Фальшевич начал отступать к усадьбе, но Станислав, узнав от него, что отец лежит в кровате, поспешил за ним по дороге. Учитель, постоянно оглядываясь и видя, что от Станислава не выкрутится, а прибыв с ним вместе, может быть заподозрен в связи, остановился, начал раздумывать, и, посадив Станислава на камень, быстро проговорил:

– А! Лихо мне вас принесло! Сядь, по крайней мере, сюда. Скажу матери и Мани, но больше никому; или одна, или другая придёт. Больше в самом деле сделать невозможно, хоть для родного брата. К усадьбе, пан, уже не приближайся, потому что или собаки покалечат, или люди узнают, догадаются, донесут и беда будет всем.

Стась, убеждённый и сломленный, сел, а, избавленный от горячей опасности Фальшевич, как стрела полетел к дому. Уже начинало прилично смеркаться, когда фигура в белом быстрым шагом приближалась от усадьбы, казалось, ищет в темноте камень, на котором сидел Станислав.

Тот встал и подбежал, но это была не мать, которую он ожидал; была это его старшая сестра, добрая Мания, с рыданием и слезами бросившаяся к нему на шею.

– Стась, дорогой Стась! – воскликнула она. – А! Как ты вырос! Как ты изменился! О Боже! Если бы ты знал, что мы глаза выплакали из-за тебя… а отец и не вспомнит. Уж ему и ксендз, я слышала, с амвона упоминал из текста о блудном сыне, а сердца его сокрушить не мог. Мама, ты знаешь, упомянуть о тебе не может.

– Мама… не придёт? – слабеющим голосом спросил Станислав.

– Нет, мой дорогой, сидит при ложе отца; отец больной на ногу, а теряет терпение и упрекает себя, что лежать вынужден. О! Она бы так хотела увидеть тебя. Но скажи же, откуда ты здесь? Что делаешь? Как поживаешь? Каким случаем в Красноброде?

– Это не случай, – сказал Станислав, – я из Вильны пришёл, пешком, с палкой, специально, лишь бы только вас увидеть.

Тут Станислав начал рассказывать заплаканной сестре всю свою жизнь, и ночь их проскочила среди заверений, вопросов и вздохов; бедная девушка, когда увидела окружающую её темноту, задрожала от страха.

– Я должна вернуться, – воскликнула она, – нужно расстаться. Или нет, слушай: пройдём вместе через сад, провожу тебя до беседки, укроешься в ней до утра, там никто тебя не увидит, а мать выбежит, может, на минуту благословить тебя ещё.

И шли они так вместе к калитке за садом, ведущей на поле, а Стась потихоньку расспрашивал Мани, которая ему с дрожью, сдерживая голос, отвечала, то снова она начинала допрос, а он исповедовался ей в своей жизни.

Мания была самой старшей из дочек судьи и, подобно Стаею, сейчас уже под той строгостью воспитания и работы преждевременно зрелая сердцем женщина. Часто её советами и помощью пользовалась даже мать, потому что, хоть судье никто ни противоречить не мог, ни умолить, Мания иногда умела найти какое-нибудь средство, когда дело шло о выскальзывании без лжи и фальши из-под его тиранической власти. И теперь, давая доказательство великой отваги, она подумала укрыть брата в беседке и матери устроить с ним хоть короткое свидание и беседу.

– А мать? А отец? – спрашивал неустанно Станислав.

– Ничего! Ничего тут не изменилось, – отвечала девушка, – ни на волос, ни на шпильку… узнаём только по всё более коротким моим платьям, Юлки и Баси, что время уходит, что постепенно взрослеем. Мама немного с каждым днём слабее и боязливее, отец – тот как всегда.

Она вздохнула.

– И никогда не вспоминали обо мне? – спросил Станислав.

– Громко, никогда! Отец сразу запретил твоё имя произносить, а ты знаешь, как его все слушают.

Бедный хлопец опустил голову и, идя как на смерть, в молчании прокрался сквозь калитку, через знакомые раньше улочки, отворил дверь старой беседки, замок которой знал хорошо, и, плача, бросился на стоящую в ней лавку, а Мания живым шагом бросилась к усадьбе.

Недолго, однако, продолжались эти слёзы, вызванные воспоминаниями: близость усадьбы, свет, бьющий из её окон, та мысль, что там отец и мать, вывели его к дому. Он вышел, забывая осторожность, как злодей, подкрадываясь под окна, а сердце повело его под те, через которые мог увидеть отца и мать.

В комнате судьи, при закрытой заслонкой свече, в слабом её блеске увидел Станислав лежащего на подушках старца, одна нога которого была на стуле; он казался мрачно задумчивым. Рядом сидела жена в белом чепце, прижимаясь к страдающему и подавая ему какой-то напиток, который он с ужасом отпихнул рукой. По неспокойно бросаемым взглядам матери, по её движениям Станислав понял, что она уже о нём знает, а сердце бьётся одновременно любовью и страхом.

Эта картина так притягивала его непонятным очарованием, что, несмотря на впечатление страха, какой на него производил строгий и неумолимый отец, остался долго приросшим к окну, не в состоянии от него оторваться. Всё даже до мелких подробностей этой комнаты, которую знал так хорошо, завораживало его глаза. Удивлялся, что ничего тут не изменилось, даже все стулья и предметы интерьера остались на своём месте. Оборачиваясь с боязнью к отцу и всматриваясь в его черты, в лицо матери, сразу нашёл великую разницу между картиной, сохранившейся в душе, и той, которую имел перед собой… нашёл их обоих старыми, побледневшими, а на лице старца, рядом с суровостью, глубоко врытую в морщинки грусть. Но через мгновение это первое впечатление стёрлось и в обоих находил тех, которых столько лет назад бросил, словно только вчера попрощавшись.

– Пойду, – сказал он в духе, – в ноги им упаду, простить меня должны.

Но когда подумал, что прощение это купит жертвой дней своих, чувствами, мыслями, свободой, задрожал и силы изменили ему. Самое сильно любящее сердце может содрогнуться над такой великой жертвой, может остановиться на её берегу.

Стоял так Станислав, когда тень матери, выходящей на цыпочках из комнатки и надежда увидеть её хоть на минуту, отогнали его от окна к беседке. Там он нашёл только испуганную Манию, ищущую его повсюде, не могущую понять, что с ним стало, и опасающуюся уже результата слишком смелого шага. Она принесла ему, как женщина, помня о его потребностях, что где могла подхватить: фруктов, хлеба, свою чашку чая.

– Где ты был? – спросила она возвращающегося. – Только не увидел ли тебя кто?

– Не бойся! Никто меня не видел, я стоял только под окном отца… кто знает, увижу ли его ещё раз в жизни!

Через минуту у входа послышался шелест платья. Станислав упал на колени и почувствовал только, как дрожащие руки обнимали его голову, а горячие уста старушки покоились на его челе, которое увлажнилось слезами.

– Станислав! Станислав! – отозвалась она, рыдая, спустя минуту. – Сколько ты нам слёз стоишь! Мне… нам… Всем! Даже отцу! Да! Я видела его не раз плачущим, хоть слёзы глотал перед людьми!

– Значит, он меня простит, я ничего не желаю больше!

– Нет, Станислав, не заблуждайся этой напрасной надеждой. Он плачет, но в тебе не даст плохого примера остальным детям. Поклялся, а что однажды сказал, того никогда не изменит. Один Бог, что знает людские сердца, ведает, что будет, я не смею надеяться! Расскажи мне, дорогое дитя, о себе!

Станислав не спеша снова начал ту историю, но вовсе не жалуясь на свою судьбу, чтобы не обливать кровью сердце матери.

– При работе, – сказал он, – хлеб иметь буду, а кто не работает? Это доля человека! Тяжко мне ещё, но кому же поначалу не тяжко?

Вопросы следовали за вопросами, а расстаться так было трудно! Бедная мать хотела хоть увидеть этого сына, который был для неё как потерянный, мужской голос которого только слышала, но свет в эту пору в беседке выдал бы их, а вести его домой боялись. Видно было борьбу сердца с непобедимым страхом и бедное сердце должно было ему уступить. Держала его руки в своих руках, ласкала болящую голову, угадывала мыслью и сердцем сына, который вырос в мужчину, плача, что её глаза даже поглядеть на него не могли.

– Иди, – сказала она после часа короткого разговора, – иди, ещё увидимся, может. Когда ты в Ясинцах… завтра, может, мне будет разрешено выйти на прогулку с Манией… мы встретимся вечером у границы, никто нас там не увидит.

И после тысячных прощаний и благословений, утешенный, ненасытный, размечтавшийся от только что испытанных чувств, бедный Станислав, выкравшись снова калиткой в поле, пошёл чёрной ночью к Ясинцам.

* * *

Было это воскресенье, один из тех ежегодных праздников, в который даже наименее набожные прихожане чувствуют себя обязанными съездить в костёлик и показать, что в их сердцах ещё тлеют искорки привязанности к вере.

Прекрасный осенний день благоприятствовал службе. Гостиницы в местечке, кладбище и площадь перед старым, чёрным, обитым сверху донизу гонтами костёлом С. полны были кочиков, кочкобричек, бричек, кареток, каламашек и простых возов.

Костёлик, едва могущий вместить толпу прибывших, всё больше наполнялся людьми разного класса, которые забивали его от решёток пресвитериума до великих врат и паперти. На первых лавках, покрытых красной закапанной воском материей, honoratiores loci заранее заняли свои места, а поприхотливее, что, и с Господом Богом разговаривая, не рады, чтобы кто-нибудь другого класса в их разговоры вмешивался, презирая лавку, открытую для всех, на собственных табуретах и стульях расселись поближе к большому алтарю.

Тут и пан Адам Шарский, и жена его, и пани княгиня, их дочка, и, принуждённый для вида к набожности сам князь, держась кучкой, восседали на специальных креслах, вставали на колени на вышитые гербами подушки и, прежде чем начали молиться, бросили взгляд на народ Божий, чтобы подхватить, может, взгляд для разговора за обедом.

На первой лавке с правой стороны сидел пан судья Шарский с супругой и старшими дочками, а тут Фальшевич стоял на страже двух мальчиков. Побледневшее, сурового выражения, но серьёзное лицо судьи на фоне стиснутых голов люда, отражалось как-то так отчётливо, что даже князь спросил пана Адама, кто был этот господин. На что, кашляя, ни то, ни это отвечал пан Адам, даже капельку солгав, потому что родства не желал себе признать, хоть в костёле. Недалеко от этой лавки, под боковым алтарём, опираясь на деревянный столб, также как судья, бросался в глаза всем незнакомый молодой человек, черты которого, выражение лица, красивая фигура, благородный облик возбуждали любопытство всех. Был это Станислав Шарский, рядом с которым в серой тарататке, загорелый, стоял хорошо всем знакомый пан Плаха.

Есть лица, на которых жизнь и мысли оставляют след, как буквы на бумаге, такой простой для чтения, что самый неопытный глаз узнает, что Бог вложил в души этого облика. Такой в эти минуты юношеского расцвета и боли было лицо Станислава, напоминающее молодого Шиллера, когда создавал своих «Разбойников». Больше, может, только мягкости, стойкости, христианского мужества было в этих обычных и серьёзных чертах, несмотря на молодость. Направляясь в костёл, Шарский, хотя не думал о людях, надел на себя что имел наилучшего, и среди этой деревенской толпы простой его наряд как-то выделялся своеобразным вкусом.

В минуту когда Станислав, слегка протиснувшись сквозь толпу, остановился на глазах отца и своей семьи, ни у кого из них не был обращён взгляд в эту сторону, а мать, хоть, может, заметила его и узнала, даже не глядя, опустив глаза к книжке, должно быть, делала вид, что ничего не видит. Судья, несмотря на боль в ноге, стоял на коленях и молился из «Золотого алтарика», не обращая внимания на то, что его окружало. Только когда зазвучали колокола и звездочка на хоре, объявляя подъём, старец обратил глаза к алтарю, встретил сына, стоящего со склонённой головой, и побледнел. Волнение его было так велико, что он выпустил книжку из рук и остолбенел, потому что, несмотря на несколько прошедших лет, он узнал его сразу. Мать давно уже о нём знала, заметила также, что происходило с мужем, но боялась дать понять ему, что знает, почему он так смешался, молилась, молилась, тряслась от страха и исчезла почти в глубине лавок.

После недолгого времени старик пришёл в себя, поднял свой «Алтарик», казалось, ищет в нём прерванной молитвы, но руки его явно дрожали, а глаза, напрасно обращённые на страницы, бежали к ребёнку. Какое чувство метало этой твёрдой душой, трудно уже было узнать по лицу, покрытому опять холодной, равнодушной, неподвижной какой-то маской. Но молиться не мог, но смотрел и смотрел на этого потерянного ребёнка, на блудного сына, который появился перед ним в костёле, как бы во имя Бога, что всем прощал, умолял о прощении.

Невозможно выразить, что происходило с испуганной матерью, Манией и остальными родственниками; их ужас был виден на лицах и даже равнодушные заметили, что с ними что-то должно было произойти, так все были смешаны.

Побледневший Станислав горячо молился.

Именно, когда он поднял к небу влажные глаза, красивая княгиня Адель, которая постоянно со своей книжкой, оправленной в позолоченные пряжки, бросала по костёлу взгляды чёрных глаз, взглянула на него и её око задержалось на поэте. Вы бы сказали, что на бледном лице должен был выплыть румянец, но нет… поглядела только, отвернулась, поглядела ещё и, казалось, уже только с холодной осторожностью делает вывод о человеке по одежде.

А! Короткую имеет память сердце женщины! И хорошо сказал Фредро, что, кто доверил свою жизнь этому плющу, упадёт в пропасть, потому что плющ его не удержит. Кто бы мог догадаться, что эта прекрасная пани за несколько лет перед этим с нерушимой клятвой, облитую слезами, дала незабудку этому бедному парню! Только бедно и неспокойно бегало её око от Станислава к его родителям и едва ли он не догадался, что она, казалось, думает над шапкой пани судейши, не хотят ли часом эти родственники своим визитом на мессу скомпрометировать её в глазах князя. Люди этого света страшней всего в своих глазах компрометируют себя плохо скроенным фраком, старым платком, немодным платьем и человеком, не знающим французского.

Так рядом с этим великим алтарём и Жертвой разыгрывалась, как всегда на свете, как везде на свете, слёзная драма и комедия людского тщеславия. Тут плакали сын и отец, дрожала мать, теряющая сознание от страха, а дальше смешная куколка заботилась о мыльных миллионах.

Богослужение ещё продолжалось; на лицах не было видно никакой перемены, только судья, несмотря на неизмерное владение собой, иногда, казалось, испытывает более сильное чувство, которое сначала сдерживал волей, привыкшей приказывать.

Наконец пропели супликации, эту прославляющую песнь, а скорее воззвание к Богу, несравненное в своей простоте, как крик души, вырывающийся из неё мощным голосом, и когда звучали последние её звуки, народ начал отплывать на кладбище, собравшиеся расходились разными дорогами.

Адамово семейство, увидев Шарских, которых сама вежливость наказывала им просить в близкую усадьбу на обед, оба, как дочка, боясь компрометации перед зятем, делая вид, что не заметили родственников, не через середину костёла, как привыкли, но покорно стороной за лавками вышли, торопясь, чтобы их длинный кортеж родственников не нагнал при посадке в карету. Трудно описать, что они вытерпели за своё тщеславие, наказанное напрасным страхом.

Судья молился ещё и молился, Станислав не трогался с места, а бедная мать, когда ей пришлось убирать в мешочек книжку, очки, чётки и платок, всё по очереди роняла на пол.

Костёлик уже практически опустел, когда, наконец, старец поднялся, выпрямился и, не бросив уже взгляда на колонну, у которой видел сына, пошёл, ведя за собой всю семью, к выходу В его походке, чрезвычайно смелой и уверенной, видно было какое-то колебание, как если бы его что-то тянуло назад, как бы не владел ногами. Шёл и хватался за лавки, а, уткнув взор в пол, когда остановился у кропильницы, должен был искать её несколько раз пальцами, прежде чем опомнился и нашёл святую воду.

Идущие за ним все молчали, не смея даже взглянуть на него.

На пороге судья обернулся и посмотрел на костёл. Подъехал экипаж, но он не двинулся, не сказал ни слова, все ждали, как он, а сердце матери, до сих пор бьющееся только страхом, начало волноваться капелькой надежды.

После минуты ожидания показался Станислав, который уже, может, не надеялся встретить отца, а, узрев его перед собой, отступил, испуганный, но тут же волнение отобрало у него боязнь и память, подскочил и упал на колени.

Бледное, страшное лицо судьи было как мраморная статуя справедливости, мстительной и неумолимой, брови его резко стянулись, уста начали дрожать, рука метаться, но глаза наполнились слезами, он вытянул руки к сыну и прижал его к груди[3].

Мать, братья и сёстры окружили их и Станислав почувствовал себя в объятиях всех. Но недолго продолжалось это временное забвение, старец после невольной чувствительности вернулся к суровости всей жизни.

– Во имя того Бога, распятого на кресте, – сказал он серьёзно, указывая на деревянную фигуру на кладбище, – прощаю тебя и благословляю… приди и посиди за нашим столом ещё раз, вкуси, какими семейный хлеб и семейная любовь есть великими наслаждением – но для примера прощая тебя сердцем, рукой и головой, простить не могу проступка. На семье стоит общественная связь, на послушании – весь мир; ты порвал с нами, хотел свободы раньше времени, купил её задорого, но имеешь, что хотел. Ты мой сын, потому что я простил тебя, но никогда не будешь ни наследником, ни товарищем сестёр и братьев. Придёшь и пойдёшь, как чужой, вернёшься, как гость, но свободный, независимый, ничего нам не должен и мы также ничего тебе не должны.

Станислав на отцовский приговор ничего ответить не мог, сел на указанное ему место в возке, который вёз Фальшевича и его братьев, и так был счастлив, что хоть знал, что нерушимое слово отца лишало его всякой помощи и участия в наследстве, за одно это объятие он охотно отдал бы в жертву часть своей жизни.

Судья проделал всю дорогу в мрачной задумчивости, его жена, плача, целовала его руки, Мания скрывала перед ними свои слёзы, делая вид, что выглядывает из кареты, а на возке Фальшевич кивал только головой, присматриваясь, как Станислав не мог нарадоваться младшим братьям и их весёлому своеволию. Так они прибыли в Красноброд, а когда начали высаживаться, Станислава снова охватил страх – но судья с просветлевшим уже лицом ждал его на крыльце, и почти как чужого ввёл в дом.

Ещё раз сын упал к его ногам, но ничего, кроме повторного благословения, не получил.

– Слушай! – сказал неумолимый старец. – Как отец, я тебя простил, но не как глава семьи… ты чужим нам будешь, потому что хотел быть чужим, та цепь, однажды порванная, уже не свяжет, даже раскаянием, жалостью и прощением.

– Я тоже ничего не требую, кроме прощения и сердца, – сказал Станислав.

– А завтра, – добавил судья, возвращаясь к своему характеру, – завтра поедешь со мной к нотариусу и напишешь полный отказ от всякого наследства после меня, этого требую под благословением.

Ни мать, ни младшие братья и сёстры уже не смели заговорить с братом – само прощение казалось им чудом Божьим, что большего требовать не смели. Судья вышел, сказав эти слова, а Станислав снова увидел себя в кругу семьи, под домашней крышей, счастливый, весёлый, лёгкий, полный сладких надежд будущего.

Только гнев отца его тяготил – бедность была для него таким давно предвиденным концом, что он научился глядеть на неё без опаски. Отдался, поэтому весь неожиданному удовольствию беседы с матерью, не могущей на него насмотреться, с братьями и сёстрами, которые его обступили, разрывая на все стороны. Впервые за долгое время этот час он мог назвать счастливым!

* * *

Когда эта сцена разыгрывалась на пороге костёла, кладбище уже почти было пусто, однако, нашлось несколько любопытных, находящихся везде, где можно что-то подглядеть или подслушать, – и те были издали свидетелями отцовского прощения. Поэтому по соседству сразу громыхнула весть, так преукрашенная, что даже те, что были свидетелями события, каждый иначе описывая, отчёту своих соратников удивлялся как новости. Из этих всех рассказов эклектики сказочники по профессии строили свою аутентичную версию, окончательную, исправленную, и эта поэма пошла как материал среди преданий людей в общественное достояние.

Даже до усадьбы семейства Адама через пана каморника Бортилу сразу в этот день дошла новость о примирении сына с отцом, но её повторяли потихоньку, чтобы не пробудить любопытства князя. Сама княгиня узнала некоторые апокрифичные, но хорошо составленные, подробности от своей гардеробной и глубоко задумалась, завязывая на ночь волосы.

– Это, должно быть, неотёсанное создание, – говорила она в духе, – но совсем ладный мужчина, имеет что-то поэтичное в себе, поэт, поэт! Если бы не в муже было дело, которого эти кровные с другого света могут обескуражить, велела бы папе просить его… А! Мы бы открыто посмеялись над нашей детской любовью! – Она вздохнула про себя.

– А, хорошие это, возможно, были времена, всё же непроменяла бы их на сегодняшние. Нет! Нет! Но на час, на мгновение, если бы к тому белому платьицу, к тем чувствам, к тому садику можно было возвратиться!

Она ещё раз вздохнула, улыбаясь себе в зеркале, так ей с этой грустью было ладно!

– Что за детство! Что за детство! – воскикнула она. – Que je suis bete!

Несмотря на это, на следующий день была беседа между ней и родителями о Шарском; княгиня намекнула, что, может быть, годилось, когда князь поедет куда-нибудь по соседству, просить Станислава… На этом кончилось.

Достаточно зародыша такой мысли, чтобы изнеженный ребёнок упёрся угодить своей фантазии. Аделя, отправив на два дня мужа к соседям на охоту, сразу на следующий день сумела воздействовать на отца так, что он послал за Станиславом.

Действительно, велико было его удивление, когда он получил вежливо-холодную записку кузины, но отец и мать уговаривали его, чтобы поехал, Стась не смел признаться, как они в последний раз расстались с паном Адамом и, хотя с немалым отвращением, он должен был сесть и поехать. Мысль об Адели приходила ему часто, но слышанный в дороге разговор на века охладил его к ней; не чувствовал уже, как раньше, при воспоминании о ней учищённого сердцебиения; какое-то беспокойство в нём ещё осталось. Оно возросло, когда он приблизился к месту, памятному ему одной минутой надежды, и Станислав вышел из своей бедной брички, запуганный прошлым, оглушённый панством и роскошью, которые тут теперь по причине зятя с гербом ещё были более видимыми, чем когда-либо.

В гостиной он не нашёл ещё никого, а разбросанные книжки свидетельствовали, что литература имела тут союзников. Мы обратим тут внимание, что чтение, должно быть, было для многих неприятностью и немалой повинностью, когда им так рисовались и хвалились. Нет покоя, в котором принимают гостей, где бы несколько запылённых книг не свидетельствовало, что хозяин не читает. Есть это обычно прекрасно оправленные и украшенные издания той бездарности, которые никто не берёт в руки, используя как свидетельство ступени своей цивилизации. Кое-где таким образом найдёшь разбросанные литературные новости, которые, естественно, пока не постареют, никому взять нельзя, чтобы столик утратил своё украшение; а иногда костяной нож, всунутый в середину, должен был быть нерушимым доказательством, что там читатель остановился, а скорее – увы! – тот, что страницы прорезал. Есть также в моде – а кто бы это не знал – что, принимая писателя, на столик кладут его труд; но нужно быть, не знаю каким тщеславным, чтобы этот комплимент, часто стоящий несколько десятков выпрошенных золотых, принять за добрую монету Случается, что в подобном случае вежливые хозяева выучивают и несколько названий сочинений, и несколько мнений или дух автора. Если бы половину этой комедии, этой работы использовать на что-то благородно-чистое, как бы во стократ было лучше. Ложь в нашем нынешнем свете имеет то великое неудобство, что ничуть солгать не умеет, а всегда того, кто её использует, унижает.

Станислав, которому эти моды и обычаи были вещью чуждой, привыкший принимать всё как по писанному, как было, удивился, заметив, возможно, вчера, позаимствованную у пана арендатора и брошенную на великолепный палисандровый стол свою поэму рядом с новым романом Дюма и поэмой Сумета. Его сердце забилось благодарностью и он почувствовал себя расположенным всё простить этим людям! И поэты люди! Взяв в руки какую-то книжку, он погрузился в мысли, и не заметил, как красивая Адель проскользнула в салон.

Шелест её шёлкового платья и лёгкий намеренный кашель пробудили его от задумчивости, которую можно было принять за поддельную, такой была глубокой. Княгиня, наряженная, как требовало её положение, от бархатов до атласов, вся в кольцах и блестящих безделушках, имела выражение лица красивой куколки, но выглядела бледно-меланхолично, и, хотя немного перебрала меру в одежде, отличалась, действительно, чем-то аристократичным. При виде её виде Станислав смешался, но это новая Ад ела мало, мало напоминала ему прежнюю… была это, может, её сестра, но не она!

Передвигая колечки на белых красивых пальчиках, княгиня, удобно сидящая в кресле, начала с неохотой разговор, среди которого её взгляд часто обращался на молодого человека. Этот взгляд был в постоянном споре с физиономией и полным гордости лицом, потому что иногда, казался, поблёскивает былым лучиком чувства – но Станислав не допускал в себя воспоминания.

Спустя минутку пани княгиня встала и, беря себя в руки, кивнула Станиславу.

– Может, мы бы пошли пройтись в сад, – сказала она с неописуемой улыбкой, – мама и папа не подойдут скоро, а утро такое ладное! Ты давно не видел мручинецкого сада, посмотрим, так ли он изменился.

– Наверное, меньше, чем люди, что по нему ходят, – ответил довольно весело и постепенно осмелев, Станислав. – Всё меняется, а больше всего люди.

– Правда, – добавила княгиня, – всё, всё, мир был бы очень скучным, если был шёл так однообразно…

– Конечно, – сказал Станислав, – мы принимаем мир, как есть, потому что переделать его невозможно.

Говоря это, Стась отворил калитку и они вышли как раз на ту улицу, которой несколько лет назад оба бегали так весело и рука в руке к тенистым липам в глубине. В самом деле, сад был очень изменившимся, потому что привезённый немец много в нём понасажал, вырезал, поставил лавки и каменные столы, какие-то фарфоровые сидения, урны и т. п. Станислав не мог направиться к знакомому месту и остановился, удивлённый.

– Не правда ли, – спросила его княгиня, смеясь, – невозможно узнать сада, так теперь красиво и по-новому выглядит.

– Новый, это правда, но чтобы был более красивый, чем прошлый, не скажу, – сказал Шарский со вздохом, – я так ценю воспоминания!

Княгиня только рассмеялась, медленно передвигаясь дальше.

– Ты, значит, несомненно, ищешь здесь деревянную лавку и улицу, где мы бегали вместе. О! Какой же из вас ещё ребёнок!

– Ребёнок! Правда! – живо прервал Станислав. – Потому что ищу чего-то большего, чем лавки и улицы… потому что ещё недавно носил на груди…

– А! Наверно, ту славную незабудку, которая мне в эту минуту приходит на ум… Как это было смешно! Ха-ха! Как же это было смешно! И ты её ещё носишь? – спросила Адела.

– Нет, уже нет, – сказал Станислав.

Лицо княгини изменилось и приняло более суровое выражение.

– Это лучше, – сказала она потихоньку, – не нужно слишком долго быть ребёнком, хотя бы кто родился поэтом, потому что ничего более смешного, чем продолжительное детство…

– А ускоренная старость? – спросил смелее Станислав.

– Та только грустной быть может, но не смешной, – прервала, становясь гордой, Адела, глаза которой, однако, обратились к земле.

Видно было, что она не ожидала такой смелости в кузене и, думая, что ответить ей не отважится, в этот опасный вдалась разговор; но Стась, ничего уже не имея для потери, не чувствовал нужды утаивать свои мысли.

– Сад очень изменился, – сказал спустя какое-то время молодой человек, приближаясь к старым, немного обрезанным, липам, которым придали новые формы для показа дальнего пейзажа, – но сердце узнаёт старых друзей. Как же бы я не узнал этих достойных лип? Ведь это место клятвы! – воскликнул он со смехом.

Княгиня, вызванная таким образом, явно смешалась и, немного раздражённая, ответила вопросом:

– В самом деле?

– Правда, свидетелям поотрубали головы, но и так всё-таки попасть на них можно.

– Правда, – принуждённым смехом прерывая, воскликнула вдруг Адела, – ведь ты мне клялся в вечной и негосимой любви! О! Какими мы были смешными, серьёзно, со слезами обмениваясь клятвами и незабудками.

– Правда, это было неизмерно смешно, – сказал Станислав, – двое детей, которые не знали света, которых целый свет разделил… после нескольких дней, после нескольких ударов сердца… слишком рано это было! Слишком рано! И однако, пани, – сказал серьёзно Станислав, – из всей моей жизни есть эта одна, может, минута, которой никогда не забуду, так мне глубоко запала в душу.

Красивая пани только улыбнулась.

– Ребёнок ещё! – повторила она сквозь белые зубки.

– Не отрицаю! Но мне жаль той милой Адели, которая тогда не была ещё ни княгиней, ни пани, ни, может, так красива, как ты сегодня, но имела на себе ангельские крылья и ореол идеального света…

Всё больше удивлённая и смешанная отвагой бедного юноши, Адела отвернулась с суровым лицом и обещала себе строить шуточки, но боялась разговора, возвращающего в сторону чувств, опасного и… скучного.

– Извини, – сказал, видя это, Станислав, – ты сама, вероятно, вызвала эти ненужные старые воспоминания, а я ничего в себе таить не умею.

– Это очень плохая привычка!

– Для простых, как я, людей, это обязанность.

Княгиня пожала плечами.

– Пойдём, пойдём, – сказала она, – чтобы ты уже воспоминанием той Адели не раздражал меня напрасно.

– А, пани, – прибавил, смеясь, хоть с горечью, Стась, – каждую минуту в жизни мы должны были бы так раздражаться, оплакивая умерших-живых, которых узнать ни с сердца, ни с лица нельзя. Такой закон жизни… переболеть нужно и молчать…

Разговор был на такой опасной дороге, что в любую минуту мог перейти в ещё более отчётливые упрёки и жалобы. Княгиня, заметив это и видя, что шутки над несмелым кузеном совсем уже удасться не могут, поспешила назад к дому, кислая, насупленная и гордая.

Когда вошли в покой, в котором уже застали супругов Шарских, Адела упала на стул, взяла в руки книжку и совсем замолчала. Станислав говорил смело и, воспламенённый причинённой ему заново болезненной кривдой, рвал узы, которые его каким-то остатком вежливости и почтением к богатству соединяли с этим домом. Во время, однако, когда он становился более смелым и меньше обращал внимания на их рисования величием и могуществом, они представлялись всё более вежливыми, потакающими, деликатнейшими, желая его убаюкать. Только Адела, упорно занимаясь чтением, молчала.

Среди обеда неожиданный грохот кареты немало устрашил всех, а когда узнали коней и экипаж князя, ещё больше смешались. Князь вошёл в залу и, первым взглядом заметив между домашними незнакомца, внешность которого его поразила воспоминанием где-то знакомых черт, задумался, ища в голове, кто бы это такой был.

По обхождению его с Шарскими было видно, что чувствовал, какую делал милость, становясь их зятем; они снова, даже до избытка унижаясь перед ним, казалось, своим поведением подтверждают его убеждение; так дивно ему льстили. Хозяин ломал себе голову, как тут представить пришельца, которого не хотел назвать кузеном, а не мог иначе.

Поэтому потихоньку пробормотал:

– Я имею честь представить вашей княжеской светлости моего… – тут он что-то проглотил и подавился как костью, – пана Станислава Шарского.

Князь имел хороший слух и неплохую память, пришла ему сразу в голову та сцена со Станиславом в Вильне, в которой он сыграл не самую красивую роль, но притворился, что не узнал Шарского, смолчал и вежливо поклонился. Мина его, однако, показывала, что ему этот гость не был по вкусу, потому что он скривился, закрутил носом, и под предлогом отдыха и перемены одежды тут же исчез из покоя.

Обед окончился молча, а вскоре после него Станислав, не задерживаемый, попрощался с родственниками, вздохнул свободней, выехав из-под их крыши, не без жалости, однако, по Адели, так странно, так непонятно изменившейся!

* * *

Пребывание Станислава в Красноброде также не протянулось долго, ибо с первого дня Станислав убедился, что отец, хоть его простил, ничего для него не сделает. Нужно было самому о себе думать и снова оставить деревню, ища тяжёлого хлеба в городе, который за мысль так трудно купить! Прощание с матерью, братьями и сёстрами было нежным, с отцом – холодным. Старец, может, имел в глазах какую-нибудь слезу, но ей выбежать не позволил; ещё только раз повторил Станиславу, что как сын ничего после него не может ожидать, и, благословив его на дорогу, не спросил даже, есть ли на чём её проделать. Мать, братья, сёстры, все сбросились из своего убогого имущества для изгнанника: но Стась с деланной весёлостью от честного их дара отказался, заверяя, что ни в чём не нуждается. Отосланный не дальше, чем до Ясинец, к Плахе, он снова оказался один-одинёшенек на Божьем свете.

О! Ему было тоскливо, но когда же это в жизни не тоскливо? Есть минуты просветления, но фон их серый, но на дне этих мимолётных молний всегда господствует темнота. Легче он, однако, выбирался в дорогу с родительским благословением, не оставляя за собой тяжести отцовского гнева, хотя ни одна из трудностей жизни решена для него не была, и он с полной свободой всякую заботу о будущем принял на свои плечи.

Он чуть не заплакал над отъезжающим слугой из Красноброда, который его сюда привёз, как его в школу возил; а когда колымажка исчезла со двора, такую почувствовал грусть и одиночество, что убежал со слезами в свою комнатку.

К счастью, Плаха умел уважать эту сердечную грусть и ни утешать его не пришёл, ни задерживал его на следующий день, когда настаивал на отъезде, потому что понимал, что близость Красноброда обливает кровью сердце ребёнка, отправленного так в свет на собственные силы.

На следующее утро он подыскал ему еврейчика, собирающегося якобы ехать по своим делам в Вильно, привёл его из ближайшего городка и, по-хозяйски набив возок дорожными припасами, составленными из колбасы, сыров, пирогов, масла и жаркого, так устроил путешествие Станиславу, чтобы оно ему почти ничего не стоило.

Достойный литвин как-то полюбил поэта и умел так соболезновать его положению, что, возможно, тайно заплатил еврею, а, зная, что Шарский в дороге с израильтянином не справится, выслал с ним ещё собственного слугу, старого Петра.

Пётр давно уже, после смерти отца Плахи, был освобождён от дворской службы и осел в хате на земле, но в больших случаях он прислуживал Плахе, хоть уже ни одежды приличной, ни ботинок не имел и ходил в лаптях и сукмане.

Был это молчун, хмурый, малоговорящий, чрезвычайно подозрительный человек, но проверенной честности, трезвости и правильности. Ему на руки сдал Плаха своего гостя и, всплакнув на крыльце, отправил его, более спокойный на сердце. И, нуждаясь в развлечении после прощания, которое его немного растрогало, потому что даже слёзы наворачивались на глазах у усача, взял на плечо охотничье ружьё и бросился с собакой в поле.

Станислав снова ехал в свет, задумчивый по-своему и уже весь в себе, потому что, к счастью, ему не нужно было думать о дороге и мог сдать всё управление ей на старого Петра. Дорога, хоть плохая от песка, теперь шла уже быстрей и резвей, потому что нигде не задерживались и, хотя передвигаясь почти шагом, несколько миль в день могли проехать.

Еврею не нужно было много говорить, Пётр всю жизнь молчал и, только резко спрошенный, когда кивком головы помочь не мог, открывал рот и махал рукой. Стась сейчас не имел охоты беседовать, и так молча они направились в Вильно.

На какой-то день этой мрачной дороги, в густой осенний дождик, капающий сорок восемь часов, показался вдруг город со своими башнями и туманом дыма, который развевал ветер, как большую занавесь, а Станислав приветствовал его с какой-то грустью и душным предчувствием тяжёлых минут, которые его тут ждали.

На Троцкой улице, так как это была пора для пана Горилки вербования в свой дом, Шарский увидел его под зонтиком, поджидающего проезжающих, а в стороне Герша, притулённого к воротам. Не могла уже ускользнуть от них жертва, как-то натиск Горилки и его капающий зонт задержали Станислава, а возок его закатился в знакомые ворота.

– Ваша комната ждёт вас! – сказал, выбегая вперёд с ключами, хозяин. – Я снова её велел обновить, покрашенные обои приклеили, двойные плотные окна, потому что зиму нам календарь предсказывает суровую.

– А как ваши успехи? – спросил Станислав. – Как ваша жена?

– Жена! Не имею жены! Это последняя негодяйка! Не вспоминайте её! – воскликнул Горилка.

– Как это? Ведь оказалось, что это была ложь?

– Оказалось, что снова дьяволы её в свет понесли, но как, прошу вас! Вот что было. Приехала сюда группа комедиантов, что представления показывают… а я их здесь разместил, ничего не педчувствуя. Та, с позволения, уважая ваши уши… недостойная, полюбив антрепренёра, договорилась с ним и вылетела. Но баста! – прибавил Горилка. – Теперь мне уже не объяснится, больше в дом не приму… баба с возу – колёсам легче… Вот ваш покой! Покойник! Разве не восхитительно? Гм? Для холостяка нет в целом городе более весёлого апартамента; окно на улицу, улица людная и тихая.

Этот апартамент, так нахваливаемый, вовсе не приобрёл с того времени, как его знал Станислав, скорее всё больше видны на нём были лета, но он имел великий признак дешивизны и Шарский должен был снова в нём разместиться, хотя комнатка без прежних товарищей была ещё грустнее, чем накануне.

Сразу на следующий день, оставив Петра, отдыхающего при вещах, Стась побежал к доктору Бранту, которого застал в кресле с книгой в руке и борящегося со сном.

– Ха! Как поживаешь, путешественник? Письмо мне, наверное, привёз от моих?

– Только от одного! – сказал Стась.

– А остальные?

– Несколько лет, как их уже на свете нет.

– Смотри-ка, как это люди умирают! – вздохнул доктор. – Не подождали даже, когда я их навещу! Ну, а молодой Плаха?

– Жив, и вот письмо, которое он написал.

– Положи его, прочитаю в свободное время, – сказал Брант, вздыхая, – садись и расскажи, как тебя приняли.

– От сердца, по-братски!

– В Плахе я был уверен, молодой, честный должен быть литвинчик с костями… а как же он там поживает?

– Так, что лучше не желает, хоть имеет мало, говорит, что не поменял бы ни на какое иное положение в свете.

– А твои? Отец? Мать? Братья и сёстры? Ты был? Видел их? – спросил неспокойно доктор.

Станислав откровенно рассказал ему всё своё путешествие, во течении рассказа доктор брал понюшку за понюшкой.

– Всё это хорошо, – сказал доктор, – но что ты теперь предпримешь, вернувшись?

– Буду работать!

– И это мило; но что умеешь и что можешь делать?

– Я собираюсь начать поэму, драму, историю.

Брант пожал плечами.

– Слушай-ка, – сказал он, – хотя с Троцкой улицы довольно далеко до меня… но знаешь, какая беда ко мне на старость приплелась? Я потерял аппетит; когда мне не с кем говорить во время обеда, есть не могу. Если бы ты сделал милость и приходил ко мне на обед…

Стась рассмеялся, потому что действительно, Брант немного его уже считал слишком наивным.

– Но, слушай-ка, – прикрикнул Брант, стуча себя по груди, – клянусь тебе Боэрхавем, Бруссасем, кем хочешь, даже Эскуларом и Хироном, и мифологической Хигией, что не баламучу. Глупый желудок мой портится; доказанная вещь, что разговор заостряет аппетит.

– Дорогой доктор, принимаю ваш обед, но не думайте снова, чтобы я не понял того, что хотите мне помочь, боясь, как бы я с голода не умер.

– Ты смешной! С голоду сейчас никто не умирает, даже литераторы.

Но в действительности не я тебе, а ты мне милость оказываешь, потому что всё так, как говорю; есть не могу, когда не с кем говорить… пункт о первой regularissime кладу на стол.

Станислав пожал честную его руку и, выскользнув, взволнованный полетел в издательство, где попал как раз на издателя на тихом каком-то совещании с Базилевичем. Увидев входящего, они прервали разговор и хозяин подошёл к нему, подавая ему руку с униженной миной.

– А! Всё-таки вы к нам возвращаетесь!

– Как видите! К услугам. А что же, вышла моя поэзия?

– Да… то есть… то есть… напечатана, только сшивается.

– Но я уже видел экземпляры в свете.

– Первые несколько десятков экземпляров, остальные у интролигатора.

– Я не мог бы свои получить?

– Пожалуй, позже, дорогой пане, пожалуй, позже.

Шарский понизил голос.

– А не дали бы вы мне какое-нибудь занятие? – спросил он несмело.

Издатель потёр руки, подпёр лицо, подумал.

– Ничего, ничего не имею в проекте, сомневаюсь, чтобы что-то нашлось.

– Не вакантно ли место корректора или что-нибудь подобное?

– Нет, нет, а потом, – добавил с усмешкой, хозяин, – поэты обычно самые плохие корректоры; я, собственно, свидетель вашей поэзии, которую после вас должен был велеть ещё два раза просмотреть.

Он остановился.

– Но, но, может, вы бы переводили? – спросил он.

– Буду переводить, – сказал Станислав.

В эти минуты приблизился и Базилевич, с двусмысленной улыбкой поглядывая на товарища.

– О чём это у вас речь? – сказал он, влезая в разговор. – Если можно узнать?

– Для меня попросту речь идёт о занятии и хлебе, – ответил Станислав.

Издатель и литератор поглядели друг на друга, а Базилевич выпятил губы с насмешливым состраданием.

– Найдём тебе что-нибудь, – сказал он, задумываясь, – приходи-ка ко мне.

– Где ты живёшь?

– Я? Ну, с подкоморием Клапцем, потому что и он сюда прибыл с семьёй на зимовку. Если бы не дочка, в которую я формально влюблён, я бы бросил этого болвана. Мы стоим где-то на Бакште, у меня отдельная комнатка…

Издатель тем временем ходил, задумчивый, по помещению, выдрал себе немного волос с лица и, взяв, наконец, Стася за локоть, сказал ему:

– Приходи ко мне завтра утром, подумаем.

Базилевич, который уже выбирался к выходу и натягивал перчатки, пригласил Стася с собой на беседу, а, не желая его тащить аж на Бакшту, вошёл с ним в первую кофейню с краю, где, велев подать себе любимый в то время академиками глинтвейн, сел, расспрашивая прибывшего.

– Ну? Что думаешь? – спросил он. – Стараться о гувернантстве?

– Нет, – сказал Станислав, – это призвание, к которому не чувствую себя расположенным; а совесть не позволяла мне взяться за то, чего бы не был в состоянии честно исполнить.

– Значит, будешь жить пером?

– Какой-нибудь работой, хоть переписыванием… но свободный и независимый.

– Дай тебе Боже счастья! – сказал Базилевич. – Мне уже это гувернантство, хоть короткое, доело. Если мне Эмильку выкрасть не удасться, над чем работаю, мать уже понемногу имея за собой, брошу это всё к чёрту и возьмусь за подписные издания. Это лучший кусок хлеба, чем писание, издатели живут этим всё-таки.

– Но о чём же ты так таинственно совещался с паном X.?

– Я временно принялся за издание трудов Нарушевича… что-нибудь мне принесёт. Фабрикуем, между нами говоря, несколько од, для того, чтобы мы могли сказать в титуле, что есть в нашей новой публикации вещи совсем не изданные… Ха! Ха! Если бы ты знал, как хорошо мне удалось уловить манеру Нарушевича… и тот стиль, в каком, например, ксендз-епископ писал «Оду к солнцу», называя его: «Самым дорогим кольцом правой руки Творца».

Станислав удивлялся наглости, с какой это говорил Базилевич, но в первые минуты так был ошеломлён, что заговорить не смел.

– Мошенник-издатель думает, что меня в поле выведет, – говорил дальше Базилевич, покачивая головой, – но съест лиха, попала коса на камень, посмотрим, кто тут кого обманет.

Эта странная речь болезненно зазвучала в ушах человека, который призвание людей пера привык видеть совсем с другой стороны – как самопожертвование и священство.

– Ха! – сказал он. – Я не ожидал, что ты можешь мочить руку в подобной грязи.

Базилевич усмехнулся.

– Никогда из тебя ничего не будет, – ответил он, закуривая трубку, – оставим это в покое и не будем говорить о том… я, так или эдак, добьюсь чего-нибудь на свете, ты или должен измениться, или умереть с голоду.

– Ты издал то, что объявил изданиями по подписки?

– Ещё нет, – сказал холодно литератор, – заранее ругаюсь с издателями подписных изданий, которые напоминают о себе, а не спеша печатаю. Так как деньги давно потрачены, велю им из-за непредвиденных расходов доплатить при получении книжки.

После этих признаний Шарского охватило такое возмущение и отвращение, что, вдруг встав с места, не имея даже отваги подать руку Базилевичу, убежал весь в огне из кофейни.

Круг его давних знакомых кончался почти на Базилевиче, потому что профессора Ипполита не было ещё в Вильне, а Иглицким Шарский так же гнушался, как спекулянтом, с которым только что порвал, пошёл, поэтому, в свою одинокую комнатку с сжатым сердцем, а какая-то старая бессмысленная привычка повела его через Немецкую улицу Его глаза, привыкшие искать здесь кого-то в окне, поднялись на каменицу Давида Белостоцкого, но в ней было пусто и темно, даже магазин стоял закрытым, с листком о найме.

Стась будто бы задержался спросить о давних знакомых, но не нашёл, от кого бы о них узнать.

Таким образом тоскливо началась новая его жизнь, среди ничем невосполнимой пустоши, с неизличимой грустью в сердце и каким-то холодным разочарованием. Только одно он имел лекарство для всего, всемогущую панацею – работу. Оперевшись на книжку, свесившись над бумагой, отступая в прошлое, зашиваясь в чужую шкуру и чужую жизнь, убегал от настоящего, среди которого был чужим и ненужным. Работа также стала для него необходимостью, почти условием будущей жизни, которой представлялась единственным рычагом. Ничего до сих пор не стёрло её направления, кроме внутреннего расположения и потребности души, писал, поэтому, что хотел, изучал то, что его притягивало, работал, как пожелал, но наступала минута, в которой это должно было измениться.

Сразу на следующий день, когда в восемь часов он пришёл к издателю и застал его уже над расчётами, тот предложил ему переводы.

– Вы что хотите, чтобы я переводил? – спросил Шарский.

– Естественно, романы, – сказал издатель, – романы хорошо читаются и распродаются; правда, то, что читают у нас, читают почти повсеместно по-французски, но есть класс, который им подражает, а не знает языка; для того нужны переводы.

Говоря это, издатель схватил с полки шеститомный роман, переложенный с английского на французский, и показал его Шарскому.

– Условия же, – добавил он, – следующие, сначала – чтобы вы подписались на переводе.

– Согласен на это! – сказал, не задумываясь, Станислав.

– И напишем прямо – перевод с английского.

– Этого я написать не могу, потому что это было бы ложью.

Издатель рассмеялся.

– Ну! Ну! Дорогой пане! Сделаем так, чтобы и волк был сытый, и коза цела, напишем только: перевод с Бульвера.

Стась, повесив голову, замолчал, рассматривая довольно приличные тома будущей своей работы.

– За это я вам пожертвую…

Издатель проглотил жертву, наверное, уменьшая её в уме.

– Жертвую вам… – повторил он.

Но жертва не могла протиснуться сквозь уста. Наконец, найдя решение, он сказал тихо:

– По сто пятьдесят… злотых.

– Как это? – воскликнул Станислав. – За лист или том?

– За том! За том! Может, и это даже слишком много, потому что есть такие, которые бы мне это сделали и дешевле, но я, зная ваш талант, верю, что это будет что-то лучше распространённых переводов…

– Но, дорогой пане, – ответил, усмехаясь, Шарский, – если бы вы велели только переписывать…

– Как хотите, как хотите! – сказал издатель, быстро ставя книги на полку. – Больше никоим образом дать не могу. За шесть томов будет девятьсот злотых, хорошие деньги! Милый грошик! А прежде чем это окупит себя, продаваясь по экземплярчику, нужно хорошо подождать. Впрочем, эта работа лёгкая и милая, сядете и, шутя, напишите, потом поправите, не переписывая, и девятьсот злотых будут в кармане!

Станислав сам не знал, что начать, но всего состояния осталось у него в кармане сорок злотых, а никому бременем быть не хотел, и с неприятным чувством необходимости он взял книжки, поданные ему с нетерпение издателем, глаза которого заблестели удовлетворением.

– Но мне это нужно быстро, – сказал издатель, – срочно, очень срочно, не больше месяца или полтора.

Ничего уже на это не отвечая, вышел нанятый работник, чтобы сразу закрыться при новой работе. Не ожидал, чтобы она пошла у него так тяжело, чтобы такая была давящая и невыносимая. Имея в собственной душе выливающиеся из неё богато мысли, чувствуя посредственность того, что перекладывал, кропотливо и тяжко переводил то, что ему в душе не казалось стоящим показать в одежде нового языка. Прикованный к словам, к форме, к иными дорогами и к иной цели идущей мысли, он был как невольник, которого цепь прикрепляет к тачке, – но он нуждался в хлебе и должен был идти дальше!

В один из этих дней, утомляющих однообразным повторением каких-то холодных и чужих ему мыслей, серым сумраком вышел Станислав немного пройтись и подышать свежим воздухом. Вид улиц, их движение и шум как-то его подкрепляли, сломленного корпением над невыносимой работой, почти машинальной, которая, не позволяя ему развивать собственных идей, скрещивала их только. Вечер был прекрасный, несмотря на позднюю пору года и уже близкую зиму, множество особ проходило по тратуарам, кружили кареты и улицы оглашались песенками слуг, идущих за водой, весёлых юношей и девушек.

Станислав с Троцкой направился к очагу города, под университетские стены, около которых снова вилась академическая молодёжь, уже чужая для освободившегося Шарского и так припоминающая ему недавнее время, потому что сегодняшнюю свободу он охотно сменил бы на мундир.

Тут, на углу Кардиналии знакомый ему еврей Янкел, разносящий старые книжки, задержал своего бывшего клиента, памятуя, что не раз у него старый сюртук менял на ещё более старую книгу.

– Посмотрите-ка, пан! – сказал он. – Прошу-ка вас поглядеть… у меня прекрасные вещи! Соликовского, Фредра, Кобежицкого… а даже raritas Влодка! Вы знаете! Напечатанный в Риме!

Станислав, хотя вовсе не имел охоты покупать, остановился, однако, из-за того так шумно объявленного Влодка, труд которого по причине места издания есть в продаже настоящей редкостью; рядом с евреем стоял маленький старичок в посеревшем сюртуке, в очках, уже держащий в руке этого Влодка, и из-под оправленных латунью стёклышек бросил взгляд, полный страха, на нового конкурента, которому, не выпуская из рук экземпляра, показал только в молчании его название.

– Ну! Берёшь дукат? – спросил старичок живо.

– Этот господин даст больше, – отпарировал еврей, подмигивая Стаею.

– Я и этого тебе не дам, – воскликнул Станислав, – потому что покупать не думаю.

– Ну! Тогда поторгуемся! – прервал Янкел, смеясь.

– И этого не принимаю!

– Экземпляр грязный, с дописками, – прибавил старичок, – и этого не стоит.

– Вы жалуетесь на то, что он с дописками! А это ещё дороже!

– Как хочешь! Дукат даю, – не выпуская из рук, сказал старик, у которого, очевидно, потекли слюнки. – Ну, берёшь или нет?

Спекулянт явно заколебался.

– Не могу! – ответил он.

– Ну, тогда больше сломанного фенига не дам.

Уже уходил этот оригинальный, незаметный старичок, когда Янкел, убеждённый, что выторговал, что только было можно, воткнул ему в руку Влодка, а библиоман, оглядев его внимательно ещё раз, достал плетёную сумочку и из неё, высыпая по злотовке и берлинцу, медленно и со вздохом, собрал сумму в двадцать злотых, от которых не много ему что осталось. Янкел погнался за кем-то другим, а два незнакомца остались одни с глазу на глаз. На лице старичка теперь свободно рисовалась радость и играла фиглярная улыбка, видимо, был в отменном настроении по поводу приобретения.

– А вы также, – спросил он, – любитель книг?

– Любитель, но их не покупаю.

– Очень вам благодарен, что не дали большую цену за Влодка… а могу я спросить об уважаемом вашем имени?

Шарский сказал его, старичок задумался.

– А, это вы издали поэзию?

– Да, это я…

Господин в очках незначительно скривился.

– De gustibus non est disputantum (о вкусах не спорят), – сказал он, – хотя ваша поэзия в своем роде, с которым я незнаком, может быть красивой, я не сторонник этой школы.

Они пошли дальше в одну сторону, разговор, хоть прерываемый, не спеша продолжался.

– Я классик, убитый классик, – добавил старичок, – вам, должно быть, знакомо имя Бенедикта Плесниака, моя поэзия была напечатана с аплодисментами в «Виленском ежедневнике»; вы должны были слышать о моей поэме «Владиславиада», над которой без перерыва уже лет двадцать пять работаю… были из неё силой у меня вырваны кусочки для «Виленского ежедневника».

Шарский склонил голову.

– Мне очень приятно познакомиться с вами, пан благодетель.

– А я вам очень благодарен, что из-за юношеской шутки не сделали дороже моего Влодка. Рад бы вас отблагодарить. У вас есть время?

– Немного.

– Если бы вы зашли ко мне, я прочёл бы вам кусочек «Владиславиады». Показал бы вам немного книжек…

– Очень охотно! Очень охотно, пойдём!

– Хотя эта, сказать по правде, – добавил Плесниак, – поэзия вам не будет по вкусу, вы мифологии не любите. Ха! Ха! – рассмеялся старик. – Но я напал на счастливую и оригинальную мысль, вы знаете? Заменил мифологию аллегориями. Юпитер зовётся у меня Предвечный, Юнону я сделал Провидением, Марса – Духом войны, Венеру – Любовью, чтобы этих отвратительных имён сегодня избегать, а от машин не отказаться.

Так разговаривая, старичок с Замковой улицы вёл своего товарища закоулком, а во дворе какой-то старой каменички, дойдя до лестницы и галереи, потянул за собой Шарского в тёмный закуток. Тут добытым ключом он отворил дверь и привёл его в тесную квартирку, в которой уже совсем было темно, хоть глаз выколи.

– Не двигайся, пан благодетель, – сказал хозяин, – пока я огня не зажгу, потому что можете потоптать какой-нибудь скарб… этого везде полно. Вот, сейчас, только трут найду.

Нескоро, однако, нашлись трут, сожжённое полотно, сериичек и свеча, блеск которой разошёлся, наконец, по бедной каморке, полностью пропахшей книжками.

– Ха! Ха! – сказал Станислав, разглядываясь. – Вы тут несёте покаяние как крыса в сыре.

– Это работа всей моей жизни! Это неоценимые сокровища! – воскликнул старичок, с гордостью указывая на полки. – Редкости, белые вороны… чёрные лебеди… уникумы! Моя библиотека, кому не нужна, стоит миллион. Слышите? Миллион. Я знаком с этим, – прибавил Плесниак, – я по-своему делаю наследство. Цена книжек идёт вверх!

– Значит, вы это собираете?..

– Немного из любви к вещам, но также для спекуляции, – усмехнулся старик, – мои наследники найдут готовое состояние в этих бумажках, которые я по улицам собирал. Почти страничку за страничкой я собирал Бельского in quarto! И два шикарных экземпляра двух аркушовых изданий Папроцкого, в Herbach которого всех буковок хватает, и Окольского с двойными страничками, самая дорогая вещь на свете!

Он говорил, а глаза у него искрились, улыбка освещала его бледные уста и видно было, что ожил.

– Но не будем тратить времени, – сказал он, – потому что кусочек свечи у нас маленький, а «Владиславиады» много; я мог бы вам несколько отрывков прочесть. Садитесь, пан, на это кресло и слушайте, найду, что мне кажется наиболее законченным… хотя много ещё работы, много! Вот, например, уже пятый год медитирую: лучше ли в 893 стихе использовать «руку напрягает» или «руку вынуждает». Я дискутировал в этом предмете с самыми славными критиками нашего века – мнения различные, великая неопределенность, сам не знаю ещё, на чём остановлюсь. Иногда целый год стою при «напряжении», то мне его снова приходиться заменить «вынуждением». Шесть раз я соскабливал этот 893 стих, переписывал всю страницу из-за этого одного стиха и боюсь, как бы смерть меня не застала в этой неопределенности.

После этого предисловия, отлично рисующего человека, погружённого в детали, старик начал декламацию вступления своей «Владиславиады», потому что выбор среди её красивых мест казался ему очень трудным. Станислав терпеливо слушал, но не удивительно, что это холодное рифмование слов и строение изо льда разогреть его не могли. Впрочем, Плесниак не нуждался, чтобы ему показывали красивые места, потому что сам на них обращал внимания и всякими способами вынуждал читателя на похвалы. Вся первая песнь была поглощена без передышки; счастьем, свечка начала шипеть, трещать, догорать, другой не было и чтение должно было прерваться.

Стась хвалил мало и Плесниак не очень был рад за слушателя, поэтому довольно холодно начали прощаться друг с другом и собирался уже уходить, когда дверочка отворилась и вошёл профессор Ипполит, только что прибывший из деревни.

– А! Ты тут что делаешь, молодой литератор? – спросил он, смеясь, Станислава, увидев его у двери. – Что ты делаешь у этого старого скупца? Или, как я, пришёл позаимствовать книжки и слушать фрагменты бессмертной «Владиславиады»?

– Мы сегодня случайно познакомились…

– Но я надеюсь, что «Владиславиада» не миновала вас? – сказал, смеясь, профессор.

– Первая песнь.

– Позже придут следующие, до двадцать четвёртой, потому что их две дюжины. Пане Бенедикт, – обратился он к хозяину, – я пришёл выслушать шестую песнь и просить тебя дать на время поэзию Гроховского и Мясковского.

– Мясковский Каспер! Редкий! О! Редкий! «Ритмы»! Есть. Гроховского в отдельных брошюрах также нелегко достать, но и это тут есть.

– Ведь позаимствованные свято отдаю?

– Ни слова! Песнь шестая, – сказал неспокойно, поправляя остаток свечи, старик, – мы в лагере.

– Я слушаю, – отпарировал со вздохом профессор, – и я, и Шарский, после чего буду просить книжки и убегаю, так как времени нет.

– Сейчас, но что же делать со свечой, – воскликнул старик, – не имею свечи.

– Если бы ты также какой-нибудь фунт свечей купил! – рассмеялся Ипполит.

– О! Конечно! Купил! – огрызнулся старик. – Хорошо это говорить, разве я богач какой, столько расходуя на книжки, чтобы ещё свечи покупал. Арендаторы мне дают по кусочку и так живу… пойду вниз, достану, может… потому что шестая песнь есть одной из лучших. Особенно описание битвы, в которой обошлось без Марса, хотя он везде чувствуется… и пушки играют, а нигде по имени я их не назвал, и это искусство! Только книг не берите!

Говоря это, пан Плесниак пошёл за свечой, оставляя на минуту наедине Станислава с Ипполитом.

– Что это за оригинал! – отозвался Шарский.

– Ты его ещё мало знаешь, – сказал Ипполит, – это один из тысячи типов прошлого, литератор, поэт и книжный спекулянт, библиоман, который покупает, капитализирует грош в бумаге… а при том скупец, живущий, как видишь, остатками огарков от своих съёмщиков, хоть владелец каменицы и автор «Владиславиады». Не помню уже, много лет творит, исправляет свою поэму и читает всем, кого только поймает. Мы будем сегодня иметь песнь шестую… я должен её выслушать для милости Гроховского и Мясковского, а ты для моей!

Старик быстро вбежал с сальной свечой в руке, бросая беспокойный взгляд на книги, и, схватив рукопись, сразу начал песнь шестую с вступления о Духе Войны. Загремели огнедышащие колоды (пушки), задышали их пасти пламенем и градом, и добрых полчаса продолжался ужасный бой вещи со словами, мысли с одеждой, в которой показывалась; наконец, нетерпеливый Ипполит хлопнул в ладоши и встал.

– Знаешь, достойный пане Бенедикт, – сказал он шутливо, – в этой песне ты превзошёл сам себя. Ничего подобного не знаю во всей нашей литературе. Бой гомеричный, а самое большое искусство, что умеешь поведать, избегая тривиальности, через оговорки, полные значения и остроумия. Закончи только и сплетём тебе венец.

– Ну! Ну! Достаточно, насмешник этакий, – улыбаясь, сказал Плесниак. – А когда принесёшь мне Гроховского и пана Каспра?

– Приготовь-ка только песнь седьмую и Самуэля со Скжипной Твардовского и я буду скоро.

Говоря это, он взял в одну руку книжки, другой схватил Шарского, и они вышли от пана Плесниака, который тут же задул свечу и запер за ними дверь.

– Здесь ты имел одну пробу литератора, – сказал, осторожно сходя по бесконечным лестницам, Ипполит, – а скорее то, что со слабой головой подражание может сделать. Вот десятки лет, которые мог использовать выгодно на честные исторические изыскания, погребал в этой поэме, в которой поэзии нет ни капли, смысла ни крошки, ни одной свежей мысли, ни одной новой формы. Но таких, как Плесниак, найдёшь разного рода в нашем свете тысячи, предназначением их было дурачество, и те не могут сказать, что своей миссии не исполнили. Рождаются пассивными существами, а судьба делает так, что должны дурачить. Порекомендуют им что-нибудь новое или старое, уже подхватили тему и уже достаточно им на всю жизнь нити для кропотливой работы. Есть что-то в таких умах особенное, эта наивность, с какой чужое принимают за своё. Вчера вы поведали им какую-нибудь мысль, они вам её завтра отдают, испорченную, за собственную, новую, за выросшую из их головы. Достаточно для них проспать на чужом, чтобы стало их собственностью. Не добавят ничего нового, не доделают, не расширят, но пожуют и выбросят, чего переварить не могли. Также с поэмой, которой читать никто не будет, но массы книг выходят, по примеру той поэмы, созданные из чужой пряжи. Должно быть, это на что-то нужно, когда этот феномен повторяется, когда это печатается и расходится. Но я всегда больше всего удивляюсь тщеславию этих людей, что пишут заимствованное, будучи уверенными, что никто этого не узнает. Плесниак, впрочем, есть мародёром великой армии классиков, которая, не признав себя побеждённой, обратилась к лаврам и пенатам, трубя на отступление, как на победу.

Кроме него, ты найдёшь вокруг множество людей, что, как он, верны старым богам, ещё сжигают им жертвы и, принимая литературу, по старинке, за какое-то развлечение, мучают себя акростихами, как задачей квадратуры круга, либо в сотый раз переводят «Оды» Горация, делая их всё более непонятными. В роде Плесниака мы имеем историков, пишущих двадцать лет историю например трёх лет тринадцатого века, о которых трёх слов добросовестно сказать трудно, собирающих без конца материалы, потому что не знают, что делать с ними. Гений отгадает, они даже готового понять не могут, всегда им ещё мало, всегда чего-то не хватает, всегда будут колебаться, назвать героя так или этак, с 15 ли на 16, с 16 ли на 17 декабря родился.

Мир людей мысли и пера так огромен, разнообразен и любопытен, – продолжал дальше, временами прерывая себя, профессор Ипполит, – как иные миры, святой Боже, а кто в него посмотрит внимательно, постепенно разглядит особенности. Вот на вершине настоящие и неудержимые поэты, которых боль, святой запал, горячая вера, великая любовь сделали пророками. Эти первосвященники святыни, великие люди, когда с пьедестала объявляют людям оракулы, часто снова неузнаваемо мелкие, когда с него съедут на землю. Одна половина их жизни убивает другую. Я велел бы им, как китайскому императору, спрятаться за заслону и никогда не показываться иначе, как на больших, пожалуй, торжествах или, как Сибиллам, бросить книги народу, а самим исчезнуть. Ни один из тех гигантов не может быть ни всю жизнь себе равным, ни постоянно поэтом – отсюда муки для него и удивление людей. Даже песня, которая из их уст не их знанием и волей выходит, каждые несколько лет иная и меняет цвета… слабеет… поворачивается в разных направлениях, затихает. Поэт, наконец, как лампа, масло в которой сгорело, остаётся холодным сосудом. Счастливцы – юношеская песнь которых была лебединой песнью. Не один из носимых на руках, который имел в груди только одно слово, чтобы поведать миру, не умея вовремя умереть, одно это слово повторяет, когда уже десятые уста после него другие провозгласили.

В другом ряду стоят ещё поэты, но это уже не те гиганты, хоть в них горит яркая искорка чего-то, какая-то дробная мысль, какой-то малюсенький дар. Иногда в их жизни есть минута, что поют пророческим голосом и введённая в заблуждение толпа поаполодирует им как пророкам; но остаток жизни развлекаются пойманными аплодисментами, не в состоянии их ещё раз заслужить. Когда в них молодая искорка погаснет, а пепел истлеет и застынет, эти люди не падают замертво как пророки-гиганты у алтаря – живут ловкостью и хитростью. Как земноводные, отсечённые члены которых долго двигаются, прежде чем окостенеют, они также, неживые, притворяются живыми. Научились из наблюдения других и себя, каким путём ходит чувство, как выглядит и каким говорит голосом; таким образом, отлично имитируют то, чего уже в них нет, и обманывают тех, что не имеют хорошего инстинкта, из-за кривляния только поднимая к нему глаза. Есть это поэты непоэтичного класса людей, для которого эти песни в самый раз, как для некоторых пьяниц без вкуса во рту поддельное шампанское вино. Эти поэты будут тебе делать и делать неплохо всё: поэму, драму, оду, сатиру, сказки, эпиграммы, согласно моде, форме и предпочтению века, потому что это им всё одно или шить ботинки, или тревики – это маэстро-поэты.

За ними или перед ними идут, не знаю, те люди, которым Бог дал поэзию в дышу, а завязал уста, не давая формы и способа передачи того, что чувствуют. Есть это прозаики-поэты, что-то например любителей музыки, у которых душа полна песни, а в горле отсутствует голос – сжалимся над несчастливцами! И дальше длинной шеренгой… люди мысли, люди труда, люди знания и капелланы, и массы.

Люди мысли – редки; не считаю тут тех, что одну только в жизни имели и на ней всегда, как св. Марцын на белом коне, ездят, но о тех говорю, в которых мысль живёт, вырабатывается, растёт, становится сильнее и сама переделывает, чего только коснётся. Те есть самыми несчастными из всего нашего света, исключая поэтов, они рассказывают, что те поют, – слово будущего, они проповедуют завтра, но настоящее, как Сократу, всегда им платит цикутой, клеветой или камнем за отвагу, с какой глядят на дорогу, для иных тёмную. Мыслители рождают мысль чаще всего, не умея её ни вырастить, ни воспитать, ни научить её говорить… Дети их, как подкидыши Яна Якова, воспитываются в больнице. Первый лучший человек посредственных способностей и работы припишется к этому младенцу и, воспитав его, за своё подаёт миру… из тех, которых люди считали великими гениями, половина по крайней мере были только ловкими мошениками, которые чудом деньгами купили себе бессмертную славу. Мысль почти всегда родится в каком-нибудь безымянном мозге, а медленно дозревает в другом и часто только третьи уста разносят её по свету, делая доступной для общества. Sic vos, non vobis!

За теми идут люди знания, которые обжираются фактами и, таким сяким цементом лепя эти развалины, походят великими строителями. Их головы вмещают в себя огромный груз, как большие купеческие суда, а часто одно размещение этого множества данных рядом друг с другом, от сравнения их между собой, даёт что-то новое и неожиданное. К последнему ряду людей этого типа относятся кропотливые собиратели, комментаторы, мелкие учёные, которые иногда всю жизнь проводят в четырёх стенах в одной дате и служат своим наследникам прекрасным материалом, потому что ничто в этом макракосме духа не есть без пользы и цели.

Люди более маленького таланта всегда бывают более работящими, чем гении, которых вдохновение убивает, но и тем нужны материальные условия и положение. При большом строительстве нужен и исполнитель, чтобы очистил площадь, и носильщик, чтобы кирпичи носил, и осёл даже, чтобы возил воду, и мастер, который бы управлял работой, стоя сам со сложенными руками, и бездумные ремесленники, чтобы в назначенной им линии клали известь и камень.

Мы бы далеко зашли, если бы хотели всё это разнообразие умов и всю эту толпу работников поглядеть. В конце я положил, видимо, писарей-капелланов, проникнутых святостью своего призвания, потому что те также в нашем веке родились и мы имеем их меньше всего.

Литература, как всё в истории мира, имела своё детство, отрочество и зрелые года. Всегда были поэты и писатели-священники, но сегодня только, может, мы знаем о нашем капелланстве и уважаем в себе правду, алтарь которой мы окружаем.

Отсюда частная жизнь писателя должна подчиниться сильной реформе, потому что мы заметили, что с нечистой рукой не годится приступать к святым таинствам. Мы помним ещё времена, когда не только гений, но какой-нибудь любой талантик к безделью, распутству и распоясывания давал права; сегодня есть или должно быть совсем иначе – гений и талант обязываются к самоотверженности и примеру.

Так разговаривая, они зашли аж на Троцкую улицу, а Ипполит рассмеялся над собой, когда заметил, что его так далеко завёл разговор, начатый на «Владиславиаде».

– Доброй ночи тебе, поэт, – сказал он, – и желаю, чтобы тебе не снились ни песнь первая, ни шестая поэмы старого нашего коллеги.

* * *

Перевод Бульвера, после того как поборол отвращение, шёл довольно шибко, а так как издатель хотел его издать как можно скорей, дабы его кто-нибудь не опередил, и уже даже выступил с шумным проспектом, когда Шарский принёс ему первый оконченный том, сразу велел его печатать.

С выплатами, как обычно, были церемонии, трудности, волокита и мелкое мошенничество, но на это способа не было. Около четвёртого тома издатель начал принимать своего переводчика со всё более горькой и кислой миной.

Несколько раз встретился у него Шарский с Базилевичем, но последний, обиженный, видно, поведением Станислава в кофейне, уходил, как только его видел.

– Что же вы сделали Базилевичу? – спросил наконец издатель Шарского. – Чем провинились перед его величеством Иглицким? Все против вас.

– Я? – сказал удивлённый Шарский. – По правде, не знаю, мог ли чем провиниться; пожалуй, тем, что всегда говорю правду или даю её почувствовать.

– Это весьма плохая система, – холодно отпарировал издатель, – правда не всегда есть вещью переносимой…

– Но всегда нужной, – прибавил Шарский, – Иглицкому я не кланяюсь, не льщу, не снимаю перед ним шляпу, не воспеваю его, потому что не имею к нему уважения.

– Золотое перо! Золотое перо! – сказал, складывая руки, издатель. – Прикажи ему, пан, что хочешь ex abrupto написать, сидит и работает, аж страх! Жаль, однако, что вы с ним в плохих отношениях. Что касается Базилевича, талант кажется небольшим, но такт огромный, хитрость пугающая, знает дело… далеко пойдёт! Со всеми в хороших отношениях, всем льстит, хоть не имеет, над кем бы не насмехался в духе. Вроде бы на глаз говоря острую правду, всегда знает, где кому польстить, и признается с упрёком там, где не любят того, кому заплатки прилепляет. А если случайно среди классиков нападёт на классицизм, нужно видеть, как он это ловко сделает! Таким образом, он походит на говорящего правду без взгляда на последствия, а сладкое словцо из его уст имеет двойную цену При том досконально знает закулисные дела литературы, физиологию проспекта, характеристику оглашения, презентабельность названия, силу брошенного двусмысленного словца. Жаль, что вы не имеете его ловкости, жаль, что чем-то его обидели… с некоторого времени он с иронией говорит о вас.

– Что же делать? – сказал Станислав с улыбкой.

– Он, Иглицкий и кучка иных за ними, крикнут на вас; а для начинающего нескольких выстрелов, хоть из духового ружья, хватит, чтобы вас убить.

– Это верно, – сказал Станислав, – что я слишком, может, свысока и серьёзно вижу литературу и не могу участвовать в каких-то интригах для славы. Если меня есть в чём упрекнуть, не хочу, чтобы молчали, правда рано или поздно должна выбраться на верх; если упрёки будут несправедливые, вдохновлённые особенностью и пренебрежением, отвечу на них, а суд общества вынесет приговор между нами.

– Общество, – сказал всё холодней издатель, – всегда за теми, что насмехаются, не за теми, что принимают вещи серьёзно; второе же правило: если один противоречит, другой подтверждает; негатив у общества всегда имеет десять шансов против одного.

– Тем хуже для общества, – сказал Станислав.

– Но не лучше и для вас, – прибавил издатель. – Я искренно признаюсь вам, что ещё не вышел ваш перевод, а уже слышу критику… я должен был использовать всё своё влияние, чтобы её задержать, потому что отвратительно мешала бы продаже.

Станислав не имел больше охоты разговаривать, и с отвращением, едва дослушав афоризмы издателя, вышел от него, утомлённый. К счастью, теперь немного уверенный в хебе насущном, которого много не требовал, мог снова работать свободней, идти, куда его несла крылатая мысль, и в этом творческом захвате находил награду за неприятности и горечи второй половины своей жизни.

В тишине своей комнатки, сам только со своей мыслью, не один вечер он провёл в восторженных мечтах и видениях, на воплощение которых ему никогда, может быть, сил не хватило бы.

Ясно вставали перед ним тысячи красот, шелестя крыльями, но их образ, едва подхваченный оком, исчезал, когда он хотел его задержать. Этот бой с убегающими в небеса идеалами, это отречение от обычного и каждодневного мира ради другого, лучшего, каждый день больше его манили.

Задумчивый, сидел он как брамин, окружая себя творениями воображения, и читал великую книгу истории, на написание которой не хватило бы жизни. Тысячные идеи, картины, планы выглядывали для него из облаков, проходили перед ним и исчезали.

Земная жизнь шла между тем, запряжённая в небесную колесницу с конём, останавливая ежеминутно в полёте пегаса нехваткой силы и изнурением. Нужно было бросить начатую поэму, чтобы переводить Бульвера для повседневного хлеба или идти ругаться с издателем, который был всегда недоволен или медлительностью, или спешкой в работе.

Тома этой несчастной работы печатались шибко и наконец вышли в свет, а шумная реклама, довольно неумело написанная, оповещала о выходе их таким преувеличенным и неловким образом, что сам Станислав предсказывал насмешки, поводом к которым она должна была быть.

Как-то не долго дожидаясь, появилась в газете статья, содержащая якобы брошенный взгляд на первые работы Шарского, а на самом деле будущая безжалостным издевательством над ним и последней его работой. Эта статья была безымянной, но в некоторых её пунктах легко было распознать золотое перо Иглицкого на фоне, могущем принадлежать Базилевичу. Номер газеты, содержащей этот пасквиль, сам издатель, может, как повод к недоплате за последний том перевода, прислал Станиславу, который его сначала прочёл холодно, но, поразмыслив, ужасно возмутился.

Суд не мог быть более несправедливым, но за то проливал струю желчи и сарказма. Первые стихи, изданные у Дворца, поэма «Приска» и последний перевод раздавили всмятку, там – упрекая в подражании, тут – вырванными пустыми словами доказывая погоню за оригинальностью. Наконец само разнообразие жанров, в которых пробовал себя Шарский, стало оружием против него. Назвали его Deus ex machina за то, что готов был писать поэму и переводить Бульвера одним махом, этой готовностью убивая его талант. В переводе показали незнание языка, грамматические ошибки (с чем при ошибках печати было легко), поспешность и работу для хлеба.

Всё это было так сильно посолено, что слёзы покатились из глаз бедного юноши, чувствующего себя как бы забрызганным той грязью, как бы приниженным в собственных глазах. Он усомнился в призвании, в таланте, в будущем, в силе собственной мысли, во всём. Вечер прошёл в этих конвульсиях и метании, какие вызывает испытанная первый раз в жизни несправедливость.

И Шарский, может быть, сломал бы перо, бросаясь в другое разочарование, если бы профессор Ипполит, предчувствующий впечатление, какое произвела на новичка эта первая пощёчина неприятелей, не подбежал со словом утешения.

Достаточно ему было взглянуть на Станислава, чтобы угадать степень его отчаяния – на столе, впрочем, лежала газета.

– Вижу как на ладони, – сказал он, смеясь, – что с тобой делается, думаешь забросить перо, хочешь биться, хочешь отвечать, злишься, терзаешь себя, сомневаешься!

– Правда, всё это вместе, о чём говоришь, и ещё больше.

– А всё это, как оспа, минует! – воскликнул Ипполит. – Привьют тебе равнодушие, как мне. Сперва разбирём, кто это писал. Базилевич, которого ты смертельно обидел показанным ему презрением, Иглицкий, который напрасно отпирается от соучастия. Я встретил его на улице, клянётся, что невиновен, но его выдаёт острота. Его критика есть чем-то например той выдуманной сказочной пытки христианских детей евреями: всё тело протыкается малюсенькими ударами.

– Но они могут быть правы! – воскликнул Станислав. – Я, может, быть, не имею таланта!

– Сделаем проверку, – сказал Ипполит, – напои сегодня Иглицкого, помирись с Базилевичем, а завтра тебе напишут junclis viribus апологию.

– А! Стоит ли жить на таком свете?

– Стоит, чтобы смеяться над ним, как я. Не все, впрочем, есть такой грязью, как те господа.

– Негодяи! О! Негодяи!

– Ну! Но не переделаем их… переделаем тем временем себя.

– Я? Себя? Как это?

– Ты не понял меня, останься, чем есть, а переделай только несчастную свою чувствительность.

– Я им должен отписать! – воскликнул Станислав.

– Не стоит, потому что эти люди сами не верят в то, что пишут, но если тебе обязательно нужно сплюнуть то, что имеешь на сердце, валяй, и сильно!

И так Станислав сел за свою второю статью в газете, которая должна была быть сильно апостилованной, чтобы удостоилась чести быть напечатанной.

* * *

Когда среди этих тысяч голосов, которые диктуют особенность, неприязнь, предупреждение, зависть, интерес, окрашенные тысячами красивых поводов, отзовётся искренний голос, от сердца, молодой, благородный и чистый, он странно отобьётся среди этого грязного шума. Есть в нём что-то такое безумноблагородное, как в приключении Дон Кихота. В истории критики, с того времени, как злюк заменили люди, что, якобы, опираясь на некоторую теорию, серьёзно судили о вещах… едва мы найдём несколько вполне бесстрастных голосов, неподозрительных и совестливых… Это феномены и исключения. Остальная толпа пишет, чтобы отличиться, чтобы блеснуть, чтобы писать, подписаться и показать себя, чтобы сделать кому-то болезненную инъекцию, а иным пользу и т. п. Не скажу, чтобы даже те критики из фантазии, из нужды, оплаченные, упрошенные, враждебные, не могли иногда попадать на что-то справедливое и истинное, напротив, людские творения, сколько их есть, такие многостороние, что в них легко открыть зло и добро. Критик, который хочет быть справедливым, ищет того и другого; пылкий ценой одной поднимает сторону другой и именно в том есть несправедливость и фальш. В суждении о нём исчезает какая-нибудь целая сторона работы, а выступает труд половинчатый и рассечённый, хвалят ли его, ли порицают.

Редкий и очень редкий – человек совести, чтобы отдал справедливость неприятелю, а приятелю поведал нагую правду; то же, когда послышится подобный голос, самой своей новизной и силой притягивает к себе.

Такое впечатление произвела статья, которую Станислав написал в свою защиту. Не была это просто oratio pro domo sua (речь в свою защиту), но теория критики, поднятая мысль о её миссии и обязанностях, признании вины, смелое указание собственных и чужих грехов – что-то так льющееся из сердца, полное жизни, огня и таланта, что и газета охотно поместила эту горячую защиту, и Шарский выше из-за неё, может, стал, нежели из-за всего, что до сих пор делал. Впрочем, показав и отвагу, и силу, он лишил смелости своих неприятелей, которые решили осторожней ходить около него или больше ему дорогу не переступать.

После выхода этого ответа в течении нескольких дней ни о чём в Вильне не говорили, только о нём, вырывали его друг у друга в кафейнях и кондитерских, читали громко в домах, а по причине огласки, которую имел, и прежние сочинения Станислава притянули больше внимания. Было в нём немного болезненной иронии и ни одно пылкое слово, продиктованное страданием, которое теперь, становясь холодней, Шарский, может, убрал бы; быть может, именно это делало эту статью такой манящей.

Иглицкий повесил нос, но теперь больше чем когда-либо отказывался от статьи, а Базилевич полностью умывал от неё руки. И случайно получилось, что то, что должно было больше всего навредить поэту, больше всего ему, возможно, помогло.

Он сразу получил вежливое письмо от издателя, приглашающего его на несколько слов в издательство; а на улицах так его ловили наименее знакомые, так приглашали едва раз виденные люди, что Шарский не мог надивиться перемене общественного расположения.

– Видишь, – сказал Ипполит, который сердечно радовался успеху приятеля, – не всегда самая злобная критика попадает в цель; тех, которых больше всех преследуют, выше всех по её милости идут. Имя разглашается, литературная борьба его разносит и постепенно то, что должно было навредить славе, даёт славу Это верно, что Иглицкий и Базилевич на несколько ступеней выше, чем ты был, на своих плечах тебя подняли, в чём признаться стыдятся, хотя и их это в глаза колит. Смертельная тактика молчания гораздо вредоносней и более разумней… но её только старшие и опытные неприятели используют. Уметь молчать и не видеть, когда что в глаза скачет – всегда непоследняя штука.

Шарский побежал к издателю, который – о чудо! – просил его даже сесть и ошарашил его гаванской сигарой, не было уже речи о переводе.

– Вы дали доказательство такого таланта в новом своём выступлении, – сказал спекулянт, – что литература имеет право требовать от вас оригинального труда, пусть же я этого ребёнка окрещу… А нет ли у вас что-нибудь готового?

– Что-нибудь одно только, в неопределённом роде, фантазии, какие-то картины, что-то например романа, вроде бы отрывки из романа… но прозой.

– А! Ради Бога, давай же мне это, пан! – воскликнул, обнимая его, издатель. – Давай, немедленно напечатаю…

– Но я должен закончить, поправить…

– Ты только испортишь! Такие вещи при отпалировании теряют, нужно их оставить, как были созданы. Окончание – это работа классиков. Когда мы это будем смотреть? А прежде всего, какое будет название?

– Название есть… «Фантасмагории», – сказал Станислав.

– Красивое, чудесное! Отличное название! – воскликнул издатель в восторге. – У вас поистине особенный талант к названиям! Какой объём рукописи? Два? Три?..

– Один, и то маленький томик.

– Нельзя ли его напичкать, увеличить, потому что однотомные труды плохо продаются!

– Больше не дам, чем то, что есть, впрочем, это не моё дело, но ваше.

– Сколько же хочешь, пан, за этот томик?

Станислав имел отвращение к торгу и сразу оборвал разговор, но не дал издатель себя так легко прогнать и до тех пор настаивал, пока «Фантасмагории» не получил. Было это что-то действительно очень странное, словно мечты Жана-Поля, смешанные с картинками Гоффмана, с мольеровским смехом, с шекспировскими выкриками боли; рядом с комичными сценами драма и комедия, идиллия и сатира. И как в вечерние часы мысль, пущенная свободно, снуёт, клубится, окрашивается, улетает, принимая формы фантастичных воспоминаний, надежд и странных снов… так здесь перемешивались самые противоречивые сцены, представляющие будто бы одно целое, нехорошо сшитое для тех, кто любит, чтобы им сцена за сценой, как солдаты, стояли в шеренге, но, однако, единые и полные. Все голоса души отзывались в этой книжечке, в которой автор хотел испробовать по очереди каждую струну своего духа.

В литературе это как раз была минута инновации, и это сильное излияние молодой души не могло пройти незамеченным, потому что извещало о себе на общем фоне соответствующими знамениями. Как каждый молодой, Станислав больше черпал в него из себя, чем из мира, и это, быть может, делало его более живым, более правдивым, так как модель стояла перед художником терпеливо.

Не оставил его издатель в покое, пока разбросанные страницы, составляющие эту книжицу, не разложил, не сшил и не схватил, заранее оглашая о шедевре. Это была и плохая тактик, и хорошая. По крайней мере половина читателей верит в шедевр, приходящий с готовым патентом, другой половине, имеющей в себе дух оппозиции, всегда то, что оглашают отличным, кажется бледным. Достаточно что-нибудь слишком расхвалить, чтобы менее хорошим показалось. Как раз на тех, что так не думают, более многочисленных, чем те, которые как раз кое-какое суждение имеют, издатель хорошо рассчитал, трубя заранее, что печатает вещь неизменно оригинальную, новую и предназначенную для большой огласки… лгал даже о впечатлении, какое рукопись произведёт на тех, кто её прочтёт.

Тем временем подрастающий в славе писатель вёл жизнь бедную и восторженную, с какой начал своё призвание; мечтал голодом, творил со слезами, напиваясь одной работой и надеждой, что на его голос забьются тысячи сердец. Слава в его тогдашнем положении казалась ему только сочувствием, усиленным, идеализированным, поднятым до единства хора, полного небесных гармоний. Не разбирался он, как Иглицкий, в элементах человеческой славы, которая складывается, увы, принимая её химически, из любопытства, из глупости, из подражания, а меньше всего, может, из реального сочувствия, капелька которого лежит на дне самых разнообразных ингредиентов, погружённая в море нейтральных элементов.

Поэтому он принимал с благодарностью все окружающие его знаки интереса за симпатию, на силу которой можно было рассчитывать. Хватало ему теперь и знакомых, и приглашающих, и приятелей, которым любо было носить по городу его вывернутые слова, говоря, что из его уст ещё вчера так и так слышали. Поначалу ходил везде, тратя время на бесполезное прислушивание к чьему-то шелесту слов и вежливости, но вскоре почувствовал, что это не кормит, что это жизнь, в которой приличия и формы всё заменяют, а на пользу слепых никому не вольно признаться, что видит больше них. Итак, он блуждал среди этого людского сборища снова одинокий, более грустный, чем когда-либо, потому что не имел ни Сары, взгляд которой пел бы ему поэму, ни вида боли Дормундовой, донимающей, но вызывающей к деятельному участию, ни достойных товарищей, связанных с ним столькими общими мыслями.

Всё это разлетелось по свету, разнеслось, исчезло, развеялось… Станислав ещё часто ходил на Немецкую улицу и, минуя дом Давида Белостоцкого, поглядывал в окна своего чердака, а никогда ничто тут не напоминало ему минут безвозвратно, тяжко, но восторженно проведённых. О Саре спросить не смел; искал её только глазами напрасно и найти не мог.

Бывшие знакомые переехали все куда-то далеко – а так их сердце желало! Раз или два промелькнула карета князя Яна и Адели и он даже рад был этому явлению, хотя при виде Адели грудь уже не волновалась.

В домах, в которых он бывал, ничто ему глубже не говорило; смеялись уста, искрились глаза, вытягивались руки, но из них не добывалось ничто действительно симпатичного; холодные люди не дают себя горячо любить. Из старых приятелей один Ипполит ему остался.

Грустно было Шарскому, но и грусть сеет поэзию в душе; он должен был благословить её, хоть не раз обливал слезами. Кто же, не страдая, был поэтом и кому наставником не служила боль? Счастье усыпляло только.

Тайна, покрывающая для него судьбу Сары, которой раскрыть не мог или не хотел, одна ещё каким-то узлом соединяла его с утраченным прошлым. Ничего более лёгкого, может быть, не было, чем спросить о ней; но Стась так боялся найти свой идеал замаранным, увядшим, что предпочитал носить его в душе, каким он для него остался. Он знал уже из грустного опыта, что прекрасные цветы весны перерастают в дикий сорняк и бурьян, в которых потом их не узнать. А так грустно! Так грустно смотреть на эту метаморфозу! Всё-таки молодое сердце должно чем-то жить, не может остаться пустым, нужно ему или воспоминаний прошлого, или надежды, или мечты и горячих чувств, которые бы им каждый день метали, бросая в новую пропасть, каждый день поднимая на новые вершины.

Для Шарского этой жизнью было его бедное прошлое и, хотя дни проведённые на чердаке в еврейском доме он оплатил тяжкими отказами и нуждой, мило ему было приводить их на память с образом прекрасной Сары. Её взгляд постоянно его преследовал, а взор, который заметил, когда последний раз они встретились на улице, вонзился в него как горячий снаряд. Куда бы он не пошёл, машинально направлялся всё ещё через эту отвратительную и неприятную Немецкую улицу, теперь пустую, но притягивающую его к себе. Он, казалось, чувствует, что ещё полностью не порвал с прошлым, что в его судьбе этот дом, эти годы должна были отозваться какой-то болью.

Однажды вечером, в сумрачный час, возвращаясь от доктора Бранта на Троцкую улицу, он, согласно привычке, направился через Немецкую; у каменицы Давида он замедлил шаги и взор сам пошёл искать в окнах того, чего в них давно не находил. Возможно, первый раз со времени, как туда прохаживался, в одном из окон первого этажа задвигалась занавеска, мелькнул свет, а этого мелкого знака жизни было достаточно, чтобы вызвать мечты, биение сердца и беспокойство. Станислав, однако, быстро прошёл, не задерживаясь даже, вбежал в комнатку, упрекая себя в слабости.

– Что за ребячество, – воскликнул он, гневаясь и метаясь, – дозволить сердцу такое господство над головой! Между нею и мною может ли быть что-то общее? Разве было что-нибудь действительно нас объединяющее? Могла ли капелькой сострадания подкупить меня навсегда? Есть ли это только благодарность? Или какое-то безудержное чувство без названия?

Он содрогнулся от мысли об абсурдной страсти, к которой достаточно было искорки, чтобы разжечь её из непотухших углей. И он начал яростно собственными руками разламывать здание воображения и расшатанного сердца.

– На мгновение мне могла показаться эта хорошая и прекрасная израильская девушка чем-то идеальным… А! Потому что была идеально красива! Но сегодня, когда из неё, вероятно, уже простая только еврейка, когда её девичье обаяние развеялось от прикосновения жизни, нужно быть безумцем, чтобы мечтать ещё, безумным и слабым, чтобы любить…

Не помогли, однако ничуть ни размышления, ни борьба с собой, Станислав лёг размечтавшийся на всенощную бессонницу. Луна, которая вскоре осветила комнатку, мешала ему ещё своим блеском и, после напрасных усилий сомкнуть веки, Станислав, словно в какой-то лихорадке, встал, оделся и вылетел в город.

Освещённые полной луной улицы уже были почти пусты, а длинные линии тех белых стен, поломанные глубокими тенями, создавали дивную картину какого-то зачарованного, окаменевшего города. Порой ничто не разбивало этого фантастического очарования, потому что живая душа нигде не показывалась.

Шарский, охваченный воспоминаниями, побежал прямо на Немецкую улицу. В каменице Давида на первом этаже видны были три освещённых окна. Он понял, что это покой Сары; сам не зная почему, он остановился у ворот.

Затем старая еврейка, бывшая служанка дома, ожидающая чего-то у ворот со сложенными руками, увидев его, уже какое-то время стоящего неподвижно на месте, приблизилась и заглянула ему в глаза; а узнав его, аж вскрикнула:

– A! Gewalt! Это вы! А что вы тут делаете?

– Где твоя пани?

– Какая пани? Купцова Давидова?

– Нет… дочка её… Сара, – прибавил он тише, опасаясь своего голоса.

– Herszt! Где ей быть? Здесь! Мы сегодня сюда из Ковна приехали в гости… а что же вы хотите?

– Ничего не хочу… ничего… но Сара… здорова?

– Конечно, – покивала головой, бормоча, еврейка, а видя, что Шарский потихоньку отдаляется, вошла также в каменицу.

Станислав добежал до конца Немецкой улицы и вернулся снова, не в состоянии оторвать глаз от освещённых окон; гневался и возмущался на себя, но это ничуть не помогало; возмущённое сердце метало им как хотело.

Раз и другой он прошёлся под окнами, ночь становилась всё более тихой, тёмной, город начинал успокаиваться и засыпать, когда, по третьему разу обходя каменицу (он заметил себе, что этот должен быть последним), ему показалось, что заметил в воротах как бы какую-то белую тень. Остановился, задерживая дыхание, фигура несмело подошла и Станислав, вдохновлённый каким-то предчувствием, на пороге ворот встретился с Сарой, на бледное, изменившееся, страдающее лицо которой падали лучи луны.

Ничего не говоря, израильтянка схватила его за руку и, дыша, задержала его так на минуту при себе, погружая в него свои чёрные глаза. Он также после такой долгой разлуки всматривался в ту, образ которой носил в сердце, но едва мог её узнать. Это была только тень прекрасной Сары!

Исчез с её лица тот цветок молодости, та свежесть, разлитая по всему лицу, и только глаза, ещё горячие, лучистые, горели на тех руинах. Уста её дрожали невыразимым чувством, но заговорить не могла.

И стояли они так какое-то время в восторженном и полном беспокойства молчании.

– Я узнала… я догадалась… предчувствовала, – отозвалась наконец Сара прерывистым голосом.

– А я, – говорил резко Станислав, – не знаю почему, не мог сегодня выйти с этой заклятой улицы.

Он говорил это женщине, к которой никогда не обращался с более тёплым словом, и казалось ему в этом лихорадочном опьянении, что все мысли страдания, все истории его сердца были ей известны и явны. Сара не удивилась этому, по-прежнему держала его руку, дрожа от страха или волнения.

– А! Хорошо, – воскликнула она тихим, слабеющим голосом, – хорошо, что я нашла тебя… ты поможешь мне, спасёшь… я очень, очень несчастна…

Две слезы блеснули в её глазах.

– Я! Если бы мог… – сказал Шарский, – но что же я могу?

– Я не знаю… нужно, чтобы меня спасал, потому что умираю, потому что гибну…

– Это первый раз Сара говорила так страстно, с таким выражением боли, а в речи её было видно, что раньше уже тем языком говорила сама с собой, что стал её собственным и единственным.

– Что же я должен делать? Говори!.. Сделаю что захочешь!

– А! Избавь меня от них! Я с ними жить не могу… меня эта жизнь убивает… убежим, скроемся…

Говоря это, она заплакала.

– Муж, его семья, все, аж до моих, до тех, что меня любили, взялись меня мучить. Я им говорила, что не буду ничьей, что хочу остаться свободной, они меня тянут силой в свой круг, в свой свет… не имеют жалости! Не имеют жалости!

– Но что же предпринять? – воскликнул Станислав. – Я так не знаю жизни, что не нахожу способа… сам собой управлять не умею. Говори, что мне делать.

– Что делать! А! В свет бежать! – крикнула Сара, бросаясь ему на шею. – Далеко, куда-нибудь, далеко, где бы меня ни дед Абрам, ни муж, ни тесть, никто из них настичь не мог. За мной шпионят… да завтра… завтра!

Говоря это, на какой-то шелест во дворе Сара вырвалась и исчезла, а Станислав, толкаемый инстинктивным страхом, быстро удалился от каменицы.

Ему поначалу казалось, что кто-то бежит за ним и преследует его, несколько раз на улице мелькнула тень, скрываясь в переулках, но это видение сразу исчезло с его глаз. Не осмелился, однако, вернуться прямо домой, боясь какого-то шпионажа, и, покрутившись по улицам, очень поздно вернулся на Троцкую.

Минута этого разговора в воротах была для него как бы началом какой-то новой жизни – несколько её болезненных слов, жалобы, горе, просьбы, всё это вместе с горячим пожатием руки, с тем лицом, на котором боль вырыла такие страшные следы, врезалось в его бьющееся чувством сердце. Он начинал новую жизнь с неизвестной ещё для него пытки. Что он должен был предпринять завтра? Оставить её или пойти снова? Мог ли он быть ей полезен? Куда с ней бежать? Как способствовать побегу, не имея с чем, не зная, как сделать первый шаг? Годилось снова бросить её равнодушно в жертву мучающим людям без сердца?

Думал, рвался и ломал руки, убеждённый в своей несостоятельности, а ничьего совета искать не мог, потому что чужой тайной делиться не годилось. Утро застало его в этой неопределенности, и только светлый день немного успокоил грёзы, которые в блеске его казались лихорадочными привидениями. Упал на кровать и уснул каменным сном. Мрак уже снова серел, когда Шарский пробудился, и в одну минуту всё ему живо и отчётливо пришло на память. Вскочил, сам не зная что начнёт, и полетел на Немецкую улицу.

Шум на ней был ещё великий, и Шарский, вмешавшись в плывущую толпу, пустился противоположной стороной улицы, с которой лучше мог видеть окна Давида Белостоцкого; ничего в них, однако не заметил, что бы знаменовало жизнь, – занавески были опущены, в воротах, как на часах, стояла только вчерашняя еврейка.

Укутавшись плащом, чтобы не быть узнанным, он прошёл под окнами раз, другой, ожидая, пока поредеет толпа; наконец, когда уже сделалось пусто, подошёл к воротам и остановился. Через минуту потом он почувствовал, что кто-то схватил его за руку, и завуалированная женщина, обёрнутая каким-то плащом, резко потянула его за собой.

Шарский, не зная куда, побежал с ней вместе по улице; Сара со странным инстинктом управляла им с одной улицы на другую, с закоулка в закоулок, и, не говоря ни слова, прилетела так с ним аж на Острое Предместье. Тут, наконец, утомлённая бегом и страхом, она опустилась и упала под стеной какого-то сада, не отпуская руки Станислава.

Она долго ещё не могла говорить, подняла голову, взглянула на него и умоляющим голосом воскликнула:

– А! Спасёшь меня! Спасёшь! Я уж туда вернуться не могу… проводи меня куда хочешь… пойду за тобой…

– Но они в конце концов тебя преследовать, искать и открыть должны.

– Тогда, – отозвалась Сара, – пойду на Зелёный Мост и в Вилию брошусь… довольно уже мне этой жизни.

Говоря это, она начала горько плакать, закрывая глаза, а при виде этих слёз Шарский почувствовал в себе отвагу и силу… какое-то отчаяние отворило ему глаза.

– Слушай, Сара, – сказал он, – если мы останемся, они тебя откроют.

– Убежим далеко!

– Мне не с чем бежать, я такой же бедный, как был, – со стыдом отозвался Станислав, – работа меня только кормит.

– То, что я имею, хватит на нас обоих, – отвечала Сара, – но убежать далеко, убежать нужно! Убежать!

– Нет, – сказал Шарский, – подожди, в Вильне, может, безопасней, чем где-нибудь в другом месте – пойдём и поищем способа спрятаться. Не провожу тебя к себе, там бы нас быстрей всего нашли; мы должны на какое-то время расстаться, потому что шпионить не будут, но спасут тебя от их преследования.

Говоря это, Шарский окликнул проезжающего извосчика и, велев Саре, которая постоянно плакала, прижавшись к нему, молчать, поехал с ней вместе на Троцкую улицу. Там, не доезжая до своего дома, велел извозчику остановиться на улице, а сам побежал прямо к Горилке.

Достойный хозяин как раз пил пуншик в своей комнатке, в коей привык с несколькими отборными приятелями проводить при мариаше вечер, когда постучал Станислав, и вывел его за собой.

– Пане Горилка, сказал он, – нужна ваша помощь, вы должны мне её предоставить… вы такой честный человек.

– Но, ей-Богу, денег не имею! – прервал, поправляя ермолку, Горилка.

– Тут не о том речь, можете их даже получить!

– Естественно, если человек честный и достойный, это все знают… ну, что нужно? Что нужно? Лишь бы не деньги!

– Мне нужно, – сказал, румянясь, Шарский, – тайную комнатку, не на глазах, безопасную…

Горилка поправил ермолку с другой стороны и рассмеялся в кулак потихоньку.

– Ага! Сцапал казак татарина… не говори мне дальше… я понимаю… был молодым… такая комнатка есть у меня.

– Нет! Тут быть не может… обеспечьте мне где-нибудь домик на окраине.

– Почему же не у меня? Почему не у меня?

– Нет, потому что нет, поищите что-нибудь другое, пане Горилка.

Хозяин задумался.

– Есть за Зелёным Мостом мой двоюродный брат, Гилгин, напишу ему письмо… но…

– Пишите, и быстро…

– Женщина? – спросил Горилка, с любопытством глядя в глаза.

– Пишите, и быстро, и быстро!

– А за навязчивость? Что-то капнет?

– Что захотите!

– Ба! Вы разбогатели, пан! Ну! Ну! Торговаться не думаю… пишу, а в счёте поставлю скромную циферку… не бойтесь, пан… сразу за Зелёным Мостом невзрачный домик, комнатка наверху, ничего. Снимали её там уже разные женщины и девушки… Но это так далеко, что, верно, уже с год комнатка стоит пустой.

Схватив письмо Горилки, Станислав выбежал из гостиницы и поспешил к брошенной на улице Саре, которую уже боялся не застать, но она ждала его, дрожащая и испуганная; а минутой позже оба летели в домик Гилгина.

Едва имел время условиться о том жилье и посмотреть в лицо хозяину, Шарский, боясь погони, шпионства, слежки, только пожатием руки попрощался с ней, не зная, на какой срок. Не мог даже обещать, что её навестит, пока могущие пасть на него подозрения не будут удалены. На полдороге на Троцкой его охватило новое беспокойство и он вернулся к профессору Ипполиту. Много стоило обратиться к нему за советом, но он чувствовал необходимость обезопасить Сару, а сам не умел найти средства, которых его ум не искал никогда, о которых не мечтал.

Профессор остолбенел, когда, бросившись ему на грудь, Станислав всё рассказал, что с ним произошло за эти два дня.

– Ты пропал! – воскликнул он. – Будешь преследуем, открыт, влюбишься до отчаяния… Брось её, а сам уезжай из Вильна.

– Этого не может быть, – решительно сказал Станислав, – помоги иначе, дай мне для неё какое-нибудь безопасное схоронение, погибну, но её не оставлю. Я люблю её, она доверилась мне… это невозможно!

Долго и усиленно старался оттянуть его от этого решения Ипполит, но, сжалившись, наконец, схватил его за руку и сказал:

– До сих пор это только самоотверженность ещё и безумная любовь, но чистая… что же предпримешь, если тебя страсть к ней унесёт и сделает подлым?

– Не бойся, – отвечал Шарский, – чем больше её люблю, чем уверенней, что её уважать буду.

– Но ты уверен, что она не бросится тебе на шею, что не потеряешь памяти… что не уступишь…

– Ради Бога, Ипполит, довольно мучить, советуй и помоги – время уходит…

Профессор Ипполит после долгого колебания дал ему какое-то указание на дом, расположенный на Бажке, в котором два покойника были не заняты, и Шарский снова возвратился на Зелёный Мост, сменив только уставших коней.

Он застал Сару на полу и плачущую горючими слезами – при виде своего избавителя она бросилась ему на шею и, сильно рыдая, начала его расспрашивать, не преследуют ли их.

– Забирай, что имеешь, и изжай со мной – как можно быстрее, как можно быстрее… прежде чем хозяин опомнится… я не вполне уверен в Горилке… надобно где-нибудь в другом месте искать схоронение.

Сара схватила только узелок, укуталась снова своим плащём и первая спустилась с лестницы, а Гилгин не заметил, как сбежали его съёмщики.

Ночь была уже поздняя, когда они прибыли в условленный дом у Бажки, найдя его холодным и тёмным. Это была почти пустошь, с окнами, обращёнными назад; видно, давно никто в ней не жил. Только внизу был какой-то ремесленник, который заведовал каменичкой, а у него не много чем обзавестись было можно. По счастью, жена у него была любопытная, давно обречённая на голод, потому что никто у них не жил. Доверив её заботе Сару, которая, боясь кражи, отдала отъезжающему какую-то тяжёлую коробочку, содержащую её имущество, Шарский снова поспешил к дому.

* * *

Луна снова ясно светила, на улице было видно, как днём… уже издалека Станислав заметил Горилку, Херша и кого-то третьего, стоящего как бы на совещании в воротах. При виде прибывающего они сразу рассеялись, а сам Горилка подошёл позже, когда Станислав вышел из брички.

– Ну что? – спросил он коварно. – Вы, надеюсь, довольны жильём? Комнатка совсем ладная… далеко, это правда, зато безопасная… Как же вам показалось?

– То беда, – сказал Станислав, – что не имею уже кого туда помещать…

– Ну! Как это? Что вы говорите? Как же? – с великим любопытством, подступая, сказал хозяин. – А что же с ней стало?

– С ней? – отпарировал Станислав. – Особа, о которой речь, ехать со мной отказалась, хоть я её ожидал… не хотела мне быть обузой… вернулась домой…

– Вернулась? – хлопнул в ладоши Горилка. – Вот уж! А мои три рублика! Всё-таки три?

– Заплачу!

– Благодарю, пан, потому что, чем же я виноват, что вернулась? Они все такие, сколько их там есть… много их… и моя не лучше… Но как же это случилось?

– Оставьте меня в покое, пане Горилка, я сильно измучен, нуждаюсь в отдыхе, а говорить о том мне больно.

– Ну! Тогда доброй ночи!

Хозяин вышел, слышен был какой-то шёпот в коридоре, долго ночью продолжалось хождение, совещания, какое-то беспокойство в гостинице, наконец утихло… Станислав запер дверь, а доверенную коробочку, собираясь завтра отвезти к Бранту, забросал только бельём, чтобы её кто-нибудь не увидел.

Почти на рассвете его пробудил резкий стук в дверь.

Был это услужливый хозяин, сам несущий Шарскому утренний кофе.

– Добрый день! Я думал, что вы уже встали… как же спалось? Может вам нужна услуга? Достойный и исправный Херш стоит для приказов и мой Пиотрек также. Но, но, тут кто-то есть, кто хочет увидиться с вами.

– Кто?

– Не знаю, возможно, какой-то купец?

– Так рано?

– Говорит, что это что-то срочное.

– Срочное? Введите его, прошу…

Шарский уже предчувствовал, что его ждало – его, что не умел лгать, которому малейшая ложь обжигал уста. Надобно было или принять открытую, опасную борьбу, потерять её, или лгать и прикидываться! Он должен был, но терпел и его обливал пламень от одной мысли о фальши, которой должен был запятнать себя.

Дверь отворилась, и вошёл бледный, с стиснутыми устами, со беспокойным взглядом, Давид Белостоцкий. Не кивнув даже головой, не поклонившись, не сказав ни слова, он прямо быстро приблизился к кровате.

– Узнаёшь меня, пан? – начал он с раздражающим выражением отчаяния. – Чем я виноват? Чем? Скажи?

– Что значит этот вопрос? – пытаясь принять спокойную и удивлённую мину, отвечал Станислав. – Что это?

– Не прикидывайся, пан! – сухо и почти презрительно воскликнул еврей. – Я знаю, никто другой не мог ей помочь в позорном бегстве.

– Кому?

– Не пытайся лгать, пан, это напрасно! Вчера и позавчера тебя видели кружащего около дома. Ты её вывез. Куда? Никто о том, за исключением тебя, не знает. Скажи, пан, где её спрятал? Отдай нам нашего ребёнка. Избавь от позора… Говори, что хочешь, дам тебе что хочешь!

– Это безумец! – выкрикнул, бросаясь на кровать, Шарский.

На этот крик Давид схватил его сильно за руку.

– Молчать! – сказал он грозно. – Поговорим разумно, потому что может быть плохо! Мой дом будет опозорен, но ты пойдёшь под суд, в кандалы, в ссылку! Дочь найду, а твою голову куплю, хотя бы тысячи стоила!

И глаза, страшные угрозой, он уставил на Станислава, который нашёл в себе силы от этого взора не задрожать.

– Ложь тут ни к чему не пригодится, – добавил еврей. – Я обо всём знаю. Вы виделись позавчера; вчера ты увёз её за Зелёный Мост в домик Гилгина… Куда оттуда?

– А что вам до того, куда я какую-то чужую вам женщину увозил? – воскликнул Станислав.

– Это была Сара! Это была моя дочь!

Станислав рассмеялся, но неловко.

– Что вы, пане Давид? – спросил он как можно холодней. – Ведь ваша дочь в Ковне. Правда, что я вчера привёл женщину к Гилгину, но эта женщина…

– Это была Сара! Это была Сара! – крикнул еврей, впадая в ярость.

Станислав замолчал, потому что его уста не пускали лжи.

– Вы привыкли презирать евреев, – говорил далее купец, весь дрожа, – загрязнить дом – это ничто для вас, а и тут, – сказал он, стуча себя в грудь, – и тут есть чувство и сердце! И нам дорога честь и имя наши! Что случилось, никто ещё не знает… отдай нам Сару…

– Но я не знаю, о чём и для чего это мне говорите?

Еврей в отчаянном нетерпении прошёлся пару раз по комнате.

– Значит, погибнешь, – сказал он. – Наш позор не пройдёт даром.

– Я не понимаю, чего вы от меня хотите!

Давид всмотрелся в него.

– Ты жил, – сказал он через мгновение, – под нашей крышей, ел мой хлеб, и предал как язычник, что не знает Бога! И это вы презираете евреев? Ха! Ха! И тогда вам Бог повелит жену у мужа похитить, детей отобрать у родителей, седые волосы осквернять, погубить всю семью… Ты знаешь, что она богата со мной и с материю… ты хочешь её денег, не красоты, которую выплакала… Слушай, гоим проклятый, – воскликнул он с гневом, – дам тебе всё её приданое… но мне немедленно её отдай, пока мой позор не разгласился…. Заплачу тебе что хочешь… Евреи скупые, говорите… дам половину того, что имею, дам до последнего гроша.

Станислав не знал уже, что отвечать, быть может, предал бы, но побледневшее лицо Сары появилось перед его глазами и жалость стиснула сердце.

– Вы сходите с ума, – сказал он громко, – а если потеряли дочку, не удивляюсь боли и прощаю оскорбления… чем вам помочь? Я ничего не знаю!

Глаза Давида блестели, он подскочил к столику, схватил с него маленькое деревянное распятие, которое досталось Шарскому от матери, и, поднеся его к кровате, вскричал:

– Поклянись, негодяй, твоим Богом, что невиновен!

И была минута долгого, страшного молчания, а Шарский, обливающийся смертельным потом, схватился за кровать, крича о помощи сильным голосом, который разошёлся по всему дому. Давид бросил распятие и исчез в дверях.

Тут же за ним Горилка, Херш, мальчик, слуги вбежали в комнату, все воскликнули: «Что же произошло?» – допытываясь о причине крика. Но Шарский, не в состоянии выговорить ни слова, указал им только на лежащее распятие.

В эти минуты доктор Брант, беспокоясь о Шарском, которого два дня не видел, вбежал также, удивлённый тем шумом, в комнату. Его приход избавил, может, несчастного от напасти ещё более опасной и раздражения, которое могло довести до безумия. Как к своему избавителю, бросился к нему Станислав, взволнованный, со слезами на глазах, с прерывистым дыханием, в состоянии, трудном для описания и так похожим на болезнь, что сначала доктор принял это за какую-то слабость, и схватился за пульс.

– Что с тобой? Болен?

– Нет, но несчастен! – отвечал Станислав. – О! Очень несчастен!

– Говори, говори, может, на что пригожусь тебе… Что это за шум? Что значит этот еврей, который отсюда выбежал? Это распятие?

Но Станислав, видя заглядывающих через дверь Горилку, Херша и слуг, не мог ничего отчётливо отвечать.

– Какое-то нападение, для меня непонятное, – сказал он, давая знак доктору – Поедем вместе, я должен пожаловаться, должен предотвратить.

Доктор, совсем этого не понимая, пожал плечами и сел, а Шарский, живо одевшись и положив под плащ шкатулочку Сары, дал ему знать, что могут ехать.

– Куда едем? – спросил доктор.

– Куда хочешь! Только теперь всё сердце моё тебе могу открыть, – сказал Шарский, смотря на улицы. – Слушай и сжалься надомной.

И начал ему рассказывать свою историю, ничего из неё не опуская, аж до последней неожиданной развязки. Брант молчал, брал понюшки табаку, пожимал плечами, невозможно было заметить, что чувствовал и думал. Наконец рассказ окончился и, хватая руку доктора, Шарский воскликнул:

– Спаси меня и её! Возьми под свою опеку… вот её всё минует… Я не поддался преследователям. Еврей пригрозил мне судом, Сибирью. Я не боялся бы этого, если бы только обо мне была речь, но, когда я погибну, и она останется без поддержки, без предводителя… Доктор, в тебе одном надежда!

– Ха! Ха! – проговорил медленно доктор. – Задача до чёрта трудная… но не отвёз ли ты до этих пор ту несчастную с Бакшты? А что думаете дальше? Чтобы смочь её вырвать из их рук, нужно, пожалуй, уговорить её сменить веру… А если она не имеет Христа в сердце… годится ли это? Думай и говори!

– Наиболее срочно, – сказал живо Станислав, – чтобы её евреи не схватили, потому что запрут её так, что следа не останется.

– Значит, я еду в Бакшту, потом в ведомство, чтобы опередить жалобу… А ты?

– Я за тобой пешим поспешу… помни, что за нами следят, что каждую минуту и дом на Бакште открыть могут… ради Бога, спаси её, спаси!

– Ты вмешал меня в милую кашу, нечего сказать, – проговорил Брант, пожимая плечами, – но что с тобой делать, я должен слушать, хотя бы рад умыть руки…

– Умыть руки! Доктор, разве годилось бы?

– А разве годится спокойного доктора упаковывать в такую интригу… к себе, если бы хотел, взять её не могу… но есть рядом со мной свободное жильё, закажу для неё. Буду следить… в ведомство поеду… сделаю что только хочешь! Двигай на Бакшту!

– За мной следят, пока не вернёшься, невозможно, забирай шкатулку, делай, что тебе продиктует сердце, спаси! Спаси!

Говоря это, Станислав выскочил из экипажа и побежал по улице, а достойный доктор, поразмыслив, поспешил прямо на Бакшту.

Несколько часов провёл Шарский в раздражении и самых странных мыслях, кружа без цели по городу, оглядываясь, не следит ли кто за ним, пока к полудню, рассчитав, что Брант уже выполнил всё, что ему было поверено, вернулся в дом.

Его сердце билось, когда он входил на лестницу; но успокоился, видя безоблачное лицо доктора, выступающему ему навстречу.

– Сара уже здесь, – сказал он ему потихоньку, указывая на противоположную дверь. – Мы имеем надзор и опекунов, я сумел выпросить помощь у власти; но я должен был отделаться её желанием креститься, потому что иначе ничем оправдать побег не могла. Евреи уже отнесли жалобы, но можешь быть спокоен… иди к ней, я видел её, нуждается в утешении, расскажи ей всё, потому что сегодня ещё придёт за показаниями урядник.

Станислав едва имел время взглядом поблагодарить достойного старца и, не задерживаясь, побежал к Саре.

Он застал её сидящей в кресле, заплаканную, упавшую духом, дрожащую так, что, когда дверь отворилась, она закачалась и крикнула. Хотела побежать ему навстречу, но ей не хватило сил и она только вытянула похудевшую руку. Станислав взглянул на неё; только теперь, днём, он лучше мог распознать, как ужасно изменили её испытанные мучения. Похудевшая, бледная, она была тенью той нежной и свежей девушки, чёрные глаза которой таинственным блеском осветили его душу; этот огненный ещё взгляд был почти безумным, одичалым и рассеянным. Но ещё из этих остатков красоты и обаяния, художник и любовник мог отстроить восхитительный идеал, так как из руин смотрела душа…

– А! Мой спаситель! – произнесла Сара, притягивая его к себе. – Скажи мне! Скажи, что я в безопасности, что меня никто не отдаст снова в неволю, сброшенные кандалы которой ещё отягчают руки, ум, сердце. А! Ты ничего не знаешь, пане! Беда тем, что из своего круга умом вышли дальше! Как я мучилась, что вытерпела со своими! Это язык не произнесёт, этого плачь не передаст! Хотели меня похоронить в своей жизни… я убежала от неё, стремясь к лучшему свету. Отобрали у меня моих поэтов, мои книжки, пищу души, запрещали язык, который стал переводчиком мысли, а самым худшим тираном был тот, которого звала своим мужем… тот человек не имел жалости… хотел меня победить и не мог… и мучил. Я не могла выдержать, потому что все были с ним вместе против меня, а никто за несчастную не заступился… Остальное ты знаешь, мой избавитель… я увидела тебя и убежала.

– Сара, – сказал Станислав, – я тебя не спасу, если ты не спасёшь себя сама. Ты порвала с семьёй, нужно приобщить себя новой присягой к другой большой семье: ты должна принять нашу веру…

Израильтянка задрожала, затряслась, но смолчала.

– Это необходимо? – спросила она через мгновение. – Я никогда ещё не помышляла об этом, потому что мне казалось, что Бог один для всех, потому что боялась того проклятия, которое тяготеет над новыми христианами. Они ни к одной, ни к другой семье не принадлежат, обе их отпихивают как предателей. Могу ли я совершить это без приготовления, без запала, без желания, холодно?

– Нет, – сказал Станислав, – я не смел бы тебя уговорить на святотатство; но иначе свободной быть не сможешь, пока этого не объявишь. А я так уверен, что луч света должен тебе открыть глаза, что поручился бы за тебя, сегодня ещё…

– Ты бы поручился? – спросила она с грустной улыбкой. – А знаешь ты женщину, за которую хочешь поручиться? Я так желала света, жизни, мысли духа… что то, что только попадало в мои руки, пожирала, читала всё, мечтала обо всём… испортилась вконец… Избавитель мой… у меня есть желание… не хватает веры; я желаю, но душа ещё источник найти не может.

– Потому что его не искала, – сказал Станислав.

– Ошибаешься, ещё ошибаешься! Потому что присытилась плохими мыслями, потому что напилась фальши и правда в неё уже, может, не попадёт. На дне… среди поверженных столпов святыни, как в уничтоженной иезуитской синагоге, лежит занавес, скрывающий Ковчег Завета и жертвенный стол, и подсвечник на семь свечей. Я в сердце изгнанница… я в сердце израильтянка!

– А! Сара, не говори мне этого, – воскликнул Шарский, – только одно принятие нашей веры может тебя освободить.

– Приму её, – ответила она холодно, – чтобы приблизиться к тебе, – добавила она тихо, – нет жертвы, которая бы этого не окупила! А! Ты не знаешь! Ты не знаешь! Каким невидимым мощным влиянием ты охватил мою душу! Как она желала тебя, как страдала, что не чувствовала себя достойной тебя, что не смела даже надеяться, чтобы, непорочная, как сегодня, пришла когда-нибудь горячей рукой притянуть тебя к себе и сказать то, что говорю!

– Сара! – сказал растроганный Станислав. – Не говори мне этого… Для человека, что никого не имеет на свете, ни одного сердца, не одной руки, на которую бы рассчитывал, искушение слишком велико… а ты для меня запретный плод.

– Да! – опуская голову, шепнула Сара. – Я чужая, еврейка! Всегда еврейка! Навязанная жена чужого! Да! Да! Но я ничьей женой не была. Солжёт, кто это скажет… я была и есть твоей… служанкой, невольницей… но твоей.

Говоря это, она бросилась ему в ноги и, обнимая его, заплакала так горько, так сердечно, так грустно, что Станислав испугался звука этого голоса и обезумел.

– Сара! – сказал он. – Успокойся, заклинаю тебя всем… успокойся…

В двери постучали и испуганная еврейка вскочила с пола; не спеша втиснулась голова старого доктора, выслеживая их любопытным взглядом, и беспокойный голос воззвал к Станиславу:

– Уходи, – сказал доктор, – идут, уходи и скройся у меня.

– Кто идёт?

Но не было времени на ответ и, едва Шарский мог спрятаться, а уже урядник с Давидом были на лестнице. Брант принял их на пороге холодным лицом, шепнул слово уряднику, который кивнул головой и остался у входа.

– У меня есть разрешение увидиться со своей дочкой, – сказал Давид, принимая спокойный вид, но с кипящим гневом.

– Да, в моём присутствии, – добавил урядник.

– И в моём, – сказал доктор, – а сперва спрошу и посмотрю, в эти ли минуты это может наступить.

В полуоткрытую дверь Сара увидела отца и вскрикнула, а Давид, не дожидаясь позволения, силой вломился в комнату.

– Разговор должен быть на понятном для нас языке, – предостерёг доктор при входе.

Но Давид не имел силы начать разговор, уста его дрожали, из глаз текли слёзы, он заломил руки, опустил голову, остановися и стал так перед дочкой живым упрёком. Сара была взволнована, опёрлась на стул, хотела встать, упала и закрыла глаза.

– Сара! Сара! – воскликнул наконец Давид. – Ты это, или не ты? Тебя ли я вижу ищущей схоронение среди чужих, от меня, отца, от матери, что тебя в ласках вырастили?

– От того, которого вы приказываете называть мужем, не от вас… – отвечала дочка, силясь на каждое слово.

– Хочешь? Завтра развод получу, – сказал Давид. – Но возвращайся к нам… возвращайся, и будешь свободной.

– Нет! – покачала она головой. – Это слишком поздно! Это слишком поздно!

– Погляди на меня, на мои слёзы!

– Нет, нет, нет! Сто раз нет! – вскакивая, добавила Сара смелей. – Буду христианкой! Я христианка! Ты всегда мне отец, мать матерью, но я…

– Теперь я скажу тебе – нет! И сто раз нет! – выпалил с яростью еврей. – Ты не наш ребёнок! Я не отец твой, жена моя не мать тебе! Будь проклята! Будь проклята!

Доктор хотел ему ладонью закрыть уста, но несчастное слово вылетело, Сара упала с криком, бессознательная – и наступило глухое молчание. Давид плакал и метался в отчаянии. Привели в себя бессознательную; повела глазами, увидела его и, хватая шкатулку, которую вынесла из дома, бросила под ноги отцу.

– Возьми и это! – воскликнула она. – Это моё приданое, это мои драгоценности! Приданое дочки, которой ты отказал, умру от нужды, но его не трону…

Несмотря на боль и гнев, еврей схватил нетерпеливо шкатулку, заколебался, хотел что-то сказать дочке на иврите, но урядник и доктор как можно быстрей, видя состояние несчастной, поспешали его удалить.

Сара, опустив голову под родительским проклятием, сидела так бессознательная и прибитая, словно молния в неё ударила, доктор в неестественном блеске её глаз, в дыхании, в биении крови по жилам заметил приближающуюся болезнь и через минуту могущую начаться.

* * *

Тем временем в городе, нуждающемся в жертве, как любые иные, для которого ежедневно забивают несколько волов для пищи тела и несколько жертв на корм языка, весть о странном случае с дочкой богатого купца, соблазнённой якобы поэтом Шарским, начинала расходиться, украшенная тысячью более или менее остроумных добавлений. Каждый украшал её по-своему, а так как поэту гмин легко приписывает самые странные дела, не жалели поэзии в истории красивой израильтянки. Пятнали её и его, сделали из этого более ужасную драму, нежели была в действительности, а так как Давид был богатый, а Шарский бедный, половина людей подозревала молодого человека в низком расчёте.

Не могло ему это не повредить во мнении… потому что в целом каждая немного сильнее вспыхивающая страсть пугает людей, привыкших к удовлетворению их втихаря. Иглицкий безжалостно остроумничал на эту тему. Базилевич делался строгим, возмущался, декламировал, одни именовали его предателем, другие рассчётливым, иные горевали над осквернением, в какое его завела любовь. «Добрый шляхтич, – говорили некоторые наивно, – не уважал достойного имени». Но более фанатично на Станислава разгневались Шарские и князь Ян с женой; те уже совсем от него отреклись. Добавив к истории Сары слух о размолвке с отцом и непослушании родительской воле, которые приводили к полному отречению от семьи, легко его было как человека обрисовать самыми чёрными красками. Пошло это тогда как аксиома, что это был человек бурного характера, непобедимого, вспыльчивого, притом чудаком и полубезумцем.

Как поэту та слава чудака не мешала Станиславу, потому что была для Станислава доказательством, что столько имел в себе поэзии, что её аж в собственную жизнь был вынужден перелить, – но как от человека отпихнула людей и закрыла дом дружбе. Приблизила к нему снова иных, двузначные фигуры, которые нуждались в снисхождении во мнении и которых благородный характер Станислава отталкивал.

В городе, хоть в них не стучал, предупреждённый заранее, двери всех домов были для него закрыты, на улицах отворачивались знакомые, делая вид, что не видят его, иные с оскорбляющим любопытством следили за ним, как за особеннейшим чудаком, как за тератологичным образцом. Положение его стало невыносимым, но, привыкший к трудностям, Станислав переносил его мужественным сердцем, не думая о себе. Не имел он времени смотреть на людей, так сильно занимала его задача, которую судьба ему бросила на плечи.

Он любил Сару… но эта странная любовь была как сонная грёза; любил её и боялся, не знал её и чувствовал себя обязанным посвятить ей всё, выстрадать, что его ждало, выпить до дна горечь жизни. Но мог ли для неё, для себя ожидать счастья? На дороге стояла сперва бедность, с которой справиться не мог. Не имели ничего, только его две руки! А мог ли ручаться, что две их души, которые издалека притягивала странная симпатия, сближенные, сплочённые, слившиеся друг с другом, не отпихнут друг друга с отвращением? Эта любовь была такая странная, что на дне её могли скрываться самые непредвиденные тайны.

Сара, притягивая к себе, устрашала его одновременно всплесками страсти, которая вместо того чтобы скрываться, вырывалась в свет с непонятной забывчивостью. Могли ли продолжаться долго эти восхищения и унесения? Не должен ли был погаснуть этот пламень?

Мысли перелетали одна за другой, но их сопровождал образ Сары в слезах, умоляющей, разбитой в долгих мучениях, и Станислав отталкивал его от себя.

После стараний доктора их оставили в покое; но евреи не остановились на сделанных шагах; нужно было беспрестанно следить, бдить, чтобы заслонить её от нападок и каждодневных преследований. Болезнь Сары, которую разглядел в ней доктор Брант, продолжающаяся несколько недель, не остановила их даже и продолжиться должна была из-за постоянных впечатлений, которые её увеличивали.

Станислав почти не отступал от её кровати, потому что глаза её, чуть открывшись, уже искали его, а уста неспокойно просили его прибыть. Благодаря заботе и стараниям, окружающим её, она начала, наконец, приходить в себя, и какое-то спокойствие с улыбкой появилось на её лице и устах, пожелала книжку, взяла её из рук Станислава и погрузилась в мир мыслей и картин, словно хотела в нём отмыться от впечатлений света. Никогда не спрашивая о завтрашнем дне, она так была уверена, что не оставит её тот, которому доверила себя, что ни на минуту не сомневалась в будущем.

Станислав, между тем, должен был убивать себя работой, чтобы справиться с новыми обязанностями, дабы себя и её прокормить. Это почти превосходило его силы, но чего молодая любовь не победит? Сидя часто за параваном в покое, в котором спала Сара, проводил ночи на переписывании чужих работ, на исправлении печатных изданий, на том ремесле литературного мусорщика, которое утомляет и убивает, но каждый грош, заработанный на этой механической работе, был ему ещё легче, чем продажа собственной мысли, которой по призыву иметь не мог. Предпочитал быть носильщиком.

Полдня он обычно проводил в своей квартире на Троцкой улице, другую половину в покое больной Сары. Не видел никого и с новой жизнью едва мог справиться, будучи в постоянном страхе от евреев, которые его и несчастную старались всякими способами преследовать.

Одного утра дверь отворилась и вошла незнакомая фигурка, широко её расстворив, выговаривая фамилию Шарского. Был это мужчина, блондин, лица стёртого и вполне незначительного, чрезвычайно белый, розовый, с бледными глазами, с широкими устами, глуповатого и гордого выражения, изысканно одетый, увешанный цепями, брелоками, застёгнутый на множество шпилек и пуговиц.

– Пан Шарский? – спросил он.

Станислав встал из-за столика.

– Писатель… литератор? Поэт? – спросил повторно, не снимая плаща, незнакомец.

– Я.

– А! Это хорошо, попал, вижу, – сказал этот пан, садясь без церемонии на кровать и снимая, наконец, шапку, хотя плащ на плечах оставил. – У меня к вам дельце.

– Я вас слушаю, времени не много.

– Слушай, пан, и внимательно, – огляделся он. – Мы одни?

– Совершенно.

– Никто не слушает?

Шарский пожал плечами. Незнакомец пошёл, выглянул ещё за дверь и вернулся, развалился на кровате.

– Я, – сказал он, – достаточно богат… очень богат.

– Очень вас поздравляю, – сказал с болезненной улыбкой Шарский.

– Но слушай-ка, пан. У меня есть талант и охота писать, – прибавил он, – пишу, пишу… Написал недавно драму «Идальго».

– Это меня неизмерно радует…

– Только послушай-ка. Эта драма нуждается… в дописке… окончании, а я на это не имею времени. Мне нужен кто-то, кто бы мне это пригладил, доделал, а я окончательно просмотрю позже и издам.

Стась пожал плечами; незнакомец бросил на стол перечёркнутую рукопись.

– Завтра, просмотрев, я вам скажу, что могу сделать, – произнёс, желая как можно скорее от него избавиться, Шарский.

– Заплачу хорошо, – сказал незнакомец. – Ты, я слышал, имеешь талант, добавь там что-нибудь, вычеркни, и очень прошу, чтобы это осталось между нами двоими… понимаешь, пан?

– Я сперва должен посмотреть.

– Завтра тогда буду, – надевая на голову шапку, добавил автор драмы.

После ухода этого оригинала Шарский взял бумагу в руку, но с первого стиха убедился, что читать было бесполезной вещью; не было в рукописи ни смысла, ни даже орфографии, чего уж говорить о таланте. Несколько тысяч слов, брошенных хаотично в кучу, двигались, не зная, чего хотели; а в этой рапсодии отозвались и переводы, и заимствования, и нелепые подражания, и самое очевидное воровство… Драма была отличной… для выброса за окно в мусорку.

Шарский пожал плечами, но в этот день он заплатил последний грош за лекарства, и, подумав о докучном завтрашнем дне, испуганный им, побежал к издателю, желая что-нибудь у него на какую-нибудь будущую работу выторговать. Издатель снова его принял холодно.

– Вы влезли в авантюру, – сказал он, пожимая плечами, – компромитируете и себя, и труды свои; боюсь за их продажу. Чудеса о вас говорят… не могу ничего нового предпринять, касса моя пуста, пресса занята.

Станислав не умел просить и настаивать, пошёл со слезами на глазах – нужно было переделать драму!

Назавтра тот блондин драматург появился на пороге в назначенный час.

– Ну что? – спросил он. – Посмотрел, пан?

– Посмотрел, – сказал несмело Шарский.

– Ну, и что же скажешь?

– Всё нужно переделать, чтобы из этого что-то было.

Незнакомец надулся и задумался.

– Есть материал! Есть! Сделай, пан, из этого хорошую драму… я это себе позже подправлю… Ну, что хочешь за это?

Затрясся поэт от одной мысли торга такой работы, забыл о Саре и голоде.

«Пойду, – сказал он про себя, – с топором, но этого не смогу».

– Нет, нет, – сказал он, – я не примусь за это!

– Но за оплату! – сказал, звеня деньгами, блондин.

– Слушай, пан, – отозвался нетерпеливый поэт, – сделаю тебе драму, одну, две, три, сколько хочешь, продам тебе её с моим именем, потому что на завтра хлеба не имею, а жизни моей хватит для темы драмы, но из этого, – прибавил он, бросая рукопись, – ничего быть не может…

Незнакомец смешался.

– Горячка, – сказал он потихоньку, – должно быть, бестия полезная, а хлеба нет.

– Согласен, – ответил он громко, – напишешь мне драму… заплачу, но это останется между нами.

Станислав скрежетал зубами и летел уже за дверь, когда из-за неё заметил посланца от доктора и Сары, железная необходимость жизни встала в его глазах, он обернулся.

– Что мне, пан, даёшь? – спросил он.

Блондин достал сумочку, из нескольких десятков дукатов выбрал десять потёртых дукатов и положил их в ряд на столе.

– Других столько же, – сказал он, – когда драма будет готова.

* * *

Издатель спешил с изданием «Фантасмагорий»; лгал, упрекая Шарского, что ей должна была навредить авантюрность автора, поскольку это не только не сделало равнодушным читателей, но, побуждая любопытство, могло помочь реализации. Люди так любят кормиться живым мясом, так настойчиво ищут особенности в мире духа и фантазии, а среди идеалов знакомого им глупого мирка – карлов и мартышек, что всё, обещающее их покормить этой едой соблазна, хватают с наибольшей жадностью.

Уже заранее рассчитывали на «Фантасмагории», потому что в них фальшиво предчувствовали что-то дающее ближе и лучше узнать странного человека, о котором с некоторого времени говорили в свете. Едва показалась бедная книжечка, её тут же расхватали, и в книжном давно не было подобного феномена реализации, но впечатление, какое произвели те дивные отрывки, неоконченные картинки, оборванные и связанные неуловимыми для многих узлами мысли, было очень разное в индивидумах.

Одни фантастичности, элементы нового в литературе, в какой-нибудь большей дозе и в прозе понять не могли; как раз другие хвалили то, чего совсем не понимали, чтобы сделать себе славу непоследних знатоков; поэты кричали на то, что книга была прозой, суровые классики – что была нагромождением легкомыслия, женщины – что в ней было мало любви и не по делу, а их изображения начертаны безжалостной рукой, интриганы, наконец, что везде читают, даже там, где ничего не написано, вычитали и здесь особенности, сатиру, пасквили, насмешки.

Та фигура – это пан Н., а хромой – это, очевидно, R, а слепой – это А., а глупый – это М. Словом, подкладывая так живые взгляды под придуманные фигуры, всю бедную книжечку сделали каким-то негодным пасквилем.

Есть люди, которым кажется, что всем занятием писателя, что отображает общество, есть выбор живых типов и нанизывание их на перо, как энтомолог нанизывает оводов на шпильки.

Они не знают, к сожалению, что без приправы, переделки, добавления и идеала наилучший живой тип ни к чему не пригодиться, что даже тот, что ищет, кого бы пожрать, подло используя перья против живых и умерших, должен к стёртым чертам этих моделей добавлять что-то своего, чтобы их сделать как-то так достойными предствления. Для них лишь бы самая лёгкая черта сходства – уже это знакомая фигура, и часто в разных околицах к одному типу несколько десятков особ с запалом признаётся. Как если бы писатель, художник, что имеют горсть, полную разнообразных Божьих созданий, нуждались в одном бедном оригинале для залепления пустой страницы. Нигде эта смехотворность, увы! не продвинута так далеко, как у нас; нигде нет чувствительней самолюбия. Вы сказали бы, что у них о том речь, чтобы убедить, что в одежде арлекина выступили на сцену они, ни кто иные. В книжечке Шарского, являющейся сборником энергичных персонажей, множество, к несчастью, нашлось таких, бледное отражение которых там и сям волочилось по улицам. Автор не был в этом виноват, но талант, может, который, творя, так далеко угадывал, что не только типы, но все жизни людей удавалось ему как-то пророчески воспроизводить, так, как где-то по живому свету промелькнули. Нашли, поэтому в книге предостаточно поводов для возмущения и крика. А оттого, что это была минута, в которой наша литература, развиваясь в своём собственном направлении, первый раз касалась собственного общества, выходя из чисто идеальных миров к идеализированным народным предметам, – на непривыкших ещё к таким работам читателей этот смелый способ изображения общества и известного света производил неприятное впечатление. К несчастью, случилось ещё, что и фамилии двоих каких-то жмудинов случайно нашлись в книжке – а что если larum (тревога), что если кричать на угрозу! На пасквили! На персонажей!

Издатель воспользовался тем, что каждый из любопытства покупал книжку; но Станислав страдал, молча пожирая горькие плоды работы. Мысль, завёрнутая в те образы, осталась как мумия завёрнутой для читателей и незнакомой; то, что хотел им поведать, не дошло до их души, но платья и бандолеты резали безжалостно. Критика рвала книжечку на кусочки; даже введение в неё повседневного языка, слов, которых до сих пор в печати не было, доверительной и живой речи, вызывали ропот грамматиков и пуритан. Кричали на провинциальность, на грубиянские выражения, на яркий колорит, на странность, на всё, на что было можно замахнуться; а никто не осудил ни новой дороги, которую открывала книжка, ни более глубокой её мысли, ни нового вида красоты по отношению к родной заимствованной земле, которой была первая попытка. На следующий день сели её переделывать подражатели, делать карикатуру – мартышки, эхом повторять – сороки, но Шарский к этим паразитам был ещё больше ненавистным, чем к другим.

Базилевич, которого Шарский не видел, на этот раз сам уже, без помощи Иглицкого, сел за рецензию, а так как на протяжении двух недель собирал по улицам материал к ней, легко ему было её сшить из чужих кусочков. Спрятал к себе в копилку мысли и замечания, потом достал их, сокротил, склеил, припоясал, и статья была готова. А оттого, что Базилевич был больше склонен к декламации, чем к насмешке, сделал статью достойной внимания общественности, рассчитанной на эффект и приятной каждому, потому что в ней каждый что-то своего нашёл.

Эта рапсодия начиналась с какой-то туманной литературной теории, с общих фраз, с нареканий, с филипиков, а дальше, безжалостно отрезая и не оставляя достойной нитки, кончалась осуждением. Только то в великой своей милости соблаговолил добавить аристархус, что, ежели юноша исправится, признает свои ошибки и вытеснит индивидуальность, сможет со временем и работой носить портфель за другими. Статья была в сущности плохая, но ничего более лёгкого, как затуманить публику: лишь бы немного опыта, обойдётся без разума, может, даже, принимая строго, обойтись и без смысла, достаточно обоих видов. Обратила, поэтому, внимание и произвела некоторое впечатление, когда получила честь напечататься.

Между тем книжка пошла в свет, неспешно отзывались о ней разные голоса, во всё большей численности, в целом недружелюбные.

Кто же когда-нибудь симпатичным словом поддержит молодого который выступает чуждый всем и безоружный? Такие люди служат обычно лёгкой добычей голодной толпе, а чем труд более оригинален, чем мысль в нём дышит живей, тем шире поле для критики. Трудно взять ничто, легко подхватить живое творение.

И здесь произошло тоже самое; каждый эпизод книжки мог быть предметом отдельного диспута; в одном царил слишком странный идеал, в другом действительность была нарисована слишком кричащими красками, в третьем не хватало мысли, потому что её не заметили, цепляясь к занавескам, висящим у окна, сквозь которые виден был свет, в четвёртом не хватало моральной цели, другой эпизод не представлял целого, другой – частью был непропорциональным, тот грешил против искусства, тот против этики.

С грустью, но уже без раздражения прочитал Станислав те такие суровые суждения, из которых ни одно не было вдохновлено ни дружеским советом, ни чувством прекрасного, потому что никто из судей не подумал об изъятии из труда блестящей в нём прелести, а каждый фанатично находил недостатки.

Иначе, однако, оценили «Фантасмагории» устное мнение и читатели, в которых писатель нашёл симпатию, хотя и тут избыток артистичности, какой-то чрезвычайный способ показа чувств и представления красоты стояли препятствием для приобретения общего сочувствия. Станислав рисовал в запале, не обращая внимания на то, какие использует краски, и часто мешал тона слишком сурово, на которые, оторвав их от целого, смотреть было неприятно. Большинство же читателей судило их не в связи с тем, что предшествовало и наступало, но, отрывая их, а, значит, несправедливо; поражала его не единичная черта, стоящая рядом с которой другая только ценой этого контраста могла дать выразительнее себя почувствовать.

Читатели, однако же, находя первый раз в книге мир не чужой, но созданный из известных им материалов, симпатизировали писателю, который осмелился сойти с избитой дороги и вызвать на общий суд общество, до сих пор от него свободное и безнаказанно насмехающееся. Обиженные женщины чувствовали себя раздражёнными, это в них пробуждало любопытство, несколько более возвышенных слов боли расшатывали сердца, отозвалось в аплодисментах достойных рук, и многие из тех, что садились за книжку равнодушные, вставали от неё обращённые.

Вместе взятые книжка и критика снова на одну ступень, хоть малюсенькую, подняли человека, который в короткий промежуток времени дал узнать себя в периодических изданиях, поэзией, романом, критикой и историческим образцом. А так как у нас было необычайным это разнообразие и обилие, потому что, кто две оды Русса переложил и о третьей, упаси Боже, думал, уже годился на бессмертие и занимал почётное место в литературе, начали кричать на поспешность, на избыточную плодовитость и бросание в разные жанры.

Тут критика внешне имела за собой правоту и била также сильно в плодовитость автора, согласно старым правилам которой, nonim prematur in annum понять была не в состоянии; а так как литераторы прошлого века все были бездельниками и, слепив одну в жизни книжечку, дышать ей, почивая на лаврах в течении всей жизни, не могли, потому что не один жил самим проектом труда и репутацией, которую он ему должен был сделать, – не смогли понять организации отдельной, необычной, индивидуальной, подтягивая её под общее правило.

Все, которым это обилие грозило забвением и опасной конкуренцией, иронично усмехались и как мячом бросались друг в друга Шарским. Историк отпихивал его к поэзии, поэт отсылал его к изучению… Всё это могло бы поколебать человека, менее привыкшего, чем Шарский, которого последние годы укоренили в некоторых убеждениях и неколебимых мнениях. Он верил, что каждый, согласно силам и возможности, должен работать, не примеряя ни чью пять, ни чьим советом не руководствуясь, только собственным убеждением; верил, что чувство прекрасного, которое человек создаёт сам в своей душе, а не одна чудесная молитва, должны были служить правилом его созданиям; верил ещё, что, кто посвятил себя перу, добросовестно просвещаясь работой, насколько хватало сил, не должен оглядываться ни на крики окружающей толпы, ни льстить обществу, ни святить правды для славы, ни даже заботиться о славе. Не о венце тут идёт речь, как раньше, не о пустых аплодисментах, но о воспроизведении того, что Бог посеял в душе.

Каждый артист пера, карандаша или звука призван пролить на мир идею, с зародышем которой родился, и которую до наивысшей силы обязан развить и сформировать. Один, красиво рисуя, поднимает глаза к божеству и идеалу, отворачиваясь от человека; другой шлёт ему в душу со звуком песни мысль, которая невидимой нитью соединяется с ней; третий, воссоздавая формы природы, открывает в ней первоначальный тип Божьей идеи и, идеализируя человека, свет, почти указывает, какая душа в том теле должна жить. Ничто тут не может вставать препятствием откровению внутренней мысли, нужно её из себя добыть.

Основываясь на этих принципах, Шарский постановил идти дальше; но сколько раз он горько вздыхал, что судьба, которая ему столько задач бросила перед очи, связала руки его нуждой и зависимостью от куска хлеба, – как же он завидовал тем, что могли не думать о завтрашнем дне и дать поднять себя крыльям вдохновения, не оглядываясь на землю.

С каждым шагом эта нужда преграждала ему дорогу!

Будит она душу к энергии и бою, вызывая из неё новые силы, но сколько раз убивает! Книги, люди, взгляды, общество, всё бедному, опутанному недостатком, становится недоступным. Книги публичных библиотек в действительности чаще всего служат тем, кто мог бы их себе купить, – и тут последний бедняк может к ним подступить. Люди, на которых из-за образования и положения книга может сильнее повлиять живым словом, для бедного стоят слишком высоко; взглядов ни достать, ни видеть их невозможно; к обществам трудно быть допущенным на стопе равноправия, потому что тут ум есть самым последним преимуществом, а общество так боится эксцентричных людей, так им не доверяет, так их холодной вежливостью отпихивает! Никто также не поддержал Шарского словом сочувствия, не подтолкнул, не поднял, нужно ему было самому из себя добывать силу, и одна только бедная Сара всем сердцем слушала его стихи, которые для неё все были шедеврами. Стась улыбался над этим мучительным судом, не того ему было нужно!

Так, в неопределенности, дни летели за днями в работе, нужде и любовных грёзах… Наконец Станислав получил письмо от Адама Шарского, который ему доносил, что обязательно желает с ним увидиться и имеет что-то поведать от отца. Не трудно было догадаться о миссии; Станислав, однако, пошёл с отвагой в сердце. Семейство Шарских уже поселилось в Вильне, занимали красивый дом на Большой улице, а так как были родственными с князем Яном и связаны через него со всей городской аристократией, жили на наивысшей стопе хорошего тона, стараясь показать, что никогда не понимали жизнь иначе, только в той привилегированной сфере. Пани Адамова имела отдельный апартамент, он также занимал несколько покоев, где в отдельном салоне собиралось мужское общество; собственный дом князя был недалеко. Ливреи, кареты, повар, апартаменты, всё это как можно более яркое, а, может, аж до избытка было натянутое и показное. Таким образом, Шарский должен был пройти через двойные ряды лакеев и камердинеров, пока его, наконец, не впустили в кабинет пана Адама. Пан Адам был до неузнаваемости переделан на большого пана и городского человека; высокомерия в нём ещё прибавилось.

– А! Это вы! – сказал он, не вставая с кресла и склонив только голову при виде очень скромно одетого родственника и не переставая среди кучи нагромождённых бумаг искать какое-то потерянное письмо.

– Читай, пан, это письмо, – прибавил он наконец, доставая серый лист, – это рука вашего отца.

Станислав схватил дрожащей рукой письмо и пробежал его неспокойным взглядом. Судья писал в нём кузену, осведомляя в начале, что не хватает ему сил, чтобы обратиться к осуждённому ребёнку, что заклинает его, чтобы всякими средствами предотвратил позор, какой может привести на семью женитьба на еврейке, на крещённой еврейке. Заклинал в конце, чтобы через своё влияние пан Адам старался куда-нибудь поместить Станислава – вывезти его из Вильна и т. п. Если бы всё это не помогло, он решительно запрещал сыну носить фамилию Шарских, и обещал, что откажется от него официальным актом.

По мере того, как Станислав это читал, его одолевала слабость, глаза загорелись, сердце билось; а пан Адам, видя этот упадок духа в человеке, резкости которого боялся, очевидно, брал верх и делал всё более суровое выражение лица.

– Видишь, милостивый государь, – сказал он после минуты молчания, – к чему может привести праздная и бездельная жизнь… к разврату, стыду и позору.

Станислав возмутился на эти слова.

– Отцу, – воскликнул он, – всё вольно, даже допустить несправедливость в отношении ребёнка, который снесёт её с покорностью, но чужому бросить в глаза обиду, без всякого права, не показав никогда раньше сочувствия.

– Я вхожу сегодня в права отца, – гневно отозвался пан Адам, – тут дело об общем нам имени.

– Уважаю вас в этих правах, пока мне помогаете, но знаете положение, которого хотите быть судьёй? Можете, пан, добросовестно поведать, что я бездельник и распутник?

– А что значит эта проклятая еврейка?

– Вы знаете её? – спросил Станислав.

– Я достаточно слышал.

– Услышьте же и от меня, – прервал молодой человек, – если имеете сердце и хотите меня с ним терпеливо выслушать…

– Я вам признаюсь, – проговорил гордо пан Адам, – что вовсе не имею охоты быть конфидентом глупых израильских романов… достаточно мне того, что вы серьёзно влюбились… плохое слово! – что там баламутишь с какой-то замужней еврейкой, что окрестишь её и собираешься на ней жениться, как говорят, а это для Шарских слишком большое падение и позор, чтобы его вынести с хладнокровием и сложенными руками.

– Кто же вам поведал, что хочу жениться? Что о том думаю?

– Все… достаточно, что говорят!

Станислав пожал плечами и, разозлившись, добавил:

– А знаете, пан, что эта еврейка, эта еврейка, может, больше стоит всех ваших салонных дам и девушек, и слабых духом и телом шляхтинок!

– Обезумел! Обезумел! – воскликнул пан Адам. – Значит, уже на то нет иного способа, только насильственные средства! Значит, силой помогать нужно! А! И это мы сумеем!

– Пане, – проговорил Станислав, – не хочу вам отвечать, как думаю и что имею на устах. У вас дело в имени, не правда ли? Напишите моему отцу, что с сегодняшнего дня я сам от него отрекаюсь и изменяю ему… и оставьте меня свободным… Хлеба не имею, но его у вас не клянчил и не клянчу, работаю на него и живу в поте лица, оставьте же мне волю, самую дорогую для каждого и будьте любезны меня не опекать больше.

Пан Адам молчал, удивлённый.

– Чего же хочешь, пан? – спросил он немного мягче.

– Одного только: чтобы вы обо мне забыли… С сегодняшнего дня я… кто хотите, но не Шарский уже, а между мной и вами нет ничего, кроме горечи воспоминаний, которою вы меня поили.

Пан Адам, привыкший к каждодневному холодному обхождению в кругу, в котором жил, среди той сцены был как на горячих углях, не зная, как выбраться из необычного и совсем нового для себя положения.

– Опомнись же, – добавил он с остывшей панской миной и немного насмешливой, – в чём нас упрекаешь? Что не даём тебе утонуть, погибнуть, и что хотим спасти тебя, что подаём тебе руку в злой доле… Что же мы тебе когда делали плохого?

– А что хорошего? – спросил Станислав иронично.

– Разве я виноват, что вы не приняли моего подарка? Ведь я хотел вам помочь?

– Да, – сказал Стась, – вы хотели дать мне милостыню и за неё купить себе человека, его волю и будущее!

Пан Адам пожал плечами.

– Пане Станислав, – отозвался он, – ради Бога, немного хладнокровия, вы с ума сошли от одинокой жизни и одичали в плохом обществе. Скажите сами, что думали бы о человеке, как вы, жертвующим всем, именем, фамильными связями, будущим, ради любви какой-то там еврейки, которая к нему прицепилась? Как хочешь, чтобы мы на это смотрели равнодушным?

– Значит, хорошо, поговорим об этом холодно, – отвечал Станислав, – но позвольте мне ещё раз рассказать вам, как я пришёл к этому перекрёстку, на котором сейчас стою…

Пан Адам молчал; немного любопытство, немного преимущество юношеского чувства завязали ему уста. Станислав начал повествование о всей жизни, а поскольку в истории собственной жизни никому нельзя отказывать, поскольку эта история ещё для него кровоточила, а Станислав был поэт, сталось, что после часового рассказа пан Адам, спихнутый со своего положения и образа рассмотрения этого случая, не в состоянии полностью войти в положение Станислава, остался на каком-то серединном непределённом перепутье, с которого не знал, куда направиться дальше.

– Ты любишь её, – сказал он, подумав, – это очень хорошо, ты в том неповинен, что сталось, верю, имеешь горячие и благородные чувства, признаю, но в этом всём есть ли какая-нибудь гарантия для будущего? Что тебе обеспечит, не говорю, счастье, но лишь бы покой и сносную жизнь? Сегодня любовь позолачивает всё, но это чувство гаснет, а позолота стирается…

– Что мне делать? Бросить её? Отдать в жертву евреям? Или бедности и испорченности, может? Отречься от той, которая возложила на меня все надежды? Ударь, пан, себя в грудь, и, как человек, скажи мне: годится ли это?

Пан Адам был очень удручён; он развязывал узел шлафрока, рвал кутас от шапочки, и не знал, что ответить.

– Следовательно, только об одном прошу, – сказал он, вставая и думая немного о непостоянстве людских чувств, – о годе на размышление, ничего больше…

– Но она так без опеки остаться не может.

– Или предпочитаешь, чтобы её куда-нибудь в монастырь, а тебя в более холодную зону послали. Тут нет ничего, только два выбора, слышишь, слово чести, что не женишься в течение года, или…

Станислав подумал, вытянул руку и сказал тихо:

– Слово чести.

– А теперь, – усмехаясь победе, добавил пан Адам, – если бы ты хотел принять от меня лёгкое пособие…

Шарский отскочил как ошпаренный.

– Милостыни не беру, не брал и не возьму никогда, – отпарировал он гордо, – ссуды не понимаю, когда не уверен, что отдам… Ты хотел слова, имеешь его, остальное мне надлежит.

Пан Адам, недовольный, поклонился издалека и упал в своё кресло, сжимая рукой разболевшуюся голову. Стась не спеша вышел.

* * *

Саре со спокойствием возвращалось очарование молодости и жизни. Её лицо снова излучало румянец, чёрные глаза смотрели как-то мягче… Но с возвращением здоровья она не позволяла Шарскому ни на минуту отдаляться от себя и, ревнивая, держала его всякими способами. В эти долгие часы, проведённые вдвоём, рядом друг с другом, с рукой в руке, при блеске взгляда прекрасной израильтянки, который вливал беспокойство в душу Станислава, нужна была вся мощь совести и сила воли, чтобы, забыв всё, не пасть. Но каждая первая любовь имеет в себе то, что ей хватает взгляда, звука голоса, присутствия любимого существа, что не желает большего, боясь за границами новых удовольствий найти их конец и вычерпать кубок до дна. Только с каждым часом вырастала привязанность, а немного дикая женщина, что её пробуждала, так была непохожа на обычных, холодных повседневных существ, что её странность была даже новым очарованием. В её мыслях, как на лице, было поэтичное пятно востока, а уста не говорили иначе, чем песней и поэзией… весь мир облачала этим пламенным одеянием и горел в её словах, объятый её огнём.

Действительно, Бог одарил её душой более высокой, чем обычно, которая, оттого, что никто её не формировал, что развивалась сама, свободно, дико, патетично, удивляла неожиданными цветами, в каких представлялась глазу. Для неё ничто не было ординарным и смешным, потому что в каждой вещи и событии видела его грустную сторону, поэтичную, серьёзную и великую, никогда не сходя на землю, никогда не касаясь грязи. Нужен был поэт, чтобы следовал за ней в её постоянных, захватывающих, безумных путешествиях по миру духа. Само незнание его делали её дерзкой до крайности; она бросалась на поражающие предметы с той смелостью молодости, которая ничего не боится, ничего уважать не умеет. В восхищении, в отвращении она не знала границ и шла прямо к экзальтации!

Но на дне её души не хватало самой красивой жемчужины, которой венчают головы, – веры. Тлела в ней патриотическая привязанность к старой моисеевой религии праотцов, но была скорее поэтичным порывом, чем глубоким убеждением… книги христиан, которые она читала, указывали ей, что она устарело в вере единоверцев, ей сохранённой, и чувствовала, что они были умысленно слепы к новому свету, видеть его не хотели. Но между одной и другой верой она осталась на перекрёстке, а Бог не послал ей того дара, той милости, того чувства, что неожиданно освещает, непонятным образом, и которого ни трудом, ни волей получить невозможно.

Её верой была одна поэзия… поэзия во всех формах и во вех своих облачениях – библейская, вечная, первородная и новая, от Моисея до Гейне! Она одинаково понимала и почитала на одном алтаре Гёте с композитором Кантики, короля-псалмопевца и Данте. Последний из всей шеренги поэтов, которых изучала, больше всех её поразил, в его обильном воображении, с каждым шагом создающим новые миры, было что-то симпатичное для её души, которая продиралась, может быть, через ту поэзию в желаемые края… веры! Шекспир, поэт севера, полный самого правдивого земного чувства, поднимающий даже самую неблагородную страсть до идеала, прозу реальности умеющий переделать в поэзию, не столько на неё производил впечатления. В нём она видела мир с его даже слишком правдивой стороны, хотя чудесно открытой. С Данте она парила над землёй, убегала за миры и гостила в их таинственных кругах, дивном свечении адов и повергнутых небес, как в родном своём уголке.

Дни её проходили в мечтах и песнях, на лёгкой работе, а хоть уста никогда не выдавали сердца, однако, на лице, часто нахмуренном, на часто бледных устах, на иногда затуманенных глазах читал Станислав даже тоску по тем, что отравили её жизнь пыткой и от которых отреклась.

Боялась преследования, возврата в неволю и тихой слезой плакала по молодости. Ежедневно уносясь умом в мёртвую сферу, в которой иудаизм держал всё её поколение, каждую минуту отлетая от умершего общества, от которого её оторвало живое чувство, должна была, однако, заплатить за эту перемену судьбы жалостью, хоть непризнанной, хоть скрытой. Эту жалость подавлял только страх возврата в неволю.

Станислав забывал о завтрашнем дне в тех сладких часах, которые проводил с ней, часто ради них отказываясь от сна, потому что ночной работой окупал минуты, проведённые в наслаждении. А если садился при ней за работу, то его её глаза отрывали, то его смущал её вздох, то её вытянутая рука увлекала его к себе. Читали они вместе, читали… и не раз, как у Данте, книга падала, потому что руки связывались пожатием, а уста чистым и горячим поцелуем.

– На что мне больше? На что иная жизнь? – говорил себе Станислав. – Мог ли я быть более счастливым? Мог ли я найти на свете выше этого невинного удовольствия? Только бы продолжалось наше счастье!

Но сколько бы раз не уходил, оставляя её одну, несмотря на надзор доктора, несмотря на стражу, поджидадающую Сару, несмотря на внешнее её отречение от семьи, которая, казалось, забыла о своём ребёнке, Станислав дрожал от страха за неё. Часто ночью вскакивал, пробегал улицу и приходил подслушивать под дверь, у себя ли была Сара.

Но эти страхи стали казаться такими пустыми, что Шарский выгнал их из сердца; объяснил себе равнодушие Давида отказом дочки в дележе его состояния, убеждением невозможности вернуть её.

Он старался втайне доведаться о Белостоцких, и заверили его, что все, сколько их было, выехали из Вильна; даже старый Абрам покинул каменицу на Немецкой улице.

Сара почти страдала от этого равнодушия, поскольку больше ожидала привязанности и преследования. Приобрела и она убеждения, что всё кончилось, что начинает всходить светлое будущее и ничто не предвещает бурю.

Тишина, которая их окружала каждый день, казалось, их больше в этом убеждает, а свет, забыв о случае, о котором поначалу так много говорили, который так дивно объясняли, снова начал с каким-то любопытством обращаться к поэту Шарский, немного восстановив спокойствие, начал так же работать, а так как ум его не понимал иного вдохновения, как перемену занятия, создавалось одновременно несколько проб разного рода. Издатели, привыкшие уже теперь к его имени, хоть сжимая кошелёк, вытягивали к нему руку и после долгой оппозиции оказался неожиданно принятым в кругу коллег, с правом голоса, в котором ему долго отказывали.

Поэтому будущее казалось более успешным, когда неожиданный удар снова разрушил вдребезги всё это сооружение.

Однажды утром, когда он, спокойный и весёлый вошёл в комнату Сары, нашёл в ней открытые двери, ужасный беспорядок, разбросанные платья, рассыпанные книжки, явные следы какой-то насильственной сцены… Сара исчезла.

С отчаяньем он побежал к доктору, который от одного вида его лица непередаваемо испугался…

– Что случилось? – спросил он. – Что произошло?

– Сара! Сара! Сара исчезла… Сары нет! – воскликнул он слабым голосом.

Брант сразу полетел в её квартиру, созвали людей, начались допросы, но со вчерашнего дня никто не слышал в доме ни малейшего шелеста, никто ни о чём не знал и следа не было, как это похищение было совершено.

Часть IV

Жизнь и судьба писателя зависят от стольких самых разнообразных обстоятельств, что из положения, какое занимает среди своего общества, редко может быть справедливо осуждён. Кроме таланта, вдохновения, понятия своего положения и обязанностей, стечение таких многочисленных счастливых случайностей, чтобы его признали, чтобы произвёл впечатление, что редко кто может похвалиться опекой судьбы. Пусть труд будет наилучшим, но не выйдет вовремя, запоздает с мыслью, которую должно было высказать в данное время, и значение его потеряно; пусть в минуту представления какой-то случай оторвёт от него глаза и душу общества, и много столетий он должен ждать, прежде чем на него взглянут люди и заметят его ценность. Первые голоса критики, особенное положение писателя, его характер и образ жизни, всё, к несчастью, есть элементом суждения, причиной успеха или упадка. Это может только утешать тех, которые чувствуют, что свою душу влили в то, что творят, что на их могиле через каких-нибудь двести лет трудолюбивая моль, копаясь в старом барахле, откроет их забытое сочинение, прочитает его и позовёт современников к новому приговору его, разбору и суждению. А так как через сто или двести лет страсти угасли, направления были забыты, люди остыли, суд их чаще всего более справедлив, более холоден, отдаёт почесть тому, кто стоит почести, сбрасывает с пьедестала, что несправедливо было поднято на алтарь.

Но при жизни, при жизни! Как судьба отдельного человека часто зависела от встречи на дороге с каким-нибудь странником, от слова, которое изрёк с неосмотрительной поспешностью, с тепла, погоды, и поворота головы направо или налево, что всё есть не дела слепой судьбы, но, согласно меткому славянскому выражению, вещью присуждённой, а поэтому справедливой, – так и судьба писателя зависит от бесконечного числа мелких влияний и столкновений. Мы говорим тут всегда об успехе дел человека при его жизни, убеждённые, что суд веков скорее позже приходит с неизбежной правдой.

Habent sua fata libelli! Одни вовремя приходят, другие слишком рано, иные слишком поздно; мы имели доказательства этого из романтической школы у нас, которой предшествовали холостые выстрелы, неслышные и незаметные… нашлось бы и больше. Само обособление автора и его отстранение от общества и духовной его жизни представляют неизмеримо важную причину частого непонимания писателя.

Человек, предоставленный сам себе, идёт медленней, ему не хватает внешних побуждений к размышлениям, для развития; наконец, направление этого развития неверное; окружающее общество толкает, побуждает, управляет и, подчиняясь влиянию человека, само на него главным образом влияет. Сам с собой человек дичает и охотно задумывается над выработанным положением, из которого только оппозиция, борьба к новой работе позвать его могут, как траву к росту вынуждает коса человека.

Несколько лет прошло с того времени, когда мы бросили Станислава, и после них найдём его много изменившимся; судьба его та же самая, но человек, что её сносит, иной.

Тяжкой болью отплатил он неожиданное исчезновение любимой Сары, которая как метеор заблестела в его жизни, мелькнула и исчезла навсегда. Осталась ему по ней неизлечимая грусть и неверие в земное счастье.

Поначалу искали её следы всякими возможными средствами, в Вильне, в Ковне, по стране, где только допустить можно было, что скрывалась семья Давида, но вскоре узнали, что купец, продав всю недвижимую собственность, магазины, дом в Вильне, исчез из страны, и, как утверждали евреи, собирался выезжать в Пруссию.

Что стало с Сарой, никто не знал; бывший её муж в результате развода, согласно закону, вызванного самим её побегом, женился второй раз и жил вполне чужой бывшей семье, с ним связанной. Даже старого Абрама и жены его, существ, как кажется, где-нибудь, чем на родине, к обычаям которой привыкли, жить не могущих, не открыли места пребывания. Похищение Сары, сокрытие её, так было ловко исполнено, так составлено заранее, что после них никакого наводящего на улики указания открыть было нельзя. Станислав ездил, посылал, оплачивал, евреи вводили его в заблуждение, обманывали, обирали, а всегда оказывалось, что ничего не нашли, что никто ничего не узнал, а скорее, что гмина израильская выдать единоверцев не могла. Доктор Брант сердечно помогал молодому приятелю, но и он не мог ничего сделать, и Шарский в итоге, с отчаянием заломив руки, должен был сказать в сердце своём, что потерял навеки единственное существо, которое его любило. А так как в жизни человека нет двух таких звёзд, двух таких ясных солнц – он смотрел на будущее бессильный и равнодушный.

Родители, кроме того признака жизни, какой ему подали через пана Адама, не отзывались; писал к ним несколько раз, но не получал ответа, потому что, видимо, отец разгневался снова и продолжал презирать своего непослушного ребёнка. Таким образом, одинокая, глухая, обособленная жизнь оживлялась только работой, самоотверженностью ей, капелланством мысли; а это замыкание в себе вызывало всё более новые идеи, обеспечивая всё более новыми темами для трудов.

С какой-то горячкой бросался на них Станислав и убивал себя почти непрерывностью усилий; но наперекор его желанию, работа, не изнуряя, только временно мучила, а добавляла новых сил. Положение его в окружающем обществе, оторванное, независимое, лишённое дружеского совета, больше всего ему препятствовало в эффективном развитии.

Самый досконально организованный человек нуждается в стимуле, беседе, критике, наконец, участии; брошенный сам собой, вынужденный помогать себе и выступать в двух ролях, обвиняемого и судьи, вскоре он должен был исчерпать себя. Станиславу часто не хватало книжек, ещё чаще людей, – первых было немного от Бенедикта Плесниака, от профессора Ипполита, от кого-то дружественно настроенного или желающего похвалиться, что-то из поэзии заимствовал, но другого, поначалу, особенно после того случая, который имя его связал с именем Сары, совсем ему не хватало.

Люди отворачивались от него, как от авантюриста, боялись подать ему руку и отворить дверь. Однако же, как ничего на целом свете (а у нас больше, может, чем везде), нет постоянного, и это отвращение постепенно должно было исчезнуть. Одно сочинение за другим разглашало имя, давало всё более разносторонние проверки таланта; качество писателя пробуждало заинтересованность, любопытство, желание узнать человека – хоть это часто! А! Часто! Два таких отдельных существа!

У Станислава, счастливым случаем, человек и писатель были единым, но мы много таких насчитаем, что живут, как пишут, и пишут, как живут. Обратите взгляд на писателей-проповедников и скажите, как верить тем, перо которых отрицает руку, а рука ложь перу задаёт? Вот поэт идиллий и песен, чувствительный, влюблённый, страстный, который женился на продымлённой кухарке и вздыхает только над жареным мясом; вот творец народной эпопеи, который говорит только по-французски; вот моралист, воспитывающий детей в самых плохих домашних примерах; вот философ, дающий деньги под процент, Бог знает, как до этого полученные, – как же тут не отделить писателя от человека и не допускать почти двоих в одной экзистенции?

Святой Павел давно сказал, что homo duplex, но нигде эта двойственность человека отчётливей в глаза не бросается, чем в сравнении работ с их создателями: сказали бы, что писал другой, а иной дал этому имя.

И так, может, есть в действительности, так как, что пишет в человеке, из человека, это не единица его, это не он, но хороший или плохой дух, дух человечности, дух века; автор держит перо, слушает голос и верно его переписывает. Вся вещь, что одни лучше, другие хуже пишут под диктовку. В частной жизни, пожалуй, особенные обстоятельства вынуждают писателя выйти из роли человека и говорить языком, который ему служит только для амвона. Ошибается, кто ищет в славном творце следов его произведения, как если бы в пере, которым писал, хотели заметить следы поэмы. Так редок человек, объединённый со своей ролью и призванием, который бы весь жил в сочинении, писавши всю жизнь устами, поступком… примером.

Большая часть самых прекрасных метеоров литературы есть по организации, как питониссы, снятые с триножника, с которого предсказывали будущее, – ослабевшие, бессознательные, больные… обычные люди… Что было самого лучшего, уже из этого сосуда вылилось. Но и в обычной жизни писатель имеет обязанность не запятнать себя, будучи капелланом, хоть не всегда делает жертву, его руки и сердце должны быть чистыми… ожидая минут вдохновения. Как хорошо, благородно, красиво может вылиться из души, которая его не чувствовала, пока не посвятили ему всю жизни!

А! Всё-таки отличаются эти истории!

Есть те, что пишут без убеждения, и, однако, этот их неискренний голос делом духа, невольным инструментом которого были, идёт далеко, и в некотором классе общества, расположенном к его приёму, польза может вывернуть впечатление. Так и яд бывает лекарством.

Станислав заранее даже до экзальтации продвинул в себе понятие обязанностей писателя-капеллана и старался свою жизнь сделать чистой и возвышенной. Ни примером, ни речью не позволил заподозрить себя в противоречии с тем, что в нём думало и писало. Тот дух, который вёл перо, вёл и жизнь.

Смотрели, поэтому, как на чудака, на человека, который, вопреки товарищеским правилам, говорил правду, который редко не давал захватить своим убеждением, хотя бы тех, кого натравливал на себя, и шёл дальше тернистым путём, страдая и не ища более удобных, чем эта, тропинок.

И он, как иные, мог найти в жизни тенистое дерево отдыха, источник, чтобы напиться, какое-то логово и кусок крыши, купленные свободой, отказом от своей мысли и добычей хлеба насущного, что бы его оторвало от всматривания в Божью мысль, выраженную тысячью знаков в мире и людях, но хотел быть собой и для отдыха ничем не думал пожертвовать – отдохнём долго в могиле! Только один Бог знает, как тяжко и кроваво приходил к нему повседневный хлеб. Нет товара, что бы продавался трудней мысли, нет работника, что бы хуже выходил на деле своей руки. Те, что торгуют его работой, делают состояния, он – всегда жаждущий и голодный. Сочинения Станислава, благодаря их оригинальности, свежести, благодаря, может, дружеским обстаятельствам, и крикам, что их преследовали, продавались быстро и хорошо; приобретали их издатели достаточно охотно, но с каждой рукописью разыгрывали комедию, чтобы её как можно дешевле выторговать из рук автора. Ни один из них не имел столько совести, чтобы открыто заплатить существующую цену; торговали этим, как другие заячьими шкурками, самые умные ловили его лестью, дружбой, мелкой услугой, добродушной улыбкой; самые бессовестные попросту высматривали удобную минуту, торговались за каждый грош, а избавлялись в итоге бумажным расчётом. Зарабатывал издатель, частично обогащались продающие, имеющие пятьдесят процентов отступных, то есть гораздо больше, чем приобретает сам автор, а писатель, согласно извечному праву, умирал с голода, работая остатком сил на других.

Тяжело было на эти гроши выжить хоть бы одному человеку; но Станислав не нуждался во многом, и хватало ему, что имел. Сразу после побега Сары, избегая воспоминаний, которые ему навязывало прежнее жильё на Троцкой улице, он переехал в Заречье. Там, выпросив себе пару покойников на втором этаже, из которых был обширный вид, поселился среди работящего населения одной из самых бедных частей города.

Он очень мало выходил из дома, ещё меньше было у него людей, думал взаперти, писал или, когда тосковал, как дитя деревни, по природе, зелени, по воздуху и воде, летел в околицы Вильна, полные красивых видов. В этих прогулках часто далеко забегая, разогретый движением, он отпускал вожжи фантазии и обдумывал целые эпизоды, целые песни, которые потом, замкнутый на ключ в своей комнатке, поспешно набрасывал на бумагу. На протяжении этих лет он издал несколько новых сочинений: драму, стихи, отрывки прозы, которые критика своим обычаем приняла с суровостью и насмешкой. Но вопреки всякому их расчёту, Станислав приобретал во мнении с каждой новой книжкой и новой критикой, а, учась у своих судей собственным недостаткам, которые лучше всего могут показать враги, исправлял их, насколько ему позволяла его природа и организация.

Есть, однако, недостатки, которых исправить невозможно, недостатки органические; от этих и самая болезненная операция не вылечит; те с возрастом ещё развиваются. В конце последнего года его имя уже было хорошо известно, но лучше, возможно, тем, которые жили дальше от Вислы. Суд отдалённых был как бы опережением приговора общего мнения, не влияла на него ни пылкость, ни побочные обстаятельства; вспоминали имя Шарского за границей, оценили его иностранцы, он получал доказательства сочувствия из затерявшихся уголков страны, а окружающие его, пробуждённые только теперь, может, с большей заинтересованностью начали поглядывать на молодого писателя.

Было это только простое, увы! любопытство, не сочувствие. Тот хотел похвалиться, что живёт с ним в близких отношениях, тот подхватить его мысль, иной порисоваться, взявши его под руку на улице, – но в тишине, в закутке, сердцем сказать сердцу, но подать ему тёплую ладонь – никто не умел! Любовь Сары и любовь, которую рисовал в стихах, драмах, в своих отрывках Шарский, так как часто возвращался к этому чувству, немного обращала к нему глаза женщин, но и это, и это было только холодное любопытство! А когда при первой встрече видели его на первый взгляд холодным, уставшим, обычным человеком, из которого их глаза не могли добыть искры, говорили: «Какое-то скучное создание!» – и обращались к другим. Хотели, чтобы им сразу воспевал поэму или упал к их коленям при первом поклоне. Часто, приглашённый в чей-нибудь дом, после минуты отдыха и разговора о погоде, встречал настояния что-нибудь прочесть, обыскивали ему карманы, ища в них бумаги; а Шарскому, который рисоваться и читать не мог, эта настойчивость была неприятна.

Для него слишком святой вещью было всякое вдохновение, чтобы им перед простым повседневным любопытством мог холодно рисоваться; каждый свой стих брал в руки с биением сердца, с пламенем облитым лицом, со святым страхом, чтобы бросить мысли и чувства в жертву созданиям, что их могли осквернить.

Такой человек не мог иметь успеха на свете, а что как поэт был неравен себе, потому что после минутных раздумий его вдруг охватывали весёлость, вдохновение, многословность, и загорались в нём неожиданные огни, – суждения о нём были бесконечно разными: одни считали его милым и весёлым, другие упрекали в холоде, суровости и нечувствительности.

Кружок его знакомых всё увеличивался, а так как каждый нуждается в людях, и Станислав рад был тому, умея в своём честном сердце найти какое-то качество и хорошую сторону Поражали его, может, недостатки и плоскости обычных людей, но в ком же даже в самом обычном не отражается Божий лучик? В ком же не живёт что-нибудь благородного, что-то каким-либо образом непосредственного? У каждого есть прекрасная сторона, если не всегда, то временами, по крайней мере, отчётливая.

Дом семейства Цементов с рядом их дочек, уже поредевшим, по той причине, что некоторые вышли замуж, первым ему снова отворился; говоря по правде, сама пани бесконечно считала за зло поэту, что Приска, героиня его поэмы, была соблазнённой, и считала за большой проступок с его стороны то, что обрисовал такую неморальную картину; но позже, закрыв на ключ в конторке эту несчастную поэму, которую все её дочки украдкой прочитали, женщина забыла травму и довольно вежливо принимала старого знакомого. Шарский тут всё реже встречался и Иглицким, потому что экс-профессор уже перестал бывать в домах, находя, что жизнь в шинках, в которых проводил время, была гораздо свободней.

С Базилевичем они почти не виделись, а, встречаясь, обходили друг друга, словно не были знакомы. Между тем этот ловкий литератор шёл дальше начатой дорогой. По правде говоря, не удалось ему жениться на панне Эмилии Клапциовне, которая пошла вдруг за какого-то подполковника пехоты, имеющего триста душ в орловской губернии, но легко утешился, надеясь ухватить потоптанную вдовку, к сожалению, хворую! слишком часто флюсом на лице и постоянно учёностью, и имеющую только одну дочку. Тем временем он спекулировал на литературе, издавал проспекты, собирал подписки, писал статьи, а так как кричал очень громко и критиковал смело, выбил себе некоторое положение.

Профессор Ипполит, единственный друг Станислава, всегда ему верный, также тяжко и медленно, как он, шёл дорогой жизни. Но, несмотря на видимую весёлость, не имел силы выдержки Станислава. После первой, второй книги, не видя результата ни в славе, ни в деньгах, сложил руки, завернулся в шлафрок и сказал себе: «Разве я глупец – работать на них. Предпочитаю чужую работой пользоваться». Жил, поэтому, спокойно, потихоньку, в углу, всегда много читая, метко думая, смеясь над всем, что ему смешным казалось и загораясь к прекрасному, но совсем ушедший сам с поля боя. Красивое личико бедной панинки схватило его за сердце, он влюбился, голова его закружилась, не долго думая, не глядя на конец, он женился. Они были счастливы, но бедность, как червь, выедала этот плод счастья; появилось двое детей, пришло с ними беспокойство за их судьбу, и профессор Ипполит немного из лености, первородного греха славянских племён, немного от отчаяния, в котором не признавался, вбежал в паразитическую жизнь обычных людей. Давал лекции, болтал часами, ходил, играл в карты, съедал завтрак, полемизировал за рюмкой, а за работу не брался, со дня на день её откладывая.

Прижатый Шарским, он отделывался от него шутками или обещаниями – начну через неделю, завтра, когда разберу бумаги и т. п. В конце концов он иногда открыто смеялся ему в глаза.

– Оставь меня в покое! Я пробовал, ни к чему не пригодилось… достаточно этого… чтобы день до вечера, чтобы жизнь до конца…

Шарский видел, сколько в этой видимой весёлости таилось отчаяния, потому что не раз замечал, как нежно отец, взяв сынишку на колени, в глазах имел слёзы, когда думал о его будущем; но никогда не выдал того, что знает что-то больше, чем должен. Это была честная натура, но не умела выломаться из наших родовых привычек. Умел любить, готов был пожертвовать всего себя, лишь бы это пожертвование не потребовало от него долгой выдержки, работы, постоянства! Работать, пытаться, падать и вставать, будучи оплёванным и забросанным камнями, возвращаться к апостольству и возвышать неуверенный голос насмешкой… не был способен.

Базилевич также ждал только женитьбы, чтобы своей жене сдать перо и начатый перевод «Луизиады» Камоэнса разложить на двадцать четыре года. Вдовка обеспечивала ему добрый быт и покой, прошлые сочинения какое-то такое имя, а разглашённая заранее «Луизиада» также давала права на благодарность масс. Поэтому он мог после свадьбы разложить книжки, разрезать бумаги, наточить перья, выкаллиграфировать название и сесть со сложенными руками… К несчастью, это желанное супружество не приходило к результату, и даже мгновение колебалось. Вдова, имеющая одну дочку, которую из своих собственных денег могла наделить приданым, как хотела, – была слишком хорошей партией, несмотря на свой вечный флюс, чтобы её руки не добивались многочисленные поклонники. А так как болела, кроме того, не только литературой, но философией и формальной blue stocking, а слабость её была хорошо известна, претенденты хорошо знали, какой дверкой попасть к ней было можно.

Почти каждый день, представленный кем-то иным, входил какой-нибудь литератор с бумагой в кармане и готовностью вздыхать, любить, жениться и переписывать! Но женщина хотела иметь хороший товар за свои деньги; первый её брак, какой по воле матери исполнила как жертву, вовсе ей не удался, должна была отыгрываться на другом.

Пани Лидской было уже тридцать с лишком лет, согласно календарю любовников, сорок, согласно мнению подружек, а что-то большее, возможно, показывала метрика и лицо… Никогда не была красивой, но также зато не много подурнела, старея. Сухая, высокая, бледная, чаще всего немного полная, славилась чёрными глазами, которые в действительности как-то порыжели и сделались пивными; нос как все, лоб, губы, подбородок, не поддающиеся описанию, потому что без особенного изящества и уродства. С бедой на портрете могла походить на не очень некрасивую, а при свечах и без флюса не поражала ничем; говорили, что только с утра и перед одеванием не выглядела красиво, но это могли быть слухи завидующей гардеробщицы. Носила иногда голубые очки, отличительный знак старой работы, и по ним узнавали её на улице. Впрочем, жёлтая, похудевшая, с большими руками, с мощными ногами, она вовсе не была восхитительной; добавим, что наряжаться не любила, ужасно забывалась и имела претензию к философии.

Такое вот создание выбрало сердце Базилевича с первого на неё взгляда; разговор обоих пришёлся им взаимно по вкусу, потому что оба говорили больше, чем думали, и обманывали слушателей, а оттого, что Базилевич предложил рукописи пани посылать в «Газету», печатать, хвалить, защищать и носить по городу… завязалась тогда любовь…

Нелегко с ней было приступить к суровой вдове и через абсолют достать до реальности; но Базилевич тем временем вздыхал как кузнечный мех и служил как пёсик. Два раза на неделе устраивал литературные вечера у пани Лидской, не заметил, бедолага, что навёл себе конкурентов; поскольку все неженатые и литераторы, приходящие на него, стали хором вздыхать по вдове, а чем кто-нибудь из них имел более дырявые локти, тем, естественно, вздыхал сильней и яростней.

Женщина постепенно рассматривалась.

Коньком пани Лидской, как мы сказали, была философия, а особенно немецкая, и, хотя пани, очевидно, даже не знала языка и не читала ничего, кроме ревеверовских статей и подхватывала только пустые мысли, а скорей оболочки, в которых была мысль и формулки, пускалась в рассуждения пантеизма и защиту угрожаемому гегельянству, как говорила, обскурантами. Поэтому тут, на её вечерах, в защиту идей, принципов, духа, прогресса и тому подобных больших слов, которые как хоругви развевались над той болтливой чередой, придумали издавать сборник сочинений.

Не было тогда ничего более лёгкого, чем такое издание, которое мог предринять тот, кто имел, чем проспект написать и за что её издать. Проспект густо нашпиговывали словами: цивилизация, идея, синтез, анализ, дух (духа добавляли, не жалея), обещали много, раздавали между тем пронумерованные билеты во имя цивилизации, а остальное рассчитывали на деньги из провинции, на статьи из провинции, на сочувственные карманы общества. Какое-то такое простое дитя природы, не совсем даже оторванное от её груди, присылало сначала вещь о духе, с какого-то там описанного положения, другой – вещь о прогрессе, третий – поэзию для Паулы, четвёртый – какой-нибудь пасквиль под видом повести, иные – под предлогом критики мести, – и так первый сборник пускали в свет с девизом Lunctus viribus. О втором и третьем речь была редко, и когда не хватало мысли, терпения, науки, выдержки и совести, сбрасывли вину на общество. Есть это по части история многих и многих сборных изданий. Что-то подобное намечалось у пани Лидской, на коленях которой раскачивался проспект, откормленный молоком философии этой пухлой музы.

Базилевич был его отцом, но, послушный вдохновению Эгерии, исправлял его, пока хотела и как хотела, потом издал в двух тысячах экземплярах и распустил по свету.

Но когда думал, что уже завоевал сердце пани Лидской и выжидал только удобной минуты, чтобы пасть к её коленям, воспевая горячую любовь в сонете, – пришли неожиданные обстоятельства, которые пошутнули его будущность и почти испугали его.

Во-первых, какое-то лихо принесло, что множество особ, которые взяли билеты на труды Яна-Петра-Фелициана Мусины Базилевича (потому что такими титулами он оделся), начали непристойно шипеть, жалуясь, что не выходят; эти нарекания, довольно неприятным образом сформулированные, дошли до ушей вдовы; во-вторых, неожиданно появился опасный конкурент.

Был это некий барон Холлар, будто бы немец, вроде бы соотечественник, вроде бы поэт, вроде бы салонный человек, а так как полировка никогда у женщин не вредит, золотые цепочки на жилетике и перстеньки довольно желанны, чёрная же шевелюра и правильные усики бывают хорошими брачными агентами, – барон сразу по выходу приобрёл первое положение при вдове. Голый как турецкий святой, лучше сказать, как литератор, Бог его знает, что умел, но так как ещё смелей Базилевича болтал, лгал и хвалился, начали сразу с устрашённым Базилевичем сурово есть друг друга с первого вечера и барон не давал себя проглотить.

У него было много превосходства над соперником: во-первых, он имел какую-то такую тактичность, которой не хватало Базилевичу, заполняющему её безвкусной развязностью; во-вторых, талант, потому что играл, пел и рисовал, и по крайней мере считался видным знатоком и дилетантом в этих предметах. Вдова была также страстной артисткой, потому что играла одну сонату Фелда, выученную ещё в блаженные времена его славы, и нарисовала с помощью покорного метра огромную голову какого-то Тарквиния, вылизанную и вымазанную, которая висела в салоне, и привыкла повторять, что человек без артистичного расположения всегда ей казался неполным. Барон был притом, что называется, красивым мужчиной и принимали его везде… это ей льстило… Таким образом, на глазах отвергнутого Базилевича всерьёз начался роман, а третьего дня для своей богини он принёс canzonette, автором стихов и музыки был он, а, вдобавок ещё, сам её, прося у неё руки таким образом, спел за фортепиано. Этот шедевр, таинственного происхождения, как сам автор, начинался со слов:

«Когда голос твой слышу, когда речь твою ловлю…»

Песня заслужила аплодисменты, а, что хуже, такой взгляд, какого Базилевич никогда не получал ещё, даже за написание проспекта, – бедный влюблённый умирал от страха, нужно было спасаться, пошёл к голове за разумом. Не он ввёл в дом пани Лидской этого несчастного барона и ничего также о нём не знал, только когда тот ему так грозно встал на дороге, начал о нём расспрашивать по городу.

Происхождение было загадочным, разные разности говорили, выводя его из Лифляндии, из Курляндии, из Пруссии, из Голландии; но между этими голосами нашёлся один, который потихоньку на израильское происхождение намекал. За этой нитью пошёл Базилевич и, добежав до мотка, насел на свою жертву. Однажды вечером, когда они наедине с пани Лидской разговаривали о своём сборном сочинении, которое намеревались издавать, а никто им великолепных планов не прерывал, Базилевич специально перевёл речь на барона.

– Никогда бы не подумал, – сказал он холодно, – чтобы в человеке образование настолько могло стереть всякие следы происхождения, аж до типа физиогномии. Кто бы узнал в нём еврея!

Вдова живо задвигалась на канапе, вздрогнула, закраснелась и бросила изучающий взгляд на литератора, который холодно добавил:

– Однако же он еврей, знает о том весь город!

– Перечишь мне, потому что до сих пор я не слышала о том и не догадывалась о том, – сказала она, закусывая уста, – думаю, что это должно быть клеветой…

– Это могло бы быть клеветой, – прервал подоляк, – но вы заметили, что в произношении так иногда всхлипывает.

Говоря это, он издевательски рассмеялся.

– В городе его называют бароном Иудеи.

Пани Лидская побледнела, покраснела, задумалась, но уже ничего не отвечала.

– Измена его также – способность к музыки, – добавил безжалостный мучитель, – все евреи очень музыкальны, это факт…

Вдова пожала плечами, а затем как раз вошёл барон с карманами, полными нот, стихов и новостей. Первое приветствие пани дома убедило его, что уже кто-то ему услужил. Искоса посмотрел он на Базилевича, но весь вечер прошёл кисло.

Вдова, хотя внешность барона достаточно приходилась ей по вкусу, сразу отступила от него, начав беспокойно выпытывать, и узнала, что было там какое-то сомнение насчёт генеалогии.

Тогда Базилевич, пользуясь колебанием вдовы, вдруг однажды вечером упал к её ногам с обещанием вечной любви. Что могла в неё поверить, это вещь удивительная, но вероятная; она холодно, однако, приняла горячее признание и, велев встать влюблённому, посадила его напротив себя, затем поправляя платочек, прикрывающий вечный флюс, так ему сказала:

– Ты младше меня.

– Души не имеют возраста, – сказал смело Базилевич, – потому что дух всегда молод.

– Надо мной бы смеялись, если бы я пошла замуж, не выдав дочку, которая была бы более подходящей для тебя партией, чем я.

– Пани! пани! Ты убиваешь меня этими холодными, рассудительными пророчествами… Я только одного требую слова: любишь меня или нет? Вот жизненный вопрос.

Вдовка улыбнулась и вытянула к нему сухую, испачканную чернилами руку.

– Терпение, – сказала она, – терпение! Ничего не обещаю, но не отчаивайся… О времени прошу, узнаем друг друга лучше взаимно.

Базилевич, приняв это за обещание, снова упал к её ногам, и так окончилась эта сцена.

* * *

Для Станислава мир грёз был, собственно, полем жизни, потому что в нём больше жил, чем на земле; однако же приятели силой его тянули в свой круг, среди людей. Грустный, он гостил в нём пришельцем, не находя нигде тех впечалений, того запала, искренности, какие характеризовали молодое общество его коллег на лавках Академии. Ни того невольного изливания души, ни того забвения себя, ни той открытости не было среди новых приятелей, играющих какую-то роль, занятых больше показом себя, чем переполненных нуждой излить из себя то, что тяготило их сердце.

Дни проходили очень однообразно и по большей части в полной неосведомлённости о том, что делалось в городе, потому что маленькие события повседневной жизни, других чрезвычайно занимающие, его вовсе не интересовали. Одного вечера притащился к нему профессор Ипполит, который редко бывал на Заречье, потому что на дрожку тратиться не хотел, а пешим ходить было слишком далеко. На его лице, немного уставшем, в глазах, постоянно слезливых, боролась душевная грусть с весёлостью темперамента. В этот раз он был, очевидно, после доброго обеда; глаза его горели, он охотно смеялся и, при входе сразу бросившись на канапе у окна, из которого был прекрасный вид на город и реку, воскликнул:

– Ну, дикий мой, уж я тебя сегодня от работы из твоей хаты вытащить должен.

– Меня? – спросил Станислав.

– Тебя, тебя, мой поэт, в нашем городе диковинка, нужно, чтобы ты её увидел, ведь ты хорошо понимаешь по-немецки?

– Ради Бога! Я всё-таки Гёте переводил!

– Есть, что переводят, не зная, ни слова языка, с которого делают переводы; но любишь Шиллера?

– Откуда ты так полон сегодня этой немчизны?

– Откуда? Во всём городе все сегодня только по-немецки болтают.

– Что там случилось?

– У нас немецкий театр!

– Откуда?

– Не знаешь? Труппа, следующая прямо из Берлина, обещанная, в Петербург, по дороге дают у нас несколько репрезентаций. Имеют нескольких отличных актёров: славного Карла Мора, прозванного так по главной своей роли, и не менее славную Смарагдину (это есть её nom de querre, Бог знает, как в действительности зовут), но актриса отличная… Я должен тебя с собой проводить в театр.

Станислав равнодушно пожал плечами.

– А что играют? – спросил он.

– Что-то там из Шиллера, не знаю конкретно, но что-нибудь дадут интересное для впечатления, какое на тебя производит немецкая поэзия, чисто немецкая, облачённая в живую драматичную одежду. Смарагдина – бесспорно великая артистка!

– Значит, пойдём посмотреть твою Смарагдину и сравнить её с нашей панной Изабеллой.

– Я был вчера, – кончил професор, – буду сегодня и завтра и пока играть будут, потому что, признаюсь тебе, что меня этот новый театр сильно занимает, восхищает, экзальтирует… Представь себе Шиллера! Любимого Шиллера нашей молодости, сыгранного con amore, с традицией театра, может, вдохновлённой автором, понятого всей душой… это что-то стоит!

– Стоит, – сказал Стась, – я бы последний или предпоследний рубль на это пожертвовал! Иду с тобой! Всё-таки к нам не всегда только ездят акробаты, клоуны, циркачи и обезьяны!

– Не пожалеешь, ручаюсь, – сказал профессор, – а так как тут в вашей Сибири в Заречье дрожек не видать, а я, с женитьбы незначительно потолстев, ходить не могу, сделай мне эту милость, поедем заранее, чтобы и не спешить, и первых сцен не потерять.

Станислав послушал профессора, и в театре было ещё пусто, когда они подошли под его скромный портик. Только через четверть часа ложи, кресла начали заполняться, а кареты греметь по брусчатке. Стась и Ипполит, попав счастливо, заняли места в первом ряду сразу за Кажинским и оркестром, который из вежливости к немцам начал увертюру из «Оберона». Был это несомненный успех Кажинского, который почувствовал, что Шиллер с Вебером имеют какое-то родство, являются типами одной семьи, скорее родными братьями. Для Гёты выбрали бы, может, Мендельсона.

В ложах блистал уже весь прекрасный свет и бледная Адена в горностаях, никогда её не покидающих, вместе с князем Яном и матерью села прямо над головой Шарского, у которого при виде этого скелета давней любви сердце уже даже не билось, – вздохнул только, как над старой могилой, поросшей травой и мхом. Давка в театре была огромная, потому что никогда у нас местные артисты не сделают третьей части того, что любой заграничный драматург, а каждый доморощенный актёр должен молиться Богу не столько о таланте, сколько об имени, итальянском, французском или немецком.

Станислав имел время осмотреть театр, ложи, полные женщин, партер, полный франтов, парадиз, переполненный евреями, когда наконец отзвучала последняя нота «Оберона», занавес поднялся и драма началась.

Естественно, труппа состояла из отличных актёров, которые в своих ролях выступали без преувеличения и претенциозности, без фальшивого патетизма, который производил такое неприятное впечатление, особенно в первых сценах театральных представлений. Также меньше было в их образе воссоздания поэта конвенциональных и неестественных черт, выученной мимики, заимствованной позы, и Станислав почувствовал себя восхищённым двойным очарованием – поэзией великого мастера и представления, поднимаеющего её выражения мощью живого слова.

В третьей или четвёртой сцене гром аплодисментов объявил выступление Смарагдины… у неё была роль скромной и поэтичной девушки. Она промелькнула вдалеке, как белая тень, и когда свет упал на её лицо чудесной красоты и идеального очарования, Станислав, который с другими машинально поднял руки, чтобы ей аплодировать, онемел, остолбенел…

Он узнал в ней… Сару!

Схватил за руку профессора, который, не умея объяснить себе этого движения, приписал его восхищению… потом он хотел броситься к сцене. Каким-то счастьем он вовремя опомнился, прежде чем обратил на себя глаза всех, и упал на своё место.

Глаза прекрасной израильтянки пробежали театр, ведомые предчувствием или тоской, упали на Станислава и из её уст послышался вдруг крик удивления… но это продолжалось только мимолётное мгновение, затем актриса была госпожой себе и подхватила свою роль с силой забвения о себе, с непонятным отречением.

Жадными глазами водил за ней Станислав, проникнутый, взволнованный, полуживой, узнавая и узнать её не в состоянии. Какая-то новая метаморфоза полностью её переделала в идеал, отличный от того, который два раза появлялся в жизни Шарского. Это не была уже ни та несмелая девочка, взгляд которой говорил только о душе, ни мечтательная девушка, что полюбила Данте и жила в поэзии; было это новое существо, может, прекраснее тех обеих, но ни на одну из них непохожее.

Даже лицо при тех же чертах имело иной характер, посерьёзнело, поднялось, видно было, что дух там пановал над собой и владел независимо… чёрные глаза бросали ещё огни, но мерили свой блеск и задержать его или увеличить могли; уста смеялись ещё, но на приказ только; черты облило какое-то спокойствие, придающее им линии более регулярные; чело поднялось, талия округлилась, а движения стали благороднее. Это была та же Сара, но в новой эпохе жизни, на высшей ступене рассвета. Ничего не потеряла из девичьего очарования и молодости, а приобрела важность и величие. Её роль была грустной, слезливой, патетичной, играла её мастерски, особенно в тех фрагментах, в которых Шиллер так умеет бросаться на свет и против света с иронией болящей души. Когда Сара говорила звучным голосом поэта, Станислав почувствовал такое сердцебиение, какое не испытывал ещё никогда. А! Поэзия, поэзия в устах любимой женщины, понятая её сердцем, глубоко прочувствованная, выраженная звучным голосом, дрожащим правдой, – это мощь неизмеримой силы!

Профессор Ипполит смотрел на Шарского почти не выходя из недоумения, потому что не понимал, что холодного и равнодушного человека так неожиданно могло ввести в это лихорадочное состояние и раздражение, продвинутое почти до безумия. Когда Сара исчезла, а занавес упал, он обратился к Шарскому с вопросом:

– Что с тобой?

– Что со мной! – воскликнул Шарский. – Это Сара!

– Как это? Где?

– Смарагдина! Лечу иду… я должен её видеть…

– Подожди! – задержал его Ипполит. – Ты бы испортил репрезентацию… пусть окончится пьеса… Остынь сам сначала, можешь сделать глупость! Ты как одержимый! Но кто бы ожидал, что на тебя такое беспокойство нагонит! Кто бы догадался!

В течении следующих актов Смарагдина выступала постоянно, потому что её роль была одной из самых главных в спектакле; Станислав пожирал её глазами, испытывал трепет, дрожал, восхищался, плакал… А она, она мельком несколько раз взглянула в его сторону и, как бы занятая вся своей ролью, казалась полностью вселившейся в существо, которое представляла, не смешанная никаким особенным впечатлением.

Только всё горячей, всё огненней в развязке драмы и ситуации выступала она в своей поэтичной роли, которой в конце великая боль придаёт характер дикий и строгий.

Откуда в этой душе могли найтись и зазвучать новые струны, на которых так мастерски играла? Откуда такое знание человеческой натуры, её чувств и оттенков, это вселение и слияние с созданием поэта? Станислав не понимал. Опёршись на ладонь, он смотрел и завидовал сердцем всему тому, что её в течении этих двух лет развивало, формировало и возносило, он думал, вздыхая, что снова не ту встретит Сару, какая была у него похищена.

Не спешил уже даже за кулисы, когда на последний акт и крик смертельного отчаяния упал занавес среди безумных аплодисментов, так боялся найти в ней то, что встретил в Адели. Изменчивость, странность, грустное право людской природы приходили ему на память.

Затем он почувствовал, что его тянут за одежду из оркестровой, и незнакомая фигурка, очевидно, немецкого происхождения, причёсанное, улыбчивое создание, попросило его кивком за кулисы.

Станислав, бросив Ипполита, с сердцебиением поспешил за своим проводником через скрытые дверочки, тёмные проходы, лестницы и театральные леса, протискиваясь в глубь святилища, недоступного для непосвящённых. В одной из тех построек, которые в наших театрах сколачивают среди кулисных лабиринтов для отдыха главных актёров, построенной из четырёх огромных параванов, отворилась дверочка, обтянутая разрисованным полотном, и поэт очутился перед сидящей в кресле Сарой.

В белом платье своей роли, в костюме героини Шиллера, с опущенными на колени руками, с опущенной на грудь головой, она ждала его, задумчивая, одна.

Первый взгляд, которым встретились, был так красноречив и силен, что у Станислава покатились из глаз слёзы, он бросился перед ней на колени.

– А! Это наконец ты! – воскликнул он.

– Это я… son io… – отвечала, вставая с движением королевы и подавая ему руку, актриса, с улыбкой, в которой больше было сострадания, воспоминания, умиления прошлым, чем огня и страсти. – Это я! Это только я!

Станислав смотрел, стоял на коленях и молчал, не мог найти слов для вопроса, так боялся спрашивать.

– Это она! – повторил он тихо, не отпуская её рук.

Сара медленно наклонилась, тихо вздохнула, и лёгкий, холодный поцелуйчик оставила на его челе, как бы прикосновение к умершему, так боязливо, мимолётно уста её прикоснулись к белому лбу поэта.

– Это я! Бедный мой поэт, – прибавила она немного ломаным немецким языком, с улыбкой, полной сострадания. – А! Я не надеялась найти тебя тут ещё.

– И я увидеть тебя!

– О судьбы, странные человеческие судьбы! – уже по-немецки добавила королева. – Пойдём! Пойдём! Пойдём ко мне… вспомнить по крайней мере прошлые времена… лучшие времена!

Станислав встал, но возбуждённый и угнетённый после этих нескольких слов, после приёма, он увидел, что это сокровище, которое до сих пор хранил в душе, нужно было переменить на более горькую, более грустную реальность. В душе ему сделалось горько.

– Сара, – сказал он, – достаточно мне было тебя увидеть, видеть, что свободна, поаплодировать тебе, королеве… Ничего не хочу больше, ни слова, ни объяснения, ни сострадания… предпочитаю остаться с тем в сердце, что в нём до сих пор жило.

– Всегда тот же! Всегда поэт! – сказала она тихо, хватая его за руку. – Ты ничуть не изменился. А я! А я!

– Не говори мне, ради Бога, ничего мне не говори, Сара! Потому что ничего знать не хочу…

– Даже исповеди души, которая твоей была?

– Была! Ты говоришь – была! – ломая руки, воскликнул Станислав.

– И не будет уже ничьей! – ответила актриса. – Потому что ничего её уже разбудить не сможет! Но и твоей не будет, потому что этого не стоит… Останется грустной капелланкой искусства и поэзии… Пойдём! – сказала она приказывающе. – Я тебя не отпущу, я стольким тебе обязана!

– Не забирай же у меня остатка иллюзий! Имей милосердие! – молясь, воскликнул Станислав.

– Иллюзий! Ты ещё заблуждаешься, бедный! – воскликнула Сара. – А! Выбросим по дороге эти детские забавы, в жизни ничего от них, поэт, вместо них цепь и ядро галерника нужно взять и тащить за собой! Пойдём, пойдём со мной!

Говоря это и боясь, как бы он от неё не ушёл, она сжала его руку в своей холодной малюсенькой ладони, набросила на себя плащ, сняла с головы вуаль и, переменившись в создание ещё более красивое, но повседневное, вышла с ним вместе из театра.

Ещё множество поклонников ждало появления прекрасной Смарагдины, которая, едва бросив взгляд на эту толпу воздыхателей, села в заранее нанятый экипаж и приказала вести себя с Шарским в гостинный дом на отдалённой улице. В дороге оба молчали… Сара иногда вздыхала; Станислав ослаб от волнения; её холод добивал его окончательно.

Экипаж остановился, и Сара ввела его в маленькую комнатку, в которой, уставшая, она упала на софу. Минуту, закрыв глаза, она лежала так, неподвижно, словно собирая мысли; наконец она встала, более серьёзная, более холодная, более смелая, и села напротив бывшего возлюбленного, начала говорить голосом, в котором пробивались отзвуки прошедших лет:

– Слушай, ты ничего, наверно, до сих пор не знаешь, как меня из Вильно похитили, как я была увезена. Моя и твоя семья подали друг другу руки для этого. Опасались, как бы ты на мне не женился, как бы я не приняла христианскую веру. Мои родители заранее выехали за границу, избегая ответственности, но, невидимые, всё бдили надо мной. Средства были обдуманы заранее, доктор обеспечил их каким-то усыпляющим напитком в канун вечера, в который это должно было свершться. Несмотря на действие напитка, с первым прикосновением я проснулась с криком и начала защищаться от людей, которые пытались меня унести. Но мне завязали уста, скрепили слабые руки, и, прежде чем я сумела сорвать узлы, бросили меня в закрытый экипаж, ожидающий в нескольких шагах. Я вскоре потеряла сознание, не знаю, что дальше делалось со мной, чувствовала только долго быстрое движение экипажа… несколько дней летели так со мной без отдыха, почти без вздоха, пока наконец не увидела отца и мать. Я была уже в другой стране, под их властью. Сломленная своим несчастьем, я сначала хотела уморить себя голодной смертью; но человек, бедный человек! Так жить желает! Слёзы матери так сильны. Мне обещали полную свободу взамен на поручительство, что не сменю веру. Родители и я с ними, мы жили в Кёнигсберге. Там я снова вся отдалась науке, поэзии, и думала, как бы ещё к тебе приблизиться, соединиться с тобой! Сердце моё рвалось в Вильно, к нашей Немецкой улице, к твоему академическому чердаку; но постепенно я пришла к мысли, что ты, должно быть, забыл обо мне. Ещё яростней я бросилась искать утешения в книжках… Шиллер пришёлся к израненной душе, я страстно его полюбила. Давали его «Разбойников» в Кёнигсберге… Мы пошли в театр… Тот вечер решил моё призвание, я сказала себе: буду актрисой.

– И есть ей! – воскликнул Станислав с запалом.

– Да! – опуская глаза, сказала Сара. – Только актрисой. Но в той погоне за искусством… я всё… всё потеряла по дороге. Я умею рисовать чувство, но чувствовать не умею, как раньше… Первое моё выступление в Берлине, которое позволили родители, покорённые многочисленными примерами, обратило глаза всех… я была молодая, печальная, влюблённая, а отчаяние лилось из моих уст потоком, потому что было в сердце, потому что добывалось из него! Я тосковала по тебе! Круг писателей, поэтов, поклонников, обступил новую королеву!

Тебя не было! Я ждала, ждала, ломая руки, и отчаяние, и какое-то дикое желание мести меня захватило. Первую улыбку, направленную ко мне, я принимала улыбкой и сходила с ума, ища, что бы мне заменило невознаграждённые впечатления первой молодости, первого движения жизни. О! Это была дорога пытки, на которой я разбивалась о камни, хуже, о кашмары собственного воображения. Вместо людей, которых я видела издалека, передо мной появлялись какие-то холодные силуэты, насмешливые… без сердца… Я плакала, но чем помогут слёзы! Я добровольно запятнала себя, чтобы забыть счастье, – не смогла потерять памяти, и осталась после этого испытания холодной, язвительной, застывшей навеки, как меня видишь, капелланкой искусства… верной мёртвому воспоминанию, которое правит моим сном и невидимыми слезами.

Не ищи сегодня во мне Сары, которая тебя любила… Этот цветок отцвёл уже навсегда; сухой лист колеблется на стебле, что его некогда выдал… Ничего в сердце! Ничего! Тишина! Пустыня… кувшин там только стоит, разбитый, грязный и пустой!

Говоря это, у израильтянки не было в глазах слёз, только лицо её то пламенело, то бледнело, менялось, как в объятиях тяжёлой болезни, ей не хватило дыхания, она упала, закрыла глаза.

Станислав сидел неподвижный как перед умершей, смотрел на неё сухими глазами боли большей, чем слёзы.

– И ты несчастлива, – сказал он после долгой минуты молчания, – ия несчастлив. Сара! Сара! – добавил он не спеша. – Ты виновата! Не хватило тебе веры! Я остался верным твоему воспоминанию. Без надежды я освятил памятку и не сокрушил моего домашнего божества до сего дня… Твои руки его разбили…

Он повесил голову и горько заплакал.

Израильтянка встала, долго смотрела на него, сострадательно, болезненно, а взгляд этот, казалось, говорит:

– Верь! Верь моей лжи! И пусть тебе эта ложь поможет!

Потом добавила:

– Не будем говорить обо мне; расскажи мне о себе!

– О себе! – усмехнулся Станислав. – Для меня, во мне, со мной ничего не переменилось. До сего дня, даже до этого часа…

Будь здорова! Будь здорова! – шепнул он тихо, вышел шатающимся шагом, и, не оглядываясь на неё, исчез.

Он не слышал, как страшный крик боли разошёлся по печальной комнатке, какая ужасная, смертельная наступила после него тишина!

* * *

Назавтра неожиданно прицепленные на афишах объявления известили виленскую общественность, что немецкая труппа под дирекцией господина Гипфеля, из-за чрезвычайных причин больше не в состоянии давать представления в Вильне, уезжает в дальнейшую дорогу к столице.

Профессор Ипполит, который поспешил на Заречье по какому-то инстинкту дружбы, нашёл Шарского, со вчерашней ночи сидящего на софе, с глазами, уставленными на стену и почти совсем бессознательного.

У бедняги было какого-то рода оцепенение, из которого его аж лекарскими средствами было нужно пробуждать, а болезнь, которая сразу от этого появилась, нелегко отцовским старанием доктора Бранта могла быть побеждена.

– То счастье, – говорил доктор, беря понюшку, – что в нём до сих пор душа своевольничает и резвится, а тело сильное и неизношенное, иначе, как бы взялись за него вдвоём, не далеко бы дошёл; не имел бы силы перенести половины того, что переболел. Но уважаемая молодость, двадцать с небольшим лет, это, возможно, самое эффективное лекарству… он будет здоров.

Как-то Шарский наконец выздоровел, но это последнее испытание его добило. Он поднялся с кровати старцем, оставив на ней последнее дыхание молодости. Мир показался ему уже иначе, горизонт мрачней, нигде опоры будущего, нигде на завтра поруки. Нужно было жить, потому что жизнь есть обязанностью; но как тяжёлую жертву он принял её, выздоровев. Не было в нём импульса к ней, ничего, что бы могло, как раньше, пряснить будущее; никаких обманчивых идеалов, серая, туманная, грязная каждодневная дорога, края которой терялись на каких-то тёмных вершинах. На дороге тяжести для подъёма, камни для отдыха, кости путников, белеющие без погребения, и могилы людей, могилы надежд, могилы иллюзий, могилы вер и грёз, кладбище без конца. Такой показалась ему жизнь и он долго не мог убедить себя снова взяться за работу… Должен ли он был воспевать своё горе и разочарование? Делиться окружающим его холодом? Или играть комедию весёлости и, как шут, по заказу смешить людей за грош милостыни? Всё, что его окружало, мир со своим мелочным величием, которое пожирает уходящие годы, люди со своими дневными заботами и детским отчаянием, история со своим монотонным развитием одной идеи ничтожества, – показались ему такими жалкими, такими приземлёнными рядом с малюсенькой болью, которую пережил, что едва хотел на них бросить взгляд. Собственные и чужие произведения он нашёл такими бледными, человеческое слово – таким пустым, слава – такой детской игрушкой, мысль – таким неопределённым выражением правды, поэзию – таким слабым эхом чуства, что всё отталкивал от себя.

Он сложил руки и сказал про себя:

– Мы живём, чтобы смотреть и дожить до конца!

Но это начальное состояние долго не продолжалось. Единственный друг, профессор Ипполит, который, по правде говоря, от разочарования вылечиться не мог, был отличным, когда речь шла о лечении других, свидетель всего, поверенный Станислава, решил его поднять из упадка, хорошо понимая его состояние.

Поэтому, дав затянуться ранам отчаяния, он начал пробуждать Станислава от оцепенения всей силой своей дружбы. Верил или нет в свои слова, но имел их под рукой.

– Слушай, – сказал он, – достаточно уже того, время встать, плюнуть и подумать, что единственная жизнь какой-то там любовью пожираться не должна. Что же ты думал? Разве тебе не повторяли с детства, что это femina? Всё-таки ты должен был знать, что на этом фундаменте ничего не строится, пожалуй, ты шалеешь для развлечения, но дом и святыня не построится. Стыдись отравить себе жизнь одной болью, и какой. По утрате женщины!

– Мой дорогой, – сказал Шарский, – говори что хочешь, будешь сто раз прав перед моим разумом, но попробуй убедить сердце!

– Сердце убедит время, а между тем к делу нужно приложить волю… Твоя болезнь потянула меня на убытки, у меня есть жена и дети, ты голый, сиди и работай, чтобы мне выплатить, потому что долго тебя ждать не могу… а если ты так со сложенными руками будешь сидеть…

Станислав любил искусство, усмехнулся и пожал плечами.

– Попробую, – сказал он, – хоть в самом деле, не знаю, на что бы это могло сгодиться… Остаток моей жизни, возможно, будет тяжёлой барщиной…

– Ты так захотел! Ведь в «Богородице» Адам назван «Божьим кметом»; мы все Божьи кметы, барщину делаем Богу. Далее тогда… потому что на тебе лежит…

Станислав, наполовину сам собой, наполовину склонённый словами приятеля, сел за работу; но последнюю страницу, на которой остановилось перо в дни, предшествующие болезни, от первой, которую теперь начинал, отделял целый мир. Это был иной человек, кончающий с улыбкой удивления и неуверенности то, что начал с юношеской смелостью! Я сказал бы, что эта болезнь пожрала лет двадцать.

Брант и Ипполит, поощряя и почти вынуждая взяться за работу, решили его также обязательно ввести в свет и до тех пор около него ходили, пока наконец не вытянули его из ямы. Станислав был достаточно желанным везде, забыли давнее отвращение, слава осенила его молодую голову, открылись перед ним двери. А чем с более грустным лицом входил гость, тем, может, был более желанным… Печаль, которая не жалуется, не сетует, не плачет, притягивает к себе. Удивился Станислав, находя столько очарования в прозе жизни, столько неожиданных добрых сторон в самых невзрачных людях…

Эта мешанина плохого и хорошего, из которой складывается свет, ему, что привык представлять людей поэтично по одной модели, – дивные элементы, из которых состоит современный человек, делая из него одного из самых непонятных творений, удивляли его, но немного примирили с братьями. Исчез для него идеал, который искал на земле, полный, чистый, великий… тот бриллиант без изъяна… но теперь крошки его он начинал видеть везде и на каждой голове, на каждой груди блестела ему какая-то малюсенькая звёздочка. Погрустнел для него свет молодости, но тут и там улыбалась ещё из него та мысль, то юношеское чувство, и надо было с устами, что их произнесли, на мгновение согласиться.

Дозревал таким образом Станислав невольно, а работа снова становилась для него потребностью и условием жизни. Он припомнил слова Гёте, который на вопрос какого-то путника, что значит в его доме доме коллекция минералов, отвечал с улыбкой: «Это балласт моей жизни!»

И каждый из нас нагружает свой пустой корабль каким-нибудь балластом этого рода – какой-то работой, занятием, развлечением, потому что, лишённый надежды, которую до берега перевозила молодость, он затонул бы в водовороте.

Одним из домов, в которые чаще всего приходил Станислав, был тот скромный шляхетский дом семейства Цементов, где по крайней мере не кормили его литературой. Есть, может, много поэтов, литераторов, учёных, которые любят говорить о своём предмете; но те, что его уважают, с отвращением слушают вопросы, диспуты, прения, отчётливо по их поводу положенных на стол, как для других гостей подаются любимые ими пироги с сыром или блины. Здесь без напряжения говорили, о чём Бог дал, не мучили экзаменами, не вытягивали мнение, чтобы его потом повторить, не упомянали о названиях новых работ, о чтении набросков. Сама пани убивала иногда огромного овода, все сердечно смеялись, и снова возвращались к невинным слухам. А очаровательные девушки, весёлые, болтливые, мягкие, честный хозяин, всегда весёлый, и серьёзная мать с недавно прибывшими в эту группу зятьями представляли вполне милую семейную картину и полную деревенского колорита. Хотя они несколько лет жили в городе, в их доме, приёме, обхождении чувствовалось что-то сельское, какая-то открытость, гостеприимство, щедрость, привезённые из-под Ошманы или Лиды, которых не растратили ещё в городе.

Одного вечера Шарский очень удивился, застав в обычно довольно пустом салончике панства Цементов многочисленное собрание, множество женщин и мужчин, по характеру, речи, одежде, очевидно, недавно прибывших из деревни. Причиной этого наезда были именины самой пани, на которые поблизости живущая семья и знакомые, договорившись, сбежали в Вильно, желая весело провести там неделю карнавала. Хозяйка, сам хозяин, поставленный между дверями и разновидностью буфета, нарядные девушки, всё это кружилось, смеясь, пританцовывая, хохоча, обнимая давних знакомых, а кружок этот представлял такую весёлую и связанную группу, что у Станислава аж сердце порадовалось от этого зрелища. Мужчины уже, согласно обычаю нашего времени, по большей части сидели с чаем и трубками в среднем покое за преферансом; замужние женщины – на канапе, девушки суетились около фортепивано и чая, а кавалеры, которых было не много, снова крутились возле девушек. По более искреннему, громкому смеху и энергичным движениям он легко узнал, что это сельское общество… Всё больше выплёскивались слова, выкрики, шутки… аж мило их было слушать.

Станислав заметил на пороге, что пришёл не вовремя и попадёт к чужим; поэтому хотел отступить сразу за дверь, но пан Цемента, коий его очень любил, схватил его за полу и не хотел отпустить.

– Ха! Ха! Ха! Ха! Ха! – начал он кричать. – Жена! Эмилька! Юлцы! Каролько! Спасайте! На помощь!

– Но я тут вам буду мешать… вы так весело развлекаетесь!

– Ха! Ха! Как мешать! Не пущу!

И он по-прежнему кричал своим:

– Кто в Бога верит, на помощь!

Подбежали аж две панны.

– О! О! То! То! То! Возьмите-ка этого паныча, – воскликнул хозяин, – под конвоем доставьте его в салон… дезертира! Ха! Ха! Хотел убежать, увидев, что нас тут так много!

– Что это вы думали! – начала Эмилька фиглярно. – Что нам уже для чая чашек не хватит? А! Это мило!

– Но у вас гости, родня!

– И именно поэтому мы рады бы, чтобы вы познакомились с нашими достойными соседями!

– Мама! – воскликнула старшая, входя за Станиславом в салон. – Я официально обиделась на пана Шарского. Увидев, что нас тут много, хотел улизнуть.

– Вот прекрасно! – ответила женщина, грозя. – И поэт, и трус!

– Видите, как мама тебя отругала; вот прими на себя. Теперь садись и играй потихоньку в цензурного, потому что здесь от нас наверняка примеров нахватаешься, – прибавила Эмилька.

– Пани, – прервал Стась, – годится ли так говорить?

– Годится, дорогой пане, вы, писатели, такие, что невольно кормитесь постоянно тем, что вас окружает. Я это как-то понимаю и не считаю тебе за зло, но что не один может гневаться, хотя бы не целиком находясь в книжке… тот за свой нос, тот за ухо, то за пословицу, тот за характер, иной за движение… это также правда…

Станислав поднял к хозяйке глаза и по дороге встретил два лица, обращённых к нему… как-то ему дивно, как бы из сна, знакомые. Он не мог поначалу вспомнить, где их видел, но их глаза, уставленные в него, были с явной заинтересованностью… Ближе к нему сидела старушка с милыми чертами, ясным челом, а при ней девушка, блондинка, голубоглазая, с приятным и красивым личиком. Не была это идеальная красота, но что-то ангельски-сладкого, притягивающего, миленького улыбалось грустновато в её кругленьком, легко зарумяненном личике. Казалась самой добротой и допустить было трудно, чтобы могла разгневаться, что бы могла даже потерять терпение.

Станислав думал и не мог вспомнить, где их видел, а был уверен, что где-то встречал в жизни этот взгляд и эти уста… Наконец после долгой борьбы с воспоминаниями пришло ему в голову последнее путешествие в Красноброд и встреча в дороге на ночлеге, и стих, который девушка читала, и разговор с матерью после него. Ему сделалось приятно, что ещё раз в жизни встретил это явление, это незнакомое существо, которое за его искренность, не зная его, заинтересовалось им.

Может, именно слова поэта, стихи которого с удовольствием читала девушка, направили на него её голубые глаза; может, и мать припомнила тот разговор с дочерью, и обе с боязливым любопытством всматривались в печальное лицо молодого человека.

Эмилия представила его сидящей рядом матери, пани Брезняковой, кровной Цементов, а та, согласно расхожей формулки, которую усладила улыбкой, честной и искренней, обратилась к Станиславу:

– Мы давно знаем вас по вашим сочинениям… но я имею право и на более близкое знакомство, потому что в молодости хорошо знала вашу матушку, с которой мы жили в дружбе.

При воспоминании о Красноброде, о матери, которой так давно не видел, боясь неприятных расспросов, смешанный, он в молчании поклонился. Общество, по счастью, смешалось, соединилось, поделилось на группки и, постепенно оживляясь, поглотило пришельца, который скоро стал своим и, однажды доплыв до крутого берега литературного вступления к разговору, втянулся в общую беседу, весёлую и освежающую.

Судьба несколько раз сближала его с красивой девушкой и отдаляла от неё, но наконец за чаем сели рядом. Марылка (то было имя блондинки) вся зарумянившаяся, ничего не говорила соседу; сосед также не начинал разговора – пока на это зловещее молчание не прибежала Эмилька.

– Вижу, – сказала она, свешиваясь над их креслами, – что вы оба играете в молчанку. Вы, может, ещё не представились друг другу? А как раз вы очень мило подобраны: поэтичной Марылке, что так любит книжки, что так пожирает поэтов, досталось место при пане Шарском… И молчит теперь, струхнув, как вижу! А, фи! Познакомьтесь друг с другом, и ручаюсь, что будете довольны! Марылка, бужу тебя… в золотых обложках… Ха! Ха! – начала смеяться пустая девушка.

Марылка краснела, смеялась, но локтем, бедная, толкала Эмильку, чтобы её не компрометировала, постоянно шепча:

– Смилуйся! Тихо! Прошу тебя…

Стась наконец произнёс:

– Вы не видели меня в жизни, – сказал он мягко, – но я вас знаю, и одной из самых приятных минут, одному из самых сладких впечатлений, какие я испытал, обязан вам…

Эмилька хлопнула в ладоши, а Марылка побледнела от страха.

– А! – воскликнула она. – Что же это? Что это может быть?

– Я должен объясниться, – кончил Станислав. – Это уже немного давно, вы ехали с матерью, не знаю, куда, куда-то к Лидзе, ночевали в корчме и на ночлеге пришло вам желание, за которое – о! как я вам благодарен, – прочитать какую-то бедную поэзию… Потом вы разговаривали о ней с матерью, а вы защищали поэта… а поэт… недостойный… подслушал и упился разговором!

Марылка чуть не выпустила из рук чашку, так испугалась, так покраснела, слыша это из уст Станислава. Эмилька смеялась до упада и подскакивала от радости, а мать, заметив, что дочка удручена, прибежала к ней с заботливым вопросом, что случилось.

Объяснили ей это в нескольких словах.

– Я бы не подслушивал, если бы не мог слышать, – сказал покрасневший Станислав, – но мне так было приятно слышать!

– Однако же это нехорошо! Нехорошо, что вы за нами так шпионили! – улыбаясь, добавила мать.

– Я чувствую эту вину, – отвечал поэт, – но кто же на моём месте имел бы отвагу отвернуться от слова утешения!

Марылка ещё не могла прийти в себя, так её это всё смешало… все в салоне, рассказывая этот случай, обратили на неё и Станислава глаза.

Наконец она восстановила немного смелости, подняла глаза и сказала потихоньку:

– А! Что же я там говорила? Вспоминаю и вспомнить не могу… но по крайней мере ничего плохого?

– За эти несколько слов я всю жизнь буду благодарен, – сказал Шарский, кладя руку на сердце. – Это, может, в моей жизни единственные данные мне слова утешения… За что только я мог бы иметь немного претензии к вам, это то, что на следующий день, когда вы покидали гостиницу, не соблаговолили даже взглянуть на пешего путника, стоящего у дороги и прощающегося слезой благодарности!

Марылка напрасно пыталась уже вспомнить эту встречу… не могла. Начали беседу друг с другом, но та не шла. Стась ушёл не более весёлым от семейства Цементов, но немного более спокойный.

По дороге он немного думал о красивой Марылке, но, вспомнив свою жизнь, испытанные в ней разочарования, изменчивость сердца и изменчивость человека, вздохнул только и развеял мечты вздохом.

«Через несколько лет… через десяток, что с ней станет? – спросил про себя. – Этот красивый розовый ангелочек, такой сейчас свежий сердцем и духом, во что переменится, обратится? В кокетливую женщину или ворчливую жену, в недовольную старую деву или в захлопотавшуюся мать, бегающую за выводком своих деток? Ум, сердце, всё подчиняется тому закону организации, той неумолимой необходимости стареть, которая обременяет нас всех. Не много исключений сохраняют свежесть лица и сердца до смерти… в основном быстро вянут и притуляются к земле. И это явление моей жизни, которое уже второй раз проходит перед моими глазами, один Бог знает, какая судьба ждёт! Эта боязливая девушка, которая дрожит, краснеет, смущается и умолкает, какой имеет зародыш в душе? Какое будущее перед собой? Кто отгадает? Может, ни одного уже любила и перелюбила, оплакала и обратилась к другому, а завтра последует третий… а послезавтра четвёртый, а далее человека заменяют другие любимцы, аж до собак и канареек, потому что ничего не хранится в сердце долго! Так чувства выбрасывают на берег разбитые остатки лодки, которую несли… перед бурей».

И, омрачась снова этими мыслями, Шарский вернулся домой, а красивая Марылка, как тень, проскользнула перед ним и исчезла… Она не пробудила в его сердце чувство, которое раньше, может, вызвала бы, пришла слишком поздно! Он вздохнул, пожалел, подумал и оторвался от этого полного свежести явления…

* * *

Авторская жизнь шла дальше колеёй, какой его вели характер писателя и его первые шаги. Была она мешаниной мелких радостей и великих мучений, потому что свет имеет мало времени на сочувствие, а горячо занимает своим гневом и недовольством. Станислав, как писатель картин, взятых из общественной жизни, как неустанно представляющий типы окружающего его общества, был выставлен на самые дивные нападки, подозрения, прицепки. Не могли представить себе писателя, который бы не пользовался типами, взятыми по свету, не хотели верить в его равнодушие или совесть, обязательно искали в них воссоздания отдельных личностей, живых образцов, то мести, то неприязни, то ревности, то какого-нибудь подлого чувства. Эти подозрения рождали особеннейшие сцены.

Напоминали ему о всех недостатках, какие выставлял людям, каждый из них имел адвоката; каждое сословие говорило за себя. Те не позволяли даже упоминать духовенства, иные вступались за шляхту, другие гневались за панов, иным ещё казалось, что слишком мало показывал симпатии к классам, ограниченным от судьбы. Наконец каждый характер и тип, даже поверхостное описание особ, вызывали крики: это я! это мой сосед! а это тот! а это другой!

Часто случалось, что эти жалобы были случайно оправданными, так, например, представлен был какой-то господин, имеющий на носу бородавку, женившийся на даме, которая хромала на правую ногу, и слово в слово нашёлся на сто миль некий господин с борадавкой, имеющий хромую жену… затем тогда упоминали, рекламировали, кричали, шумели на автора… Было достаточно таких случаев.

Персонажи картин, романов должны были иметь фамилию, новая проблема с ними! Невозможно всех героев по-старому именовать Старушкевичами, Залоцынскими, Фирцыкевичами и т. п.; нужно, чтобы и фамилии носили черту местной правды; а что если попадётся в гербарии Несецкого другой такой, – вся семья в крик, рыдания, летят письма за письмами, анонимы шлют ему угрозы, появляются физиономии, воспламенённые гневом, неизвестно, что делать с ними. Бей себя в грудь и проси прощения.

Один из таких случаев был неизмерно неприятен Шарскому. В последнем из своих сочинений он обрисовал дом, который неизвестно кому подозревающему захотелось признать отражением семьи Цементов. Что Шарский не думал о том, это точно, но достаточно бросить на ветер этого рода подозрение, чтобы пробудить обвинение и гнев. Какой-то услужливый приятель шепнул о том самой пани; живо послали за книжкой, стали её читать… Сам пан протестовал, Эмилька сердечно смеялась, но мама приняла близко к сердцу, вторая сестра также поверила и, когда начали каждое слово расшифровывать, убедились, что действительно были ad vivum обрисованы. Не было ни малейшего сходства между семейством в картине и семейством известным, хоть смешным, Цементов, но количество дочек было таким же и, к несчастью, нашлись в описании и на столике голубые чашки… больше было не нужно! Мать поклялась, что при первом посещении Шарского даст ему строго почувствовать свою обиду.

Невинная жертва ничего о том не знала и через несколько недель, согласно обычаю, Станислав вошёл в дом семьи Цементов с чистой и спокойной совестью. Он удивился, замечая по красным лицам, по мине хозяина, по грусти Эмилии, что попал как-то не под хорошее настроение… Мать живо подошла, а оттого, что ничего скрывать не умела, сразу на него напала.

– Уже не знаю, – воскликнула она просто, – как ты смеешь сюда приходить. Да! Да! Строй мину святоши! Это мило, войдя в честный дом, будучи от сердца принятым, сделать его посмешащим! Имеешь ещё смелость потом к нам приходить!

Шарский сорвался, как ошпаренный.

– В чём же я виноват? Ради Бога! Что это? Ничего не понимаю…

– Да! Притворяется, что ничего не знает, а в «Тиапогрохе» (было это несчастное название последней книжки) это не мы фигурируем? Не мы? А дочки? А голубые чашки? А круглый столик? Всё узнали! Не думай, пан, что нас можно обмануть! Расплата дружбой.

Шарский не мог и не хотел объяснять, вышел, пожимая плечами, возмущённый и грустный.

На улице его встретил профессор Ипполит и приветствовал очень холодно.

– А! Как поживаешь, живописец? – сказал он как-то насмешливо.

– Откуда идёшь?

– Так… без цели… Но скажи-ка мне, – добавил он, внезапно оборачиваясь, – кого ты хотел выставить в том рассказе, который так, как говорят люди, на меня похож, знаешь, в «Арведе»?

– A! Et tu, Brut! – отскакивая и заламывая руки, воскликнул Станислав. – И ты, и ты, Ипполит!

Профессор немного смешался.

– А! Это меня мучает, жестоко мучает, – с выражением глубокой жалости и упрёка сказал поэт. – Как это? Ты, ты, дал бы себя уговорить глупцам, что я, что стольким тебе обязан, что так искренно уважаю тебя и люблю, был бы в состоянии брать тебя за какой-то прототип и образец героя романа? Это также, словно анатомист резал бы для студентов труп лучшего приятеля. Скажи мне, ты думаешь, что я был бы в состоянии это сделать?

– Я этого не говорю… – объясняясь, сказал смешанный Ипполит, – но правдивые… люди… моя жена… все…

Шарский с презрением пожал плечами.

– Смейся над людьми и над теми, что тебе это вдалбливают и которые меня для своей потехи с целым светом хотели бы поссорить. Сам возьми, читай, суди, есть ли что-нибудь одинаковое в этих двух, воображаемой и твоей достойной и святой для меня фигуре? Знаешь, ты также нанёс мне смертельный удар.

Ипполит схватил уходящего за руку.

– Ха! Послушай, не гневайся, чем же я виноват, что тебе это искренно исповедал?

– Толко что меня у Цементов встретила подобная сцена, – прибавил Шарский, – равно смешная, но их глупостью скорее дающая себя оправдать.

И начал ему описывать свой приём у них.

– Дальше, – сказал он, – никуда уже невозможно мне будет пойти шагом… всё отравит это несчастное призвание. Пусть чужой, пусть толпа, но ты, ты, на которого я рассчитывал как на избранного, и ты поддался слабости видеть себя везде, Ипполит!

Хотя профессор горячо объяснялся, видно было, что на дне его сердца уже осела неприязнь, которую равно подозрение, как последние слова Шарского пробудили.

Расстались внешне по-дружески, но уже холодные и навеки, может, чужие друг к другу.

Станислав полностью с этих пор замкнулся в себе, отрекаясь от людей; позволил подозревать себя, ругать, говорить что кому нравилось, не пытаясь даже защищаться.

Чем больше его бедная слава распространялась по свету, тем с большей готовностью глаза всех обращались на него; а, не в состоянии пробить стен, среди которых закрывался, начали догадываться, выдумывать на его счёт кому что нравилось. Тут ничего не стоили самые дикие допущения. Одни говорили, что напивался, другие, что вёл замкнутую жизнь, чтобы скрыть её уродство, приписывали ему самые особенные романы, самые странные вкусы и совсем эксцентричный характер. Компоновали анекдоты из ничего, забавлялись на счёт несчастного с равнодушием, с каким дети порой, поймав жука, насаживают его для развлечения на булавку. Значительное число сочинений, которые издавал, позволяло одним допускать, что кого-то обкрадывал, другим, что иногда три вещи одновременно диктовал, или неисправленные, едва брошенные без размышления на бумагу рукописи в печать посылал. Не знали, сколько это видимая лёгкость стоила труда, раздумий, сколько бессонных ночей, сколько изнурения и пота… сколько жизни светилось на этой мёртвой бумаге, которая должна была говорить холодным людям о жизни. Не знали, что каждая из этих книжек забирала с мыслью часть души, часть силы, часть самого существа человека, никогда не восстанавливаемого; что писатель разрезал себя по кусочкам, кормя собой.

Один Бог мог, сотворяя миры, вдохнуть в него дух и из ничего вызвать его к бытию; то, что называется творчеством в человеке, есть отдача его лучшей части, есть выплёскиванием себя наружу, есть ущербом и неоценимой жертвой. Льются мысли, чувства, картины, целые дробные миры, но опустошается душа, а в ней потом пустошь и стерни. Не раз так к концу работы от человека останется только пустой жбан, выцеженный до капельки.

И чем же этот писатель, что из себя, спокойствия и жизни делает жертву, есть в нашем обществе? Положение его двузначное, второстепенное, подозрительное, фальшивое, всегда и везде идут перед ним все, даже заграничные менестрели, любой, что показывает искусство на струне, любой виртуоз с обильной гривой и самонадеянностью. В глазах одних он есть также каким-то творцом искусства, изобретателем развлечений, интересных фактов, наконец, на последнем стебле всякой иерархии – илотом, около которого со страхом расступаются толпы, чтобы его не коснуться, чтобы он не потёрся, и встречей не замарать себя!

Всё это так было, есть и будет, потому что не может быть иначе, а тем временем стойкие посланники пойдут своей дорогой на презрение, на сравнение с драматургами и акробатами, потому что никакой интерес света, никакая другая необходимость не может оттолкнуть их от их призвания, потому что эта судьба есть потребностью их духа. Забытые, с опущенной головой, оплёванные и окаменелые, падшие, идут они непонятые, молчащие, а когда от этого общества, что так с ними обошлось, не останется ни одного живого, когда всё сегодняшнее забудется и сотрётся, в их работе будет жить век, они станут его представителями, в них переживёт мысль эпохи и лучшая часть лет, в которые пришли, чтобы о них дали свидетельство.

Шарский был как раз одним из тех людей с железной волей и неустрашимым умом, что, в состоянии гнусным отдыхом купить лучшую судьбу, крутятся около трудов, за которые им только дают пощёчины.

Один за другим отступали от него друзья, знакомые, снова закрывались от него дома, подозрительно поглядывали на него, когда входил, говорили при нём осторожно, – словом, обходились с ним, как со шпионом.

Даже достойный доктор Брант вскоре остыл к нему, видимо, также находя, что какой-нибудь доктор, где-то им изображённый, был подобен ему потреблением табака. Возмущался на это, как на неблагодарность, а Станислав уже и гневатся не мог. Всё это было таким приземлённым и глупым, чтобы могло его волновать, он пожимал плечами и молчал.

Одного дня резко постучали в дверь, и когда он отворил, неожиданно увидел лицо князя Яна, который стоял на пороге с суровой миной, в обществе какого-то другого господина.

– Милостивый государь, – сказал он, входя, – ты, наверно, знаешь, что нас сюда привело. Нам с тобой расчёт нужно уладить.

– Соблаговолите объяснить, какой, ваше благородие, потому что не догадываюсь, мне кажется, что мы с вами никогда никаких отношений и расчётов не имели.

– А тот князь в вашем последнем романе, женившийся на шляхтинке из-за денег?

– И что? – спросил Станислав.

– Это я! – воскликнул князь, трясясь от гнева, который тормозила только привычка держать себя в узде.

– Разве вы женились не из привязанности?

– Но все пальцем в меня тычут, говорят, что это я!

– Могу дать вам слово чести честного человека, что вовсе о вас не думал… В чём же я виноват, что люди везде ищут знакомые им лица?

– Но такого объяснения не достаточно, – ответствовал князь, – я этого так допустить не могу.

– Однако же, ваше благородие, что вы то меня хотите?

– Хочу отчёта, хочу очищения… хочу…

– Пожалуй, вы сами продиктуете этот отчёт, потому что он вам, возможно, хуже послужит, чем глупые домыслы бездельников…

Князь Ян на мгновение задумался.

– Несмотря на это, я готов сто раз написать отчёт… – сказал Станислав.

– Этого недостаточно, – отпарировал князь.

– Что же вы можете требовать ещё? Что до меня, то пожертвую, что пожелаете, не откажу ни в чём.

– Я хочу уничтожить эту книжку.

– Это не в моей силе; если бы я хотел её выкупить, был бы не в состоянии.

– А значит, написать отчёт…

– Напишем!

– Я потребовал бы сатисфакции, – добросил князь гордо, – если бы мы были равны, но биться со всякими писаками…

– Ваша светлость, мы у меня… на оскорбления, хотя я только шляхтич и простой писатель, отвечать не умею в моём доме… где-нибудь в другом месте смог бы… Только замечу, что у нас раньше, согласно традиции, княжество и шляхетство стояли на одной линии. Таким образом, мы могли бы…

Князь пожал плечами.

– Мне достаточно отчёта, – воскликнул он, – а нет, то прикажу отлупить тебя!

– Ваша светлость! – крикнул Шарский, указывая на дверь. – Не буду писать отчёта, и прошу вас выйти, пока у меня остаётся немного терпения. Палки – для всех, а тот скорее на них нарывается, кто их расточает. Вот как раз стоит в углу трость, не желаю ждать, возьму её в руки.

Говоря это, он сделал смелый шаг, а князь, зовя товарища, выскочил за порог. На этом закончилась эта неприятная сцена; но назавтра приехал пан Адам Шарский с нареканиями, упрёками, настаиваниями, извинениями, требуя обязательно какой-то отчёт. Шарский написал его с улыбкой и послал.

Увы! Хотя он был невыразительным, упал под ним князь Ян, убитый насмешками, так что третьего дня после напечатания его в газете, он был вынужден выехать за границу, чтобы это в его отсутствие остыло.

В дверку этого дома на Заречье так не раз стучала возмущённая гордость, свербящие привычки, пораненое самолюбие и бессильный гнев, а с ними вместе ни одна мысль о мести, ни одна рука, которая хотела использовать писателя за збира. Безымянные письма, полные оскорблений или каких-то странных объявлений, которые будто бы должны были служить материалом для картин, а скорее для пасквилей, текли с каждой почтой; а вместе с ними приходили размышления и стихи, отрывки, которые ему велели опекать во имя блага общества, хоть в них не было ни капли смысла, ни на крошку таланта…

Однако нужно было жить этой жизнью, а в кругу дальних знакомств, завязанных письмами с теми, которых Станислав удостоил наконец дружбой, в людях, уже прославленных и имеющих в литературе имя, сколько с каждым шагом встречал он тщеславия, гордости, щепетильности, сколько гноящихся ран под одеждами из злотогловы и лавровыми венками!

Это были тяжёлые загадки для разгадывания, трудные для понятия индивидуальности. С одной стороны ясные и великолепные, с другой – чёрные и грязные! Один хвалил, потому что обязательно хотел быть похваленным, приводя на мысль старую asinus asinum fricat, будто бы пишущий острую правду, закручивал её в красивые бумажки, чтобы, приняв видимость беспристрастного судьи, больше себе приобрести доверия… Тот хотел статьи, тот рассуждений, а не один раздачи билетов либо распространения экземпляров. Почти каждый из этих людей в повседневных отношениях был ниже того, каким оказывался в жизни писательской… Везде виден был старый Адам, светящий голыми боками людского порока.

Ежели призванный к суждению Станислав говорил, что думал, потому что не мог иначе, или замолкал только, не желая подвергать себя неприятностям, уже был уверен в гневе и мести. Не случалось ему встретить ни одного добросовестного человека, который бы частное отделил от повседневного дела, и, обиженный, несмотря на травмы, отдал справедливость писателю… имея зуб к человеку. Правда, высказанная как можно мягче, всегда производила тот эффект, что в «Жиль Бласе» мнение о проповедях архиепископа… Напрасно рядом с ней стояли похвалы, признание заслуги, оценки таланта… не прощали её никогда…

И поэтому тут человек, что уважал себя, не мог иметь друзей, не мог приобрести никого, потому что не хотел принадлежать ни к одному обществу, не вписался ни в один цех, заблуждения и ошибки которого солидарно принимая на свои плечи, обязывался их защищать. Тот и этот выступал против него, видя, что некому его защищать, а так как Станислав разнообразием трудов многим мешал, многие также разными способами отзывалось против него. Даже там, где поставил первый шаг, где был во главе и отворил ворота усилиям подражателей, старались о нём забыть, зная, что о своих правах он упомянать не будет.

Материальная сторона этой жизни, сложенной из мелких и постоянных пыток и вечной работы, не была также достойна зависти; она не раз сталкивалась с нуждой, и в комнате работника не хватало порой гроша на хлеб насущный. Но он сносил это легко и с улыбкой, отдавая из двух костюмов менее нужный, с резигнацией Диогена, отбрасывающего чарку в убеждении, что ладонь её заменит. Издатели постепенно делали деньги, спекулируя на его сочинениях, но когда ему выдавалось немного выше потребовать цену, которая бы в другом месте была чуть больше зарплаты копииста, возмущались, кричали на жадность.

– Как можно требовать за это деньги, – отзывались они с запалом, – такие огромные деньги, по несколько сотен золотых, по тысячи за том, например! Это ужасно! Это обдираловка!

И начинали доказывать, что теряют, что много теряют, что жертвуют, а, теряя так, постепенно делали наследства, складывали деньги в банках, когда тем, которым щедрей платили то бумагой, то их собственными трудами, выставленными в счетах по цене издательства, часто были без ботинок, если ботинки нужно было купить из заработанных денег.

У одного только Базилевича было хорошо, потому что человек этот так же был создан не на посланника мысли, но на торговца. Постоянно издавал что-то с помощью подписных изданий, раздавал билеты, принимался издавать чужие сочинения, и наконец начал без шутки подумывать о создании торговли, когда ему вдовка и её приданое улыбнулись в самую пору. А так как его спекуляции осквернялись магазином и евреем, забросил их для ухаживаний. Барон Холлар был наконец выпровожден холодностью, а Базилевич формально принят, назначили даже день свадьбы.

Только в канун этого торжественного дня осчастливленный литератор вспомнил давнего коллегу Шарского и решил помириться с ним. Были забыты все давние травмы, и Базилевич на сильное настояние любопытной вдовы ввёл бы его в дом раньше, если бы в нём не боялся соперника. Пани Лидская постоянно на это настойчиво напрашивалась – Базилевич отговаривался то отсутствием, то чудачеством и дикостью поэта.

Вечером в преддверии свадьбы он пришёл на Заречье в тихий домик Станислава, с той своей обычной шумной миной, и прямо протянул руку Шарскому.

– Ну, – сказал он, – давний коллега, время нам снова сблизиться друг с другом. Я завтра женюсь. Хочу, чтобы ты был свидетелем моего счастья.

– Я?

– Да, прошу тебя о дружбе, в этом ты мне отказать не можешь.

Станислав немного смешался.

– А! – сказал он наивно. – Ведь там будет нужен фрак… а я…

– Как это? У тебя нет фрака?

– Фрак поехал к еврею… остальная одежда очень повседневная.

– О! Эти издатели! – декламируя, прикрикнул Базилевич. – Как это может быть, чтобы ты был в такой нужде! Они, должно быть, тебя обманывают, или тратишь, пожалуй, каким-нибудь таинственным образом.

– Ни то, ни другое, – ответил Шарский спокойно, – платят мне кое-как; но чем же есть заработанные тяжёлым трудом пару тысяч, три тысячи золотых? Едва на жизнь хватает! А книжки, а журналы, а потребности души во сто крат более необходимые, чем потребности тела.

– А! У тебя, я вижу, страсть к книгам, это приводит к краху. Подожди-ка, когда я женюсь, с капиталом моей жены начну издавать книги и не позволю, чтобы ты издавался в другом месте. Прибыль пойдёт по половине на нас обоих… Но, тем временем, что сделаешь с фраком?

– Достану его где-нибудь на свете, – сказал Станислав, – евреи такие услужливые! Но, ба! Ведь и шляпа будет нужна?

– И белые перчатки.

– И плащ!

Шарский повесил голову.

– Я бы тебе его охотно одолжил, но меня эта свадьба так высасала…

– Благодарю тебя, я найду себе что нужно.

Базилевич, точно они никогда не расставались друг с другом с неприязнью, наговорившись в своей любви, счастье, о гении наречёной, о её капиталах, наконец вышел, хлопнув дверью. Шарский ему всё простил за это доказательство памяти и дружбы и занялся экипировкой. На завтра фрак и что нужно было для фрака нашлось с помощью еврея, который оставшиеся экземпляры какого-то труда забрал с уступкой восьмидесяти процентов, давая двадцать за сто кулфонами и потёртой монетой.

Вечером Станислав ехал с молодой парой, не узнав ещё наречёной, на Антокол, потому что венчание должно было состояться у Св. Петра. Только при высадки он поглядел на лишённую свежести вдову, которая в белом платье казалась ещё более жёлтой и чёрной, чем в ежедневном чёрном шлафроке.

– А! Если бы ты знал её душу! – шепнул ему молодой пан, видя по лицу поэта, какое впечатление на него произвела его возлюбленная.

После венчания вместе с новой парой они заехали в освещённый дом, в котором собралась вся литература, справляя торжество, таким для неё плодотворным быть обещающее… Пани Базилевичева с любопытством взглянула на Шарского и, оглядев его внимательно, как-то странно вздохнула; видно, ей его иначе описывали. Остальные гости с каким-то удивлением и отвращением поглядывали на этого непрошенного гостя, которого всегда считали чудаком, а нашли весьма обычным человеком, не объявляющим никакой претензии, не показывающий никакого чудачества и прибранной эксцентричности.

Осчатливленный Базилевич прикидывался таким влюблённым, что, глядя на комедию, разыгрываемую им, потому что в искренность этих чувств невозможно было поверить, зрители не могли удержаться от скрытого смеха. Вдова также отлично делала видимость невинного младенца, хоть её дочка, уже высокая девушка, была лучшим доказательством, как давно она должна была выйти из этой роли.

Не обошлось без epitalamium, а Иглицкий, хоть смеялся по углам над молодожёнами, прочитал им из своей фабрики оду, полную веселья, остроумия, во фрагменах которой она должна была кашлять и даже заслоняться платком.

– Почему же вы до сих пор никогда не были любезны навестить меня? – сказала она вечером Станиславу. – Вы знаете, как я люблю литературу, мой муж столько раз вас об этом просил.

– Но мы с ним несколько лет не виделись, – поспешно и невнимательно сказал Станислав.

Женщина поглядела ему в глаза и замолчала. Кто знает, не получил ли будущий муж за эту клевету первое плохое замечание, потому что пани была в достаточно кислом настроении в оставшейся части вечера, складывая это на головную боль.

* * *

Спустя несколько дней потом Шарский, открывая глаза после послеобеденного сна, который его сморил на стуле над работой после бессонно проведённой ночи, увидел перед собой уже почти забытую физиономию Фальшевича, красного, пьяного, с открытым ртом свесившегося над ним, с полпешностью трясущего за рукав, дабы быстрей прервать сон.

– А! Это ты! Откуда здесь взялся? Что тут делаешь?

– Что? А что мне было делать? (его голос прерывала постоянная икота)… специально… бока отбил, толкаясь в почтовой повозке к вам…

– Ко мне?

– А что же, когда пан судья… умер.

Станислав с криком сорвался с места.

– Что ты говоришь? Этого не может быть! Мой отец!

– Но, ба! С похоронами ждут… меня прислала сама пани судейша, чтобы вы сразу приехали… Судья как-то очень разгневался на Матеуша, фурмана, в грудь ему это пошло, слёг с горячкой, и только мы его видели; ночью скончался.

– Дай мне встать на колени! Помолиться! Поплакать! – воскликнул Шарский, бросаясть на колени и закрывая глаза.

Фальшевич упал на софу.

– Ну! Ну! – пробормотал он. – Кто бы подумал, что любили друг друга, как пара голубей… даже плачет!

Через мгновение педагог начал прохаживаться, ища еду и напиток в комнатке, но там и следа их не было.

– Особенный человек! – говорил он в духе. – Сколько тут книжек и хлама, а если бы кто хотел подкрепиться… ни капли… ни крошки…

Нескоро придя в себя, встал Станислав, и, не теряя ни минуты, начал приготовления к отъезду, борясь с тысячами трудностей и помех. Столько имел долгов, столько кредиторов, которых нужно было как-то удовлетворить, что последняя рукопись пошла к издателю за жалкий грош. Издатель не имел денег, дал вексель, а другой, его выплачивая, ещё себе обильные высчитал проценты. Ближе к вечеру следующего дня уже оба были на почтовой бричке и летели к Красноброду, где Станислава ждал траур, слёзы матери, новая семья, которую Бог отдавал под его слабую опеку.

Издалека, издалека засветился им среди ночи чёрный краснобродский двор, но не светлостью веселья… блеском похоронных свечей, тлеющих в зале внизу, около гроба покойника.

Звон почтового колокольчика послышался на пустом дворе, смешиваясь с траурной песней, выбежали сёстры, мать и братья, и все обнялись в плаче и молчании.

Станислав пошёл к холодным ногам старца встать на колени и обнять их последний раз, прося прощения.

На катафалке лицо судьи показалось ему ещё, как было при жизни, суровым и неумолимым; рука смерти не сняла с него того выражения несокрушимой воли, с которым прошёл всю жизнь. Лежал ничуть не изменившийся, мёртвый, подобный себе, как если бы должен был встать ещё с приказом и угрозой на устах.

Странный был вид этого дома, которому не хватало сильного главы, в котором никто не знал даже, как справиться, что предпринять, потому что этот один, что всеми управлял, замолчал навеки. Мать плакала, ломая руки, слуги произвольно ходили, и похоронами даже никто распорядиться не умел. Станислав прибыл в самую минуту вынесения тела, и, сломленный дорогой, пошёл за отцовским гробом в местечко, оставляя мать на опеку соседок. Он, все дети шли за караваном отца.

Назавтра, когда в пустой усадьбе они собрались снова в узком кругу, прижавшись друг к другу, почувствовали, как им не хватало того, который не раз при жизни был виновником тяжких минут. Всюду ещё чувствовалась его застывшая рука и управление, под которое сдал свою семью. Никто не смел двинуться, никто не смел подумать сам собой, а когда прочли последнее распоряжение умершего, которое лишило Станислава наследства, поручая ему, однако же, младших братьев, сестёр и мать, и накладывая на него, как искупление ошибки, обязанность смотреть за ними… никто не думал сопротивляться этой воле.

Станислав принял её как заслуженную кару, к которой был приготовлен заранее. Состояние судьи оказалось значительно больше, чем думали, и, хотя деревня была только одна, зато уверенные и очень значительные капиталы в два раза её стоимость превосходили. Назначен опекуном был также пан Адам Шарский, и это его на мгновение сблизило с семьёй. Отказать не мог посмертной просьбе, приехал, поэтому, на вид семейного совета, хотя знал, что на нём застанет неприятного ему Станислава, которого по причине прошлых событий вынести уже не мог. Он принял его также с суровым и мрачным лицом, а, зная уже о распоряжении покойного, явно избегал всякого его вмешательства в дела семьи, специально не обращаясь к нему ни с чем, как если бы его там не было. Станислав заметил это и почувствовал, но стерпел в молчании, наконец, когда обо всём всём договорились, он сказал медленно и мягко:

– Мою помощь, опеку и труд, согласно воле отца, приношу родственникам и матери, не имея ни малейшей претензии к участию в наследстве… Отец поверил мне деятельное управление и тем займусь как можно ревностнее…

– Мне кажется, – не глядя на него, сказал пан Адам, – что волей судьи было полное исключение самого старшего из сыновей…

– А! Ради ран Христовых! – прервала мать. – Почему же память этого несчастного недорозумения должна тянуться аж до могилы! Сама воля покойного, кажется, взывала Станислава к соединению с семьёй; кто бы его мог и хотел исключить?

– Я этого не говорю, – поправился родственник, – но что до наследства…

– Что касается наследства, я до этого уже отрёкся от всех прав, – добросил Станислав, – речь о том, чтобы никто не опередил меня в помощи матери и семье, и эту помощь, хотя мало значащую, им пожертвую.

Пан Адам отвернулся, как бы не слышал, а так как некоторые капиталы оставались для распоряжения, то, отойдя в сторону с пани судейшей, предложил поместить их у князя Яна или у себя. Мать, привыкшая к подчинению, может, это бы и сделала, но рассудила, что нужно посоветоваться с сыном, и сразу ответила таким образом пану Адаму:

– Без совета Станислава я этого не сделаю.

– А! Если так, то благодарю! Не хочу! Я думал сделать для вас это удобство, но коль скоро тут нужны советы и раздумья, не имею охоты зависеть от хорошего или плохого настроения пана Станислава.

Судейша, поправляя то, что бросила как нелепость, сразу обратилась с громким вопросом к сыну, а тот также громко ей отвечал:

– Что касается помещения капиталов, те сначала ни у одного из опекунов, как и опекуна, помещены быть не могут… закон даже запрещает это… во-вторых, если князь Ян захочет их иметь, то покажет соответствующую, чистую и законную расписку, и тогда мы очень охотно ему их доверим.

Пан Адам надулся, отвернулся и молчал. Это был новый повод для недовольства; как-то выехав из Красноброда, назавтра родственник отказался перед судом от всякой опеки.

Один Станислав с матерью остался во главе дел и хозяйства, берясь за них деятельно, с сердцем, горячо. Но мог ли с ними справиться не привыкший к практичной жизни, чуждый всяким хитростям, гнушающийся всякой ложью и коварством, на которых часто, увы, самое честное дело должно стоять! Идя законной дорогой, не желая понять людской испорченности, не умея допустить, чтобы им кто-то хотел воспользоваться, он постоянно разбивался о трудности, о неприязнь, о жадность.

Во всём хозяйстве неопытный и чуждый ремеслу, он слишком был филантропом и чересчур поэтично понимал крестьянина, чтобы с его пота и работы мог вытянуть пользу, а ежеминутно пользовались его наивностью, обманывая его самым подлым образом.

Это все вместе, несмотря на полную самоотверженность и желание, какими жертвовал Станислав, плодов принести не могло, а было страшным для него мучением. Тереться о чуждые ему административно-правовые элементы было для него так неприятно, так утруждающе… эти люди, так его понять не могли, он их так себе объяснить не умел, что до отчаяния доводило его каждое дело. Вырывались у него не раз слова честности, благородства, совести, милосердия, а замечал по улыбкам, по выражениям лица, что тут они имели какое-то совсем иное значение. Так, например, честным был тот, кто работал за деньги, но, дав слово, не подвёл его и с другой стороны уже не брал, благородным – тот, кто взял, что ему дали, милосердным – кто от бедного маленьким пожертвованием довольствовался, совестливый – кто не предал. Этот мир было по-настоящему трудно! о! трудно понять поэту! Поэтому, слишком поздно заметив, что один тут с делами не справится, должен был взять законника, которому доверил всё это управление, с недоумением глядя, что известные моральные и христианские принципы, на которых стоят свет и общество, в сфере материальных интересов живого применения до сих пор ещё не имеют.

Хозяйство шло также на каких-то заржавевших традициях, из которых выйти при недостатке посредников, что могли бы понять и практиковать другие принципы, было почти невозможно. Отношения наследника к крестьянам было такое, что и они обманывали двор, и двор постоянно к суровым средствам из-за них должен был прибегать. Станислав и этого понять не мог, видел в человеке человека равного себе, только более бедного, на определённых условиях взявшего в аренду землю, которому чувствовал себя обязанным дать опеку и всё, чем человек обязан ближнему. Поэтому смеялись над его абстрактным хозяйством, не основанного на знании местных условий, характеров людей и извечных историй, из которых родилось настоящее.

Семья Шарских, кроме матери-старушки, неустанно оплакивающей мужа и ни во что не вмешивающейся, за исключением того, что было ей выделено при жизни судьи, состояла из двух братьев и трёх сестёр. Братья были в школе, а один из них должен был вскоре окончить учёбу; сёстры подрастали, старшая была уже девушкой, и душа той могла лучше всех угадать брата, потому что судьба сделала их подобными друг другу лицом, темпераментом, душой и сердцем. Фальшевич, ненужный уже в Красноброде, висел только при Шарских, потому что нигде не мог найти себе места, а так как водка была теперь в распоряжении Станислава, служил ему верно и ревностно. Занятием его была охота, перед которой имел право на большую рюмку и после которой он должен был подкрепиться; временами он также выручал в хозяйстве по-своему, не выходя без кнута в ркуе.

Красноброд, как мы сказали, почти не имел отношений с соседями, и дни тут протекали среди однообразной жизни повседневной работы, однако же, в сравнении с одиночеством, окружённого шумом, какое Станислав сносил в городе, новый местный режим находил полным новых впечатлений и почти блаженным. Воссоединение с семьёй, привязанность к ней, место, в котором пребывал, сама тихая деревня и виды природы, сближение с людьми, из уст которых лились песни и сказки преданий, радовали как незаслуженные, как пугающие каким-то аркадийским счастьем. Давно изгнанный в город, он находил тут всё новым, радовался каждой вещи, и в тысячи черт, которые схватывал, чуствовал основу новых песен.

Ему казалось, что мысль как-то шире, свободней расцветала здесь на нивах и лесах, чем стиснутая среди городских стен… он чувствовал себя поэтом, так как всё говорило ему, и понимал почти, как в сказке, речь птиц, шорох бора, и бормотание воды. Но каждый из этих голосов шептал ему одну извечную, старинную, непропетую песенку ничтожества и грусти… Феномен человеческого сердца, всё больше меняющего краски и стареющего, каждую минуту повторялся на стебле травы, на цветке, во всём создании.

Ничто не продолжительно, кроме того, что не имело жизни.

По мере того как он обращал взгляд на всё более совершенные создания, видел, что их жизнь подчинена более быстрому формированию и скорой смерти. Валуны лежали веками на своих застывших ложах, а люди умирали поколениями, прежде чем один камень зарастал мхом! Поэтому всё повторяло ему, что мир есть тропинкой для прохода, не местом пребывания для нас, гостиницей, к стенам которой, к жителям которой привязываться нельзя.

Грусть заволокла лицо поэта, но было в ней какое-то удовольствие, какая-то безопасность… за ней уже ничего неожиданного встретить не мог, чувствовал себя у границы разочарований, вооружённый против всего, что его ждало в жизни. Даже поглядывая на любимую сестру, под влиянием впечатлений людской изменчивости, он заранее предвидел, что и этот узел братской любви разорваться может и должен, а новая привязанность, которая в любую минуту пробудится в её сердце, поглотит семейную связь. Пойдёт в матери новой семьи, прильнёт к ней сердцем и постепенно соединяющие её с братом, матерью, сестрами воспоминания, должны уступить место более свежим и более сильным чувствам.

В каждой из человеческих вещей, в каждом из человеческих чувств он видел того червя бренности и смерти, который плод, румяный ещё, точит и портит изнутри. Поэтому трудно было с улыбкой тем устам, на которых momento mori, как последние слово земли появлялось, повторяясь без конца.

День Станислава делился на части, посвящённые земледельческой работе, одной из самых утомительных, хоть на вид праздной и такой ненадёжной, и на мгновения, оторванные от неё, украденные на размышления и работу мысли. Но часто при лучшем желании заняться повседневными делами капризная поэзия хватала его обеими руками, когда ей поддаться не мог, а уставшему позже, когда призывал вдохновение, послушным быть не хотело. Вскоре он понял, что для поэта эта жизнь, хоть её прославлял Кохановский, только в некоторых условиях достатка и свободы могла быть подходящей, но в тяжкой нужде и кропотливом труде, разрываемому на части поэту не выжить, когда каждую минуту обязанности, беспокойства и бедность жизни притягивают на землю.

Иногда ездил провести какое-то время в ближайших Ясенцы у Плахе, вместе с которым беседовали о народной поэзии, сидели задумчивые, и, немного использовав слова, подавали друг другу руки до завтра.

Впрочем, никто не желал его в соседстве, никто руки ему не подал, а прибытие уже немного известного в свете писателя, не пробудив даже любопытства, нагнало только страху. Каждому казалось, что этот ястреб схватит его и прибьёт к какой-нибудь странице, как к позорному столбу; бежали от него в костёле, оглядываясь, не гонится ли, в местах публичных, в местечке он видел направленные на него взгляды, а в них только страх и отвращение легко было угадать.

Впрочем, старые понятия о литераторах, литературе и жизни поэтов отталкивали также от человека, который среди живого и деятельного общества казался чем-то исключительным и едва не полубезумным.

Так прошло несколько месяцев, а Станислав не желал вернуться в город, и если бы даже это желание в нём пробудилось, он не мог бы его удовлетворить, потому что судьбу целой семьи держал в руках. Мать, хотя он ей о каждом деле рассказывал, привыкшая к подчинению, слушала его, просящего совета, но никогда ему слова не сказала на то, что делал, не смела от него что-нибудь требовать… Братья и сёстры считали его главой дома, а большая ответственность, какую он принял на свои плечи, пугая его, побуждала его к всё более новым усилиям. Не шло у него так, как бы хотел, а что хуже, голоса, которые слышал около себя, всегда всё несчастье приписывали занятию, которое он уже было бросил.

– Что, пан, хочешь? Гречка посеяна по-литературному, жито всходит по-латыни, навоз разбросан в поэтичном беспорядке…

Упрекали его и в рассеянности, которой не имел, и в заботе об идеалах, которые изо всех сил отталкивал, и нехватке самоотверженности, которой никогда не грешил.

– Ну что же, пани, хорошего, – говорил эконом судейше, – когда паныч ездит с книжкой на поле, и холопу никогда не скажет: «хам», как надлежет, только: «мой дорогой», и вдаётся с ним в переговоры, как будто он что-нибудь понимает, где попросту надо ударить кнутом. Уж, пани, языком кнута не заменить.

Соседи кивали головами на всё, хорошо ли шло, плохо ли, видя во всём эту несчастную поэзию.

– Книжки пишет, этого достаточно сказать, – ворчали, пожимая плечами.

А когда кто-нибудь объявит желание пригласить его домой:

– Оставь в покое, – отзывался другой, – а что мы с ним будем делать? О чём говорить? В карты не играет, не пьёт… не шутит… утешения от него не будет, потому что грустный, как могильщик, а ещё нас готов описать!

Везде этот первородный грех его призвания вставал ему препятствием, достаточно было, чтобы один указал его как литератора, чтобы вокруг расступились люди как от чумного. Другие якобы из какого-то уважения к науке делали вид, что очень его уважали, говорили ему большими словами о его самоотречении, о работе, о трудах, но, очень серьёзно отыграв эту комедию, убегали, чтобы насмехаться за дверью над собственными словами. Впрочем, в их пышных похвалах была видна неискренность.

Таким образом, одинаково среди городского и сельского общества он был обособленный и исключительный, вынужденный, чувствуя себя, жить сердцем, собственной мыслью и пожирать сам себя.

Когда ему не хватало товарища, он обращался к сестре, что умела его отгадать, шёл к матери, слушающей его терпеливо и нежно, ехал к бедному соседу, который ему пел какую-нибудь народную песенку, и возвращался в свою комнатку отдыхать, мечтать и порой что-нибудь бросить на бумагу Этот род жизни для людей, не привыкших обеспечивать себя и неустанно работать, показался бы, может, невыносимым своим одиночеством и оторванностью от света, но был как раз подходящим для поэта, и единственной в нём катастрофой была кухня жизни, эти материальные дела, эти отношения, возникающие из интересов, с людьми иной сферы, травящие всё, потому что вынуждающие либо до них снижаться, либо выставлять себя на посмешище.

Неожиданная звёздочка на мгновение прояснила тесный и хмурый горизонт Красноброда. В Ясинцах узнал Шарский, что мать Марилки, пани Бжежнякова, из Лидского переселилась в Боров, деревню, отдалённую от Красноброда только на милю, которую получила в аренду от своих родственников. Воспоминания об этой поэтичной девушке было приятно для него, но к ней всё же не поспешил. Любить и не мог, и не хотел, таким был остывшим после двух первых попыток в жизни, не верил в будущее, видел, как ему с его изъяном плохо на свете; мог ли он подумать, чтобы сделать соучастницей такой жизни страданий бедную невинную женщину!

Узнав о приезде пани Бжежняковой в Боров, он не сказал ни слова матери, что знал её, не вспомнил, что ему о том говорили. Как-то из чужого разговора судейша узнала о прибытии соседки и крикнула, припоминая в ней давнюю, очень уже давнюю знакомую.

– Бжежнякова! Это, пожалуй, вдова Антония, рождённого Даревичовной, мать которой была Вишовата… Но так! Антониева; с тех сторон, Изабелла Малежанка… Изабеллка! Красивая это была панна… одну только, слышала, имеет дочку… Знаю, знаю!

Единственной вещью, о которой долго могла говорить судейша, были генеалогии, а в них в действительности, хоть жила без сношений, среди глухой тишины, была неисчерпаема, представляя те предгербовые времена, когда в памяти матерей семейств сохранялись традиции о фамильных связях.

Удовлетворившись отчётом до третьего поколения преседенции Бжежняков, судейша не смела уже думать поехать к старой знакомой, потому что из дома очень редко выдвигалась; не желала видеть её у себя, потому что гость смешал бы режим её жизни.

Только в какой-то там церковный праздник, поехав на старой бричке в костёл, пани судейша при выходе встретилась со старой знакомой.

После тридцати лет бедняги не узнали друг друга. Где же это та Каролка, розовая, белая, тонюсенькая, летучая, улыбчивая в той тяжёлой, жёлтой, грустной и сгорбленной женщине? Где черноокая и смелая Юлка в этой кашляющей старушке? В голосе, в движении только, в несъеденных годами некоторых чертах остались воспоминания прошлого… Поглядели друг на друга, слыша свои фамилии, улыбнулись друг другу и обе расплакались.

– Юлка!

– Каролка!

– А! Моя благодетельница! Сколько лет!

– Правда, ведь это…

– Лучше не будем считать..

– Лучше не рассчитывать… Бог, забирая молодость и силы, дал нам радоваться новыми в наших детях.

Судейша, хотя весьма была рада старой знакомой, не смела бы, может, попросить её в Красноброд, если бы Мания, в тот момент познакомившись с Марилкой, и довольная ровеснице, не начала первая на этом настаивать. Пришёл и Станислав, весёлой, но холодной улыбкой приветствуя также старую знакомую в Марилке и напоминая матери о себе.

– А! Это сын твой, моя дорогая! – отозвалась, замечая его, пани Бжежнякова.

– Ты его где-нибудь видела?

– В Вильне, сердце моё! В Вильне… хоть поначалу не верила, чтобы ты такого правильного сына могла иметь.

Все вместе и Марилка, которая при приветствии вся облилась румянцем и начала дрожать, как листок, двинулись в Красноброд. На полпути возник вопрос: ехать ли в Боров или к судейше; но Мания потянула на себя, а пани Шарская и рада тому была, так как вспомнила, что ключи от погреба были у неё в кармане, от кладовой – за поясом, а челяди выдала только обед.

Можно себе представить, сколько тем для беседы после прожитых тридцати лет через всю колею от детства до старости, либо ворот, которые к ней ведут. Каждая из них имела что оплакивать, каждой оставалась крупица погибших надежд, незрелого счастья… и ещё немного солнышка в будущем. И как начали друг другу поверять старые приятельницы, так подошла ночь, прежде чем вспомнили, одна, что следует возвращаться домой, другая – что ключ от погреба имеет ещё в кармане, а от кладовой за поясом. Поэтому судейша что есть духу побежала к хозяйству, а пани Бжежнякова тёмной ночью поехала бы в Боров, если бы не просьба Мани, которая, подружившись уже с Марилкой, столько и столько хотела ей поведать!

С вечера луна не светила, моросил дождь, дамбы были каменистые, фурман получил куриную слепоты во мраке – соседка рада не рада должна была остаться.

Станислав мало показывался в покое и, взглянув на Марилку, которой едва сказал несколько слов, получив вместо ответа румянец и полуулыбку, пошёл в свою комнатку. Вечером все сошлись, немного осмелевшие, развеселившиеся Мания и Марилка, старушки, заплаканные прошлым и несказанно довольные собой, Станислав, как всегда молчливый и задумчивый.

Издалека поглядывал он на эту милую девушку, которая уже третий раз в жизни проскальзывала перед его глазами, но воспоминание прошлого обливало его холодом. Мысль о всех переменах, которым её душа, сердце, молодость должны были подвергнуться, снова угрозой в нём отозвалась… Он не раз выходил из покоя среди смеха двух девушек, неосторожное веселье которых производило на него неприятное впечатление, так уже постарел, отцвёл, остыл. Естественно, в разгоре двух подружек и знакомство со Станиславом, и это приключение в корчме нашли место, а Марилка, поверяя это всё Мани, так румянилась, так смущалась, что кто-нибудь иной, не она, заметил бы уже в ней зародыш какого-то чуства, которое одним сочувствием называться не могло.

Её глаза часто обращались на Станислава, но так боязливо, так украдкой, как бы желала и боялась глядеть одновременно. На следующее утро Шарский был в поле, кода пани Бжежнякова уезжала, и не попрощался даже со вчерашними своими гостями.

* * *

В полном неведении, что делалось в литературном мире и безразличии к тому, что в течении этого времени могло произойти, жил Станислав целый год, не пожелав даже новостей, прикованный к своему плугу, таща его с полным упорством. Нескоро почта принесла ему письмо, на конверте которого он узнал руку Базилевича.

Это характерное письмо было следующего содержания:

«Уважаемый товарищ по оружию! Не знаю, что с тобой стало, что, так внезапно полностью закопавшись на деревне, из-за её виргиливских сладостей забыл своих друзей и соратников. А годится это? Доказательство ли это равнодушия, страданий или занятости, всегда вещь равно для них болезненная, тем более болезненная, что верь мне, хоть издалека, любить тебя мы умеем. С сожалением вижу, что ты сошёл с поля литературы, нуждающегося в работниках, и чувствую на себе обязанность призвать тебя снова к трудам. Встань, спящий! И на поле! К винограднику! Доношу тебе, начиная с домашних моих дел, что я сверх всяких слов счастлив с моей кошечкой и желаю сперва, чтобы ты женился; во-вторых, объявляю, что я замышляю издать собрание сочинений современных наших писателей, а тебя, как одного из них, приглашаю занять надлежащее место. Отказать – было бы стать виновным в равнодушии к публичному делу. Впрочем, стоять рядом с А, В, С, D, с первыми звёздами нашего Олимпа не постыдишься. Первый том уже печатается, подписка идёт деятельно, на которую посылаю тебе пятьдесят билетов для раздачи sub роеnа infamiae. Пришли мне рукопись одного из твоих трудов, который ты признаёшь лучшим (я предпочёл бы что-нибудь неизданное), прошу, и живо, чтобы я сразу мог взяться за издание. Гонорар получишь после распродажи, но не издательский, добросовестно половину чистой прибыли, разумеется и половину расходов тиража ты должен понести, на что прошу тебя прислать, рассчитывая на аркуш по… Очень меня обяжешь, а вместе исполнишь святую обязанность, прикладывая руку к этой важной для общества публикации. Соблаговоли также в этом предмете, показывая неизмерную пользу и значение моего предприятия, написать несколько статей для газет, которые бы заранее освоили с ней читателей. Моё перо, может, слишком напичкано оригинальностью и легко даёт узнать себя; писать мне о себе не подобает, потому что его узнали бы. У нас готовы бы это признать за зло.

А теперь немного литературных новостей…»

В этой части письма, которую мы уже не пишем, Базилевич собрал все слухи и сплетни, кружащие по Вильне, закулисные истории бедной литературы и надежды на её будущее. Добавлял, что повсеместно дающая чувствовать себя необходимость коллективного издания вынуждает его встать наконец во главе давно задуманного его женой «Эрудита» (такое было название новой публикации), к которому также подзывал Станислава.

Хотя это письмо, в котором больше пробивалось заботы о собственных делах, чем о литературе, не припало к сердцу Шарского, чувствующему под большими словами пружины маленьких действий, однако же брошенное упоминание о предприятии, пробудило в нём какую-то охоту возвратиться к прошлым занятиям. Стали они уже потребностью и привычкой, тосковал по сладкому ярму, которое ему шею намылило. Украдкой, ночью он срывался к книгам, к бумагам, к начатым работам, о которых думал даже среди полей и очень тяжёлой фермерской работы. Он чувствовал, что только на этой дороге может на что-нибудь пригодиться, и оставить после себя памятку, если не гения, то стараний.

Мы вспомнили о гении, ещё словечко о нём, хоть не у места. Понятие гения разбилось о его определение, ничему не учащее. Общество фальшиво по большей части ищет и ждёт тот Божий дар; гением для толпы бывает чаще всего эксцентричность и преувеличение. Но также то, что в первые минуты провозглашают гением, обычно не получает одобрения титула от потомков, чаще будущее называет это достоинство, что современникам кажется смешным, диким или простотой своей приземлённым. Чертой гения есть угадывание направления будущего, а так как общество чаще всего невольно и против себя к нему идёт, то, что ей самым противным, самым непонятным кажется, может быть и бывает пятном почти всегда узнаваемого гения.

В таких же переходных веках, как наш, когда всё лежит на понятиях, не на чувстве, в фальшивых дефинициях рождаются лживые впечатления и их применение; любой преувеличенный, искусственно раздутый талантик зовётся гением, когда то, что просто, естественно, не сделанное для эффекта падает на самые низкие ступени. Между тем одной из бессмертных черт гения есть простота… простота при величине замысла, простота, виденная в исполнении, простота идеи и формы при правде и изяществе обоих. Сначала это часто выглядит на что-то очень ординарное, привычное; только, когда люди рассмотрятся и попробуют, что эту простоту сравнить с другой невозможно, что подражать ей нельзя, постепенно начинают догадываться, что только гений мог её создать.

И то есть ложью в понятии гения, что ему велят быть исключительно самой силой, самой мощью, самим величием в самом обычном значении этих слов. Гений может одинаково объявиться благодарностью, очарованием, улыбкой, грустью, потому что не имеет конечной формы, в которую бы обязан был влиться. Гениями одинаково являются бессмертный Мольер, Шекспир, Сервантес и Данте. На создание «Мизантропа» и многих характеров-типов Мольера столько же нужно было гения, что на воспевание эпопеи.

Как большая часть людей, одарённых ясновидением от Бога, Станислав не только не считал себя гением, но в нём было постоянное сомнение, преобладающее над верой в себя. Меряясь с конкурентами, он всегда находил себя ниже других и о первенстве не думал стараться, а, не заявляя о своём положении, не мог его иметь, потому что у современников тот больше приобретает, кто больше других напоминает о себе.

Он писал, потому что это было потребностью его души, потому что было его жизнью, потому что стало натурой, в убеждении, что никогда достойная мысль, выбивающаяся на свет из души, бесполезной быть не может… но о судьбе своих сочинений не думал. Чем же есть в конце концов слава в более или менее широком кругу, продолжающаяся в течении какого-то ограниченного времени в отношении мира и веков? Стоит ли её добиваться ценой какой-либо жертвы? Интерес общества и потребность души везде старательно обгоняют друг друга в приобретении той игрушки, что называется славой.

Украдкой, не в состоянии сдержаться, писал Шарский, даже печатал, но убеждённый, что обязан был жертвой жизни и часов своих матери и родственникам, каждую минуту, полученную им, украденную, оплачивал угрызениями совести.

Между тем в деревне, несмотря на полнейшее посвящение, у него шло всё хуже, а судьба, которая иногда благоволит самым большим глупцам, смеясь над суждениями, которые вызывают его действия, вовсе ему не служила.

Хозяйство шло медленней, чем при его отце, дела ежеминутно разлаживались; постоянные разочарования, какие-то препятствия, трудности падали на его голову градом. Терпел и сносил в молчании эти дивные насмешки, к которым был привычен; самая добросовестная работа на выгоду идти не хотела.

Все также постепенно это начинали понимать и потихоньку обращались с жалобами к вдове.

– Благодетельница, – говорил кто-то из кровных судейше, приехав с этим советом специально за десять миль, – ты губишь себя, используя для этого сына; видимо, это не его дело, ему над книжками корпеть, не хозяйничать.

Вдова отделывалась от этого молчанием, ничего не отвечая. Жаль ей было расстаться с сыном или даже сделать ему временную досаду, а хоть также в душе приписывала Станиславу неудачи во всём, предпочитала потери боли ребёнка, а не видела способа отклонить достойную его жертву.

Счастьем, навязался ей отличный повод уволить Станислава.

Один из тех великих панов литераторов-дилетантов, которых у нас всегда было предостаточно, а сейчас больше чем когда-либо, навестил как-то пана Адама Шарского. Он принадлежал к числу тех, что полностью офранцузели, читали и писали, однако по-польски; сын магната развлекался пером, как другой конями и псарней. Остроумия ему хватало, потому что этого в его сфере было хоть отбавляй; читал много, особенно на иностранных языках; а так как судьба дала ему увидеть достаточно мира и немало наслушаться, а он имел особенную способность улавливать, насобирал из разных источников, из разговоров, из книжек вовсе неплохой груз идей, не своих, по правде говоря, но ловко переделанных по росту и умело связанных между собой.

Это был ум особенного кроя, мышление быстрое, память чрезвычайная, гибкость неслыханная, пассивность сухой губки, впитывающей всё, что её коснётся, но внутри ничего своего. Не выработал в себе ни одной мысли, не родил ни одной формы, но, как эклектик, чрезвычайно ловкий, мог быть примером в своём роде. Никто ловчее него не заимствовал, не присваивал и не крал тайней, а вдобавок так это всё по-своему замалёвывал, что убожества его нелегко было нащупать. В его кладовке вы нашли бы и остроумие французов, и юмор англичанина, и немного немецкой учёности, обломки идей, анекдотов, баек, суждений всякой фабрики, толпы имён и дат… словом, материалов множество, с талантом установленных и представляющих какую-то оригинальную целость. А так как имел притом много такта и знакомства со светом, выбор этого всего был неизмерно умелым, использование – метким, так что цитаты даже выдавались чем-то оригинальным, а слияние их часто представляло неожиданным противостоянием совсем новую сущность. Наш дилетант имел вдобавок обхождение большого пана, вежливых старых магнатов, а порой в его движениях что-то светское, домашнее через слой французишны пробивалось, когда этим порисоваться пришла нужда. Искали его везде, а так как титул и товарищеское положение при литературном ремесле делали его родом феномена, как только взял в руку перо, его объявили гением! Поэтому когда написал две или три газетные статьи и издал брошюрку, стоял сразу на полпути к бессмертию. В обществе слушали его, как оракула, женщины восторгались каждому его слову, которое, когда было нужно, переводил им на французский или давал сразу по-французски, ставили его на пьедестале как пример для других. Не принимал, однако же литературы так серьёзно, чтобы делать её аж целью своей жизни и исключительным занятием; поскольку знал, что нет в салоне создания более неприятного, чем литератор, а литература, когда становится страстью, призванием, целью, вынуждает забыть о ногтях, причёске, одежде и этикете, и отрезает от света, в котором должен был жить. Из иных, поэтому, взглядов был это человек салонный, образованный, милый, полный приятных талантиков, всегда готовый пожертвовать в хорошем обществе, сколько хотели часов на развлечения.

Литературу носил, как табакерку, в кармане; кто употреблял табак, того им угощал. На пальцах не имел пятен от чернил, на носу не носил очков, иногда даже скрывал то, что любил читать; но в подходящем обществе никто с ним не разговаривал, и когда дорвался до амвона, не было способа вставить слова, что же было встать в оппозицию! Кто бы с ним справился, когда сыпал словами, фамилиями, иронией, остроумием и горстью авторитетов?

Впрочем, pro et contra брал сам на себя и в продолжение получаса утверждал порой, что белое было белым, чёрным, а могло бы даже быть красным.

Бог знает, какой случай загнал этого любимца муз и Аполлона к семейству Шарский. Кажется, что переезжая из одной из одной столицы в другу, надеялся найти тут князя Яна, с которым давно дружил, а так как пана Адама знал давно и ценил… его кухню, решил остановиться и отдохнуть в Мручинцах.

Как-то там случилась речь о литературе.

– Шарский? – сказал дилетант. – Шарский! Но один Шарский очень многообещающий писатель… поэт… много работает… Это родственник или однофамилец ваш?

– Да… однофамилец, – выкрутился смешавшийся пан Адам, очень боясь признаться в близком родстве, потому что не знал, с какой стороны оно может быть рассмотрено.

– Я читал несколько его вещей, – говорил дальше дилетант, попивая послеобеденный кофе, – в них много таланта, много остроумия, какое-то поэтичное течение, душа, жизнь… смелость… Вы не знаете, кто это и где обращается?

– Конечно – отозвался пан Адам, видя, что похвалы сыпались обильно, – он тут с некоторого времени живёт по соседству… и то даже… мне кажется… какой-то наш дальний кровный…

– А! Тогда вы должны его знать, как же мне было бы интересно с ним познакомиться. Но это, по моему мнению (это была излюбленная вставка дилетанта, который, ничего не имея своего, постоянно рисовался мнением исключительно своим), по моему мнению, один из наших писателей, что имеет самое большое будущее, – переводя с французского, добавил дилетант. – Молодой? Старый?

– Очень ещё молодой, – отвечал пан Адам. – Теперь он осел на деревне при матери, хозяйничает и, возможно, литературу оставит.

– Какая жалость? Но где же это? Далеко? Нельзя ли с ним познакомиться?

– Он немного дикий, нелюдимый, чудак даже.

– А! Тем любопытнее… но далеко это? – спросил, настаивая, дилетант.

Пан Адам из-за титула и популярности в свете так уважал своего гостя, что решил почтить его одной из наиболее дорогих для него жертв, и обещал прогулку в Красноброд, а, видя, что гость принял это с великой радостью (скучал немного в Мручинцах, а карету ему поправляли) приказал запрягать коней.

Дилетант оделся во фрак, согласно своей системе, желая быть как можно более вежливым, хоть ему пан Адам отказал в этой церемониальности, оделся во всю свою учёность и, усевшись в карету, двинулся с хозяином в Красноброд.

Было это одно из самых неожиданных посещений и очень испугало достойную судейшу, не знающую, как принимать гостя с титулом, и пытающуюся всякое домашнее богатство отнести в первый покой для почтения такого достойного пана. Гневалась даже немного на пана Адама, что не предупредил её, чтобы могла немного приготовиться. А так как пан носил весьма известное имя, а некогда сенаторское, узнав, что приехал специально познакомиться со Станиславом, удивилась, расчувствовалась, и эта санкция в её собственных глазах подняла ребёнка.

Дилетант был свободный, милый, вежливый, как все хорошо воспитанные люди, у которых, если бы внутренние качества отвечало внешности, ни с кем на свете не было бы легче и свободней, чем с ними. Рядом с ним пан Адам со своей аристократической напыщенностью, гордостью и вынужденной вежливой сладостью, которая больше отталкивала, чем притягивала, казался угрюмым и неотёсанным.

Сразу послали на двор за Станиславом, а дилетант, желая понравиться, как некогда пан Адам, в Красноброде, начал восхвалять всё, что только попадалось. Места были прекрасные, деревья – препышные, что-то деревенское… среди отколотых бокалов на серванте оказались даже старые несравненные саксонцы и севры! Если бы мог, хвалил бы тревики пани судейши домашней работы и красные ручки хозяйских дочек… в таком был романтическом расположении. Он нашёл, что Мания дивно напоминала какую-то испанскую герцогиню, которую видел в Париже, а младшая – графиню H. Н. Каждую минуту новое восхищение! Эта иллюстрация на стене, это что-то на полке… эта сельская тишина, эта жизнь на лоне природы, эта старошляхетская физиогномия усадьбы восхищали его.

Когда весь зарумянившийся от поспешности, с какой прибежал, Станислав в своей каждодневной простой одежде переступил порог, дилетант бросился к нему с такой преувеличенной вежливостью и комплиментами, что пан Адам, несмотря на уважение к нему, аж содрогнулся, а мать хорошо расплакалась.

– Как же я счастлив, – воскликнул он, – что знакомлюсь с одной из прекрасных звёзд нашей литературной плеяды. Я столько ценю ваши сочинения, что, будучи случайно в этих сторонах, я горячо пожелал познакомиться с их автором. Ваш кузен засвидетельствует, какую мне радость принесла одна надежда пожать руку нашему любимому поэту.

Нельзя было на этот красивый слоган отвечать иначе, как вежливостью, благодарностью, впрочем, Стась так мало узнал в жизни поощрения и сочувствия, что малейшую жертву этого вида принимал за неоценимый дар; забилось его сердце, тепло разлилось по его душе!

Начался разговор о литературе, а дилетант столько в нём показал остроумия, столькими блеснул полезными замечаниями, столько сделал глубоких комментариев, которые купил готовыми в золотых обложках какого-то revue, что Станислав, весь им пронизанный, признал его гением, и, принимая всерьёз его запал к литературе, расчувствовался, думая, какое в нём приобрёл сокровище и поддержку.

Литератор снизился почти до дружеских отношений с Шарским, рассказал ему все планы своих сочинений, признался в идеях, стремлениях, форме, при каждой главе разговора высыпал всю свою иностранную эрудицию, ловко применимую к месту и времени, словом, сделался в глазах деревенского жителя гигантом. Но также поднялась от этого стоимость пожатия его руки, и участие, оказанное Станиславу, набрало новую цену Все в доме были восхищены этим паном, таким милым, популярным, таким сердечным, таким сильно учёным и остроумным. Только пан Адам, чуждый литературе, вовсе не находил в этом вкуса, и так как вынужден был молчать, ходил кислый по углам и из вежливости не желая прекословить, пожимал только плечами.

При отъезде, по старинке, целуя старушке руку, пан сказал эти памятные для неё слова:

– Благодарю вас за великолепную минуту, которую я провёл в вашем доме, и поздравляю себя, что узнал такого знаменитого человека, как ваш сын, но вместе, пани, позвольте мне от имени всех просить, чтобы его дома и при деревенской работе не удерживали. Найдутся сто, что его в этом смогут выручить, а никто не заменит в нашей литературе, которой он есть надеждой и украшением.

Судейша уже в третий или четвёртый раз, кланяясь неизмерно низко, только платком отвечала дилетанту, так расчувствовалась; но то, что он ей поведал, хорошо сохранила в памяти.

Это была только пустая вежливость, потому что Станислав во время всего этого посещения не мог вовсе дать узнать себя и оценить, поскольку говорил только один гость; а если бы Шарский и мог втиснуть туда что-нибудь своего, такой был несмелый, так его прибивало это остроумие и знание, превосходно подвешанные и покрытые светящимися бляшками, что не мог открыть рта. Говорил только один пан, а слушателя хвалил за то, пожалуй, что отвечал ему улыбкой и кивком головы, не смея прерывать.

Выехав за ворота, дилетант сказал пану Адаму:

– Что за поистине старошляхетская усадьба! Как это там могло родиться? Воспитаться? Человек, видно, домашний, неопытный, несмелый… Я считал его гением; однако сегодня мне кажется, что гений был бы более живой, более эксцентричный, более смелый… но всегда великий талант.

Таково было суждение знатока, из которого об уши пана Адама отбились главным образом слова отрицания, а в голове его осталось утешительное впечатление, что Станислав, благодарение Богу, не обещал ничего гениального. Боялся сначала этого превосходства, но его это успокоило.

Это памятное посещение в истории Красноброда было бы для него эпохой, ничем не связывающейся с живыми его делами, и только приятным воспоминанием, если бы последние слова гостя, сказанные при прощании, не застряли глубоко в сердце и в голове пани судейши и не послужили ей вскоре инструментом для проектируемой разлуки со Станиславом.

Младший брат его, Едрус, как раз окончил школу, а так как к университету не имел никакой охоты, потому что прежде всего любил коней и стрельбу, а науки глотал, как горькие пилюли, которые нужно было использовать, чтобы избавили от болезни, сразу после возвращения он взялся за хозяйство, помогая брату. Судейша, женщина практичная, заметила, что Едрус гораздо лучше сумеет заменить отца, чем Станислав, но как тут было ему скзазать, что в нём уже не нуждаются, что может быть помехой?

Тем временем неприятности шли за неприятностями, а женщина грызлась от нашёптываний людей, всё приписывая старшему сыну. Счастьем, вовремя как-то пришли ей на ум слова того пророка, того дилетанта, и, начав их усердно разбирать, напала на тропу, как нужно было поступить.

Вскоре подвернулось обстаятельство поговорить. Было это как-то в пору сенокоса, а по той причине, что часто шли дожди, тяжело было собирать его в стога, мучились этим неизмерно. Станислав сам ездил, ходил, стоял, внимательно присматривая за работниками. На покосах, на валах, больших и малых копнах просушенного сена было уже на несколько стогов и на половину хранилища, а наконец наступил прекрасный день, когда всей силой деревня взялась за складывание. До трёх часов пополудню заставили хранилище и уже только должны были ставить стога, когда холопы, которым до сих пор не хватило времени для сбора своего сена, а на нём всё будущее их скота лежало, прибежали толпой от возов к Станиславу:

– Эй, паненку, дорогой! Отпусти нас сегодня только. Солнышко заходит к хорошей погоде, вы сено своё ещё сделаете, дождики уже вылились, а наши копны две недели киснут, а на них вся наша зима. Послезавтра воскресенье, смилуйся, отпусти. Господь Бог тебя за это наградит!

– Но стога? – спросил удручённый хозяин.

– Завтра сложим их сами, увидите! Мало что осталось, у нас опилок под крышей нет ещё! Эй! Сделай это для большинства.

И как начали кланяться с шапками и просить, и за колени обнимать, и руки целовать; Стась, который имел для людей доброе сердце, согласился на всё, чего хотели, и, взяв коня, галопом помчался к усадьбе. Это его покорность людям переполнила меру, гуменный глазам своим не верил, эконом летел к усадьбе, пожимая плечами, все шептались, рассказывали друг другу об этой особеннейшей поблажке, удивлялись, бормотали, советовались, а Едрус, узнав, прямо пошёл сам к матери.

– Я Стася, конечно, люблю, – сказал он судейше, – и как отца, и как брата, но как он тут дольше похозяйничает, то мы без хлеба будем, год сырой, вся надежда на продажу сена, а он нас губит, вот что вытворяет с холопами.

Мать молчала, но закусила уста. К несчастью, назавтра, несмотря на то, что солнце, казалось, заходит за леса к ясной погоде, полил дождь на сено и так его в три дня сгноила, что стога эти пропали, едва были в состоянии сгодиться на подстил. Стаею в уме семьи это нанесло окончательный удар, и мать собралась с ним решительно поговорить, но не желая его беспокоить, решила бедняге озолотить его пилюлю.

Поэтому в воскресенье вечером, когда ещё это сено мокло в копнах, которые уже дождь аж вбил в землю, позвала Стася в свой покой, заваленный мотками, пряжей, штуками полотна и хозяйскими принадлежностями.

Нелегко ей далось сбросить с сердца эту тяжесть, но подумала, что судьба всей семьи зависит от её решения, и набралась отвагу.

– Сердце моё, – сказала она сыну, садясь при нём и беря его за руку, – мы все умеем быть тебе благодарными за то, что для нас делаешь, посвящая нам своё такое дорогое время; но хорошо это было, пока мы без того обойтись не могли. Время, чтобы и ты о себе подумал. Ты слышал, что говорил нам тот гость, который всё-таки знает, что тебя для этого использовать не годится, потому что твоё время и работа больше стоят, чем это жалкое хозяйство, нужно, чтобы ты наконец вернулся к прежнему режиму жизни.

Стась глядел на мать, которая зарумянилась, бедняжка, чувствуя, что немного лгала из материнской любви, и смешалась.

– Дорогая матушка, – сказал он, – я уже привык к деревне, а не много на что пригожусь где-нибудь в другом месте.

– Ну! Ну! Ну! – отвечала судейша, приводя в порядок клубки, чтобы скрыть лицо, так ей тяжело было не высказать всей своей мысли. – Напрасно не баламуть, а послушай-ка меня. Уж то, что отец имел обиду на тебя, это не наша вещь судить, ты, послушный ребёнок, отказался от наследства, пусть это так будет, но и моё тут что-то есть, а мы с братьями и сёстрами из моего приданого часть тебе мою равнёхонько выделим, даже если бы самую плохую, ежегодно будешь иметь около четырёх тысяч дохода.

– Но кто тут вести хозяйство вам будет?

– А Едрус! Что ты думаешь? Едрус живой мальчик и имеет ужасное желание вести хозяйство, а тебе это, говори что хочешь, обременяет немного…. Это напрасно! Что правда, то правда!

– Дорогая мамочка!

– Тихо уже, тихо! Это напрасно! Это не твоё дело – ходить возле навоза и земли, когда перо взял в руку. Езжай, дорогой, в Вильну и закончи, что начал… и часто нас навещай… мы тут с Едрусом справимся. Это вылитый покойный отец, он сумеет Красноброд удержать.

Станислав хоть уже привык к деревне, хоть его ничто не тянуло в город, на мысль о толике свободы и избавлении от тяжёлой работы, которая висела на его плечах, улыбнулся, поцеловал руку старушки и поблагодарил её от сердца.

– А что касается раздела, – сказал он тихо, – сделайте, как хотел отец: пусть я ничего не буду иметь от вас, пусть ничего лучшее не отбиру у детей; я во многом не нуждаюсь, а на это немного заработать сумею.

– Ну, ну, будет тебе, – прервала судейша, – а это нам оставь, прошу; а как тебе захочется, сдав хозяйство Едрусу, поехать в Вильно, у тебя есть четыре коня, Матеуш и зелёная бричка и какая-нибудь тысяча золотых в чулке у меня найдётся.

Судейша всегда прятала деньги в старые чулки, считая традиционно, что таким образом они дольше и лучше консервируются.

* * *

Хотя внешне остывал Шарский к литературе и врос в деревенскую жизнь, сердце его забилось по свободе, по тихому углу, в котором бы ему ничто не прерывало работы, по городу, который стал для него вторым родным домом. Может, брошенные там воспоминания силой своей тянули его также к себе, потому что даже самые грустные имеют ту власть, что связывают нас навеки с кладбищами прошлого.

Все прежние планы, мысли, основы работ стали роиться у него снова и после отдыха с новой силой пробивались из него. Ему казалось, что, не бросая пера, выльет из себя всё, что до сих пор сдерживал и прорабатывал только в глубине души.

Но нескоро, несмотря на поспешность, сумел он выехать из Красноброда, и назавтра после того разговора, без всякого подозрения сдав всё Едрусю, сам начал немного отдыхать, насыщаясь только деревней, тяжесть управления которой упала с его плечь.

В последние месяцы пребывания в Красноброде почти еженедельно он видел пани Бжежнякову и её Марилку; с ней и с Маней они совершали долгие прогулки, а боязливая поначалу девушка так постепенно освоилась с поэтом, при виде которого раньше дрожала, что ему улыбалась, говорила с ним свободно, что, наконец, из-под полога несмелости, покрывающего её до сих пор, объявилась ему во всей красе своего ума и сердца. Стась был восхищён поэтичностью этого создания, которое полжизни, всё искусство, всю тайну прекрасного и философию молодости угадала сердцем, которая лучше думала чувством, чем критики по призванию своими неминуемыми рецептами; а когда начинала говорить, оживлённая сильнейшей потребностью выговориться, говорила, как вдохновлённое и неземное существо.

Но рядом с восхищением, заинтересованностью, симпатией к девушке, которая вырастала в минутах запала, и была выше всего, что её окружало, несмотря на её красоту, доброту и ореол, какой покрывал её голову, не родилось уже никакое иное более нежное, страстное чувство к ней, которое бы своей неудержимой силой подхватило бы и унесло юношу Смотрел, слушал, удивлялся, восторгался, но полюбить не мог. Сердце его было мёртво, потеряло в двух первых попытках всякую власть любви, истратило эту силу молодости в жестоком страдании. Смотрел уже на свет как чужой, для жизни в котором не чувстовал себя призванным; как больной на пир, к которому не имеет ни вкуса, ни охоты, почти удивляясь тому, что могут им наслаждаться.

А эти, может, грусть, холод, которые веяли со слов его и выбивались из взгляда, притянули ещё больше бедную Марилку к грустному поэту. Она так желала приблизиться к нему, так хотела заглянуть в глубь его души.

Напрасно! Самые горячие слова падали на него, как тёплые капли дождя на камень, который после них казался ещё более скользким и твёрдым. Вернувшись из Красноброда, Марилка не раз плакала по ночам, размышляя о Станиславе, и не понимала молодости, в сердце которой могли уже жить такой иней и седина.

Никто, может быть, не догадался ещё об этих чувствах Марилки, кроме одной матери, беспокойно поглядывающей на их ход и не смеющей ещё открыть рта, когда любовь, сначала бывшая каким-то предчувствием своей доли, неопределённым порывом, внутренним беспокойством, стала вдруг резкой, неудержимой привязанностью. Марилка отгадала возлюбленного какой-то интуицией – чувствовала его боль, объясняла себе холодность и старалась быть сестрой милосердия для этого Лазаря, улыбкой покрывающего свои раны.

Пани Бжежнякова с самоотверженной привязанностью к единственной дочери, поглядывала на это боязливо, не смея говорить, но всё более спокойная за будущее, потому что была уверена, что Стась полюбит её ангела, а благодарение Богу, в таком случае их счастью ничто не стало бы помехой. Была спокойна за согласие матери, сама дрожала от радости при мысли о благословении этой пары, которую видела знаком судьбы, и, утешаясь этими надеждами, даже немного помогала развитию привязанности своей дочки частым пребыванием в Красноброде. Это пребывание окрашивали дружба двух матерей, привязанность Мани и Марилки; но, увы! свидания Стася с красивой соседкой ничего, кроме чувствительной, сердечной приязни не завязали. Это немного выводило из себя пани Бжежнякову, которая рада была ускорить конец для своего успокоения, не сомневаясь, что, лишь бы Марилка хотела и умела, Станислав сразу упал ей в ноги. Как-то после двухнедельного отсутствия в Красноброде она с ужасом узнала историю промокшего сена, отправления Станислава (так это люди называли), сдачи управления Едрусу и проектируемого отъезда поэта в Вильно. Её охватил ещё больший страх, когда заметила бледнеющую Марилку и спешно для покрытия впечатления выскальзывающую из покоя. Не дожидаясь воскресения, они поехали в Красноброд, а там, когда две старушки закрылись одни на один, судейша сразу подтвердила приятельнице, что ей сначала соседи донесли.

– Как это? И ты его так отпускаешь в Вильно? – спросила Бжежнякова.

– А пусть едет, – ответила судейша, – он тут скучает, ему нужны его книжки, город, мудрое товарищество, что же он тут с нами добьётся?

Бжежнякова только головой покивала.

– А не лучше было бы, – сказала она, – женить его где-нибудь на достойной девушке и дать ему домработницу и хозяйство?

– Смилуйся, сердце! – прервала судейша. – Он такой фермер, как я монашка… вот палкой в забор. Он мне тут холопов на дедовские бичи распустил.

Бжежнякова снова молчала, глубоко вздохнув.

– Он завтра уже едет, – прибавила мать, – а даже из глаз его смотрит, что душа городу радуется.

– Завтра едет! – закричала испуганная соседка. – Завтра!

– Уже ему Едрус приказал и бричку привести в порядок.

Так было в действительности, а Марилка так же уведомленная о том от Мани, странно побледнела, и, хотя скрывая своё волнение, улыбалась, легко было заметить, как её эта новость испугала.

Станислав пошёл с ними в сад почти весёлый и охотно подал руку девушке.

– Ну что, панна Мария, – сказал он, – знаешь, что честный Едрус снял мне горб со спины и дал увольнение?

– А! Знаю, и ты убегаешь!

– Еду от одной работы к другой!

– Так, даже без сожаления по деревни, по матери, по сёстрам.

– Как это? Без сожаления? А кто это тебе сказал?

– Ведь это видно по тебе!

– Потому что чаще всего сожаление есть как раз там, где его не видно. Не верь, пани, никогда тому, который очень его показывает и хвалится.

– Да! – ответила Марилка. – Но и самая настоящая жалость, когда есть, глубокая и великая, тогда её грудь не сдерживает, слышно её в голосе, видно во взгляде, извергается каким-то невольным стоном. Кажется, что её даже по движениям бы узнала. О! Ты о нас не жалеешь?

– Напротив, пани!

– А едешь…

– Потому что меня уговорили, что тут не место для меня, что с того, кто однажды принял обет писать и запачкался чернилами, уже не смыть этого несчастного посвящения.

– Разве в деревне нельзя писать? – спросила живо Марилка. – Посчитай тех, что писали в городах и деревнях, и убедишься, что ни один великий труд вдохновение не родило в этих стенах. Каждый поэт искал природы и тишины, чтобы убаюкать свою мысль. Руссо, Сервантес, Кохановский… О! И не знаю, кто ещё, писали на деревне.

– А Еёте?

– Что ты мне всегда этим тайным советником докучаешь! То был гений, который свету молчать и перевоплотиться приказывал, как хотел, и становилась вокруг деревня, где минутой назад был город, и из шума делалась тишина для него. Впрочем, я восхищаюсь Гёте, но не люблю его; это актёр, что отлично притворяется поэтом, как равно хорошо играет роль концеляриста, шамбеляна двора и…

– Автор «Фауста»! Автор «Гётца»! Автор «Вертера»!

– «Вертера» писал, когда ещё не поселился в Веймаре.

– Не знаю, но то правда, дорогая панна Мария, что мы далеко отскочили от задачи разговора. Вернёмся из Веймара в Красноброд.

– Извини, я снова поеду в Германию. А любимый твой Рихтер ведь не в столице, не в городе, но где-то под старой крышей низкого домика писал «Титана». А Шиллер?

– Осторожно, пани, осторожно, ты уже заболтываешься!

– Ну, тогда предпочитаю бросить это доказательство, но возьмусь за него с иной стороны. Писатель нашей страны, которая была только целой большой деревней, не может ни приготовиться в городе, ни вдохновиться грязной брусчаткой.

– Это ты хорошо придумала, – ответил Станислав, – но в самом деле, что же тебя так интересует, что со мной, бедным, станет?

– Всё-таки для меня речь не о тебе, а о литературе! – воскликнула тихо Марилка; но в эту минуту ей изменил голос; она опустила голову, замолчала.

Пошли по саду и прохаживались в молчании, постепенно сменив тему разговора, а в течении этой грустной и долгой прогулки глаза их ни разу не встретились. Мария опустила их к земле, Станислав блуждал ими по свету, не видя, что делалось вокруг. Было что-то удивительно грустное в этих двух существах, одного, дрожащего от боли и волнения, другого, переболевшего, холодного, не умеющего даже заглянуть в сердце, которое билось так близко. Мания, охваченная веющей от них грустью, нахмурилась, бедная, и шла за ними молчащая.

– Я не знаю, – добавила Марилка после долгой паузы, – как это тебе не жаль деревни? Как ты не чувствуешь её очарования?

– Я не чувствую её очарования? Что это? Кто это тебе сказал?

– А едешь осесть в городе?

– Еду… но кто знает? Может, только на мгновение.

Марилка покачала головой.

– Уже плохо то, когда тебя тянет город.

– Костёр жизни, которого я есть бедной искоркой… странно ли, что лечу в него невольно?

– Чтобы в нём погаснуть?

– Как везде, – вздохнул Станислав, – жизнь тут, там… не одна ли это жизнь? Что значит место для того, который всю свою жизнь имеет в душе? Кому-то другому мир ещё может что-нибудь дать или отобрать, но мне? Ничего.

– Сколько тебе лет? Шестьдесят или семьдесят пять? – спросила девушка с отвагой, которая ей прибывала каждую минуту.

– Не считаю, но и восемьдесят бы не отрицал.

– Бедный старичок! – рассмеялась Мания, гладя его по подбородку.

– Но ты нападаешь на байроновских героев, над которыми имеешь привычку так остро насмехаться… это преувеличение! Можно ли так быстро выжать весь запас Божий? Растратить эти сокровища молодости?

– Много, может, страдание, много, может, люди, – начал Станислав, – не могу перед тобой исповедаться, потому что ещё больше в твоих глазах выглядел бы байроновским героем; но верь мне, пани, я имею столько силы, сколько нужно для работы. Для жизни её уже не станет!

И замолчали снова. Марилка пожимала плечами.

– В самом деле, – шепнула она через минуту, – если бы я была более подозрительной, чем есть, готова бы тебя, как Мания, заподозрить в какой-то любви в Вильно.

Станислав сердечно рассмеялся.

– Панна Мария! – воскликнул он весело. – Ты не угадала! Увы! Не буду отрицать, что любил, но это так давно, так давно, что это для меня допотопная история.

– Как это! Пожалуй, в школе! – хоть со страхом и бледностью, но притворяясь равнодушной, начала Мария.

– Нет, пани, немного позже, а всегда слишком рано!

– И?

– И мою ненаглядную похоронил навсегда.

– Ну! Говори определённей.

– Я похоронил её там, где родилась, в сердце моём. Я виноват, что из этой могилы уже цветок новой любви вырасти не может.

– О! Ты её ещё любишь, – живо, почти с гневом, ответила Марилка.

– Нет! Нет! Нет! – сказал решительно Станислав. – Не думаю, не люблю! Говорю о том холодно, потому что таким холодом облила меня последняя любовь, что из него не выйду до смерти.

Мария с любопытством поглядела, но в глазах его нашла подтверждение слов; глаза были сухие, взгляд грустный, но полный резигнации.

– Нет, нет, – сказала она в душе, – ты не выдержишь в этом отчаянии, ты должен любить.

И слов ей не хватило.

Приблизились к дому, уже падали сумерки, должны были ускорить шаг, потому что карета пани Бжежняковой стояла перед крыльцом. Время было уезжать. Сев с матерью в карету, Марилка украдкой заплакала, а вдова должна была делать вид, что не видит её слёз.

На следующий день Станислав был в дороге к Вильно.

* * *

У этой самой корчёмки, в которой несколько лет назад остановливались на ночлег бедные студенты, с надеждами в кармане спеша в Вильно, сегодня ещё больше захиревшей, склонившейся, обшарпанной, но окружённой снова одними бричками и каретами, как тогда, остановился Матеуш, чтобы напоить уставшего коня в колодце, чёрный журавль которого, скрипя, колыхался, затронутый осенним ветром. Стась огляделся, пришло ему на ум воспоминание, и на минуту казалось, что эти несколько лет были только тяжёлым сном, из которого пробудился.

Скромная его бричка остановилась рядом с изящной каретой, шестёрка карих коней которой в препышной упряжи, несмотря на проделанную песчаную дорогу, нетерпеливо рыла капытами землю. Станислав выглянул и сквозь окно застеклённой ландары узнал Базилевича с женой, возвращающихся, наверное, из деревни.

Quantum mutatus ob illo! Как же он изменился с той минуты, когда его с дырявыми локтями, но титанической отвагой, встретил тут Шарский и забрал на своей убогой бричке! Это был другой, совсем другой человек, я сказал бы, рождённый в достатке, так хороню с ним справлялся. Жена сидела почему-то кислая и опухшая, как всегда, потому что её и после женитьбы не отпускал привычный флюс; он в сюртуке из викунья, рассевшись, курил гавайскую сигару, думая о небесных миндалях (мечтая), положив ноги на окно ландары так, что пятки их выходили где-то около козел, наслаждаясь свежим воздухом.

Супруги уже, было видно, нашептались, потому что ничего не говорили друг другу, один смотрел влево, другой вправо, и оба вздыхали. И жена первая заметила Шарского; что всего удивительней, несмотря на бричку, узнала его, опустила стекло и воскликнула:

– Пан Шарский! Как поживаете?

Станислав, хоть очень по-деревенски и по-дорожному одетый, должен был подойти к карете, а Базилевич подал ему руку издалека, не меняя позиции.

– А, значит, возвращаешься в Вильно! – воскликнула писательница с улыбкой, которая не приобретала очарования от флюса. – Откуда это? Мы долго будем вам радоваться? Такой желанный гость, так нам нужный. Ты знаешь, что уже вышел первый том «Эрудита»?

– Первый раз слышу.

– Не знаешь его?

– До сих пор нет!

– Где живёшь? Завтра пришлю его тебе.

– Я ещё не знаю, где буду жить.

– Михас, дорогой, – сладостно отозвалась жена, – пан Шарский не имеет жилья, может, мы его позвали бы к нам… было бы близко.

– А, хорошо, хорошо! – сказал по-прежнему задумчивый, может, этой двойной встречей Базилевич, постепенно приходя в себя. – Внизу два отличных покоя, размещайся у нас, каждое воскресенье у нас литературный вечерок, все новости, ты, должно быть, заржавел, оживёшь.

Пани по-прежнему улыбалась.

– Не правда ли, что ты останешься с нами? При нас, не правда ли? Это было бы очень прекрасно!

– Если только смогу! – сказал, кланяясь, Станислав.

– Но я тебе это устрою! – воскликнул Базилевич. – Заедешь только прямо к нам, без церемонии!

В эти минуты возница сел на козлы, кони нетерпеливо начали рваться и супруги исчезли с его глаз, ведя живой разговор, в котором, возможно, шла речь о поимке Шарского, как сотрудника для «Эрудита».

Шарский ещё размышлял на перекрёстке, что делать с собой и заехать ли по-старому к Горилке, или двинуться к Базилевичам, когда его воспоминание о зависимости, в какой был, живя в одной с ним квартире, испугало немного и он велел везти себя на Троцкую улицу.

Герша, услужливого торговца, уже не было в живых, а уважаемый Горилка всегда в своей красной засаленной ермолке, побрякивая ключами, не узнал уже давнего постояльца, так ослабли его глаза. Только когда он приблизился и заговорил, начал его нежно обнимать.

– Вот это мне пан! Вот приятель! – воскликнул он. – Сразу будет комната, та же самая, что знаете и любите, которую я всегда вашей называю… она как раз свободна и роскошно обновлена (в действительности сделали чёрные полосы наверху и новую ручку в двери), моя жена теперь так дом поддерживает.

– Ну что? Вы тогда снова женились? И растолстели в этом состоянии? – спросил Шарский.

– Как это, снова? – спросил Горилка. – Вы знаете, что я давным-давно женат.

– Но возможно… не помню…

– Да, да, были недоразумения, всё от злых людей, злых языков. Но мы живём теперь как пара голубей, слово чести, всё очистилось; ездила на деревню к родне, я напрасно её подозревал, достойнейшая женщина, золотая жена! Что за порядок! Какой порядок! Поглядите.

Открыли комнату, но следы обновления так мало были видны, что Станислав узнавал дыры от гвоздей, которые сам некогда забивал. Таким образом, снова договорившись с хозяином, он поселился там с воспоминанием прошлого.

Сразу назавтра Базилевич, которому больше было дела до «Эрудита», чем до Станислава, весь город перевернул вверх ногами, ища беглеца, и поймал его вечером, догадавшись, что всегда возвращался в одну комнату.

– Что это значит? – воскликнул он, входя в настежь раскрытые двери. – Так ты благодаришь за наше доброе желание? Моя жена формально гневается, мы наняли тебе жильё, а ты упрямо снимаешь в корчёмке?

– Я не нашёл вас вчера, а привычка…

– Ну, тогда переезжай сейчас же, – сказал Базилевич, и затем, приказав запрягать коней, забрал с собой бывшего товарища.

Трудно было сопротивляться таким добрым желаниям, сдался им Станислав, хоть с небольшой радостью, что с него уже Базилевич не спускал глаз. Вместе с ним и с вещами перебрался он на Большую улицу, где его поместили в двух сводчатых, но довольно приличных, комнатках. Таким образом, он попал в когти спекулянтов, а так как чувствовал себя слишком слабым, чтобы вести открытую войну, отложил своё освобождение на более поздний срок.

На следующее утро он вышел в город и зашёл по дороге в книжный магазин. Там застал большую перемену, которая происходила пошагово в течении нескольких лет, но сегодня была поражающей. Исчезли с полок по большей части брюссельские издания французских романов, все роскошные парижские издания, а на их месте домашние труды виленских, варшавских, львовских, познаньских, краковских, петербургских типографий занимали почти весь магазин. Движение было огромным, заинтересованность великая, было видно, что родная литература взяла наконец, хоть временно, верх над иностранной. Каждое мгновение в магазин прибывали ящики из Лейпцига, Познани, Варшавы с новыми трудами, заранее и спешно приготавливали груз по контракту, проспекты лежали стопками, а продавец улыбался и потирал руки.

Трудно сказать, с каким блеском в глазах подскочил он пожать руку Шарскому, приветствуя его с неслыханной любезностью.

– А! Всё-таки, всё-таки ты возвращаешься к нам, – воскликнул он. – Приветствуем! Приветствуем! Что же нового ты нам привёз? Давай! Издаём ещё перед Киевом! И быстро! Может, ты уже где-нибудь был? – добавил он неспокойно. – Тебе не годилось бы покидать старых друзей. Я был, прошу помнить, первым твоим издателем.

Стась улыбнулся.

– Нигде я не был, – сказал он, – но также ничего не привёз.

– Как так? Совсем ничего? А годится так бездельничать? Погребать талант? Стыд! Стыд! Ведь это дело литературы! Этого быть не может. Столько лет! Ты должен писать!

– Я пахал только.

– Как это? Забросив всё?

– Почти!

– Почти? Ага! Ловлю тебя на слове. Ты должен мне что-нибудь дать. Где же ты остановился?

– Я, – румянясь, сказал поэт, – я стою почти вместе, то есть в том же доме внизу, где панство Базилевичей.

На это имя продавец-издатель скривил уста.

– Случайно? Или специально?

– Просили меня.

Они отошли немного в сторону.

– Ради Бога! – шепнул издатель. – Что же ты сделал? Пожалуй, хочешь всякую свободу потерять? Продаться в неволю? Тогда будешь должен писать и писать для «Эрудита», потому что они только болтать умеют. Из этого писания ничего тебе не придёт, ни славы, потому что только приличные фирмы могут дать огласку именам, ни гроша, потому что они не платят. Тебе бы нужно выехать оттуда, убегать! Но у тебя есть какая-нибудь рукопись?

– Несколько начатых.

– Мы заключим о них договор, – торопил издатель, – дам тебе задаток.

Станислав колебался, но вежливость есть одним из тех инструментов, которыми чаще всего всё свершается, а издатель был в этот раз такой обходительный, такой сладкий, что тяжело ему было отказать; поймал, поэтому, сразу на вступлении, и слово было сказано.

Едва Шарский вышел оттуда, встретил на улице профессора Ипполита, который, забыв давнюю обиду, с истинным чувством раскрыл ему объятия.

Станислав теперь едва узнал его – так растолстел, изменился и, увы, полысел.

– Приветствую, хозяин! – сказал он живо и весело, бросаясь к нему. – Ты снова с нами! Мы уже начали тебя оплакивать как жертву деревни; как же нам приятно вернуть тебя, что считали потерянным. Как поживаешь, дорогой? С чем прибыл? С песней, с романом, драмой или историей?

– Ни с чем, дорогой профессор. Уставший, я прибыл на отдых, с остывшим сердцем и опущенной головой.

– Не знаю, отогреется ли у тебя первое, другое сумеем. Но всегда это хорошо, что к нам приехал. Видишь, что делается в литературе! Какие перемены! Книги сыплятся градом, больше их теперь выходит в полгода, чем перед тем в течении нескольких лет, и все распродаются, рассыпаются по свету. Движение в газетах, в критике, в теории искусства, в умах и форме, переодические издания, сборники сочинений… типографии работают и днём, и ночью… Это сон или явь? Будет ли это продолжаться, или пройдёт как сон? Я, признаюсь, не верю в такие резкие пароксизмы, потому что знаю, как у нас трудно с постоянством.

– Я ничего не знаю, не понимаю; я был, как вы знаете, слишком долго обособлен, сидел на деревне, и чуждый тому, что сейчас здесь делается.

– Значит, ты можешь даже не знать о судьбе своих сочинений.

– Совсем ничего…

– Позволь… чтобы я тебе, может, первый объявил добрую новость… скажу тебе искренно, хоть бы ты мог обидеться.

– Я? Вы знаете, профессор, что я ни на что не обижаюсь.

– Тем лучше; твои сочинения, на которые верещала критика, на которые люди кричали, которыми бросались, сминая, литераторы, в конце концов читались и читаются лучше других, распродаются отлично и с каждым днём приобретают большую популярность. Была в них форма или нет? Была новая мысль? Не знаю, допустим, но ты писал их всей душой, горячо и попал этим языком в массы. Ты встал выше, нежели, может, ожидал, а ежели выдержешь…

– Судьба моих сочинений, – отпарировал Станислав, – настолько меня интересует, насколько связывается с судьбами нашей литературы и есть признаком её жизни. То, что ты говоришь, радует меня как признак голода духа, который употребляет всякую пищу, какую ему подают… не как личный успех. Вся наша жизнь сегодня в этих сферах духа, в литературе, языке мы воспитываем его, зажигаем свет, последний очаг.

Ипполит пожал ему руку с волнением и слезами на глазах.

– А с нами, – кончил Шарский, – что с нами будет, выбросят ли потом эти сочинения в корзину, которая должна потом пойти в стопку забвения, или их затопчут презрением, или выставят на полки, недоступные читателям, светящиеся какой-то такой полуславой, не всё ли одно, лишь бы достигли цели пробуждения жизни, желание к труду и умственному движению в направлении правом и спасительном, лишь бы мы засеяли мысли здоровые и плодотворные. Вот цель, какую сегодня имеет литература, не мастерство тут, не развлечение, не какое-то такое угадывание того, что лежит грузом на сердце, нужно иметь перед собой, но что-то более важное над этим всем… общую пользу.

– Значит, ты снова пришёл работать в виноградник?

– А как же! – отпарировал Станислав с улыбкой. – Что бы я делал, если бы не работал?

– Ты помирился с жизнью?

– Я не ссорился с ней, но привязываться к ней не могу. Не развлекает меня, не радует, не насыщают удовольствия, другим дорогие, я холоден к ней, чем же я виноват? Деятельная жизнь меня не влечёт, бросаюсь в работу, как в пропасть, как другие в безумие развлечений… но… на что тебе это рассказывать?

– Какого чёрта ты так преждевременно разочаровался? Из-за одной евреечки! Стыдись! Это уже ребячество!

– Было бы ребячеством, если бы такой потери переболеть не мог, – сказал Станислав серьёзно, – но есть минуты, в которых маленькая капелька жидкость через край сосуда выливает… давно искал слово загадки этого света и найти его долго не мог… теперь поймал его наконец.

– Я любопытен!

– Старая это только, к сожалению, и очень избитая истина, в кою сразу никто верить не хочет… свет не есть целью и концом, но переходной дорогой, поэтому нужно через него двигаться быстро, честно, просто, обратив глаза на ворота, не очень заботясь, как тут нам повезёт.

– Извечная банальность! – сказал, смеясь, Ипполит.

– Да, но, дорогой профессор, всякие великие истины скрываются в банальностях, которыми люди бросаются, как неразгрызанными орехами, не проходя за их оболочку… эти истины проходят мимо нас каждую минуту, как переодетые в нищих князья, провожаемые равнодушным взглядом. Мне кажется, что по крайней мере половину древних гиганстких истин, которых нам не хватает, можно бы откопать из груды руин, как Вавилон и Нинивею из-под разбитых кирпичей… Поэтому я особенно внимательно присмотрюсь не к эксцентричным умам, в которых часто наряд и форма представляют всю новизну, но к избитостям, ходящим в рваных лохмотьях.

– Ба, ба! – сказал Ипполит. – Жизнь всё-таки что-то стоит.

– Не отрицаю, в первой своей половине, во второй мы живём уже только для света, становимся жертвой; в третьей мы есть непонятной руиной, ожидающей уничтожения.

– Но ты первой не пережил?

– О! Давно! Давно! Не считай века годами, не смотри в зубы, как коню, погляди на сердце.

– Разговор с тобой грустен до чёрта. Прервём его. Куда идёшь?

– Домой.

– А дом твой?

Станислав назвал его.

– Как это! В одной каменице с Базилевичем?

– Да – сказал, немного румянясь, Станислав.

– Как же это случилось?

Шарский признался; Ипполит грустно покивал головой.

– Ты запрягся, – сказал он, – излишне, покоя тебе не дадут. Базилевичу была нужна правая рука, потому что сам ничего уже не делает, а хочет играть какую-то роль и постоянно говорит о том только, что намерен когда-нибудь предпринять, что бы сделал, что бы мог сделать, если бы не то и не это! Жена вежливая, он настойчивый, опутают тебя и сделают негром.

Стась пожал плечами.

– Лишь бы в тишине мог работать, – сказал он.

– Верно! – отпарировал Ипполит. – Но эта работа, эта твоя панацея, хороша, пока её управлением никто не владеет. Как скоро тобой начнут двигать то в ту, то в другую сторону, вращать, толкать, и она тебе осточертеет. Нужно, чтобы ты имел своё убеждение и цель, а тут тебе убеждение и цель навяжут, а рта открыть не дадут.

– Ну! Тогда убегу!

– Делай это заранее, потому что запутаешься, и потом…

– Но что же меня может запутать?

– Слабость твоя.

Станислав сильно задумался над этими предостережениями, возвращаясь домой, и вошёл нахмуренный, в комнату, в главном кресле которой застал Базилевича, растянувшегося, курящего сигару и глубоко задумчивого. Казалось, он ждёт его.

– Ну! Бери фрак, – сказал он входящему, – и иди к нам на литературный вечерок. Моя жена послала меня специально, чтобы я тебя просил; мы надеемся, что ты возьмёшь с собой какую-нибудь рукопись и прочтёшь нам что-нибудь.

– Я? – воскликнул, отступая, Станислав. – Я? Но я никогда не читаю.

– Для нас сделаешь исключение.

– Не могу!

– Ну, впрочем, об этом меньше всего идёт речь, пойдём, узнаешь нашу молодую литературу, и убедишься, что есть жизнь в поколении, которое после нас наступит, или с нами идёт вместе.

Станислав, хотя уставший и грустный, дал снова уговорить себя, и, как-то так одевшись, вошёл с хозяином в салончик на первом этаже.

Неинтересным обычно бывает литературный салончик, и этот также не отличался изысканностью; порядка в нём было немного, много пыли, книжек, рисунков, нот и литографий на столиках и канапе стопками, а за круглым столом сидела хозяйка дома, разрезая страницы какого-то нового труда, который, возможно, читать никогда не собиралась.

На стенах, как доказательство почитания искусства, неотделимого от литературы, были развешены попытки молодых художников: огромный пейзаж, ужасно освещённый луной, над которым белые облака выглядели как растрёпанная чуприна; голова старца, дьявольски красная под предлогом колорита; эскиз битвы, в которой дым и три конских крупа были только видны; корчёмка с дверью цвета шпината, с ужасающе лазурным небом. Кроме того, стоял на постаменте какой-то торс с виноградным листком, какая-то неудачная самородная Венера, украшенная полотенцем, а голова философа, отлично лысая, дополняла эту выставку плодов искусства родины, совсем неинтересную.

Гораздо интересней было литературно-художественное общество, которое Станислав застал уже собравшимся в салончике, а первый взгляд не позволил ему оценить его духа. Была это одна молодёжь, с лиц которой смотрело столько гордости, высокомерия, презрения к людям и самомнения, что, если бы столько других в ней нашлось талантов, сколько бы достичь могла! Одни отличались героичными причёсками, другие – огромными бородами, иные – лысиной, особенной одеждой, очками и т. п. Каждый из них имел мину актёра, выступающего в какой-то роли, принятой, чужой, неестественной, а, что с этим идёт, смешной.

Хозяйка, затянув на этот раз свой флюс, не знаю, какими средствами, сияла как муза среди этого сборища. Были тут и художники в листках ещё и музыканты в почках, и критики, только что начинающие прорастать, и поэты, начинающие расцветать, и всё, что только сотрудничало или могло сотрудничать с «Эрудитом»: авторы одной песенки, творцы неизданных драм, историки, только собирающиеся учиться истории.

При виде Шарского, который ничем не выделялся, пожалуй, только избытком несмелости и покорности, эти господа оглядели его со всех сторон, покрутили головами, пожали плечами и начали шептаться между собой.

Общее молчание, прерываемое тем шорохом на стороне, долго не продолжалось, и начался разговор, как в каноне, на множество голосов, из коих всё новый присоединялся к хору.

Наиболее поразительную в ней роль вёл бледный господин в довольно потёртом фраке, на лице которого была видна, не знаю, грусть ли, возникшая от болезни, или болезнь, рождённая от грусти. Его называли поэтом, но сколько бы раз он не отзывался, безжалостно всё высмеивал, что вовсе не доказывало поэтичного расположения.

– Кто это? – спросил Шарский хозяина.

– Это пан П. П., поэт, человек с великим гением, но, к несчастью, ничего сделать до сих пор не хотел, только пьёт, гуляет и по бильярдам таскается. Гений его, как сам о себе говорит, никаких оков стерпеть не может, он сам гнушается работой. Ловко спев три песенки, он уже на лаврах почивает.

Другой с огромными волосами, тип денди низкой пробы, много болтающий, который постоянно брал голос и думал очень сурово обо всём, что подвернулось, должно быть, был критиком и философом «Эрудита», но, до этих пор прочитав три немецких труда, только о них, с ними, через них рассуждал и, очевидно, жил только ими. Нужно было послушать, как те паны осуждали всё прошлое, всю собственную литературу, самых заслуженных мужей и самые лучшие труды! Всё у них было слабым, нелепым, неудачным, студенческим, аж до прихода на свет той школы, представителями которой именовали себя.

Для одного эпоху Возрождения представляла его собственная поэма, для другого – какой-то безымянный отрывок, все по уши сидели в бездне немецкой философии и ходили в иностранной одежде, сменив только подражание, а провозгласили себя писателями оригинальными и народными. Их понимание прогресса, с которым неустанно выезжали на плац, было таким фальшивым, тесным, диким, а незнание условий реального человеческого прогресса было таким смешным, что, слушая их, дрожь пробегала по коже, волосы на голове ёжились, пронимали страх и сострадание. Ни один не понимал диспута – сказал и баста! Выдавал суждение о деле и, завернувшись в свою консульскую тогу, не обращал уже внимания, что гмин скажет о суждении и, упаси Боже, оппозиция, насмешки и ругань заменяли аргумент!

Мораль и принцип в этом сборище представлял некий пан Плуха, молодой человек, который играл регулярно три раза на неделе и напивался, по крайней мере, столько же других, но зато наигравшийся и пьяный он неустанно призывал к возвращению в первобытное христианству, к чистой Христовой науке и писал без конца статьи о согласии жизни с теорией морали, о введении в действие принципа веры и т. д. Фанатичный декламатор, смелый нападающий, он бил в лицо всем шестилоктевыми словами и никто не смел ему ответить даже простым: Medice cura te ipsum!

Даже два историка было в этом собрании: пан Поцешкивич и Брукевка. Поцешкевич изучал факты и разглашал, что в истории всё ещё была работа, хлестал старую школу за отсутствие критики, упрекал, увеличивая недостатки предшественников, кричал о вливании жизни в историю, а сам, пописывая, не умел из самых живых материалов ничего слепить, кроме маленьких и довольно нелепых картинок, в которых была сила желания, напряжения, усилия, но на грош искусства.

Славный это был игрок мелочами, к которым привязывал неизмерное значение; удалось ему где-то найти старые инвентарии из XVIII века… что только о них не пел, сколько ими несчастного Нарушевича не резал, сколько раз с новым соусом подавал их читателям и как ими превозносил себя. А всё-таки нужно было кого-то иного, чтобы из них настоящую жизненную пользу получила история. Для него ксендз-епископ смоленский и его работа едва достойны были взгляда свысока, предшественники же историка, не исключая никого, стояли за огромной численностью во мраке небытия…

Пан Брукевка снова из другого положения смотрел на историю, постоянно вызывая Вико, Гердера, Гегеля и чёрт знает, много ещё патронов новой якобы науки философии истории; забыл только в этом почтить Боссюэ, возможно, специально. Имел он, согласно мнению своих приспешников, миссию создания философии истории страны и готовился уже к этому, иногда декламируя в салонах вечерами выдержки из своего труда. Разумеется, что голову держал вверх, будучи уверенным, что история страны начнётся только с него, а то, что ему служило подстилкой для работы, пропадёт напрасно пожранное гигантом. Брукевка был, естественно, гегельнистом и философом по-немецки, хотя о мысли предков, духе предков, характере предков говорил постоянно по-немецки, а немцев, разрезая их собственным оружием, преследовал проклятиями истории.

Впрочем, добавим, что Брукевка был совсем хорошим человеком, лишь бы его не зацеплять со стороны философии истории, потому что там себе ни в чём прекословить и сопротивляться не позволял. Был очень уверен среди других своих открытий, что первый нашёл миссию Славянщины и славянскую эпоху, приближающуюся для Европы, и наивно ходил с тем, как с собственной мыслью, повторяя её по меньшей мере три раза в день.

Был там ещё великий и знаменитый археолог, который, ничего не читая о том, что где-нибудь на свете сделали, открыли, изучили, не сравнивая, не ища света у костра, судил себе спокойно a priori обо всём и был очень уверен, что археологию родины вытрясет из рукава, если бы хотел.

Был и критик-художник, великий знаток, который, не работая над искуством и не имея о нём понятия, прислуживаясь какими-то формулками, выхлопотал себе то, что его считали за оракула, хотя одному Богу ведомо, что говорил, когда себе отпускал поводья! Самое грубое незнание предмета, его теории и истории поддерживалось в нём, как в большей части того ареопага, неслыханной, гигантской, безумной самонадеянностью; но среди людей, что и столько не знали, сколько он лгал, походить на критика и знатока было легко! Наш критик, как жив, карандаша и кисти в руке не держал; говорили, что некогда сухое дерево на памятнике пани Р. посадил с надписью: Déraciné par Forage (давая понять, что он был тем деревом, а может, пани Р. той бурей) – но больше плодов его свет лицезреть не имел счастья. Прочитав какое-то путешествие по Италии и какую-то достойную брошюру, которая научила его множеству названий, пустился смело в критку. «Usus te plura docebit» – сказал он себе, и так стало! Ошибки, если его кто-нибудь на них ловил, проглатывал, не признаваясь в них, всё больше ломал себе язык, учил термины и, наконец, ухватив слова chic, flou, fouillis, ficellos et le reste, уже не позволял разговаривать с собой профанам. Суждения его часто были смешно фальшивыми и кричаще странными, но не запнулся, когда их разглашал. Впрочем, оппонентов он перекрикивал и заплёвывал, потому что грудь имел сильную, а уста всегда влажные. Выбив себе положение критика, жил им морально и серьёзно считал себя Аристархом. Приглашали его, когда кто-нибудь покупал картину, когда велел написать портрет, использовали для рассеивания по свету слухов о художественных трудах, а художники и рисовальщики гнули пред ним голову, покупая его расположение подарками эскизов и покорностью, хоть в духе отлично знали его глупость и невежество. А! Что же им, бедным, было делать? Кто ему сопротивлялся, был раздавлен одним словом. Достаточно было, чтобы изрёк в салоне: «Это мазня. Не имеет чувства колорита» или что-нибудь подобное, чтобы от художника убежали все, повторяя пророчество.

Он был очень смешным, когда пускался порой в объяснения профанам тайн техники, открывая им рот дикими словами, хоть овода судил по оводу. Все шептали удивлённые: «Откуда он это всё знает! О, вот знаток, бестия!»

Беседа стояла уже на высшей точке, когда после минутного перерыва хозяйка начала её заново не больше не меньше только разбором вопроса: есть ли литература и искусство влиянием общества, или креацией, незаисимой от неё и для влияния на общество предназначенной? Способ, каким этот вопрос был положен, абсолютный его разрез родили бессмыслицы, а когда отозвался Шарский, что тут как во многих задачах правда была посередине двух крайностей, то есть, что литература и искусство выплывали из общества, действуя взаимно на него, – никто не соизволил даже поднять того, что бросил, и он должен был замолчать почти пристыженный, что так не по делу отозвался.

Каждый через минуту начал рисоваться перед незнакомцем, чувствуя необходимость зарекомендовать себя: один вытащил свою историческую систему, другой – свою теорию искусства, третий – суждение о литературе, и пустились в такую канитель, что если бы не хозяйка, которая, не в состоянии вставить своё слово, начинала скучать от слушания того, что в сотый раз отбивалось об её уши, – они исповедовались бы до белого дня, взаимно друг другу помогая. Поэт продекламировал вирш под названием «Возрождение», которому громко аплодировали, и на этом всё-таки сессия закончилась. Станислав, зевая, сходил со ступенек, когда Базилевич в шлафроке уже поймал его, догоняя с сигарой во рту.

– Ну что? – спросил он. – Ну что? Не живёт наша литература? Не растёт? Что это за люди! Какие таланты!

– Мой дорогой, – отпарировал Шарский, – может, это правда, но люди у тебя недозрелые, мне кажется, больше бы сделали, скромно учась и работая, нежели разглашая часами свои зелёные теории.

– Еретик! Что ты говоришь?

– Каждый из них думает не о литературе, не о науке своей, не об искусстве, но о себе… Тот хочет порисоваться, тот удивить, другой, хоть чувствует себя жалким, притворяется гением; ничуть естественности, ничуть правды! Только комедия, плохо сыгранная, а сколько невежества, а сколько глупости под масками городости и самоуверенности.

Базилевич искоса поглядел на него.

– Стась, – сказал он, – что ты говоришь? Чем они тебя обидели?

Шарский искренно рассмеялся.

– Дорогой мой, – ответил он, – узнай же меня однажды, всё-таки. Что тут судить личные обиды? Если бы меня каждый из них очень серьёзно обидел, кроваво, смертельно, как же это влияет к моему мнению о нём, как о писателе и таланте? Я должен был бы отдать ему справедливость и поклониться гению. Самой суровой обидой есть напыщенная лень, потому что этой вынести не могу.

– Ты слишком суровый судья.

– Слишком искренний, может.

– Действительно ли так о них думаешь?

– Очень прямо. Могут иметь таланты, но их убивают в себе гордостью, но их порализуют ленью, тратят напрасно в безделье, травят самомнением.

– Подожди! Подожди! Прочитаешь и обратишься!

– Дай Боже!

– Доброй ночи!

Базилевич ушёл хмурый, быстрее, чем думал, к жене, которая, возможно, его прислала для зондирования впечатления, какое её собрание произвело на прибывшего, а Станислав погрустнел, опёрся о локти и всю ночь продумал, уснуть не в состоянии.

– Боже мой, – сказал он, смеживая, наконец, веки. – Или мир в действительности так мало стоит, или только я такой несчастный, что всегда попадаю взглядом на самые худшие стороны его?

* * *

Когда это происходит в Вильне, а Шарский возвращается к прежнему режиму жизни, оставшиеся в деревне пани Бжежнякова и Марилка после его отъезда проводили долгие печальные часы. Расплакалась Марилка, садясь в бричку в Красноброде, и мать видела её слёзы, не смея о них спросить; но когда плачь становился всё более частым, когда грусть всё более тяжёлая начала покрывать её лицо, когда время, вместо того чтобы заживлять рану, ещё её увеличивала, неспокойная мать поспешила к судейше.

Усмотрела минуту, чтобы встретиться с ней один на один, а когда обе сели в уголке, со вздохом начала давно приготовленный разговор.

– А, моя дорогая! – сказала она подруге. – В великой беде должна тебе признаться!

– Ну! Ну! Что же такое, сердце моё!

«Лишь бы только не за деньгами приехала, – добавила в духе судейша, заботливая о своих сбережениях, – я плохо ей сказала, что деньги имеем в запасе».

– Беда, моя дорога! Моя Марилка болеет, грустнеет…

– Может, доктора? Люсинский очень хороший доктор.

– А! Где там! Чем он ей поможет! Знаю я, что с ней такое.

– Что же это? Смилуйся! – смелей присаживаясь, спросила старушка.

– Вот! Влюбилась бедолага!

– А! Что ты говоришь? В самом деле? – ломая руки, крикнула судейша.

– Говори тише, чтобы моя Мания не услышала… Да! Так! Твой Стась голову ей вскружил.

– Но ты, пожалуй, ошибаешься! Он! Он! Смилуйся! Где это на него похоже!

– Он ничуть в этом не повинен…

– Ну, а как же это могло статься?

– Марилке он понравился… Я не знаю сама, что предпринять. Он, вижу, не беспокоится о ней, а та сохнет по нём и болеет… Я скажу тебе, дорогая, по-старому, открыто, Марилка – неплохая партия, будет иметь с меня и с отца сто с лишним тысяч, есть за что рукой зацепиться.

– Сто с лишним! Прекрасные деньги!

– И расчёт, моя дорогая!

Старушка покивала головой.

– Лучшей партии я не хотела бы для Стася. Может, написать ему. Я от всей души за это, это должно сделаться…

Так в простоте душевной, по-старомодному понимала это судейша, но пани Бжежнякова, лучше зная свет и людей, болезнено усмехнулась на её слова.

– Моя дорогая, – сказала она тихо, – на что это сдалось… если он её не полюбит?

– А почему бы не полюбить? – сказала судейша с наивным удивлением. – Девушка красивая, хорошее образование, дом достойный, потому что Бжежняковы даже с Сапегами были в сношениях! Шляхетское приданое.

– Что поделаешь, если её не любит?

– Но как же не любить ему, прошу тебя? Почему бы не любить? Что же? Слепой или безумный?

– Моя дорогая, теперь мир такой, и очарования, и молодости им не хватает… не достаточно им этого! Хотят какой-то симпатии… хотят… чёрт их там знает что! Я старая, не понимаю.

Судейша пожала плечами.

– А! Глупость, рыбонька, – сказала она, – дай я его сюда приведу, скажу ему, голову натру, тогда их поженим.

– Оставь в покое! Не о такой женитьбе идёт речь, – сказала Бжежнякова, – но чтобы её полюбил… потом остальное уже нетрудно… само сделается. Но столько времени были друг с другом, а он почти на неё не поглядел.

– Как же ты хочешь, чтобы он показал, что чувствует? Часами друг с другом наговориться не могли.

– Да, и уехал не сказав ни слова.

– Несмелый, рыбонька! Притянем его назад!

– Нет! Нет! Этого не хочу; сама поеду в Вильно с Марилкой, у меня там родственники, мы увидим его, кто знает, может, Бог смилуется над моим ребёнке. О, золотое это сердце! О, душа ангельская, но Бог меня наказал, что ей книжку дала в руки – научилась мечтать, сердце расшаталось и привязалась как раз к тому, который её любить не может!

Судейша снова пожала плечами, снимая очки для покрытия этого движения.

– Видит Бог, сердце моё, что я тебя не понимаю. Как это? Любить не может? И ты какие-то романы имеешь в голове, когда тут проще можно было бы справиться. Привезти его из Вильна, обручить, благословить и в расчёте.

– Хорошо, – сказала, болезненно улыбаясь, пани Бжежнякова, – но пусть это будет последнее средство, а я завтра выеду в Вильно. Силой, моя дорогая, такие вещи не делаются.

Спустя несколько дней потом действительно мать с дочкой отправились в путь к Вильно, под предлогом навестить кровных и старых знакомых. Марилка развеселилась немного, увидев стены вечного города и башни его костёлов. Но, прибыв туда, пани Бжежнякова должна была долго искать способа сблизиться со Станиславом; нигде там встретить его не могли, в конце концов мать должна была под предлогом письма судейши к сыну и новостей из Краснобора вызвать к себе Шарского.

Марилка не думала скрывать своей радости при виде такого желанного ей гостя – но ни дрожи её руки, ни блеска глаз, ни чувства, пробивающегося в голосе, казалось, не замечает Станислав. Улыбнулся Марилки, потому что застал только её одну, сел при ней и начал живо расспрашивать её о своих, о сёстрах, о матере. Девушка смотрела на него, смотрела как на тучу, и так насыщалась этим долгим разглядыванием после тяжёлой разлуки, как бы им никогда достаточно накормиться не могла, – и ничего, ничего, даже её слезный взгляд не пробуждал от сна того, к которому билось тоскливо сердце Марилка.

Чуть веселее, чем обычно, более свободный, он шутил, а каждое его слово так было для неё болезненно, так убеждало в равнодушии! Ещё в него верить не хотела; ей казалось, что сила этой привязанности, которая была и чистая, как любовь ангела, и сильная, как юношеская любовь, вкрадётся в застывшее сердце, оживит его, разожжёт искру и приблизит к груди, которая от него звала жизнь.

Когда они были вместе, она думала иногда, что его уже сумеет затронуть, что уже взволновала… ей казалось, что различает блеск в его глазах, что услышала в голосе что-то дрожащее; но спустя минуту мимолётного пробуждения он возвращался к прошлой нечувствительности и онемению.

Они встречались в доме пани Бжежняковой, которая разными способами заманивала Станислава, не показывая ему это отчётливо, в нескольких домах, в которые она его умысленно ввела и где сама часто бывала, на прогулках, в городе, но ничего не показывало, чтобы Шарский подумал о них, пожелал увидеть, сблизиться, довериться. Марилка, румянясь, шла навстречу ему вся дрожа, здороваясь с ним с таким выразительным чувством, что испуганная мать ломала руки, опасаясь, как бы в людских глазах не скомпрометировала себя своей привязанностью; но честная девушка так забылась, что весь мир для неё был ничем, а глаза чужих и суждения чужих безразличными. Каждый день росла эта любовь, а по мере её равнодушие Шарского было всё более заметно. Не перерождалась она в отчаяние, не выдавала себя стоном и рыданием, но, с каждой минутой становясь более сильной, уже была грозной для матери.

Не знала, что предпринять: оставить вещи как были и поселиться в Вильне в надежде, что Станислав прозреет наконец и почувствует, какое счастье к нему приближается, или вернуться в деревню, чтобы оторвать от него Марилку и попробовать её вылечить. Мать с дочкой никогда ещё не говорили об этом; между ними царила та сердечная симпатия, которая делает, что речь становится почти ненужной и излишней. Мария чувствовала, что мать её понимает, не скрывала от неё ничего; знала мать, что она также понимает, что сердце её делает для ребёнка; но до сей поры ни одно слово не прервало добровольного молчания с обеих сторон. Только слёзы скрывали обе и плакали по углам, думая, что этот всплеск боли друг от друга утаят.

Станислав по-прежнему был один, а равнодушие его доходило до той степени, что порой засиживался упрямо дома и трудно его было вытянуть от книжек, а пани Бжежняковой требовалась вся женская стратегия, чтобы склонить его к выходу так, чтобы не заметил, что его специально вытянули. Со времени прибытия в Вильно, после долгого отдыха Стась полностью погрузился в работу, закопался в своей комнатке, а так как жил только духом и мыслями, так как для них должен был черпать запасы из книг, потому что живой свет был для него едой невкусной, – всё жарче привязывался к холодным страницам, из которых высасывал жизнь и питание своей души. Из этого увлечения возникла неминуемая книжная мания, на которой всегда кончаются запалы, работники привычки. Он любил не только те книги, которым был обязан ежедневным пропитаним, но всё, что называлось книгой…

Как пан Бенедикт Плесниак он немного впал в антиквариатство, почти в библиоманию, а так как тогда в Вильне, благодаря нескольким евреям, которые вели книжную торговлю, легко было этой страсти угодить за маленькие деньги, за Лелевеловские даже цены, Шарский начал собирать библиотеку, изучения какой-то старинной литературы, и утонул в макулатуре. Создал этим себе искусственную жизнь, на которой, как пьяницы на водке, кончают те, что нуждаются в занятии для ума и сердца, а к людям за ними не дают себя отозвать, остыв к ним навсегда. А! Принимает и сердце участие в этом сухом деле, и оно бьётся при виде пожелтевшего пергамента, на котором лежит пятно прошлого, как раньше билось, может, на улыбающееся лицо девушки! Эта мания становится в конце концов страстью, безумием, горячкой… так Гёте, седея, собирал металлы и камни. Станислав, однако, не был собирателем без цели и идеи, но предпринял работу, может, чтобы самому оправдаться перед собой, а для неё собирал, что только мог и как мог. Смешное это, может, но взаправду небесполезное занятие исследователя тот только знает, кто работал, как сближение рассеянных черт, будто бы мелких, может построить великое целое; неожиданные огни выплёскиваются из тех соприкосновений, часто случайных, а сбор материала есть уже половиной дела.

Погрузившись в работу, в которой одно приготовление требовало огромных ресурсов, Станислав чувствовал себя более счастливым, более спокойным, увидел какую-то цель перед собой, но в то же время с той метаморфозой, которая из поэта делала его исследователем, грусть, говоря по-медицински, будучи болезнью воспалительной, стала, можно сказать, хронической, перешла в вечную тоску, сраслась с натурой его и жизнью.

Иногда ещё загорались глаза, вздрагивала грудь, когда вдруг прояснялся у него горизонт исследования, но затем, уставший, ища отдыха, лицо облачал печалью, и вздыхал ещё сильней, придавленный прошлым. А! Таким пустым! Таким пустым был для него мир! Такая глухая тишина лежала на далёком тракте жизни!

Общество Базилевича, его жены и их гильдии вовсе не подходило к его сердцу; были это люди искусственные, иные по внешности, а иные в середине, все на показ, на выставку, на обман, а он не лгал никогда ни словом, ни взглядом, ни движением. Среди этих существ, полных преувеличения, он, должно быть, казался бледным, блёклым, стёртым, как фигура, нарисовнная натуральными красками среди кричащей колоритом картины. Не признавали ему также ни способности, ни запала и считали его холодным существом, недалеко видящим, и даже неучем, потому что никогда не признался, что знал то, о чём представления не имел, и искренне признавался в ошибках и заблуждениях.

Так тогда тянулась эта жизнь наполовину закопанная в книгах, наполовину отданная думе, частица которой, только маленькая, шла в жертву людям и обществу. Пани Бжежнякова, от глаз которой ничего не уходило, видела его каждый день более старым, более холодным, больше охваченного тоской, больше оторванным от света и ужасалась, глядя на прогресс этой болезни. Была это в действительности как бы какая-то болезнь. Станислав задумывался всё удивительней, всё меньше видел, что делалось около него, всё меньше чувствовал, всё реже давал себя вывести из этого состояния онемелости; часто, вернувшись, он садился в кресло, смотрел на стену, опускал голову, и так молчащий он проводил без движения час. Марилка будила его словом, напевом, улыбкой, песенкой; он отворачивал глаза, вздыхал, а когда казался взволнованным, когда румянец, как два лепестка розы, преклеенные к щекам, зацветали… брал щляпу и убегал. Я сказал бы, что он боялся уже сердцебиения и всяких последствий его, что сам себя оттягивал мощной силой воли от точки, до которой дойти не хотел. Он всё реже открывал уста о вещах нейтральных, а те раньше огненные выкрики, что вырывались из его груди как весенние потоки, замолкли навсегда…

И юношеское лицо также носило пятно перемены, которой подвергся весь: похудел, высох, пожелтел, сгорбился, постарел. На глазах был туман, который ни в душу ему заглянуть, ни выглянуть ей на свет не позволяла. Уста забыли молодую и охотную улыбку… а слеза, слеза, что ещё свидетельствует о чувстве и боли, уже никогда не увлажняла его глаз.

Доктор Брант, которого, возможно, специально позвала к себе пани Бжежнякова, увидев его у неё, рассчувствовался при виде старого знакомого и, забыв всякие обиды, с чувством сострадания снова привязался к Станиславу.

Шарский на мгновение почувствовал себя взволнованным этими знаками приязни достойного старца, но когда Брант пытался по-своему заняться его моральным лечением, упорно от него защищался. Напрасно доктор то уговаривал его пойти на прогулку, то его в свет вёл, то развлекал, то смешил, то приводил ему напрашивающихся, это совсем не помогало. Шарский выскальзывал, выкручивался, убегал и лекарство подействовать не могло.

– Это может плохо кончиться, – сказал наконец Брант потихоньку Бжежняковой, беря понюшку, – болезнь уже впилась в душу, а где душа занята, там тело не справляется… на голос её, как на звук труб Иерихона, город должен пасть. В этом юноше не тело до сих пор, но душа ранена, сердце покалечено.

– А! Доктор, спаси его, если можно! Спаси на милость Божью!

– Если бы я мог! Но как спасти, когда кто каждый день сам себя травит? Бог… время… вот единственные средства… я только смотреть должен и вздыхать с вами.

Счастьем, слов этих зловещих никто, кроме вдовы, не слышал, а та хорошо над ними поплакала в тёмном углу, решаясь наконец оттянуть дочку и увезти в деревню.

Но на первое сказанное о том слово Марилка повисла на шее матери и воскликнула:

– Матушка! Дорогая! Матушка! Я ехать не могу!

– Дитя моё, ты должна, ты должна.

– Я должна, но не могу, потому что умру…

Испуганная резкостью этих слов, сказанных с неизменной силой чувства, мать смолкла.

– Марилка, поговорим откровенно, дитя моё… я хочу спасти тебя, – отозвалась она, глотая слёз, – ты любишь Шарского, а эта любовь жизнь тебе отравляет.

– Да! Я это чувствую… но… любить его должна… это моя судьба, это предназначение…

– Поедем, выплачешься, нагрустишься и должна о нём забыть.

– И умру! И умру, дорогая матушка! – крикнула девушка, падая ей в ноги. – Оставь меня здесь… я ничего больше не желаю. Только его иногда видеть.

– Но он тебя не любит! Любить не может!

– Я знаю! Я это чувствую! Сто раз повторяла это себе напрасно, но должна любить его… всегда… всегда, до смерти.

Пани Бжежняковой казалось, что последним героическим лекарством от этого безумия может быть история Сары, о которой узнала от доктора Бранта; поэтому собрала отвагу, чтобы её всю рассказать Марии.

Марилка слушала с огненными глазами, с грудью, волнуемой вздохами, с любопытством ребёнка, заглядывающего в пропасть, и в конце концов залилась слезми.

– Он её до сих пор ещё любит, – добавила мать отважно.

– Он её любит! – повторила Марилка. – Я знаю, и никогда меня любить не будет; но чем же помочь моему сердцу. Нет, мама, я его жалею! Я люблю его, несмотря ни на что, бросить его сверх моих сил…

– Поэтому уедем, хоть на какое-то время, вернёмся позже.

Мария, не в состоянии уже сказать ни слова, упала к её ногам, но её плачь был таким красноречивым, её горе таким пронимающим, что бедная мать не смела сопротивляться ей, и должна была уступить.

* * *

Довольно долгий промежуток времени прошёл почти без изменений, никакое более важное событие не прерывало его, ничего на вид не смешало привычного порядка, и однако, для чужих, для свежих глаз эта история, которую мы рассказываем, простая, правдивая, небогатая фактами, потому что не придуманная для развлечения, близилась, очевидно, к концу Станислав исчерпывал себя лихорадочной работой, сох, убивал себя.

Также Мария часто целые дни просиживала одинокая у окна, в ожидании, и все недели страдала одинокая, чтобы потом украденный час провести рядом с равнодушным – и также медленно увядала, как цветок, поедаемый невидимым червем. Ни мать, ни она ничего уже больше не говорили; жизнь тащилась тем же режимом, как началась. Станислав только всё реже и реже приходил, а чаще всего поверенный вдовы, доктор Брант, должен был его к ней почти силой из шлафрока, от книжек и пера вытягивать, водя в разные места, где могли встретить Марилку. Наперекор всему, казалось, что, чем дольше продолжалось это знакомство, тем Шарский, боязливей к ним приближался, приветствовал холодно, смешанный, уходил безразличный, с поспешностью, а беседа с Марилкой часто звучала напрасно, не дойдя ни до уха, ни до сердца…

О! Грустным было зрелище этой привязанности, такой искренней, этой любви, такой чистой и полной посвящения, а рядом холодного, несчастного существа, что уже чувствовать не могло или не хотело; которое, отойдя от зависимой работы, как отрезвевший любитель опиума, теряло власть и цепенело в отдыхе. Какое там было нужно сердце, какую силу над собой, чтобы выдержать той, которую оттолкнули, чтобы не обидиться, чтобы не дать отозваться громче ни гордости, ни себялюбию, ни желаниям молодости!

Станислав постепенно умирал, а теми остаками его жизни пользовались люди, для которых страдание безразлично, лишь бы шелкопряд, умирая, спрял им клубок шёлка. Сочинения Шарского, в которых сохранилась вся жизнь, весь запал, вся неиспользованная сила, хватал Базилевич, забирали издатели и, как стремящуюся воду бросают мельницы, лесопилки и машины, чтобы её обращала, так ему давала работу, чтобы в этой горячке, желающей занятий, Станислав был уже послушный и делал, что ему велели, лишь бы только работать.

Каждый предмет в этой душе, сконцентрированной в себе, замкнутой внутри и сильной ещё, потому что неутомлённой жизнью, принимал большие размеры, серьёзные, и становился под его рукой новым произведением, сильным, здоровым, в котором чувствовалась кружащая кровь и бьющий пульс жизни. Малейшая мелочь, часто одно слово пробуждало в нём ряд идей, тьму мечтаний, вызванные толпы которых появлялись как по слову волшебника, преобразованные в людей, и шли, тянулись, сновали нескончаемым поясом.

Наконец начали удивляться той власти единения со светом самых бынальных идей, которые, судя о писателе по человеку, никогда не проявляли в нём огня, запала и этого богатство мысли. Базилевич хватал отрывки и напихивал их в «Эрудита», большие вещи публиковали отдельно, а так как Станислав мало читал критику, а ещё меньше обращал на неё внимания, продвигался собственной дорогой, не замечая даже, какое производил впечатление и вызывал крики.

Среди кропотливого занятия единственным развлечением были старые книги, которыми действительно забавлялся как ребёнок, отдавая за них что только имел до последней одежды. Сначала смеялись, но, когда начинал объяснять, что видел в сухой макулатуре, все его должны были оправдать. Часто Базилевич бросал его с утра и заставал ночью над фолиантом, начав читать который, не останавливался, пока не пожирал целиком. Холодный и сухой хроникёр вызывал для него целую эпоху; из нанизанных, как бусин, на верёвку фактов, из нескольких мёртвых выражений в его уме создавались образы, полные жизни. А когда он после долгого чтения возвышал голос о содержании книги, не понять её было в изменении, какому, проходя через его душу, подвергалась. Это старая и великая правда, что каждый по мере себя вычитывает с книжной страницы; для одного она есть картинкой, полной красок и света, для других – смешанной кучей мусора. Станислав, читая, творил.

Несколько раз из дома, занимаемого Базилевичами, Шарский хотел выехать, и доктор его оттуда вытягивал, видя, что там, вместо того чтобы сдерживать его от убивающей работы, пользуются ей только; но литературные супруги под разными предлогами не допускали Станислава сменить жильё; наконец, намножилось у него книжек, а по мере роста их численности, беспорядок, в котором были разбросаны, увеличивался, и Шарский набирался отвращения к переезду в другое место, которое должно было прервать его работу и приводило неразрешимый хаос… Тяжело ему было двинуться из однажды устланного гнезда.

Так обстояли дела, когда однажды профессор Ипполит, который издавна как-то забыл о бедном поэте, вбежал в его комнату и, застав его на полу, среди фолиантов, побледневшего, жёлтого, с горящим румянцем, с растрёпанными на лысеющей голове волосами, остолбенел от такого зрелища.

– Поэт! Ради Бога! Что с тобой? Разве тебе этот плуг тянуть? Разве ты создан волом для ярма? Ты всё-таки жаворонок, что поёт пахарям, ты взялся не за свои вещи.

Шарский медленно поднял привыкшую к склонению голову.

– Это лекарство! – сказал он тихо. – Лекарство!

– Какое лекарство?

– На выживание.

– Где же ты выжил? Смеёшься над этим! Заблуждение! Одевайся и пойдём… разбужу тебя одним словом… Сара приехала!

На это красивое, волшебное имя Станислав запылал, закачался, но вскочил на ноги и, как бы вдруг все силы восстановил, бросился к профессору.

– Ты шутишь! Ты шутишь! Негодный!

– Но нет, нет! Сто раз нет! Сара приехала… Но если вид недостойной тебя кокетки, что, забыв минутные романы, безумствует по свету, когда ты так глупо сохнешь по ней, должно тебе на что-нибудь пригодиться, – сегодня ещё сможешь её увидеть.

Станислав изменился в мгновение ока, пригасшая уже страсть взяла над ним верх и охватила его снова, он ожил, начал, разбрасывая книжки, отталкивая бумаги, искать одежду, хватал, выпускал из рук, что брал, смеялся, плакал, но всё-таки жил! Уста его машинально повторяли заплаканным глазам:

– Сара приехала! Сара приехала!

Ипполит поглядывал на него в молчаливом удивлении, не умея дать себе отчёт во впечатлении, какое произвели его слова; в его улыбке было немного жалости. Стась уже оделся и, не дожидаясь своего проводника, не спрашивая его даже, где должен искать ту, имя которой пробудило его от оцепенения, вылетел, оставляя за собой открытую дверь. Напрасно профессор кричал, хотел вернуть, должен был сам закрывать, отдать ключ и уйти огорчённым, на улице не нашёл и следа Станислава.

Он сам не знал, куда бежал с той мыслью, что снова увидит Сару. Ему казалось, что с ней вернулось его прошлое, что засветилась новая жизнь. Машинально ноги вели его на Немецкую улицу, и поначалу не мог опомниться, когда его задержал голос пани Бжежняковой, спрашивающей, куда так летит. Он не заметил ни её, ни Марилки, хоть встретился с ними лицом к лицу. Женщины поглядели на его, удивлённые этой необычной его живостью.

– Что это? Куда вы так спешите?

– Я? Куда? – повторил Станислав. – А! Справедливо… сам не знаю. Я вышел так, – буркнул он, краснея и не в состоянии признаться, – на прогулку! Я почувствовал необходимость в воздухе и вышел.

– Иди же, иди, живи, дыши! – воскликнула обрадованная этим ответом Марилка. – А потом, потом приди и нас порадовать видом своего воскрешения.

Только последнее её слово ударилось об ухо Шарского, который посмотрел на Марию, подал ей руку с непередаваемым каким-то тайным чувством, грустно улыбнулся и снова побежал дальше.

Долго две женщины глядели за ним, не в состоянии понять, что такую внезапную и дивную перемену произвело в человеке, который сюда едва тащился, едва сонными глазами глядел перед собой. Его разгорячённое лицо, пылающее, прямая фигура, глаза, полные какой-то похоти и слёзной боли вместе, знаменовали как бы возрождение души.

– А! Боже! Благодарю тебя! – вздохнула Мария. – Ты сжалился надо мной и выслушал молитвы… он возвращается к жизни…

И слеза счастья, за которой вскоре должны были побежать другие, потекла по лицу Марии.

Станислав был уже далеко, но какое-то безрассудное безумие вело бедного. Имя Сары пробудило в нём шеренгу умерших воспоминаний, прямо до последнего… ему казалось, что та же самая, та, которую он некогда знал, которую оставил девушкой, стоит перед ним на том пороге, у которого с ней попрощался.

Он бежал прямо в каменицу Белостоцкого, прямо на чердак, в свою когда-то комнатку, и только тогда опомнился, когда, отворив её дверь, которая едва была прикрыта, увидел, что каменица пуста.

Окна были полностью выбиты и только ветер не спеша колыхал остаток рамы, пол был присыпан старой пылью, стены были облезлые, а через крышу, видно, долго сочилась вода, которая оставила после себя влажные, тёмные пятна. Воздух был насыщен затхлостью, гнилью, упадком. Только это зрелище его отрезвило – остановился, огляделся, остыл, и, опёршсь на дверь, остался так немой, спрашивая сам себя, что тут делает? Зачем пришёл? Чего мог здесь ожидать?

Медленно, зачарованный, с мыслью, облачённой киром этого запустения, он сошёл с лестницы и оказался снова на шумной и грязной улочке.

Ветер, обдавая его лицо холодом и влажностью, постепенно его отрезвлял, но ноги шаталась под ним после этого сумасшедшего бега, после непривычных усилий души и тела, которые вдруг утомили его до остатка. От энтузиазма он почувствовал себя больным, бедным, сознательным уже человеком, так что после размышления решил спросить еврея о жилище немецких актёров.

Весь город в то время знал о них, потому что их прибытие было для Вильны событием, и не долго нужно было искать на Немецкой улице торговца, с которым легко везде.

– А кого вы хотите? О ком вы спрашиваете? – начал услужливый еврей, уже шагая вперёд. – Труппа стоит у Ицка, вы знаете… у Ицка Венстоцка. А может, к Смарагдине? Ну! Это что-то другое! Живёт отдельно… для неё наняли покои!

– Проводи меня к ней! – снова шалея, сказал Станислав живо. – Веди меня к ней!

Бегущий впереди еврей едва мог справиться с удвоенным снова нетерпением Шарского, летящего, как здоровый и сознательный лететь не может.

Оба вбежали на лестницу какого-то заезжего дома. Шарский, не спрашивая ни о чём, открыл указанную дверь и, весь кипя, вбежал в комнату.

Была это зала как для гостиной комнаты довольно аккуратная, нарядная и изящная… Заходящее в эти минуты за дождливые облака солнце, попадая через окно балкона, часть её ярко освещало, а в прозрачной полутени увидел Станислав свой идеал, наполовину сидящий, наполовину лежащий на софе.

Это было милое, милое явление! Потому что даже среди этого пренебрежения и сна актриса помнила о красоте. Красиво спадало её бледно-лиловое платьице с вытянутых на софе ног, на которых висело как бы драпировка греческой статуи; одна рука полукругом согнулась над головой спящей на кармазиновой подушке, открывая красивую шею и часть груди чудных форм и снежной белизны.

Только падая у ног волшебницы, Шарский заметил, что она была не одна.

На той же софе, в другом её конце, сидел с подкрученными по-турецки ногами молодой, очень красивый, высокого роста, плечистый и как Антиной сложенный мужчина, в черкесской одежде, с сигарой во рту. Лицо его было явно славянское, костюм, фигура, светлые волосы, голубые глаза, мягкие, равнодушные, полуулыбка добродушно-насмешливая так отчётливо говорили о происхождении, что даже рассеянный Станислав узнал в нём русского. По выражению этого лица был хорошо виден образованный человек, поскольку имело в себе что-то привлекательное и привлекающее к себе, что везде характеризует людей аристократического класса. В глазах много остроумия, в устах немного сарказма, но в то же время много сердечной доброты.

При виде влетающего поклонника Сара не смешалась, не покраснела, не крикнула, но громко только сухо, ясно, холодно рассмеялась дивным звуком.

– А, это он! – воскликнула она, указывая на него рукой князю. – Это мой поэт!

Князь вежливо встал и с улыбкой подал свою белую руку, но Шарский отступил от неё и безумным взглядом повёл по обоим.

– Ну! Поздоровайся же с князем, – добавила актриса. – А! Это такой добрый, такой хороший человек! Чего ты как волк на нас смотришь? Будь вежливым, прошу, садись, остынь, приди в себя.

Стась этой речи ещё понять не мог.

– Что это? Кто это? – спросил он, заикаясь и ища стул, о который мог бы опереться, потому что весь дрожал.

– Это князь R, мой друг… мой протектор! Мой возлюбленный, если хочешь, чтобы я говорила искренно, – ответила Сара голосом, в котором временами что-то дрожало особеннейшим выражением боли.

Только теперь, когда уставил в неё гневные, полные отчаяния и упрёка глаза, Шарский заметил, какие произошли в ней перемены, как это создание перевоплотилось снова…

А! Она была ужасно изменившейся! Чудесно красивой, но уже не поклонницей искусства, скорее холодной и растрёпанной вакханкой, с застывшем сердцем, пылающей головой… Боль не дала ему из-под тех холодных заслон разглядеть чувство, которое, как ребёнок в колыбеле, забросанное снежным покрытием, дрожало и волновалось полусонное…

– Подай же руку князю! – приказательно сказала Сара.

Шарский задрожал, но руку вытянул, и встретил сердечное пожатие её князя, который, смеясь, сел на своё место.

– Это поэт, – запела актриса, – о котором я говорила князю, подъезжая к Вильну, – поэт, который сотворил Сару.

– Красивая поэма! – сказал князь Р.

– Поэт, над которым мы вместе смеялись, – добавила Сара, – и за постоянство сердца которого я бросила, негодная!

Странным было состояние Шарского, который слышал этой речи как бы громы и бури, не понимая её вовсе: метался, успокаивался, его охватывало отвращение, желание мести, гнев; то снова это лицо, к нему обращённое, напоминающее невозвратимое прошлое, лицо, один вид которого был счастьем, от блеска которого боялся быть изгнанным, удерживало порывы ярости, унижало его до невольника, продающего себя с голоду. На лице несчастного перелетали самые странные чувства, одно за другим, вились, менялись, боролись, пока наконец не пришёл к разновидности оцепенения, слов уже не слыша и ничего не видя, кроме того лица, в которое всматривался ошеломлёнными глазами. Князь улыбался сначала, но та сила страсти, то выражение лица, отравленного долгим страданием, оживлённого лоском надежды, проняло его до души. Он поглядел на Сару, щебечущую, может, для покрытия волнения, стряхнул пепел с сигары и подошёл к окну с явно неприятным впечатлением.

– Скажи же ему хоть слово от сердца, если имеешь сердце! – сказал он панским тоном и голосом, в котором пробивалось почти презрение. – Этот человек умирает из-за тебя…

– Ты бы должен, князь, брать пример с него, – отпарировала актриса потихоньку, стараясь утихомирить взглядом красивого блондина и приманивая его глазами.

– Я! Несомненно, – насмешливо пробормотал князь. – Будь спокойна, я не глупец рисковать жизнью за сердце женщины. Нет! Нет! Ты хорошо знаешь, что моя любовь иначе выглядит! Это любовь-дармоед, княжеская, капризная, сегодня миллион платит за то, что завтра за грошь должен продать. Если бы я имел в себе то великое и прекрасное чуство, которым горит этот человек, использовал бы его на что-нибудь иное.

– Глаза ангела, а грудь каменная! – отозвалась Сара, которая, казалось, уже не замечает Шарского, с упрёком и вздохом.

– Может, меня Кто-то справедливый использовал орудием мести… за него!

На эти слова блеснули только каким-то мимолётным лучиком глаза Сара, подавляя чувств, замолчала, стиснув уста. Князь поглядывал на Шарского и не спеша прохаживался по гостиной. Тот, как упал, так и сидел бессознательный, а по его лицу текли слёзы… опьянялся видом Сары.

Актриса иногда бросала на него чёрный взгляд, но это не был уже тот глубокий, сильный, восхитительный взгляд девушки; был это взгляд выученной кокетки, больше обещающей, чем может сдержать.

Спустя мгновение князь R, не в состоянии выдержать вида этого мученичества, хмурый вышел в другую комнату.

– Слушай, Станислав, – сказала, пробуждая его прикосновением руки, Сара, сухо, холодно – опомнись, приди в себя, прошу… имей разу! Ты всё ещё ребёнок… о, мой Боже!

– Да, ребёнок! Большой ребёнок! – отвечал Шарский медленно.

– Но время вырасти из этого, – сказала израильтянка. – О, Боже мой! Видишь, как меня это мучит… достаточно у меня драм в театре! Поговорим холодно, поговорим разумно… Ты можешь мне навредить своим безумием! Слушай! – добавила она почти с нетерпением. – Сара не есть тем, чем была… забудь о прошлой Саре. Возраст и жизнь меняют, всё более новые пробуждают требования, новые желания и потребности. Капелланка поэзии и красоты не может вынести нужды и недостатка… мне нужна роскошь, деньги, золото… и свобода, которая за них покупается. Я люблю всё, что красиво и что меня делает красивой, я нуждаюсь в подарках и дани всего света для моего удовольствия, я должна жить в этих золотых рамах, без которых не понимаю жизни… должна быть пани и сыпать золотом вокруг… жизнь в нужде, в труде и заботе о завтрашнем дне не для меня. Я должна была вкусить богатства и имею их наконец… Я продалась… все продаются!

– Не все! – воскликнул, вставая, Станислав. – Не все! Ни я, никто из тех, что в себе не убили сердца, не дадут купить себя за грёзу богатства…

И хотел кончить проклятием, но взгляд Сары, проникновенный, огненный, прибил его, приковал к месту и замкнул ему уста.

– Я гневаться на тебя не могу, – отвечала она медленно, – приму, что скажешь, заболею, может, но снесу всё… я проданная, я купленная любовница этого человека… правда! Но эту подлую продажу что-то облагораживает, Станислав, при виде его моё сердце бьётся! Я люблю его! Я люблю его!

Не знаю точно, выговаривая эти слова, было ли у неё на уме, что князь может подслушивать за дверью, но то правда, что чувства свои, настоящие или разыгранные, выражала с проникновенным запалом.

Станислав схватился за грудь, хотел что-то ответить. Сара поглядела на него, приказывая молчание, и так говорила дальше:

– Я знаю, что он меня не любит и любить не может; я мучаюсь тем, что для него игрушка, но так хорошо, так мило, хоть иллюзией купить себе счастье на мгновение! Я заблуждаюсь, обманываю себя, но смотрю на него, но держу его при себе. Ты хотел бы из мести, из животного чувства и дикого варварства испортить мне ясные дни?

– А! Ясные дни за тобой! – сказал, обретая мысль и голос, Станислав. – Ищи их в своей молодости, в том времени, когда ты кувшинчик, в который, может, упала слеза, несла на чердак бедному сироте… тогда были ясные дни твои!

– Прекрасные это были дни, – тихо шепнула израильтянка, – но нам их не вернуть. Каждый возраст имеет свой час счастья, и каждый иной; то было счастьем девушки, это желанием женщины.

– Но беда тому, – прервал Шарский, – беда тому, слепая, кто детским счастьем выжить не умеет, тянясь всё за другими… Сойдёт так прямо в лужу.

– И напьётся в ней… – с понурой улыбкой добавила Сара.

Замолчали оба… Князь, посвистывая, вошёл в залу с огромным датским псом, который, своевольничая, весело подпрыгивал к его поднятой руке; развлекался с ним самым спокойным образом и громко смеялся, не бросив даже взгляда на Сару.

– Видишь его, – отозвалась актриса, – как с этим псом, развлекается со мной, ничего больше… и любит меня столько, что своего датчанина. Ты мог бы завидовать мне в этой капельке счастья?

– Что же прикажешь мне делать? – спросил Шарский. – Уйти, не показываться?

– Зачем? Почему? – прервал князь, подходя с весёлым лицом. – Чем же мы тебе можем мешать и вредить? Ты – прошлое Сары, о котором я должен был знать. Что-то иное, если бы будущим мне угрожал, но прошлое никогда не возвращается… дорогая Смарагдина, ты слишком уж мало меня знаешь и чересчур опасаешься…

Станислав бросился к нему с благодарностью в глазах и бьющимся сердцем.

– Значит, позволишь мне смотреть на неё и не выгонишь меня?

– Но, мой дорогой пане! – ответил князь, пожимая плечами. – Не приписывай мне какой-то странной ревности, которая бы меня смешным только делала… Кто же ревнивым быть может?..

Только что не добавил:

– К актрисе, которой платит!

Но воспитание и вежливость, к которой привык, не позволили ему докончить мысли, обидной для неё, и доложил медленно:

– Кто же может быть ревнивым – о дне вчерашнем!

Сара вздохнула.

Шарский пожал руку смеющемуся князю Р. с благодарностью, которая пробудила в том сочувствие. Он весь трясся, слёзы ещё бежали у него из глаз, он побежал в уголок, сел, заслонённый мраком, и оттуда в тишине стал смотреть снова на воплощённое воспоминание счастливых лет…

Сара по-прежнему лежала, но хмурая и раздражённая; иногда на князя, который забавлялся со своим псом, то на Стася бросала взгляд, как бы сравнивая их друг с другом, и один Бог знает, какие там мысли крутились в той голове, такими красивыми смотрящей глазами.

Наступил вечер, а Шарский не двинулся с места. Подали чай, на который с особенной вежливостью, почти принуждением и силой князь вывел Шарского из тёмного закутка. Сара как-то развеселилась, но то ли из плохого расчёта то ли чтобы до последнего поразить Станислава, предметом её насмешливого разговора было постоянно прошлое, которое вытягивала на плац, чтобы ему давать пощёчины иронией и смехом. Всё! Всё аж до чистого кувшина воды разбила она перед глазами Станислава, топча, ломая, пачкая с фантастичностью отчаяния.

Наконец Шарский выбежал от неё в отчаянии, бросился на свою бедную кровать и поклялся, что больше её не увидит, что к ней уже не вернётся.

Красива кровь, когда течёт из раны пурпурной лентой. Красива, когда выплёскивается, пачкая землю своей краской огня и жизни… но из неё убегает жизнь, но чтобы её видеть, нужно разорвать жилы и пролить из источника силы. Такая же красивая, как эта струя крови, была песнь отчаяния, которую воспевал поэт по возвращении домой, замкнутый в своей тихой келье, едва зная, что делает; но когда в его голове и груди, разрываемой лихорадочными слезами, звучала последняя нота этой песни… с ней целые годы отзвучали и исчерпалась жизнь.

Тем временем на другом конце города Мария, вернувшись с матерью домой, бегала, хлопая в ладоши и радуясь как ребёнок, что таким живым, таким здоровым, таким иным видела Станислава. На мать её радость произвела неприятное впечатление; для неё что-то страшное было в этом внезапном воскрешении трупа, была уверена в катастрофе, разочаровании, новой и неожиданной боли. Но жаждущая душа так легко хватает лишь бы какую видимость! Мария мечтала о выздоровлении, счастье, незамутнённом покое!

– Дорогая мама, – говорила она, – ты всё видишь слишком черно и страшно… он выздоровеет, это болезнь только, поднимет его всесильная молодость, сердце забьётся снова, ты видела как горели его глаза, как мне улыбнулся при расставании?

– Но был ли он в себе?

– А! Так был красив, – ответила Мария наивно, – такое из него палило вдохновение!

Вдова опустила голову и замолчала.

Как бы специально судьба принесла туда доктора Бранта, а Марилка первая поспешила к нему с радостной новостью.

– Знаешь, дорогой доктор, – щебетала она весело, – наш дорогой больной уже на дороге выздоровления. Мы видели его такого оживлённого, такого почти весёлого, как никогда, идущего таким быстрым шагом, с прояснившимися глазами, с улыбкой на устах.

– А, не льсти себе, пани, напрасно; то, что ты видела, убить его только может.

Мария остолбенела и её руки опали.

– Доктор, ради Бога! – воскликнула мать. – Будь осторожным…

– Да, лучше, может, постепенно и понемногу её мучить, колоть иголками! – огрызнулся старый доктор почти гневно. – Тут нечего таиться и рисовать! Вы видели его, дамы, весёлым, а как же ему им не быть! Я только что встретил профессора Ипполита, который ему первый донёс о приезде бывшей его возлюбленной Сары, сейчас актрисы… Парень попросту обезумел и вылетел за ней как сумасшедший!

Мария побледнела немного и села, опускаясь на стул, но не сказала ни слова. Уста её стиснулись какой-то непонятной усмешкой, которую велела девичья скромность и женский стыд; но плохо бедная лгала! Хотела прикинуться равнодушной, никто всё-таки не обманулся этой слёзной и плохо сыгранной комедией.

Доктор поглядел и пожалел, что минутой назад не имел сострадания, но уже было слишком поздно; мать задражала, не желая показать, что испугалась, а ребёнок, из-за неё удваивая силы, встал на вид успокоенный.

– Вам тут нечего делать, – отозвался в конце Брант, – езжайте уже себе лучше в деревню. Здешний воздух вам не служит; эта городская жизнь не для вас.

Такими советами он закончил своё короткое посещение и назавтра пани Бжежнякова начала действительно собираться в дорогу, но Мария была такой оцепенелой, такой раздавленной, так очевидно доведённая до немого и грозного отчаяния, что мать, залившись слезами, должна была, несмотря на её послушание и молчание, отбросить свою мысль и снова отъезд отложить.

В этот день Мария вечером пришла, ластясь к ней, первый раз желая развлечься. Захотелось ей театра, а бедная мать, забыв о Саре, подхватила с радостью её желание как счастливый знак.

Таким образом, поехали в театр, а пани Бжежнякова, несмотря на материнскую проницательность, не заметила, что Мария ехала на эту забаву вовсе к ней нерасположенная, с каким-то только лихорадочным нетерпением спеша в театр.

Трудно уже было достать билет в ложу, такая великая давка была на тех чрезвычайных представлениях, а в этот день вдвойне ещё собрались любопытные, потому что славная Смарагдина должна была первый раз выступать в польской пьесе.

Театр был весь битком и при наибольшем старании вдова едва смогла выпросить себе и дочке место в ложе семейства Цементов.

Мария села так, чтобы не быть на виду, но её глаза побежали прямо на сцену и, казалось, заранее пробивая занавес, преследуют, вызывая ту, которая её интересовала как жизнь Станислава. Хотела открыть тайну, которой эта женщина покорила его, убедиться самой в величине опасности и, неспокойная, считала минуты, с бьющимся сердцем, с пылающим лицом. Мать только теперь заметила эту заинтересованность, но ещё понять её не могла, почти ей радуясь.

Начался какой-то фарс, Смарагдина должна была нескоро показаться на сцене, Мария сидела как прикованная, выжидая, скоро ли покажется та, что забрала её жизнь!

Она не заметила даже сидящего внизу за оркестром Станислава, которого весь театр, показывая друг другу пальцами, взял за цель смеха и издевательств. Шарский не знал ни об этом и ни о чём, что делалось вокруг него; он также ждал, ждал только показа Смарагдины. В растрёпанной одежде, с непричёсанными волосами, с лицом, отмеченном страстью, которая захватила все его мысли, сидел бедный поэт, опёршись на локти, в позе, которая на первый взгляд могла казаться вынужденной, преувеличенной, так была неестественно свободной. Людские глаза, шум, речь, всё, что его окружало, в глазах его считалось ничем, жил в себе и ждал Сары.

Мария и он горячо обратили глаза, когда занавес поднялся, но Сара не выступила в первой пьесе, и после достаточно долгого вступления, после более долгого антракта, занавес, снова поднятый вверх, открыл волшебницу во всём блеске очаровательной красоты, возвышенной пьесой.

У Сары в этот вечер была одна из тех ординарных ролей возлюбленных, которую только по-настоящему великая актриса может поднять умелой игрой, придавая ей новую жизнь.

Это была трудная задача, практически невозможная, потому что этот тип, стереотипный во всех пьесах, такой избитый, такой общий, такой стёртый, что, как из старых лохмотьев, ничего из него сделать нельзя. Но эта женщина с первого шага, с первого открытия уст столько в свою неблагодарную роль влила жизни, огня, силы, оригинальности, что зрители в восхищении автора и пьесы узнать не могли; вещь стала новой из свежего её понимания, новой из-за сильного воплощения. Характер роли, страстный, чувствительный, полный посвящения и самых возвышенных чувств, выдался бы преувеличенным, если бы страсть актрисы не делала их естественными. Сара знала, что то, что в устах одного есть преувеличением, в других будет живой натурой; поскольку своим обликом, тактом, движением, звуком голоса и несравненной последовательностью такой правдивой сделала свою роль, что в ней казалась чудесной!

Бедная Мария, объединяя в своей мысли актрису и женщину, дивной ошибкой наивности не могла их разделить, и любила ту, которая только надела временную маску идеала, такой ей казалась красивой и великой.

– А! Я не удивляюсь, что он её любит, – говорила она про себя, – это идеал! Кто же при ней может показаться достойным взгляда? Мы такие холодные, такие скучные, такие невыносимые существа!

И слёзы стояли в её глазах, наворачивались, не в состоянии стекать по лицу, возвращались к стиснутому сердцу.

Это сердце билось убеждением, что Шарский навеки должен был остаться в узах Сары… и разрывалось тихим отчаянием. К счастью для неё, впечатление, какое, очевидно, произвела Сара на Марию, приписывали самой пьесе, игре, театру, и никто рядом не догадался о естественной драме, нелживых слезах, горьких слезах скрытого страдания. Мать ещё радовалась развлечением!

В нескольких шагах от той ложи, в которой разыгрывалась более болезненная драма, чем на сцене, сидел князь R, один, и смотрел в лорнет свою Сару и повторяя в душе:

– А! Если бы она была той, что так отлично лжёт!

Пониже снова Шарский смотрел на актрису, и в этой роли видя как бы напоминание о своей давней любви, давнем чувстве, упивался ею и травился. Сара была такой великой актрисой, такой правдивой и проникновенной, что и он не мог уже отделить актрисы от женщины; вчерашняя казалась ему фальшивой, а сегодняшняя единственной живой и настоящей.

– Этого быть не может, – повторял он, – чтобы она так ужасно изменилась… Она притворяется, она ангел! Людская природа не могла бы поддаться такому перевоплощению… где разделилось бы сердце. Где память? Это было испытание, это было притворство.

Наконец занавес упал на последнюю сцену, сыгранную с удвоенным талантом и раздирающую горячим чувством. Тысячные аплодисменты зашумели как гром, вызывали Сару… А Шарский, возмущённый, ничего в этом всём не видя, кроме своей судьбы, выбежал, опережая возвращение актрисы, прямо к ней домой. В дороге его миновал экипаж, уносящий ослабевшую и наполовину бессознательную Марию, а в воротах заезда она чуть не разбила ландару князя, который со своей Смарагдиной возвращался домой.

У ступеней лестницы встал Шарский как нищий, покорно дожидаясь их. Увидев его, Сара крикнула, удивлённая и нетерпеливая; князь только усмехнулся.

– Не правда ли, – сказал он, – что она чудесной была в сегодняшней своей роли?

– Потому что была собой, – ответил Шарский, – такой, какая в глубине своей души!

– Я с удивлением вижу, поэт, ты имеешь удивительные понятия о моей силе, – прервала актриса. – Было ли искусством показать только, что во мне? О! Я как раз стоила аплодисментов, так как насмешка смеялась в моём лоне, когда разыгрывала отчаяние.

– Ты безжалостна! – произнёс Шарский. – Но я это не слушаю, но я этому не верю!

– Всегда ребёнок! – шепнула израильтянка, входя в залу и бросаясь, уставшая, на софу.

А заметив, что Шарский сел сразу против неё, недовольная, она пожала плечами.

– Ты спятил! – сказала она так, чтобы он мог её услышать.

Князь тем временем ходил по салону, хозяйничая с хладнокровием, – и была долга, долгая минута молчания. Наконец, пользуясь уходом протектора, Сара встала и живо приблизилась к Станиславу.

– Что ты снова тут делаешь? – воскликнула она горячо и неспокойно. – Я должна тебе ещё раз повторить, что всё кончилось? Что нужно однажды расстаться и забыть навсегда. Иди! Иди! Не отравляй себе жизни! Я тебя не стою… ты мне мешаешь, – прибавила она, задерживаясь.

– А! Смилуйся! Смилуйся! – складывая руки перед ней, простонал несчастный. – Ты, пожалуй, хочешь, чтобы я умер на улице, глядя в твоё окно… Не прогоняй! Не прогоняй! Я ничего говорить не буду, я тебе ни в чём не помешаю!

– Но князь…

– Князь такой добрый… он не ревнив.

– Он любит свободу…

Или Смарагдина снова играла какую-то роль, или была только собой и самым искренним выражением своей мысли, не знаю, но что-то пролетело в её глазах, как бы чувство, что-то в устах, точно жалость, задрожало. Казалось, что отталкивала его специально, как если бы чувствовала, что объятие её есть запятнанное и отравленное, что не годится заплатить им за искренную, за достойную любовь поэта.

– Ха, значит, пойду, пойду, – сказал Шарский, – я должен…

И хотел уходить, и колебался, поглядывал, шёл и возвращался, так тяжело было ему двинуться. Затем подбежал князь.

– Ну что это? Ты думаешь уходить? – сказал он живо ему. – Ты безжалостна, Смарагдина! – сказал он, обращаясь к ней с упрёком. – Дай мне порадоваться зрелищем единственной искренней, постоянной, хоть несчастной, привязанности, которая может меня примирить со светом.

Но Сара по-прежнему повторяла Станиславу знаки, чтобы ушёл, и послушный невольник, хоть его здесь её глаза приковали, несмотря на просьбы и настаивания князя, должен был уйти, бедный…

Какое-то время он стоял ещё напротив каменицы, глядя в её освещённые окна, думал, что его кто-нибудь позовёт, что сможет вернуться, что свершится какое-нибудь чудо для его пытки… Но вскоре свет начал гаснуть в окнах, только фонарь засветился где-то далеко в последнем окне, ночная тишина охватила город… Шарский полетел домой.

* * *

Назавтра доктор Брант застал его с утра одетого, как был в театре, сидящего на стуле со вчерашнего вечера, но с какой-то сильной горячкой, которую вызвали впечатление и ночное прозябание.

– Что с тобой? – спросил он, входя. – Базилевич дал мне знать, что ты болен.

– Я – болен? – удивлённо ответил Станислав, покашливая. – Но нет! Я здоров, ничего у меня не болит, голова только тяжела, потому что не спал…

– Дай-ка пульс, потому что в пульсе отзывается и говорит всё, иногда даже душа; свидетелем та история, которую медикам впихивают, слышал?

Говоря это, он взял руку и покивал головой.

– У тебя немного какая-то глупая горячка, – сказал он. – Ложись-ка в кровать и успокойся.

Станислав рассмеялся.

– Дорогой доктор, – начал он потихоньку, – вы сами знаете то лучше, что душу вылечить невозможно; не справитесь уже со мной. Моя болезнь не из крови происходит, не от холода, ни из воздуха, не от еды, но от страдания… Постепенно кипяток расколол сосуд и горшок рассыпаться должен.

– Ты мог бы сильнейшей волей этот кипяток охлодить, – сказал Брант, – и самому излечиться.

– Нет, это напрасно; я пробовал и не мог… а в эти минуты жизнь мне уже такой кажется бренной, что я не хотел бы тянуться за ней, если бы сто потерянных лет лежало на земле.

– И ты это говоришь! – воскликнул доктор. – Ты! Что так здорово понимал обязанности человека! И не стыдно тебе за это?

– Силы исчерпались, отваги не хватает, немощь души моей убивает. Чем же тебе вредит, что умру себе потихоньку? – добавил он почти умоляюще. – Ты бы предпочёл видеть меня живущим долго и терпящим пытку, только борющимся с жизнью? На что тебе это, доктор?

– Потому что уверен, что, остыв до остатков молодости, ты понял бы жизнь иначе и перестал стонать. Быстро в кровать! В кровать!

– Тело… но душу не уложишь, доктор! – сказал Шарский, вздыхая.

– Кто это знает! – отпарировал Брант, беря понюшку. – Кто это знает.

Шарского так уже одолела болезнь, такой был безвольный, что послушал доктора и машинально упал на кровать, слушая его предписания. Горячка всё усиливалась, с каждой минутой Брант становился всё более беспокойным… молчал и задумывался.

В минуту, однако, когда, казалось, болезнь должна была вспыхнуть очень сильно, она спадала, а доктор, видя его спящим, лелеял какую-то надежду, хоть понять не мог, как это и почему произошло. Причиной, может, было то, что, давно не видя Станислава, он не наблюдал вблизи его состояния, не знал, что это не было собственно начало болезни, но конец её, может, вспышка, которая ускорит её развязку Поэтому в минуту, когда лекарь ожидал сильной слабости, больной на вид начал чувствовать себя лучше, и назавтра встал на работу.

На работу! Да! Это было его единственное лекарство!

Побледневший, дрожащий, ослабленный он снова взял бессильной рукой книги, брошенные несколько дней назад, сегодня снова последние из друзей. Не хватало ему дыхания, силы в ногах и даже желания жить, но имел ещё силу духа, которой пробовал превозмочь страдания сердца. Напрасно! Мучительная мысль, что Сара здесь, что может её видеть, что из её глаз мог бы пить ещё сладкий яд, крутились вокруг, как упрямая оса, которую нельзя отогнать. Сдерживался, но властвовать над собой не умел. В сумерках, когда его никто не мог видеть, он снова шёл под окна того несчастного дома и, засматриваясь в светящиеся стёкла, медленно умирал, думая о Саре, тень которой ему иногда мелькала в шторах.

* * *

Нуждается ли этот простой роман в эпилоге?

Я предпочёл бы, чтобы слушатель допел его в своей душе… Каждый тут бы, наверное, сделал концовку соответственно своему расположению и рад был бы собственной композиции, когда, увы! я уверен, что мой эпилог никого не удовлетворит, а безжалостный критик скажет, что я, уставший от романа, обезглавил его одним взмахом, чтобы отделаться от него.

Трудно, однако же, в конце долгой совместной прогулки бросить так хотя бы только одного симпатичного читателя, который продержался до конца; нужно его удовлетворить и закончить, согласно всяким правилам.

Положение, которое мы обрисовали в последних главах романа, продолжалось ещё довольно долго, ничего в нём почти не изменилось. Сара всегда была непонятным созданием, в словах которой то холод, то попеременно отзывалось какое-то глубокое чувство. К несчастью Станислава, она задержалась в Вильне надолго, а в конце концов, рекомендованная в местную труппу на несколько следующих месяцев, задержанная тут неизвестными нам причинами, не думала ещё выезжать в Берлин, куда её звали. Князь Р. остался верным очарованию, каким она на него воздействовала, а Станислав, отвергнутый холодными словами, таскался за ней, преследовал её издалека, выклянчивая взгляда, насыщаясь краденным видом волшебницы.

Последние его деньги забирал театр, из которого не выходил, последние минуты пожирали улицы, на которых должен был искать ускользывающую Сару. А эта дивная страсть, перевоплощаясь почти в болезнь, не переставала уничтожать его с быстротой, с какой каждая слабость пожирает молодые создания.

Старший терпит дольше и послушней; весенний возраст схватывает, проглатывает и кончает всё быстрей. Смертельная болезнь долго его не донимает, потому что убивает его сразу. Поэтому скоро и работа, которою Станислав лечился, и любовь, которая его убивала, сделали из него почти призрак, едва искру жизни в себе имеющий. Брант хотел его от обоих оторвать, но напрасно пытался найти средства; способа не было. Станислав догорал, сох, кашлял и выгорал, как лампа, раздвоенный фитиль которой высасывает остаток масла коптящим пламенем.

А Мария? Мария так же не имела сил отдалиться, устраниться, вылечиться, и мать не нашла в себе храбрости, чтобы её силой оттянуть. Так, плача грустными слезами, смотрели обе на исчезающие надежды, на приближение минуты, что навсегда должна была его поглотить. Всё реже было видно Станислава, а состояние его пробуждало сострадание даже у чужих, так в нём рисовалось отчаяние, уже перешедшее в какое-то оцепенение и полное равнодушие к жизни.

Приходил он ещё к пани Бжежняковой, которую холодно расспрашивал о Красноброде, о матери, о родственниках, к Марии, с которой на мгновение оживлялся порой в беседе, но каждое такое волнение было для него болезнью, усиливало кашель, пробуждало горячку, вызывало чувства, учащающие бег крови, которую его жар выжегал. Брант смотрел и ломал руки в молчании. Хотел вывести Станислава в деревню, в родные стороны, но он покивал головой и сухо сказал:

– Не нужно.

Хотели уговорить его на лекарства, он усмехнулся и ответил:

– Я знаю, что вы думаете; оставьте меня в покое, из этого ничего не будет.

Едва какой-то приятель дома, видя с приближающейся весной увеличивающуюся для больного опасность в воздухе и испарении города, и желая его в то же время, может, отдалить от Сары, с разновидностью заговора и тысячью приёмов добился от Станислава, чтобы выехал в сельский домик, расположенный недалеко от так называемого Вифлеема, в роще и милой, как все околицы Вильна, и уютной. Этот домик, а скорее скромная хатка, нанятая стараниями приятелей и навязанная Шарскому, состояла из трёх комнаток и сеней и стояла на песчаном пригорке у подножия, окружённом деревьями, с которого через их верхушки была видна часть большого пейзажа, заключённого стенами старого города. Эта усадьба, нанимаемая обычно для больных либо на какое-то время желающим удалиться от суеты, была одной из пяти или шести подобных, принадлежащих какому-то спекулянту, рассчитывающему на отпуск урядников и профессоров. Возле неё были вторая, третья и четвёртая подобные, разных размеров; в одной из них, в ближайшей, поместилась пани Бжежнякова, на резкие настояния Марии сдаваясь после долгого колебания.

– О! Что люди подумают! Что люди скажут! – восклицала бедная мать, поддаваясь желанию дочери.

– То, что я люблю его, что хочу быть при нём и присматривать за ним, – ответила отважно Мария. – Мне нет дела до людской злобы.

И так просила, и так плакала, что пересилила опасения матери.

Брант должен был, не без великих трудностей, заняться переселением Шарского, книги и бумаги которого транспортировали в новое жилище, разбрасывая их в том же порядке, в каком лежали в каменице, которую прежде занимал. Дали ему слугу старичка, выбранного доктором, послушного и рассудительного человека, который уже ни одному больному закрыл глаза и обычно для слабых был выбираем; устроили милые для глаз комнатки, а стол якобы наняли в одном из ближайших трактиров, но в действительности носили еду от пани Бжежняковой. Это новое жилище, наполовину сельское, тихое, далёкое от шума и весёлое видом, который разливался из окон, отлично было выбрано. Станислав, казалось, забыл в нём о Саре, о городе, и дышал свежим воздухом зелени с каким-то наслаждением и восстановленным спокойствием. Отрывался даже сначала от работ, чтобы взглянуть на свет, на деревья и цветы, на небо, и походить со своими мыслями по улочке, которая была его собственностью. Она состояла из сосен, лещины и нескольких елей и берёзок, оставленных среди выкорчеванного леса. Рядом, только через лёгкий забор, сделанный из прибитых сосновый досок, был другой подобный садик, принадлежащий Марии, подобная ей улочка и деревья, из-за тени которых она могла поглядывать на своего больного, но это зрелище разрывало ей душу.

С каждым днём медленней прохаживался молодой поэт, с каждым днём голова его опускалась на грудь бессильней, а глаза с каждым днём меньше смотрели на свет. С улочки Марии даже через окна виден был интерьер комнатки, в которой работал Станислав, и часто целые часы поглядывала на него Мария, как с книгой на коленях или пером в руке он думал, неподвижный… бесчисленные века.

Тянулось это весь май, часть июня, пока в конце этого месяца Станислав не перестал уже выходить на улицу и едва мог от стула дотащиться до окна, чтобы втянуть немного воздуха, пропитанного бальзаминным ароматом деревьев. Достойный Брант приезжал каждый день, но, потеряв уже надежду, написал только Плахи в Ясенец, чтобы осторожно объявил семье Шарского, что приближался последний час бедного мученика.

Это та же самая болезнь, от которой видел умирающего Каролька, должна была похитить юношу со света; чахотка уже в нём развилась и дошла до той степени, в которой пламя её искусство погасить уже не может. Впали его глаза, углубилась грудь, сгорели его румяные уста, вырезанные кирпичные пятна выступили на щеках, короткой речи часто не хватало дыхания. В этом состоянии его ещё добивала работа, а отбросить её не мог, не умел. Казалось, что горячка тела влияла только на подъём горячки мысли, и Станислав в последних мгновениях написал ещё драму, полную неслыханного огня и силы, почти уже умирая. Начал потом фантастическую поэму из тех мифических веков, в которых первобытные люди были действительно гигантами чувства, но на эту песнь уже дыхания не хватило; струны лютни лопались по одной; болезненно стоня.

Вечерами ещё, когда его охватывала творческая лихорадка, он мечтал, что допоёт песню, что вторую часть ещё заделает золотыми нитками, что, отдаваясь работе, болезнь сердца сделает плодотворные труды великими. Но утром, после ночных грёз, уже пера удержать не мог, уже диктуя потихоньку, кашлял, пятная кровью платок и вздохнуть не мог без живой боли.

Из Красноброда, несмотря на воззвание, никто не прибывал. Там заняты были свадьбой Мани, весенним посевом, а Вильно таким им казался далёким, а болезнь такой подозрительной, а смерть такой невозможной! Итак, одинокий Станислав, брошенный в добычу болезни, страдал и даже некому было заглянуть к нему из сострадания. Старый Брант плакал потихоньку, но не хотел отравить ему часов сожалением и разворачивал мысль от страдания неловкой иногда развязностью.

Редко пани Бжежнякова, ещё реже Мария, приходили его навестить, но когда его состояние начало ухудшаться, Мария сдержаться не могла, не зная, что с ним делается, и, ни на что уже не обращая внимания, стала целые часы проводить в его доме, несмотря на слёзы и предостережения матери.

Она читала ему для развлечения, забавляла его мягким разговором, весёлыми полусловами даже, потому что героизм поднимался аж до жертвы собственной грусти, даже до того, что прикидывалась весёлой, хоть каждую улыбку горько оплакивала в углу. Не понял ли Станислав в этом сердца, с таким посвящением бьющееся для него, или того, что чувствовал, показывать не хотел, не знаю; но слеза не раз украдкой выскользнула у него из-под век, и он начал смотреть на Марию с благодарностью и заинтересованностью, и как ребёнок по няне, привыкший к её стараниям, скучал по ней, неспокойный, когда в запланированное время он не слышал шелеста её платья.

Она его так хорошо понимала! Её сердце так согласно билось с его сердцем! Но для любви, для любви – уже было слишком поздно, потому что смерть приближалась.

На грусть или на радость несчастной Марии почти у заката жизни Станислав так начал меняться, из бесчувственного становясь всё более привязанным, всё более сердечным к ней. Казалось, что полностью забыл Сару, что любил её как сестру, а может, больше, чем сестру.

Пани Бжежнякова ломала руки.

– А! Разве всё на свете должно приходить слишком рано или слишком поздно? – восклицала она потихоньку. – Разве нет средств спасения?

А Брант, кивая медленно головой, отвечал:

– Нет спасения! На это нужно чудо…

Сара тем временем пребывала в Вильне и собирала обильный урожай аплодисментов. Станислав исчез с её глаз и, казалось, сначала она не обращает на это внимания, но кто же поймёт сердце? Кто поймёт такую женщину, как она? Порой её охватывало сильное беспокойство, и однажды побежала, как Станислав, поглядеть на ту комнатку на чердаке, где родилась их любовь, опустилась на колени на пороге её, заплаканная, потому что пустота этого холодного чердака была как бы пророчеством пустоты её будущей жизни.

Она, должно быть, знала, что делалось с Шарским, потому что, когда он начинал себя чувствовать всё хуже, она вбежала однажды завуалированная к Бранту и испугала его, прямо подбегая к стулу и хватая за руку.

– Доктор! – воскликнула она. – Скажи мне, что с ним делается? И говори правду, не жалея меня.

Брант вырвал руку и отскочил от неё с презрением, которого не утаивал, в молчании указал на дверь.

Израильтянка болезненно рассмеялась, жестоко, и заслонила глаза.

– Слушай! – воскликнула она прерывистым голосом. – Ты один всё-таки должен знать, что я не лжива! Ты видел, что делалось со мной! Как несчастная судьба метала и пятнала! Ты хотел бы, чтобы я ему отдалась, чувствуя себя недостойной этой чистой любви, чтобы за золотые сокровища его я заплатила ему ржавой медью? Нет! Нет! Этого сделать я не могла! На это кощунство содрогалось моё сердце! Я его люблю! Я схожу с ума от боли! Я специально везла за собой любовника, чтобы от себя отвратить, чтобы ко мне приступить и запятнаться он не мог, чтобы стал как призрак между нами!

– Женщина! Но ты его убила! – закричал доктор.

– Убила! – повторила, ломая руки, Сара. – Я убила его!

– Он умирает, он умирает по твоей причине…

– Умирает! – тем же дивным голосом повторила израильтянка.

– Умрёт! – воскликнул доктор. – Сегодня, завтра, не знаю, когда, но смерть висит над ним неизбежная.

Женщина опустила голову, как приговорённая к смерти.

– И я умру, – сказала она потихоньку, – и я умру!

Через мгновение она подняла голову и спросила:

– Но где же он? Что с ним делается? Вы вывезли его в деревню? Кто с ним? Наверное, та… та…

– Да, – быстро прервал доктор, желая закончить неприятный разговор, – да, и он её любит, но эта любовь ему только быстрей сегодня могилу откроет…

– Он её любит? Нет! Он не любит её! – прервала Сара. – Он любить не может…

Брант пожал плечами.

– Не хочу его видеть, – буркнула Сара, – не хочу отравить последних минут, пусть протекут у него так сладко, как те, воспоминание которых я ношу в сердце… Но, ради Бога, доктор, только ещё раз, украдкой, если бы хоть поглядеть на него могла, хоть взглядом издалека попрощаться!

Брант вскочил, возмущённый.

– А это уже постыдное самолюбие! – прикрикнул он. – Не достаточно тебе жертвы, женщина, хочешь видеть, как она умирает.

Слёзы блеснули в глазах Сары; замолчала, заколебалась и вышла, не говоря ни слова.

А в домике в предместье догорал уже поэт. Его кончина была целой поэзией и песней. Девственность души, с которой умирал, подъём духа, который выработала боль, делали из него существо почти неземное. Временами он был вдохновенным прорицателем, а у слушающих слова, которые вырывались из его воспалённых уст, дрожь пролетала по коже. С упадком тела возможности души усилились в нём, перешли обычные границы людей; он видел, как в магнетическом сне, будущее, человечество, свет, историю – а в человеке читал, как в открытой книге. Это состояние возбуждения продолжалось, прерываемое только короткими снами, лёгкими, как облачка на небе, и отдыхом, полным дум. Базилевич, издатели были частыми гостями в бедном домике, выхватывая из рук умирающего песни его и слова, цену которым добавляла ещё, может, чрезвычайность положения и разглашённая болезнь, происходящая от тяжкого страдания. Так мало людей от любви умирает, а так много с ней живёт!

Читали с заинтересованностью, с любопытством то, что высушенные горячкой уста выдавали, что жаждущая и сожжённая жаждой вылетела душа; и свет укутывал издалека тот одинокий домик, хоть через окно желая увидеть того, то умел любить на смерть и до смерти! Часто с кровавой болью должны были от его двери отпихивать навязчивых, что отравили бы последние минуты, лишь бы могли поведать, что видели этого чудака поэта, что умирал от любовной скорби. Часто соображения приличия не позволяли отпихнуть безжалостных зрителей, что, сами, будучи недостойными, чтобы кто-нибудь на них смотрел, ко всякому холодно хотели присматриваться. Хватали страницы, выпадающие из его руки, а служанку обложили альбомами, чтобы в них хоть дату записал поэт!

И ореол славы позолотил голову умирающего, как закат солнца золотит вершины башен и короны облаков; было это как бы пророчество и посланец смерти.

Смерть приближалась великим шагом. Шарский с каждым днём был слабее и каждый день в грёзах смерть от себя видел дальше.

Не раз, опираясь на подлокотники стула, с которого встать не мог, он мечтал с Марилкой, глядя в её голубые глаза, о тихом закутке в Литве, среди лесов, что таким сладким шумом убаюкивают к снам, среди болот, отзывающихся тысячами птичьих голосов, среди деревень, что серыми вереницами хат и зелёными рядами деревьев спускаются к низинам, вытягиваясь одни к другим – и была в их мечтах усадебка, скрытая где-то в борах, лавка под старой липой и соловей в лещине – какое-то грустное счастье, убаюкивающее раненые сердца.

А смерть всё приближалась…

И уста уже говорить не могли и глаза смыкал сон, а ещё мечтали вдвоём, и всё больше отталкивали час освобождения.

В эти торжественные минуты, каждая из которых пожирала года, может, не заметили, как ночью под открытым ради свежего воздуха для больного окном стоял кто-то третий, плакал, смотрел и страдал. Не раз на песке коленопреклонённая Сара пожирала глазами свою жертву, к которой даже приблизиться, чтобы вымолить прощения, не могла. И не плакала уже слезами, потому что в слезах был огонь безумства и отчаяния…

А смерть с каждым часом, с каждой минутой приближалась.

И врач её уже в мыслях со дня на день, с утра на вечер откладывал только, не смея продвигаться дальше. И сердце его сжималось, предчувствуя конец драмы, почти полностью которой был свидетелем.

Наконец Станислав потерял остаток сил так, что почувствовал себя так плохо одной ночью, что испуганный слуга побежал в дом пани Бжежняковой, дабы как можно скорее послали за доктором или ксендзем. Вдова с дочкой прибежали сразу и застала больного в необычном состоянии раздрожения и ослабленности вместе; душа, казалось, борется с телом, которая, добивала, метаясь в нём, чтобы вырваться из него. Глаза его горели огнём, холодный пот обливал лицо, сухие уста дрожали, каждую минуту пачкая запёкшейся кровью.

– А, хорошо, хорошо, что вы пришли! – воскликнул он живо, отворачиваясь от окна. – Страшное, страшное я имел видение в одиночестве. Безумное воображение представляло мне кошмар… окно было открыто, в его освещённых рамах появилась мне какая-то фигура в белом… О! Я хорошо её знаю! Это фигура умершей! Существо из прошлого… стояло передо мной умоляющее, страшное, дрожащее… и восклицало, да, я слышал, восклицало: «Прости!» Я слышал её голос, я видел лицо трупа… А! Это ужасное явление! Она кричала сдавленным голосом: «Прости твоему палачу, как Бог твой на кресте простил палачам своим!» И дрожь пробежала по моей коже и волосы на голове встали дыбом, и кровь пошла ртом, когда я хотел выговорить слово прощения, струя той крови вылилась вместо слова милосердия… и видение исчезло!

Две женщины стояли смешанные, дрожа, поглядывая на него и друг на друга, и не в состоянии понять слов, которые им казались химерой возбуждённого воображения, лихорадочным бредом остатка его мыслей.

Станислав вытянул руку к Марии.

– Теперь, – сказал он, – чувствую, что скоро умру! Смерть приходит… А! Ты меня также прости, ангел, я тебя не понял, я твою жизнь окровавил, я тебя слишком поздно полюбил! Я был слепой, безумный, я был несчастлив… Но жизнь так коротка, а Бог такой добрый и великий!

В эти минуты показалось, будто какой-то шелест послышался за окном, словно что-то упало, что-то застонало, а больной, испуганный, хотел вскочить с кресла, когда Брант вбежал в комнату.

– Что это? Что это? – спросил он.

– Ничего… умираю только… – отвечал больной спокойно, показывая ему платок, испачканный кровью, – я имел видение… О! У меня было страшное видение!

Но на рассказ уже ему голоса не хватило.

– Хочу отдохнуть, – сказал он потихоньку, подавая снова руку и хватая руку Марии, на которой, притянув её медленно к себе, оставил горячий поцелуй и ещё более горячую слезу.

Она упала на колени, бессильная, но вскоре, поднятая посвящением, встала, чтобы сесть рядом с ним.

– Успокойся, – сказала она потихоньку.

– Усну, – отвечал он, склоняя голову, но не отпуская её руки, которую держал на устах, – даст Бог, навеки… Ты меня простила!

Так, со склонённой головой, в молчании, казалось, он засыпает… Но это были уже объятия ангела смерти, который ему за все страдания бедной жизни в одну минуту смерти вознаградил.

Душа вольная, счастливая, ясная на белых крыльях летела к небесам.

А эпилог эпилогу?

А! И тот ещё нужен… хоть несколько слов, которые мы должны добросить, более грустные, чем сцена, на которую мы смотрели минуту назад, грустная, как бренная жизнь человека, отталкивающая, как его слабости.

Через год потом на зелёной могиле поэта… только одна фигура стояла на коленях, в самый день смерти вешая на скромном кресте, возвышающемся на могиле, венок бессмертников. Была это Сара, актриса Сара, Сара, чужая любовница, которая убила поэта и могилу его увенчала дрожащей рукой.

Спустя два года, спустя десять лет ещё та же самая рука в тот же день приходила с посмертной данью на могилу, покрытую уже дикими сорняками… и никто больше! Никто больше!

А Мария? Вы спросите, умерла ли Мария?

Нет. Она выехала на деревню с матерью, болела, мучилась, плакала, читала его песни, набросанные дрожащей рукой, напевала слабыми устами, хотела поступить в монастырь, хотела умереть и не могла.

Постепенно её горе утихло, и хоть не перестало, покрыл его туман отдаления… Мария вышла замуж, и сегодня самая прозаичная из матерей семейства, лучшая жена и хозяйка, хотя весенними вечерами, когда благоухание недавно распустившихся берёз напоминает ей умершего, ещё тихая слеза по нему льётся.

Таков есть человек! Дух в нём сильный, но тело слабое…

Спустя неделю после смерти Шарского Базилевич уже печатал шумный проспект на целое собрание сочинений «недавно угасшего и никогда незабвенного писателя», которому такой написал некролог, как бы перо в слезах мочил. Издание работ Шарского сделало ему несколько тысяч золотых, а во всеобщем мнении был известен как единственный поверенный и самый сердечный приятель умершего, потому что, говоря о нём, всегда глаза вытирал платком, а позже уже так в свою любовь к покойному и посвящение поверил, что собирался предпринять второе издание с биографией и изображением поэта.

Конец

Żytomierz, 1853—1854

Примечания

1

Жизнь человека на земле – борьбы (лат.)

2

Подобно апостолам (лат.)

3

Взаимоотношения Станислава с отцом, прототипом которому послужил отец Юзефа Крашевского, в этом романе вполне автобиографичны.

Content

Юзеф Игнаций Крашевский
Роман без названия. Том 2

Часть III

Часть IV

Примечания